© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Волконский Сергей Григорьевич.


Волконский Сергей Григорьевич.

Сообщений 31 страница 38 из 38

31

№ 7

Лондон, 31 марта 1815 г.

Довольно необычайно, что как раз год спустя после вступления в Париж союзников я вам пишу письмо, в котором собираюсь говорить о вступлении в Париж Бонапарта69; я не буду кричать вместе с недостойными или скорее поистине подлым французским народом: Да здравствует император Наполеон!, но всякий человек, который мыслит и который не руководится только духом партии, не может воздержаться от того, чтобы не крикнуть: Слава и честь гению и таланту Бонапарта! И это позволительно особенно жителю этик холодных стран, которые наверное не будут страдать более от всех тех ошибок, которые еще мог бы наделать человек, заплативший за них таким жестоким испытанием. Что можно назвать в истории подобного тем событиям, которые произошли с 1 марта этого года до 20 числа того же месяца?

Уехав из Лондона 15 марта вслед за получением известия о занятии Лиона, я прибыл в Париж 18-го вечером, т. е. в субботу, а и воскресенье ночью король и все принцы, покинули столицу. Итак, я увидел только последний день царствования этой поистине выродившейся династии, которая, не подписавши акта о своем отречении, фактически совершила его странным смешением ложных мер строгости и беспрерывным рядом актов слабости, которую она не переставала проявлять в течение одиннадцати месяцев, которые она царствовала, в течение этого якобы славного времени их мнимых 19-го и 20-го годов царствования. Зато я присутствовал также при первых семи днях действительной реставрации французской монархии: я видел, как вступил Бонапарт в понедельник вечерам, т. е. 20 марта, а уехал я только в воскресенье 26-го.

Одиннадцать сотен людей высаживаются в заливе Жуан, против них направляют сорок тысяч человек; первые предписывают законы, и в двадцать дней сорок миллионов жителей подчинены, покорены сорока тысячами людей, которые должны были за них же сражаться. Несомненно, самое прекрасное завоевание Наполеона, это завоевание Франции в 1815 г.

Резолюция 1789 г. дала толчок народам Европы; человек начал сознавать свои права взамен тех, которые могли иметь на него, и истинная философия утверждала быстрым шагом свое учение во всех государствах, когда, к счастью избранных, ужасы господства террора, анархия управления Директории и еще более ее безумная амбиция и дальше жестокая тиранния Наполеона объединили снова народы около трона и придали правительству силу, которая ускользала из его рук. Оскорбленное самолюбие часто занимало место патриотизма; народы думали, что они сражаются за свои интересы, но увы! они отлично поняли изо всего того, что произошло, что они сражались только за интересы нескольких фамилий. Я не буду называть вам государя, которого исключаю из общего моего суждения; те, кто, может быть, вскроют это письмо, могли бы меня обвинить в боязни или в лести; вы знаете мои чувства и вы знаете того, кого я называю70.

Либеральные идеи, которые он провозглашает и которые он стремится утвердить в своих государствах, должны заставить уважать и любить его как государя и как человека. Пусть они страшатся того опыта, который проделали, в особенности тех событий, которые только что произошли. «Монитор» от 22-го и от 23-го 71 является вторым предостережением для народов. Доктрина, которую проповедует Бонапарт, это доктрина учредительного собрания; пусть только он сдержит то, что он обещает, и он утвержден навеки на своем троне; пусть только он сохранит обоими советниками Карно и Фуше 72: это такие союзники, которые смогут сражаться против целого сонмища коалиций, которые создадут, и в особенности против всех тех, которые создадут в пользу Бурбонов. Я видел все смотры, которые были до дня моего отъезда, войско горит величайшим энтузиазмом.

Утверждают, что в Париже уже находится двадцать восемь тысяч офицеров бывших на половинном жалованье73, которые собрались в Париж и которые все теперь расквартированы в Париже у Бонапарта в его распоряжении. Бонапарт, ставший во главе якобинской партии, гораздо сильнее, чем это предполагают; только после того, как хорошо приготовятся, можно начинать войну, которую должны против него вести с упорством, потому что вы увидите, что если война будет, то она должна сделаться народной войной. Нападение через Фландрию будет плохо рассчитано; Бурбоны сделали все, чтобы привести это место в состояние хорошей обороны; все границы укреплены и снабжены провиантом, а национальный дух бельгийцев и севера Франции увлечен новым положением вещей. Пусть остерегаются господа агличане; если они будут опираться только на самих себя - и если только Бонапарт будет действовать твердо и и не церемонясь более держать [в своих руках] нового короля Нидерландов, весьма может случиться, что англичане сыграют роль короля Иоанна Безземельного.

По известиям, которые здесь распространяют, мы скоро отправимся, любезный друг, чтобы соединиться на поле чести. Да здравствует война, потому что она возбуждает честолюбие! Буду очень счастлив, если смогу ее проделать в каком-либо отряде и быть вашим товарищем по оружию. Буду ждать в Лондоне уведомления, которое мне пришлет мой ментор князь Петр, и который здорово отчитал бы меня, если бы прочел то, что я вам только что написал. Я уверен, что вы сделаете то же самое, но я приведу русскую пословицу: Каков в колыбеле, таков и в могиле. Единственная вещь, которая могла бы заставить меня молчать, это мог бы быть страх скомпрометировать вас; но так как вы не можете отвечать за мнения тех, с кем вы знакомы, то я этого не думаю; к если я говорю что-нибудь достойное порицания, пусть обращаются лично ко мне, потому что я подписываюсь полным именем.

Князь Сергей Волконский

P. S. Тысячу приветствий Панкратьеву.

32

№ 8

Лондон, 9 апреля 1815 г.

Я получил в одно и то же время, любезный друг, ваши письма от 3 февраля и от 21 того же месяца, дошедшие до меня только так поздно благодаря всем путешествиям, которые я делаю с одного берега Ла-Манша на другой. Так как вы утверждаете, что уверения в моей дружбе к вам [только] любезности и что этого не должно быть и не может быть в разговоре друга, я буду нем «а этот счет и буду лишь сам своим поверенным во всех своих чувствах, которые к вам питаю. Вы должны были уже получить мои письма, в которых я подтверждал получение через Валленштейна 74 и Березовского 75 тех писем, которые вы мне писали. Ни ваши сарказмы, ни ваши оскорбительные слова не лишат меня удовольствия писать вам, и два длинных, немного слишком переполненных политическими размышлениями письма, которые я вам написал одно до моего отъезда из Лондона, а другое после моего возвращения, - доказывают вам, как я, может быть, злоупотребляю вашей любезностью.

Уверения в дружбе Сипягина (если только они истинны, потому что счастье портит людей) мне конечно льстят, и что касается поручения, которое он мне дает, с удовольствием его исполню, если буду в Париже; расход не будет велик и я не сомневаюсь в его аккуратности; так как я нахожусь в Лондоне и сообщения прерваны, то не могу [сейчас] его исполнить, да может быть Сипягин переменит еще свою мысль и не находится ли он уже теперь в Петербурге? Во всяком случае, если нужно давать ход этому поручению, сообщите мне и, если обстоятельства позволят, я куплю во Франции или в противном случае Голландии, где можно купить почти по той же цене. Браво, браво, дорогой Поль, за все, что вы мне говорите о моих любовных делах, и если бы я не знал других ваших чувств этого рода, я бы наверное подумал, что заставлю вас ревновать и что, говоря об украшении петербургского общества, вы хотите меня ослепить, чтобы быть более свободным в своих действиях. Вы, мак мне кажется, переводите меня уже в разряд мужей.

Я с удовольствием исполню поручение относительно Штауба 76 если буду в Париже, но так как я сделал большие заказы платья, которое мне будет прислано сюда, то могу поделиться, если мы скоро увидимся. Во всяком случае пришлите мне вашу мерку; если бы она была здесь, я мог бы исполнить ваше желание с большим успехом, чем это сделал через Березовского. Леон едет завтра на континент; что касается меня, то я жду, что мне посоветует мой высокий покровитель князь Петр, который, я думаю, очень часто осуждает глупости своего воспитанника. Не говорю вам о политике, потому/что, говоря по правде, я вам о ней говорил немножко слишком в предыдущих [письмах]. Последнее письмо я вам написал после обеда, на котором я был у лорда Грея, 77 лидера оппозиции. Вы знаете, что такое английский обед!

Перехожу теперь к вашему письму от 24 февраля. Несмотря на всю мою дружбу, я не буду вашим защитником и думаю, что Штауб прав: 256 франков не уплачены; у меня очень широкий кредит у Штауба, и так как при моем отъезде он мне открыл счет, мы сочтемся потом. Вы меня браните, что я вам прислал француза или вернее убедил его отправиться в Вену; это он вам наврал: я ему говорил наперед обо всех неприятностях, которые ему придется претерпевать, но думаю, что имел основание говорить, что раз человек уже решил проглотить первую пилюлю, то ни на какой другой службе нельзя скорее пробить себе дорогу, как у вас. Наконец примите в мое оправдание то, что я имел дело с женой маршала Моро, ее братом и всем ее обществом, которые меня заставили дать ему рекомендательные письма, которые я ему [и] дал, очень предупреждая его, что они не будут иметь никакого действия.

Не моя вина, что я ношу знаменитую фамилию моего зятя, и что здесь усиленно хотят уверить меня, будто я имею большое значение при дворе моего повелители. Что касается истории с офицерами78, то за меня в качестве адвокатов все русские, которые находились вместе со мною в Париже и которые подтвердят, если это когда-нибудь понадобится, что Бутягин один виноват во всем этом. Впрочем, я не считаюсь с мнением тех, которые судят меня, не имея на то права и не выслушав моего оправдания. Принципы стоицизма, которые вы мне проповедуете в конце вашего письма, являются правила мудрости; только в них можно найти счастье и в просвещенный век, в котором мы живем, как вы прекрасно выразились, однообразное зрелище мелких явлений и мелких способов действия слишком утомляет ум, так что нельзя не кончить возмущением против всего того, что бываешь вынужден видеть и слышать.

Когда находишься не на родине, приходится играть более или менее роль космополита. Я видел, как на протяжении восьми дней развернулись великие события; много мыслей приходит мне в голову, но из благоразумия я молчу. Во всяком случае вы будете правы, не отказывая мне в звании пророка.

Я очень стремлюсь к такой же судьбе, как у Долгорукова 79 и никогда не буду в числе тех которые стараются добиться счастья, состоящего из имений и денег. Такое стремление извинительно или скорее даже должно считаться достоинством в глазах людей. Немного запутался, извини. Посылаю тебе чрез графа Бильтени две жилетки и триста патент перьев и черенки для оных от известного здесь Брамы 80 продавца оным

До свидания, пишите мне

Сергей Волконский

Приписка сверху на 2-й стр. по-русски «Кланяюсь Панкратьеву, ежели он увидеть Винценгерода чтоб обо мне напомнил».

33

Примечания

1. Записки С.Г. Волконского (декабриста) с послесловием издателя князя М.С. Волконского. Изд. 2-е, СПБ, 1902.

2. В своих „Записках" (стр. 327-345) С. Г. Волконский говорит, что, отправившись путешествовать в 1814 г. по Европе, чтобы „поближе познакомиться с нет", он прибыл из Петербурга через Краков в Вену „в октябре или ноябре месяце". Киселев же в своих записках отмечает пребывание Волконского в Вене уже 15 сентября (А.П. Заблоцкий-Десятовский. „Граф П.Д. Киселев и его время", т. I. СПБ., стр. 13). Из Вены С.Г. Волконский поехал „на почтовых без остановки" прямо в Париж, куда он прибыл, судя по первому печатаемому нами письму, около 8/20 декабря 1814 г.

3. Во время двухмесячного пребывания Волконского в Париже, в конце 1814 и начале 1815 г.г. в официальной французской газете „Монитер" в отделе зрелищ отмечены следующие театры: Королевская музыкальная академия (Academie royale de musique); Французский театр (Theatre hangais); Комическая опера (Opera comique); Одеон (Odeon); Водевиль (Vaudevlile); Варьетэ (Varietes); Театр веселья (Theatre be la gaiete); Комическое амбигю (AmBigu-Comique) и театр у Сен-Мартэнских ворот (Theatre de la Porte Saint-Martin). Из других зрелищ рекламируемых в указанной газете, следует отметить Космораму (Cosmorama), где показывается „город Петербург и главные увеселительные дворцы русского императора".

4. Лев Александрович Нарышкин (1785-1846 г.), большой приятель С.Г. Волконского, товарищ его петербургской и боевой жизни, впоследствии генерал-адъютант и генерал лейтенант. Его мать Мария Алексеевна Нарышкина, урожденная Сенявина (1769-1822).

5. Никита Петрович Панкратьев (1788-1836 г.), бывший во время Венского конгресса флигель-адъютантом при Александре I и живший в Вене на одной квартире с П.Д. Киселевым, впоследствии варшавский военный губернатор.

6. „В Записках" С.Г. Волконского мало говорится о личной жизни его, но все же он отмечает, как одну из черт своего характера, „влюбчивость" и рассказывает, что в течение 1808-1810 г.г. он трижды был сильно влюблен: сначала в троюродную сестру княжну М.Я. Лобанову-Ростовскую, затем в Софью Петровну Толстую и наконец в "прелестную Е.Ф.Л." Из-за первой он чуть-чуть не дрался на дуэли с ее будущим мужем, а его браки сперва с Толстой, а потом с Е.Ф.Л. расстраивались из-за того, что против них была мать Волконского, не желавшая сыну невесты-бесприданницы.

В 1812 г. он опять искал руки какой-то новой избранницы, за получением решительного ответа которой ездил в Петербург в 1814 г., тотчас по окончания военных действий, но ему „не удалось получить руки той, которую искал" („Записки", стр. 62-65 и 326). По видимому именно эту особу Волконский называет в дальнейших письмах „Варинькой". Сведений о любовных делах П.Д. Киселева у нас нет. А.П. Заблоцкий-Десятовский так характеризует Киселева в молодости "молодой, красивый, умевший вселить к себе доверенность и уважение, он с ранних пор привык, чтоб его отличали. При такой обстановке неудивительно, что он имел большой успех у женщин". (А.П. Заблоцкий-Десятовский. „Граф П.Д. Киселев и его время", т. I, стр. 7).

7. Вероятно Павел Павлович Гагарин (1789-1872 г.), женатый на дочери генерал-лейтенанта Глазенапа Марье Григорьевне, впоследствии председатель Комитета министров, председательствующий в Государственном совете, автор „нищенского" гагарииского надела крестьян в 1861 г. и председатель суда над Каракозовым.

8. В своих „Записках" С.Г. Волконский приписывает это изречение принцу де-Линь („Записки", стр. 332).

9. С.Г. Волконский очевидно имеет в виду спектакли во „Французском театре" (Theatre francais), впоследствии переименованном во „Французскую комедию". С начала пребывания Волконского в Париже до времени написания этого письма репетуар „Французского театра", судя по объявлениям в „Монитере", был следующий: 16/ХII 1814 г.-L'homme a bonnes fortunes (Счастливый волокита) и Lss jeux de I'amour et du hasard (Игры любви и случая); 20/XII - Athalie и Caroline ou le tableau („Атали" и „Каролина или картина"); 21/ХII -  Philoctete и Le jaloux sans amour („Филоктет" и „Ревнивец без любви"); 22/ХII - Tancrede и La fausse agnes („Танкред" и „Обманчивая невинность"); 28/XII-Coriolan ("Кориолан"); 31/XII - Iphigenie en Tauride и Minuit (Ифигения в Тавриде и Полночь); 1/1 - 1815 г. - Artaxerce и Le malade imaginaire (Артаксеркс и Мнимый больной) 2/1 - Les amans genereux и Le barbier de Seville (Великодушные любовники и Севильский цирюльник); 3/1 - Le рere de famille и Les rivaux d'eux - meme (Отец семейства и Соперники); 4/1 - Phedre и Minult (Федра и Полночь); 6/1-Le joueur и Caroline (Игрок и Каролина); 9/1 Hamlet и La jeunesse de Henri V (Гамлет и Юность Генриха V); 1I/I Iphigenie en Aulide и Minuit (Ифигения в Авлиде и Полночь); 13/1 - Tartuffe и Le secret du menage (Тартюф и Домашний секрет); 14/1 - L'obstacle imprevue (Непредвиденное препятствие).

10. Франсуа Жозеф Тальма (Talmas) (1763-1826 г.) знаменитый французский актер, преобразователь французского сценического искусства, освободивший его от ходульности и декламации.

11. Анна-Франсуаза-Ипполита Марс (Mars) (1779-1847), знаменитая французская актриса в театре „Французской комедии".

12. Карл Фердинанд, герцог Беррийский (1778-1820 г.), второй сын Карла д'Артуа, будущего короля Франции Карла X; вождь ультра-роялистов, был убит в 1820 г. Лувелем, надеявшимся таким образом прекратить династию Бурбонов.

13. Ла-Бом (Labaume Eugene) (1783-1849 г.) известен целым рядом литературных трудов; среди них большою популярностью пользовалось сочинение, которое имеет в виду Волконский: „Подробное описание похода в Россию (в 1812 г.)" (Relation circnstancciee de la campagne de Russie(en 1812 an.); оно было издано в 1814 г. и выдержало в течение этого года три издания, а потом было переиздано еще несколько раз. нтерес к нему зависел оттого, что оно появилось раньше других описаний того же похода и составлено его очевидцем, так как Ла-Бом проделал всю кампанию в качестве ординарца при принце Евгении Богарне.

14. Театр Варьетэ в Париже открылся в 1807 г. В нем ставились большею частью одноактные пьесы характера шутки, фарса. Каждое представление состояло обыкновенно из четырех пьес. Со времени приезда Волконского в Париж и до письма, в котором он говорит о видимо неоднократном посещении Варьетэ, т. е. с половины декабря 1814 г. и до половины января 1815 г., в репертуаре этого театра были такие пьесы: Один час заключения (Une heune de prison); Бывший молодой человек (Le cidevant jeune - homme); Деревенщина (Rustaut); Господин Крутон (М.Crouton); Господин Кредюль (М. Credule); Жители степей (Les habitants des landes); Два счастья (Les deux bonheurs); Три этажа (Les trois etages); Маленькие пенсионерки (Les petites pensionnaires); Маркитантка (La vivan-diere); Ремонтер (Le remonteur); Стол и квартира, или смешные англичанки (La table et le iogement ou les anglaise pour rirej; Коко Пепин (Coco Pepin); Слуга-чревовещатель (Le valet ventriloque); Маленький блудный сын (Le petit enfant prodigue); Музыкальное семейство (La famille melomanne); Гаргантюа (Garganlua); Королевский пирог (Le gateau des rois); Прерванная свадьба (La noce interrompue); Маленькие браконьеры (Les petits braconnies); Две уродины (Les deux magots); Молодость Генриха IV (La jeunesse de Henri IV); Простофиля в аду (Jocrisse aux enters); Ужин Генриха IV (Le souper de Henri IV); Ненависть к людям (Haine aux hommes); Маркиз де-Монкад (Le merquis de Moncade); Господин Андре и Пуэнсинэ (Maftre Andre et Poinsinet); Страсть к свадьбам (Matrimonlomanie).

15. Потье (Potier Charles); (1775-1838 г.) - известный французский актер.

16. Брюне(Jean-Joseph-Mira Brunei) (1766-1851 г.) - знаменитый французский комик.

17. Пьеса „Стол и квартира или смешные англичанки (La table et le logeraent 'ou les anglaise pour rire) шла в театре Варьете ежедневно больше месяца с 31/ХII 1814 г. по 3/II 1815 г.

18. Под „гусями" Волконский, по-видимому, подразумевает старую дореволюционную аристократию, так называемых легитимистов, т. е. сторонников „законных" государей Бурбонов, вскоре сплотившихся в партию ультра-роялистов.

19. Какой-то псевдоним, выяснить который не удалось. Возможно, что это товарищеская кличка так же, как кличка самого С.Г. Волконского - Бюхно, ведет начало от офицерской кавалергардской совместной службы в Петербурге С.Г. Волконского и П.Д. Киселёва.

20. Под „Соловьем-разбойником" Волконский вероятно разумеет Наполеона I.

21. Николай Мартемьянович Сипягин (1785-1828 г.) - военный деятель, участник всех войн против Наполеона; впоследствии тифлисский военный губернатор.

22. Арсений Андреевич Закревский (1783-1865 г.); Волконский познакомился с ним еще в 1806 г. и относился к нему хорошо до конца своей жизни. Во время войны 1813-14 гг. Закревский состоял при Александре I; с 1815 г. был дежурным генералом Главного штаба; впоследствии граф, московский военный генерал-губернатор и член Государственного совета. Был назначен членом Верховного суда над декабристами, но не присутствовал в заседаниях суда.

23. Один из упоминаемых графов Паленов - камергер граф Федор Петрович фон-дер-Пален (1780-1863 г.), который был в 1814 г. русским чрезвычайным посланником и полномочным министром в Рио-де-Жанейро.

24. Вероятно генерал-лейтенант барон Дризен (1746-1827 г.), бывший курляндским губернатором с 1798 до 1800 г.

25. Николай Никитич Демидов (1773-1828 г.); у него в Париже останавливался С.Г. Волконский.

26. Вероятно граф Федор Гаврилович Головкин (1766-1823 г.), в начале своей карьеры блиставший при дворе Екатерины II, а потом, после ссылки в Пернове, со времени Павла I разъезжавший по Европе; занимался литературой на французском языке.

27. Возможно, что Алексей Васильевич Сверчков (1789-1825 г.), служивший по дипломатической частя; с 1811 г. он был советником посольства в Филадельфии, с конца 1813 г. в Бразилии; а с 1815г. был поверенным в делах России в Рио-де-Жанейро после отъезда оттуда Ф.П. Палена. В 1817 г. вернулся в Россию, а с 1818 г. - поверенный в делах России во Флоренции.

28. Вероятно Варфоломей Филиппович Боголюбов (1783-1842 г.); служил по дипломатической части: в 1804 г. в Неаполитанской миссии, в 1806 г. в Вене, а затем в Петербурге при министерстве иностранных дел. Весьма отрицательную характеристику его см. „Записки моей жизни" Н.И. Греча. М. - Л. 1930 г., стр. 566-572.

29. Ольга Александровна Жеребцова (1766-1849 г.), сестра Платона Зубова. С.Г. Волконский в своих „Записках" говорит, что Жеребцова пользовалась „некоторою знаменитостью и по участью ее в заговоре против императора Павла I и по отношениям ее к тогдашнему принцу Валийскому (наследнику английского престола), с которым она была в связи несколько лет.

30. Возможно, что графиня Екатерина Петровна Шувалова (1743-1816 г.), урожденная Салтыкова, статс-дама императорского двора.

31. Дюма, Сен-При, Растиньяк, Рошешур - представители французской аристократии, эмигрировавшие во время революции и нашедшие себе приют в России, где многие из них поступили на русскую службу. Весьма вероятно, что в фамилии Рошешур Волконский описался и следует читать Решешуар, который до 1814 г. служил в России под именем графа Леонтия Петровича де Рошешуара в чине полковника лейб-гвардии Егерского полка и был флигель-адъютантом.

32. Граф Августин де Ла-гард (Augustin-Marie-Baltazar-Charles-Pelletier comte de Lagarde, p. 1730 г.) - генерал и французский дипломат; во время Великой французской революции эмигрировал из Франции и поступил на русскую службу; вернулся во Францию вместе с Бурбонами в 1814 г.

33. Князь Василий Сергеевич Трубецкой (1776-1864 г.) в 1806 г. был эскадронным командиром кавалергардского полка, в котором служил и С.Г. Волконский. Во время Венского конгресса был генерал-адъютантом при имп. Александре I. С 1812 г. он был женат (после первого неудачного брака в 1805 г.) на Софии Андреевне Вейс; в начале 1815 г. возвращался из Вены в Петербург.

34. Павел Петрович Сухтелен (1788-1833 г.) участник войн с Наполеоном; был на Венском конгрессе; впоследствии оренбургский военный губернатор.

35. Выяснить, кто скрывается под этой кличкой, не удалось.

36. Алексей Федорович Орлов (1787-1862 г.), товарищ С.Г. Волконского „по воспитанию, по жизни петербургской и по службе" („Записки",, стр. 217); впоследствии князь и председатель Государственного совета.

37. О „Вариньке" см. прим. 5-е.

38. София Григорьевна Волконская (ум. в 1868 г.) - сестра С.Г. Волконского и жена князя Петра Михайловича Волконского.

39. Франсуаза-Мария-Антуанета Рокур (Saucerotte-Reaucourt) (1756-1815 г.) - знаменитая французская трагическая актриса. Погребение м-ль Рокур происходило 17 января 1815 г, В это время пащшане находились в возбужденном состоянии перед 21 января - днем поминовения казненного во время революции короля Людовика XVI; среди парижан ходили слухи,- что на этот день назначено избиение роялистами активных участников революции, так что некоторые, из последних уезжали даже на это время из Парижа. Об инциденте при похоронах Рокур было запрещено писать в газетах. По официальным данным, священник для совершения богослужения не был приведен толпою, а когда толпа вошла в церковь и осветила ее, как на Пасху, то из ризницы вышел полицейский комиссар и объявил, что он приказал клиру церкви св. Рока совершать богослужение.

40. В декабре 1814 г. был большой шум не только в Париже, но и во всей Франции из-за дела главного инспектора кавалерии Эксельманса. Он написал совершенно невинное письмо к зятю Наполеона I Мюрату, который был в это время неаполитанским королем и с которым Эксельманс был в добрых отношениях по своей прежней службе. Письмо это было перехвачено. Только-что назначенный военным министром Сульт решил показать как раз на этом деле пример строгости. Он сделал генералу Эксельмгнсу строгий выговор, отстранил его от должности и велел выселиться из Парижа на место рождения.

Эксельманс протестовал против последнего, ссылаясь на то, что он более двадцати лет живет в Париже и имеет в нем даже дом. Тогда дом его был секвестрован, а сам он оказался под домашним арестом. Эксельманс все же скрылся из дому, оставив письмо-протест на имя короля и законодательной палаты. Жалоба его очень бурно обсуждалась в палате, которая постановила предать Эксельманса военному суду по обвинению, его в сношениях с врагом, в шпионаже, в оскорблении короля, в неповиновении и в нарушении присяги, при чем до суда Эксельманс был заключен в крепость Лилль. Но Сульт и правительственная партия ошиблись в своих расчетах, так как военный суд 25 января 1815 г. единогласно оправдал Эксельманса к великому ликованию либералов и бонапартистов, сделавших из Эксельманса героя, протестующего против произвола властей.

41. А.И. Чернышев (1785-1857 г.) - генерал-адъютант на Венском конгрессе при Александре I; впоследствии член Верховной следственной комиссии о декабристах, князь и военный министр. С.Г. Волконский мною раз нелестно упоминает о нем в своих „Записках".

42. Вероятно Александр Львович Нарышкин (1760-1826 г.), отец упоминаемого в этом же письме Льва Александровича Нарышкина; обер-камергер, главный директор театров, известный остряк; А.Г. Булгаков называет его „генералиссимусом каламбуристов" („Русский архив", 1900 г., № 7, стр. 302).

43. Павел Степанович Бутягин (род. 1784 г.), во время Венского конгресса был первым секретарем русского посольства во Франции.

44. Этот намек очевидно находился в одном из не сохранившихся писем, так как во всех предыдущих письмах, находящихся у нас, о „шалостях" Волконского нет никаких упоминаний.

45. Князь Петр Михайлович Волконский (1776-1852 г.), зять С.Г. Волконского, женатый на его сестре Софье. Во время Венского конгресса он был начальником штаба императора Александра I и исправляющим обязанности обер-гофмаршала двора.

46. С.Г. Волконский имеет здесь в виду вероятно очередную книжку главного органа либеральной партии „Цензор" под редакцией Конта и Дюнуайе (Le Censeur, ou Examen des actes et des ouvrages, qui tendent a detiuire ou a consolider la constitution de PEtat par Corate et Dunoyer). Этот орган выходил в виде книжек в 20 листов, так как книги такого объема могли издаваться без предварительной цензуры. В 1815 г. он был закрыт и возобновился в 1817 г. под измененным названием „Европейского цензора" (Le Censeur Europeen).

47. Василий Романович Марченко (1782-1846 г.) во время Венского конгресса был статс-секретарем, докладчиком по делам России при Александре 1; впоследствии государственный секретарь, автор „Автобиографической записки" („Русск. стар.", 1896 г., № 3-5).

48. Что значит „Phipicus" - не ясно. Может быть, это исковерканное немецкое слово „Pflffkus" - хитрец, плут, пройдоха.

49. Плум пудинг - специально английское кушанье; "Coddam" - английское вульгарное ругательство, близкое по смыслу к "чёрт побери".

50. Граф Христофор Андреевич Ливен (1777-1838 г.) - российский посол в Лондоне с 1812 по 1834 г.

51. Герцогиня Курляндская, урожденная графиня Анна - Шарлотта - Доротея Медем (1761-1821 г.), вдова последнего герцога Курляидского Петра Вирона, отказавшегося за 500.000 р. в пользу России от своего герцогства в 1795 г. и умершего в 1800 г.

52. Этьен Бонно Кондильяк (de Condillac) (1715-1780 г.) философ-материалист, имевший большое влияние на умы во Франции перед Великой французской революцией.

53. Габриэль - Бонно Мабли (de Mably) (1709-1785 г.) - политик и моралист, сторонник „республиканской монархии" с разделением властей и низведением королевской власти до исполнительной; проповедник аграрного коммунизма.

54. Франсуа - Огюст Шатобриан (виконт de Chateaubriand) (1768-1848 г.) - знаменитый французский писатель, один из основателей романтического направления; его произведения направлены на поэтическое прославление христианства; он ярый сторонник Бурбонов; к 1815 г. из его наиболее известных произведений вышли в свет „Атала" (1801); „Дух христианства" (1802); „Ренё" (1807); „Мученики" (1809). В 1814 г., еще при Наполеоне, он издал политический памфлет против Наполеона за восстановление .законной" династии Бурбонов.

55. Герцог Блака (Pierre - Jean - Louis Casimir due de Blacas d'Aulps), (1779-1839 г.) эмигрировал из Франции при начале Великой французской революции в 1789 г., сопровождал будущего Людовика XVIII за время его эмиграции в Петербург и Лондон и вернулся с ним во Францию в 1814 г., где был назначен государственным секретарем и министром двора; пользовался исключительным влиянием; сопровождал Людовика XVIII в изгнание во время 100 дней; после второй реставрации Бурбонов в 1815 г. вынужден "был оставить активную роль в политике.

56. Герцог Амедей Бретань Мало де-Дюра (de Duras) (1770-1838 г.) - сторонник Людовика XVIII.

57. Герцогиня де-Муши - жена герцога де-Муши (Cliarles de Naailles due de Mouchy, 1771-1834 г.), генерала и политического деятеля; в 1792 г. он эмигрировал из Франции, куда возвратился в 1802 г. при Наполеоне I, но к политической деятельности вернулся только при реставрации Бурбонов;в 1815 г. сделан маршалом; ярый сторонник Бурбонов.

58. 31 марта 1814 г. - день вступления союзников в Париж после низвержения Наполеона.

59. Белые лилии - герб Бурбонов.

60. Граф Иван Степанович Лаваль (1778-1846 г.) французский эмигрант, оставшийся жить в России, где получил звание камергера и церемониймейстера; был женат на миллионерше Александре Григорьевне Козицкой (1772-1850 г.); на их дочери Екатерине Ивановне был женат декабрист С.П. Трубецкой.

61. Евгения Гортензия Богарне (1783-1837 г.) - падчерица Наполеона I по его первой жене Жозефине Богарне. С 1802 г. она стала женою брата Наполеона I Людовика, короля голландского, и была голландской королевой под именем Гортензии до присоединения этого королевства Наполеоном к Франции. В 1814 г. союзники, изгнав Наполеона, назначили Гортензии пенсию и дали ей земли под названием герцогства Сент-Ле (Saint-Leu), почему она и стала называться горцогиней Сент-Ле. Впоследствии ее сын был императором Франции под именем Наполеона III.

62. Герцогиня Рагузская - жена маршала Мармона, получившего от Наполеона звание герцога Рагузского. Огюст-Фредерик-Людовик Мармон (de Marmont, 1774-1852 г.) подписал вместе с Mopтье договор о сдаче Парижа союзникам; его обвиняли поэтому в измене Наполеону.

63. Анна-Луиза-Жермена баронесса де Сталь (de Stael Holstein), (1766-1817 г.) - дочь Неккера, банкира и министра Людовика XVI, известная французская писательница; считается вместе с Шатобрианом родоначальницей французской романтической школы, но в политическом отношении другого направления, чем Шатобриан: она защитница буржуазной революции, либералка, ярая противница Наполеона и реакции.

64. Герцог де Брольи (Achille - Charles - Leonce Victor due de Broglie) (1785-1870 г.) - государственный деятель, сторонник Орлеанской династии, впоследствии член Французской академии; в 1816 г. женился на дочери г-жа Сталь Альбертине.

65. В путеводителе по Парижу, изданном в 1815 г, под названием „Описательное и философическое путешествие по старому и новому Парижу" („Voyage descriptif et phllosofhique de l'ancleu et du nouveau Paris". Paris 1815, т. II, стр. 102-114) есть любопытное описание игорных домов, расположенных в Пале-Рояле. „В первой комнате вы увидите людей, называемых "бульдогами"; их назначение не пускать входить тех, кого им укажут. Рядом с ними находятся люди, которым сдают шляпы и трости; они дают вам номерок, который вы возвращаете им при выходе. Вы входите затем во вторую комнату, где находится овальный стол, за которым сидят или стоят игроки, называемые понтерами. У каждого из пик карта и булавка (epingle), чтобы указывать красное или черное для устройства игры.

У каждого конца стола сидит человек, называемый bout de table (конец стола), обязанность которого ничего не говорить, а только класть деньги в банк; вид у них важный, как у бывших президентов гражданских палат. Посредине стола находится тот, кто сдает карты... их называют банкометами... При рулетке банкометом (tallleur,) называется тот, кто уверенной рукой дает движение роковому шарику. Против банкомета, а также справа и слева от него помещаются люди, называемые „крупье"; их дело платить и забирать деньги". Затем путеводитель перечисляет остальных персонажей игорных домов: инспекторов игры, следящих за правильностью, служителей, раздающих карты и разносящих пиво, хозяев дома, разбирающих все недоразумения, и наконец главного хозяина, заведывающего всею материальной стороною игорного дома.

Около каждого игорного дома имеются ростовщики, дающие ссуды под заклад. Путеводитель отмечает один игорный дом в Пале-Рояле под № 154, где играю в тридцать одно, игра там идет очень крупная: бывали ставки в 30, 40 и 50 000 франков. „Во время пребывания в Париже союзных армий в этом доме играли в фараон - любимую игру русских и пруссаков". „В этом доме можно встретить старых графинь в сопровождении старых слуг, несущих за госпожами небольшие мешки с серебром". А в помещении другого игорного дома имеются и ресторан, и обитель публичных женщин, И ломбард, и оружейник, и священник, живущий в верхнем этаже „на тот случай, чтобы разорившийся игрок, имеющий кое-какое воспоминание о религии, мог исповедаться перед тем, как лишить себя жизни". А самоубийства там бывают: „один игрок застрелился под аркадой двора фонтанов, другой бросился вниз головой с моста Искусств".

Рядом с игорным домом № 9 находилось бальное помещение, где балы начинаются в полночь и продолжаются до 5 или 6 часов утра, т. е. до того времени, до которого действуют и игорные дома. За вход на бал установлена определенная плата. На этих балах, кроме игроков, обычную публику составляют публичные женщины, их сутенеры, жулики, воры, убийцы и т. п. Кабинеты публичных женщин находятся в этом же доме в нижнем этаже. Путеводитель отмечает, что, кроме Пале-Рояля, игорные дома появились и в других местах Парижа.

66. Мадам Люпериер, Кэнси, Жермани, Огюст и Ретиф - парижские кокотки, очевидно известные Киселеву во время его пребывания в Париже в апреле - мае 1814 г.

67. В десятых годах девятнадцатого столетия заканчивал свою деятельность знаменитый английский карикатурист конца XVIII и начала XIX веков Томас Роулендсон (Rowlandson) (1756-1827 г.). Как раз в эти годы выступал со своими первыми политическими карикатурами Георг Крюкшенк (Cruikshank) (1792-1878 г.), достигший впоследствии исключительной популярности как своими карикатурами, так и иллюстрациями. Известны две его карикатуры, изданные именно в марте 1815 г., т. е. во время пребывания в Англии С.Г. Волконского. Одна из них посвящена хлебному закону. Этот закон вводил пошлины на ввозимый в Англию хлеб с таким расчетом, чтобы он не стал дешевле местного хлеба с полей английских лендлордов, и чтобы уровень цен на хлеб оставался тот же, какой был во время Наполеоновских войн, когда, вследствие установленной Наполеоном континентальной блокады, в Англию нельзя было ввозить хлеб с континента.

На карикатуре Крюкшенка, озаглавленной „Благодеяния мира или бедствия от проектируемого хлебного закона", изображен иностранный корабль с дешевым хлебом, который не допускают разгружать стоящее на берегу аристократы и разжиревшие собственники, заявляющие, что они постановили поддерживать цену на хлеб в 80 шиллингов и „если бедняки не могут покупать хлеб по этом цене, ну, что же, пускай они погибают от голода". Другой иностранный купец, у которого также отказываются покупать хлеб по дешевой цене, начинает высыпать его из мешков в море.

Но стоящий перед закрытым магазином английский бедняк со своею семьей заявляет: „Нет, господа, я не умру от голода, но я покину мою родину, где бедняки раздавлены теми, кто богатеет их трудом; я отправлюсь в более гостеприимную страну, где козни богачей не смогут помешать законам провидения". Вторая карикатура Крюкшенка, под заглавием „Опрокинутые весы правосудия", изображает богачей, радующихся отмене налога на собственность, и бедняков, раздавленных тяжестью налогов, которые ложатся всецело на них одних.

68. Генри-Робер-Стюэрт маркиз Лондондерри виконт Кестльри (1769-1822 г.) - известный политический деятель, сторонник партии тори (консервативной), несколько раз занимал министерские посты, был представителем Англии на Венском конгрессе, после которого поддерживал резко реакционную политику.

69. 31 марта 1814 г. союзники, т. е. коалиция, образовавшаяся для борьбы с Наполеоном, вошли в Париж. 4 апреля Наполеон отрекся от престола. 20 апреля он отправился в изгнание на остров Эльбу, куда прибыл 4 мая. Накануне этого дня Людовик XVIII Бурбон торжественно въехал в Париж, а 4 июня подписал конституционную хартию. Зная о недовольстве французов Бурбонами, Наполеон 26 февраля 1815 г. выехал иа кораблях с острова Эльбы с небольшим отрядом (около 1000 человек).

1 марта Наполеон высадился на юге Франции, в заливе Жуан, и в тот же день двинулся по направлению к Парижу. Народ повсюду встречал Наполеона с энтузиазмом. Войска на пути переходили на его сторону. Высланная против него армия под начальством маршала Нея также передалась Наполеону. 20 марта вечером Наполеон вступил торжественно в Париж, откуда накануне бежал Людовик XVIII.

70. С.Г. Волконский здесь очевидно говорит об императоре Александре I. Интересно привести суждение будущего декабриста С.Г. Волконского накануне 14-го декабря тотчас после известия о смерти Александра I, находящееся в его письме к Киселеву от 4-го декабря 1825 г. из Умани: "Не раз лил слезы - как о царе, так и отечестве. Грусть была истинная... Не буду с тобою,- любезный Киселев, в сем письме распространяться о происшествии, которое столь сильно должно поразить каждого доброго русского, истинно желающего блага своему отечеству" (Рукоп. Отд. библ. Акад. наук, Архив Киселева - 29. 6. 115).

71. С.Г. Волконский несомненно здесь описался, имея в виду номера от 21 и 23 марта 1815 г. официальной французской газеты "Le moniteur universel", а не от 22 и 23 марта, так как в номере от 22 марта нет решительно ничего интересного, кроме известия о назначении Карно министром внутренних дел и декрета о роспуске национальной гвардии, мобилизованной по приказанию Людовика XVIII. Номер от 21 марта начинается так: Париж. 20 марта. Король и принцы уехали ночью. Его величество император вступил сегодня вечером в 8 часов в свой Тюльерийский дворец. Он вошел в Париж во главе тех же войск, которым было велено выйти сегодня утром, чтобы помешать его движению"... Далее идут сообщения о новых назначениях на министерские посты.

Затем приведены известные прокламации Наполеона к армии и к французскому народу, подписанные им еще 1 марта в заливе Жуан; обращение от того же числа от императорской старой гвардии, сопровождавшей Наполеона с Эльбы, к „генералам, офицерам и солдатам" французской армии; обращение Наполеона к жителям тех мест, где он проходил и встречал восторженный прием; ряд декретов Наполеона, изданных им еще в Лионе 13 марта, между прочим: 1) о замене белого бурбонского знамени трехцветным и 2) о роспуске палаты пэров и депутатов и созыве в мае экстраординарного собрания для пересмотра конституции „согласно интереса и желания народа" и для присутствования при коронации императрицы и наследника. В этом же номере находится описание пребывания Наполеона в Гренобле и Лионе и обращение маршала Нея от 13 марта к солдатам о поддержке Наполеона. В номере же от 23 марта (№ 82) находится подробное описание движения Наполеона с острова Эльбы с вечера 26 февраля и далее по дням до вечера 20 марта, когда он вступил в Париж, а затем описывается парад войскам 21 марта.

72. Лазарь Карно (Carnot) (1753-1823 г.) и Иосиф Фуше (Fouche) (1763-1820 г.) - известные французские политические деятели; во время "100 дней" Карно был министром внутренних дел, а Фуше - министром полиции.

73. Людовик XVIII, опасаясь сочувствия к Наполеону бывших офицеров, часть их уволил в отставку, а часть перевел на половинное жалованье и разослал из Парижа по местам их рождения.

74. Вероятно фельдъегерь или дипломатический курьер.

75. Березовский - фельдъегерь, не раз упоминаемый А.А. Закревским в его переписке с кн. С.М. Воронцовым (Архив Воронцовых, т. 37, стр. 219, 291, 302 и 303).

76. Портной в Париже.

77. Лорд Грей (1764-1845 г.) - известный английский государственный деятель, лидер партии вигов (либеральной).

78. В своих „Записках" С. Г. Волконский ничего не говорит об истории с офицерами. Он указывает только, что „вывез с собою находящихся по службе в Париже при больных русских чинах военных, еще остававшихся во Франции, которых, по прибытии в Лондон, отправил в Петербург, имея на выезд русских военных чиновников временные деньги от кн. П. М. Волконского (стр. 364-365). Бутягин, к которому Волконский обращался1 как к поверенному по русским делам во Франции за помощью о визе на паспорте, отказался, ссылаясь на то, что при перемене правительства его полномочия прекратились.

79. Вероятно князь Николай Андреевич Долгоруков (1794-1847 г.), начавший службу камер-юнкером, а с 1812 г. перешедший на военную службу; в 1815 г. он был назначен флигель-адъютантом; впоследствии харьковский, полтавский и черниговский генерал-губернатор; в первом браке был женат на княжне Марии Дмитриевне Салтыковой, умершей в 1823 г.

80. В 1809 г. Иосиф Брама взял патент на изобретенную им машину для разрезания гусиных перьев. До этого времени писали цельными гусиными перьями. Брама же разрезал ствол пера вдоль на несколько полосок, а затем каждую полоску поперек на три, четыре и даже пять кусков а затем эти специальным образом обрезанные кусочки вкладывались в ручки или, как их называет С.Г. Волконский, "черенки". Введение в употребление ручек или вставочек для перьев было сделано впервые именно Брамой. Вскоре, около 1816 г. в Бирмингеме началось сначала кустарное, а потом и массовое машинное производство стальных перьев по образцу гусиных перьев Брамы. Около 1830 г. стальные перья входят во всеобщее употребление и постепенно вытесняют гусиные.

34

История семьи Волконских

(По материалам Иркутского музея декабристов)

Сергей Григорьевич Волконский родился в 1788 г. По возрасту он был одним из самых старших среди деятелей тайных обществ, по происхождению - одним из самых знатных.

В формулярном списке "о службе и достоинстве" Сергея Волконского, в графе о происхождении, записано лаконично: "Из Черниговских князей". Предки декабриста - знаменитые в русской истории Ольговичи, как называли их летописи, - правили в Чернигове и были инициаторами и участниками множества междоусобных войн в Древней Руси. Сам декабрист принадлежал к XXVI колену рода Рюриковичей.

По материнской линии Волконский из рода кн. Репниных. Его прапрадедом был фельдмаршал А.И. Репнин, а дедом - Н.В. Репнин, тоже фельдмаршал, дипломат и военный, подписавший в 1774 г. Кючук-Кайнарджийский мирный договор с Турцией. Бабушка по материнской линии, урожденная княжна Куракина, вела свой род от вел. кн. Литовского Гедемина.

Первые этапы жизни кн. Сергея Волконского, младшего ребенка в семье, очень похожи на биографии его отца и старших братьев.

В 1796 г., в возрасте 8 лет, он был записан сержантом в армию, однако считался в отпуску "до окончания курса наук" и реально начал служить с 1805 г. Его первый чин на действительной службе - поручик в Кавалергардском полку, самом привилегированном полку русской гвардии. Сергей Волконский принял участие в войне с Францией 1806-1807 гг.; его боевым крещением оказалось сражение под Пултуском.

"С первого дня приобвык к запаху неприятельского пороха, к свисту ядер, картечи и пуль, к блеску атакующих штыков и лезвий белого оружия, приобык ко всему тому, что встречается в боевой жизни, так что впоследствии ни опасности, ни труды меня не тяготили", - вспоминал он позже.

За участие в этом сражении он получил свой первый орден - Св. Владимира 4-й степени с бантом. Его послужной список пополнился сражениями при Янкове и Гоффе, при Ланцберге и Прейсиш-Эйлау, под Вельзбергом и Фридландом. Участвовал в русско-турецкой войне 1806-1812 гг.; штурмовал Шумлу и Рущук, осаждал Силистрию. Некоторое время состоял адъютантом у М.И. Кутузова, главнокомандующего Молдавской армией. С сентября 1811 г. Волконский - флигель-адъютант императора.

С начала Отечественной войны 1812 г. он - активный участник и один из организаторов партизанского движения. Первый период войны он прошел в составе "летучего корпуса" генерал лейтенанта Ф.Ф. Винценгероде - первого партизанского отряда в России.

Этот отряд был впоследствии незаслуженно забыт. В общественном мнении и историографии генерал Винценгероде должен был уступить лавры создателя первого партизанского отряда Д.В. Давыдову. Однако в 1997 г. был опубликован датированный июлем 1812 г. и адресованный Винценгероде приказ военного министра М.Б. Барклая де Толли о создании "летучего корпуса". Он создавался для "истребления" "всех неприятельских партий", чтобы "брать пленных и узнавать, кто именно и в каком числе неприятель идет, открывая об нем сколько можно". Отряд должен был "действовать в тылу французской армии на коммуникационную его линию". При Винценгероде ротмистр Волконский исполнял должность дежурного офицера.

Несколько месяцев спустя, уже после оставления французами Москвы, Сергей Волконский был назначен командиром самостоятельного партизанского соединения, с которым "открыл ... коммуникацию между главною армиею и корпусом генерала от кавалерии Витгенштейна". Войска генерала П.Х. Витгенштейна прикрывали направление неприятельской армии на Петербург, но после оставления французами Москвы исчезла и угроза занятия столицы империи. Действия Витгенштейна надо было теперь скоординировать с действиями основных сил - и Волконский успешно справился с этой задачей. Кроме того, за несколько недель отдельных действий отряд Волконского захватил в плен "одного генерала,... 17 штаб- и обер-офицеров и около 700 или 800 нижних чинов".

Во время заграничных походов отряд Волконского вновь соединился с корпусом Винценгероде и стал действовать вместе с главными силами русской армии. Волконский отличился в боях под Калишем и Люценом, при переправе через Эльбу, в "битве народов" под Лейпцигом, в штурме Касселя и Суассона. Начав войну ротмистром, он закончил ее генерал-майором и кавалером четырех русских и пяти иностранных орденов, владельцем наградного золотого оружия и двух медалей в память Отечественной войны 1812 г.

Современники вспоминали: вернувшись с войны в столицу, Сергей Волконский не снимал в публичных местах плаща. При этом он "скромно" говорил: "Солнце прячет в облака лучи свои" - грудь его горела орденами. "Приехав одним из первых воротившихся из армии при блистательной карьере служебной, ибо из чина ротмистра гвардейского немного свыше двух лет я был уже генералом с лентой и весь увешанный крестами, и могу без хвастовства сказать. с явными заслугами, в высшем обществе я был принят радушно, скажу даже отлично", - писал он в мемуарах. Петербургский свет восхищался им, родители гордились. Отец уважительно называл его в письмах "герой наш князь Сергей Григорьевич". Перед молодым генералом открывались головокружительные карьерные возможности.

Но служебная карьера Сергея Волконского не ограничивалась только участием в боевых действиях. В военной биографии Волконского есть немало странностей. Незадолго до окончания войны он, генерал-майор русской службы, самовольно покидает армию и отправляется в Петербург. После возвращения из армии в столицу он - опять-таки самовольно, не беря отпуска и не выходя в отставку, отправляется за границу, как он сам пишет, "туристом". Он становится свидетелем открытия Венского конгресса, посещает Париж, затем отправляется в Лондон. Однако вряд ли он мог, находясь на действительной службе, так свободно перемещаться по Европе. Видимо, при этом он выполнял некие секретные задания русского командования. О том, какого рода были эти задания, тоже сохранились сведения.

Самый странный эпизод его заграничного путешествия относится к марту 1815 г. - времени знаменитых наполеоновских "Ста дней".

Известие о возвращении Наполеона во Францию застает Волконского в Лондоне. Согласно его мемуарам, узнав о том, что "чертова кукла" "высадилась во Франции", он тут же просил русского посла в Лондоне графа Ливена выдать ему паспорт для проезда во Францию. Посол отказал, заявив, что генералу русской службы нечего делать в занятой неприятелем стране, и доложил об этой странной просьбе императору Александру I. Император же приказал Ливену выпустить Волконского в Париж.

В занятом Наполеоном Париже Волконский провел всего несколько дней - 18 марта 1815 г. он туда приехал, а 31 марта уже вернулся в Лондон. Эти даты устанавливаются из его письма к П.Д. Киселеву, отправленного из Лондона 31 марта.

О том, чем занимался Волконский в Париже во время "Ста дней", известно немного. Сам он очень осторожно упоминает о своих записках о том, что во второй раз в Париже он был уже не как "турист", а как "служебное лицо", и что он был в своей поездке снабжен деньгами, полученными от его шурина, кн. П.М. Волконского, тогда начальника Главного штаба русской армии. Известно также, что его пребывание во вражеской столице не прошло незамеченным для русского общества; стали даже раздаваться голоса о том, что он перешел на сторону Наполеона. В письме к своему другу Киселеву он вынужден был оправдываться: "Я не считаюсь с мнением тех, которые судят меня, не имея на то права и не выслушав моего оправдания", "за меня в качестве адвокатов все русские, которые находились вместе со мною в Париже".

В конце 1819 г. жизнь Сергея Волконского круто переменилась: он вступил в Союз благоденствия. Обидевшись на императора за собственные служебные неудачи, он не стал принимать должность "состоящего" при дивизионном начальнике и уехал в бессрочный отпуск, намереваясь еще раз побывать за границей.

Случайно оказавшись в Киеве на ежегодной зимней контрактовой ярмарке, он встретил там своего старого приятеля Михаила Федоровича Орлова. Орлов, генерал-майор и начальник штаба 4-го пехотного корпуса, уже давно состоял в тайном обществе, и его киевская квартира была местом встреч людей либеральных убеждений и просто недовольных существующим положением вещей.

То, что Волконский увидел и услышал на квартире Орлова, поразило воображение "гвардейского шалуна". Оказалось, что существует "иная колея действий и убеждений", нежели та, по которой он до этого времени шел:

"Я понял, что преданность отечеству должна меня вывести из душного и бесцветного быта ревнителя шагистики и угоднического царедворничества", "с этого времени началась для меня новая жизнь, я вступил в нее с гордым чувством убеждения и долга уже не верноподданного, а гражданина и с твердым намерением исполнить во что бы то ни стало мой долг исключительно по любви к отечеству".

Через несколько месяцев после посещения квартиры Орлова Волконский попал в Тульчин, в штаб 2-й армии. Там произошло его знакомство с Павлом Пестелем. "Общие мечты, общие убеждения скоро сблизили меня с этим человеком и вредили между нами тесную дружескую связь, которая имела исходом вступление мое в основанное еще за несколько лет перед этим тайное общество", - писал Волконский в мемуарах.

Формально же Волконского принял в тайное общество генерал-майор Михаил Фонвизин. В своих показаниях на следствии Сергей Волконский утверждал, что первые либеральные идеи зародились у него в 1813 г., когда он проходил в составе русской армии по Германии и общался "с разными частными лицами тех мест, где находился". Потом эти мысли укрепились в нем в 1814 и 1815 гг., когда он побывал в Лондоне и Париже.

Конечно, князь был прав: в послевоенной Европе либеральные идеи были столь широко распространены, что мало кто из молодых русских офицеров не сочувствовал им. Сочувствие этим идеям сквозит, например, в послевоенных письмах Волконского к П.Д. Киселеву. В письме от 31 марта 1815 г., описывая наполеоновские "Сто дней", он замечает:

"Доктрина, которую проповедует Бонапарт, это - доктрина учредительного собрания; пусть только он сдержит то, что он обещает, и он утвержден навеки на своем троне", "Бонапарт, ставший во главе якобинской партии, гораздо сильнее, чем это предполагают; только после того, как хорошо приготовятся, можно начинать войну, которую против него вести с упорством, потому что - вы увидите, что если война будет, то она должна сделаться народной войной".

Однако от общих рассуждений о Бурбонах, Бонапарте и судьбах мировой истории весьма далеко до революционного образа мыслей и тем более образа действий. Кроме того, как видно из этого же письма, главным "либералом" для будущего декабриста был в 1815 г. император Александр I:

"Либеральные идеи, которые он провозглашает и которые он стремится утвердить в своих государствах, должны заставить уважать и любить его как государя и как человека".

С начала 1820 г. в Волконском происходит разительная перемена. Он перестает быть "шалуном" и "повесой", отказывается от идеи заграничного путешествия, и, получив в 1821 г. под свою команду 1-ю бригаду 19-й пехотной дивизии 2-й армии, безропотно принимает новое назначение. Князь уезжает на место службы - в глухой украинский город Умань. Теперь самолюбие Волконского не задевает даже тот очевидный факт, что назначение командовать пехотной бригадой - явное карьерное понижение. Служба в кавалерии и, соответственно, в уланах была престижней, чем в пехоте. И в 1823-г., согласно мемуарам Волконского, император Александр I уже выражал "удовольствие" по поводу того, что "мсье Серж" "остепенился", "сошел с дурного пути".

В личной жизни Сергея Волконского тоже происходят перемены. Традиционное светское женолюбие уступает место серьезным чувствам. В 1824 г. Волконский делает предложение Марии Николаевне Раевской, дочери прославленного генерала, героя 1812 г. "Ходатайствовать" за него перед родителями невесты Волконский попросил Михаила Орлова, уже женатого к тому времени на старшей дочери Раевского, Екатерине. При этом князь, по его собственным словам, "положительно высказал Орлову, что если известные ему мои сношения и участие в тайном обществе помеха к получению руки той, у которой я просил согласия на это, то, хотя скрепясь сердцем, я лучше откажусь от этого счастья, нежели изменю политическим моим убеждениям и долгу к пользе отечества".

Генерал Раевский несколько месяцев думал, но в конце концов согласился на брак.

*  *  *

Мария Николаевна Раевская родилась 22 июля 1804 года. По материнской линии Мария была правнучкой русского ученого Михаила Ломоносова.

Свадьба состоялась 11 января 1825 г. в Киеве; посаженным отцом жениха был его брат Николай Репнин, шафером - Павел Пестель. Впоследствии Репнин будет утверждать: за час до венчания Волконский внезапно уехал - и "был в отлучке не более четверти часа".

"Я спросил его, - писал Репнин, - куда?

- Он: надобно съездить к Пестелю.

- Я: что за вздор, я пошлю за ним, ведь шафер у посаженного отца адъютант в день свадьбы.

- Он: нет, братец, непременно должно съездить. Сейчас буду назад".

Репнин был уверен: в день свадьбы его брат, под нажимом Пестеля, "учинил подписку" в верности идеям "шайки Южного союза".

Впрочем, современные исследователи не склонны верить в существование подобной подписки: Пестелю, конечно, вполне хватило бы и честного слова друга. Не заслуживает доверия и легенда, согласно которой Раевский добился от своего зятя прямо противоположной подписки - о том, что тот выйдет из тайного общества. Видимо, для Волконского действительно легче было бы отказаться от личного счастья, чем пожертвовать с таким трудом обретенной собственной самостью.

До свадьбы Мария почти не знала Сергея Волконского, да и в первый год после замужества до восстания декабристов, Мария и Сергей провели вместе не более трех месяцев: вскоре после свадьбы Мария заболела и уехала лечиться в Одессу, муж не смог её сопровождать. Мария не знала, что муж участвует в тайном обществе по подготовке восстания. Как вспоминала потом сама Волконская, Сергей Волконский "не мог иметь ко мне доверия в столь важном деле".

У Волконского в тайном обществе был круг обязанностей, в выполнении которых он оказался довольно удачливым. На эту его деятельность Следственная комиссия особого внимания не обратила, но именно она в основном и определяла роль князя в заговоре декабристов.

В тайном обществе у Волконского был достаточно четко определенный круг обязанностей. Он был при Пестеле чем-то вроде начальника тайной полиции, обеспечивающим прежде всего внутреннюю безопасность заговора.

В 1826 г. участь Волконского намного осложнил тот факт, что, как сказано в приговоре, он "употреблял поддельную печать полевого аудиториата". С этим пунктом в приговоре было труднее всего смириться его родным и друзьям. "Что меня больше всего мучило, это то, что я прочитала в напечатанном приговоре, будто мой муж подделал фальшивую печать, с целью вскрытия правительственных бумаг", - писала в мемуарах княгиня М.Н. Волконская. Марию Волконскую можно понять: все же заговор - дело пусть и преступное, но благородное; цель заговора - своеобразным образом понятое благо России. А генерал, князь, потомок Рюрика, подделывающий казенные печати, - это в сознании современников никак не вязалось с образом благородного заговорщика.

Однако в 1824 г. Волконский действительно пользовался поддельной печатью, вскрывая переписку армейских должностных лиц. "Сия печать ... председателя Полевого аудиториата сделана была мною в 1824 году", - показывал князь на следствии. Печать эта была использована по крайней мере один раз: в том же году Волконский вскрыл письмо начальника Полевого аудиториата 2-й армии генерала Волкова к Киселеву, тогда генерал-майору и начальнику армейского штаба. В письме он хотел найти сведения, касающиеся М.Ф. Орлова, только что снятого с должности командира 16-й пехотной дивизии, и его подчиненного, майора В.Ф. Раевского. "Дело" Орлова и Раевского, участников заговора, занимавшихся, в частности, пропагандой революционных идей среди солдат, могло привести к раскрытию всего тайного общества.

Согласно мемуарам князя, в 1823 г., во время Высочайшего смотра 2-й армии, он получил от императора Александра I "предостерегательный намек" - о том, что "многое в тайном обществе было известно". Довольный состоянием бригады Волконского, Александр похвалил князя за "труды". При этом монарх добавил, что "мсье Сержу" будет "гораздо выгоднее" продолжать заниматься своей бригадой, чем "управлением" Российской империи".

Летом 1825 г., когда появились первые доносы на южных заговорщиков и над тайным обществом нависла угроза раскрытия, подобное "предостережение" Волконский получил и от одного из своих ближайших друзей - начальника армейского штаба П.Д. Киселева. Киселев сказал тогда Волконскому: "Напрасно ты запутался в худое дело, советую тебе вынуть булавку из игры".

В ноябре 1825 г. Волконский узнал о тяжелой болезни и последовавшей затем смерти Александра I на несколько дней раньше, чем высшие чины во 2-й армии и столицах. Уже 13 ноября 1825 г., за 6 дней до смерти императора, он знал, что положение Александра I почти безнадежно; сообщили же ему об этом проезжавшие через Умань в Петербург курьеры из Таганрога. Следует заметить, что курьеры, конечно, не имели права разглашать эту информацию. Однако шурин Сергея Волконского, П.М. Волконский, к тому времени уже снятый с поста начальника Главного штаба, но не потерявший доверия императора, был одним из тех, кто сопровождал Александра I в его последнее путешествие, присутствовал при его болезни и смерти. Видимо, именно этим и следует объяснить странную "разговорчивость" секретных курьеров.

15 ноября Волконский рассказал об этом П.Д. Киселеву - и впоследствии по этому поводу было даже устроено специальное расследование. Когда же царь умер, Волконский сообщил Киселеву, что послал "чиновника, при дивизи[онном] штабе находящегося, молодого человека расторопного и скромного, под видом осмотра учебных команд в 37-м полку объехать всю дистанцию между Торговицею и Богополем и, буде что узнает замечательного, о том мне приехать с извещением". Фрагмент письма Волконского красноречиво свидетельствует: в армии у князя была и собственная секретная агентура.

Естественно, что этой информацией Волконский делился с Пестелем - своим непосредственным начальником по тайному обществу. Еще летом 1825 г. Пестель приходит к выводу о необходимости скорейшего начала революции. Во второй половине ноября председатель Директории начинает подготовку к решительным действиям: пытается договориться о совместном выступлении с С.И. Муравьевым-Апостолом, отдает приказ до времени спрятать "Русскую Правду". В эти же тревожные дни для переписки с Пестелем Волконский составляет особый шифр. Точно не известно, был ли этот шифр использован.

29 ноября 1825 г. Пестель вместе с Волконским составляет хорошо известный в историографии план "1 генваря" о немедленном революционном выступлении Южного общества. Согласно ему, восстание начинал Вятский полк, которым командовал Пестель. Придя 1 января 1826 г. в армейский штаб в Тульчине, вятцам следовало прежде всего арестовать армейское начальство. Затем предстояло отдать приказ по армии о немедленном выступлении и движении на Петербург. Естественно, что в этом плане Волконскому отводилась одна из центральных ролей. 19-я пехотная дивизия становилась ударной силой будущего похода. Не лишено оснований и предположение С.Н. Чернова, что Волконскому вообще могло быть предложено общее командование мятежной армией.

Однако план этот осуществлен не был: за две недели до предполагаемого выступления Пестеля арестовали. К самостоятельным же действиям в заговоре Волконский готов не был - и поэтому отказался от возможности поднять на восстание собственную дивизию и силой освободить из-под ареста председателя южной Директории.

7 января 1826 г. Сергей Волконский был арестован.

Сергей Волконский едва успел увезти жену рожать первенца в деревню. 2 января 1926 года Мария родила сына Николая и после родов у неё началось воспаление мозга, которое продержало её в постели 2 месяца.

Родные в это время скрывали от нее, что её муж под следствием. Когда она приходила в себя и спрашивала о муже, ей отвечали, что он в Молдавии. Когда Волконская поправилась и узнала правду о муже, то немедленно уехала в Петербург и добилась свидания с мужем. Волконская так вспоминала об этом: "Это свидание при посторонних было очень тягостно. Мы старались обнадежить друг друга, но делали это без убеждения. Я не смела его расспрашивать - все взоры были обращены на нас". Вскоре стал известен приговор Сергею Волконскому: его лишили титула, состояния и гражданских прав и приговорили к двадцатилетним каторжным работам и к пожизненной ссылке. Мария Волконская написала письмо царю, прося дать ей возможность ехать к мужу в Сибирь. Николай I ответил ей: "Я получил, Княгиня, ваше письмо от 15 числа сего месяца; я прочел в нем с удовольствием выражение чувств благодарности ко мне за то участие, которое я в вас принимаю; но во имя этого участия к вам и я считаю себя обязанным еще раз повторить здесь предостережения, мною уже вам высказ анные относительно того, что вас ожидает, лишь только вы проедете далее Иркутска. Впрочем, предоставляю вполне вашему усмотрению избрать тот образ действий, который покажется вам наиболее соответствующим вашему настоящему положению".

* * *

Итак... Всего в сибирскую ссылку было отправлено 124 участника декабристских организаций, 96 из них - в каторжную работу, остальные - на бессрочное поселение. 113 из числа сосланных в Сибирь принадлежали к дворянскому сословию и только 11 к податным сословиям. В июле 1826 г. С.Г. Волконский, лишенный чинов, орденов и дворянства, был осужден на 20 лет каторжных работ (в августе того же года каторжный срок был сокращен до 15, затем - до 10 лет) с последующим поселением в Сибири. Ни мать, придворная дама, ни многочисленные влиятельные родственники ничего не смогли сделать для облегчения его участи. Практически до самого конца следствия они не знали, сохранит ли император Сергею жизнь.

Согласно дневнику Алины Волконской, племянницы декабриста и дочери его сестры Софьи, 13 июля, в день объявления приговора, мать Сергея Волконского "много плакала... почти не спала". Она даже собиралась поехать в Сибирь вслед за сыном. Но, по словам внука декабриста С.М. Волконского, "Съездить навестить сына в крепости, было много легче, нежели ехать в Сибирь; и старая княгиня от этого воздержалась. Она писала сыну, что боится за свои силы, да и его не хочет подвергать такому потрясению". К тому же, согласно дневнику Алины, вдовствующая императрица Мария Федоровна "упрашивала" мать декабриста "беречь себя". Конечно, родные были потрясены жестоким приговором Сергею Волконскому. Сам Сергей Волконский воспринял приговор спокойно. По словам его будущего товарища по сибирскому изгнанию А.Е. Розена, в момент совершения обряда гражданской казни князь был "особенно бодр и разговорчив". Видимо, бывший генерал тогда плохо себе представлял, что его ждет. Через 10 дней после оглашения приговора он уже был отправлен к месту отбытия наказания. Полностью он осознал все произошедшее, только прибыв на каторгу: сначала в Николаевский солеваренный завод, а потом - в Благодатский рудник, входивший в состав Нерчинского горного округа.

Условия, в которых оказался Волконский на каторге, были поистине тяжелейшими. Причем для декабристов - молодых, здоровых мужчин, бывших офицеров - тяжелы были не сами работы в руднике. Просто быт осужденных был организован таким образом, чтобы полностью уничтожить их человеческое достоинство. Согласно документам, попавшие в Благодатский рудник государственные преступники находились под постоянным надзором; им было запрещено общаться не только друг с другом, но и вообще с кем бы то ни было, кроме тюремных надзирателей. У них отобрали почти все вещи, деньги и книги, привезенные из Петербурга, - не разрешали иметь при себе даже Библию. Осужденных "употребляли в работы" наравне с другими каторжниками, и при этом строго смотрели, "чтобы они вели себя скромно, были послушны поставленным над ним надзирателям и не отклонялись бы от работ под предлогом болезни". Каторжная жизнь сразу же подорвала здоровье и психику государственного преступника: у Волконского началась глубокая депрессия. Бодрость и разговорчивость его быстро прошли, не возникало и желания выделиться из общей массы каторжников. "При производстве работ был послушен, характер показывал тихий, ничего противного не говорил, часто бывает задумчив и печален", - так характеризовало каторжника тюремное начальство.

"Со времени моего прибытия в сие место я без изъятия подвержен работам, определенным в рудниках, провожу дни в тягостных упражнениях, а часы отдохновения проходят в тесном жилище, и всегда нахожусь под крепчайшим надзором, меры которого строже, нежели во время моего заточения в крепости, и по сему ты можешь представить себе, какие сношу нужды и в каком стесненном во всех отношениях нахожусь положении"; "физические труды не могут привести меня в уныние, но сердечные скорби, конечно, скоро разрушат бренное мое тело" - писал Волконский жене из Благодатского рудника.

"Машенька, посети меня прежде, чем я опущусь в могилу, дай взглянуть на тебя еще хоть один раз, дай излить в сердце твое все чувства души моей".

Эти строки из его письма красноречиво свидетельствуют: именно надежда на скорый приезд жены в Сибирь дала возможность Волконскому выжить в первые страшные месяцы каторги.

Первой в Сибирь за мужем приехала Екатерина Трубецкая, жена Сергея Петровича Трубецкого. Причем выехала из Петербурга она уже на следующий день, после того, как Сергея Петровича отправили в Сибирь. Надо отметить, что из всех декабристов, всего 24 были женаты. И теперь, благодаря подвигу Екатерины, ставшей первой декабристкой, каждый из них, так или иначе, надеялся, что к нему тоже приедет любимая жена. Николай I и императрица Александра Федоровна не могли и предположить, что вслед за Екатериной в Сибирь отправятся многие жены и невесты декабристов. По свидетельству приближенных, когда императору докладывали, что очередная «декабристка» просит аудиенции для разрешения на выезд в Сибирь, его лицо кривилось как от зубной боли. Что же его так волновало? Совершенно точно не сострадание к женщинам. Собрав в одном месте более 70 преступников, Николай 1 стремился, в первую очередь, обеспечить строгий надзор и полную их изоляцию. Прибытие в Сибирь жен и невест декабристов разрушило изоляцию декабристов, так как в отличие от своих мужей они сохраняли право переписки с родными и друзьями и стали добровольными секретарями узников. Гражданский подвиг этих женщин - одна из славных страниц нашей истории.

Их было одиннадцать - женщин, разделивших сибирское изгнание мужей-декабристов. Среди них - незнатные, как Александра Васильевна Ентальцева и Александра Ивановна Давыдова, или жестоко бедствовавшая в детстве Полина Гебль, невеста декабриста Анненкова. Но большая часть - княгини Мария Николаевна Волконская и Екатерина Ивановна Трубецкая. Александра Григорьевна Муравьева - дочь графа Чернышева. Елизавета Петровна Нарышкина, урожденная графиня Коновницына. Баронесса Анна Васильевна Розен, генеральские жены Наталья Дмитриевна Фонвизина и Мария Казимировна Юшневская - принадлежали к знати. Николай I предоставил каждой право вступить в новый брак. Однако женщины пошли против воли и мнения большинства, открыто поддержав опальных. Они отрешились от роскоши, оставили детей, родных и близких и пошли за мужьями, которых любили. Добровольное изгнание в Сибирь получило громкое общественное звучание.

Мария Волконская поехала в Сибирь второй. Больная, едва оправившаяся от тяжелых первых родов, Волконская сразу, без колебаний, не только стала на сторону мужа и его товарищей, но и поняла, чего требует от нее голос долга.

Николай I, тотчас после казни пяти декабристов, писал: "Этих женщин я больше всего боюсь", а много лет спустя сказал: "Они проявили преданность, достойную уважения, тем более, что столь часто являлись примеры поведения противоположного". Но в разгар преследования декабристов император был крайне недоволен этой преданностью. Вопреки закону, разрешавшему женам ссыльнокаторжных ехать вслед за мужьями, каждая из них должна была добиваться отдельного позволения, причем, безусловно, запрещалось брать с собой детей. Волконская обратилась с письмом прямо к государю и получила от него собственноручную записку.

Мария Николаевна очень гордилась тем, что преодолела весь путь от Москвы до Иркутска всего за три недели, вот что она пишет об этом путешествии: «Я ехала день и ночь, не останавливаясь и не обедая нигде. Я просто пила чай там, где находила поставленный самовар. Мне подавали в кибитку кусок хлеба, или что попало, или же стакан молока, и этим все ограничивалось». Уже в Иркутске Марию догнала ехавшая следом к мужу Никите Александра Муравьева. Кстати, Мария выехала всего несколькими часами ранее нее, при этом обогнала на 8 дней! От Иркутска до Нерчинска Мария добиралась на перекладных, стоял жуткий холод, к тому же ей пришлось голодать, «меня не предупредили, что я ничего не найду на станциях, они содержались бурятами, питавшимися только сырой, сушеной или соленой говядиной и пили чай с топленым жиром».

Так или иначе женщины в Благодатском руднике, где их мужья добывают руду. Десять часов каторжного труда под землей. Потом тюрьма, грязный, тесный деревянный дом из двух комнат. В одной - беглые каторжники-уголовники, в другой - восемь декабристов. Комната делится на каморки - два аршина в длину и два в ширину, где ютятся несколько заключенных (полтора на полтора метра). Низкий потолок, спину распрямить нельзя, бледный свет свечи, звон кандалов, насекомые, скудное питание, цинга и никаких вестей извне... И вдруг - любимые женщины!

Мария Волконская так описывает их первую встречу в Сибири: "Сергей бросился ко мне; бряцание его цепей поразило меня: я не знала, что он был в кандалах. Суровость этого заточения дала мне понятие о степени его страдания. Вид его кандалов так воспламенил и растрогал меня, что я бросилась перед ним на колени, поцеловала его кандалы, а потом - его самого".

Она поселилась рядом с ним, вместе со своей подругой, княгиней Екатериной Трубецкой, в маленькой избушке.

Теперь для Марии Николаевны наступила совсем иная жизнь: ей самой пришлось готовить еду, вести домашнее хозяйство, экономить деньги. Потом, много позже, готовясь к поселенческой жизни, многие декабристы овладевали ремеслами: прекрасными портными оказались князь Оболенский и Бобрищев-Пушкин, столярами - тот же Бобрищев- Пушкин, Кюхельбекер, Загорецкий. Но самым талантливым мастером был Бестужев, в тюрьме сумевший сделать весьма точный хронометр. Портретная галерея декабристов, созданная им, сохранила для потомков облик «первенцев русской свободы».

Однажды Марию Николаевну отчитали за то, что она приобрела холст и заказала белье для каторжан. «Я не привыкла видеть полуголых людей на улице», – отвечала она. Смутившийся комендант резко изменил тон, и ее просьба была выполнена.

Природа щедро одарила Волконскую, дав ей своеобразную красоту, ум и характер, отшлифованный хорошим воспитанием и чтением книг (она владела, как родным, английским и французским языками), замечательный голос и музыкальные способности. Но не это было главным в дочери генерала Раевского. Зинаида Волконская писала когда-то, что жизнь Марии Николаевны «запечатлена долгом и жертвою». Действительно, когда читаешь первые сибирские письма Марии Николаевны, предельно ясно, что молодая женщина, романтически-страстная и горячая, твердо убеждена в правильности своего поступка, в прочности чувства к Сергею Волконскому. «...Чем несчастнее мой муж, тем более он может рассчитывать на мою привязанность и стойкость» (письмо свекрови 12.02.1827). В этих письмах, в которых Волконская беспрерывно пишет о муже («я совершенно счастлива, находясь подле Сергея», «Я довольна своей судьбой, у меня нет других печалей, кроме тех, которые касаются Сергея»), чувствуется ее жертвенность, безраздельное самоотречение во имя любви. Но, как метко подмечал ее внук, С.М. Волконский, "куда, собственно, ехала княгиня, на что себя обрекала, этого не знал никто, меньше всего она сама. И тем не менее ехала с каким-то восторгом...»

Самыми тяжелыми для супругов Волконских были семь месяцев в Благодатском руднике, затем – три года в Читинском остроге.

К концу 1827 г. декабристов перевели в Читу, где вместо работы в рудниках их заставляли чистить конюшни, молоть зерно на ручных жерновах. Режим содержания заключенных здесь был гораздо более гуманным. Тюремное же начальство оказалось добрее: узникам были дозволены даже ежедневные встречи с женами. Здоровье Сергея Григорьевича быстро восстановилось, а вместе с ним восстановились прежние привычки и черты характера. "На здоровье его я не могу жаловаться..., что же касается его настроения, то трудно, можно сказать - почти невозможно встретить в ком-либо такую ясность духа, как у него", - писала М.Н. Волконская его родне. Во дворе острога был небольшой огород - и Волконский впервые увлекся "огородничеством".

В 1830 г. их перевели на Петровский завод. «Петровский завод был в яме, кругом горы, фабрика, где плавят железо, - совершенный ад. Тут ни днем ни ночью нет покоя, монотонный, постоянный стук молотка никогда не прекращается, кругом черная пыль от железа» - так описывает место заключения декабристов Полина Анненкова. Каторги как таковой там вообще не было: преступников не заставляли ходить на работы, те из них, у кого были семьи, могли жить в остроге вместе с женами. Зато камеры были тесные и темные, без окон; их прорубили после долгих хлопот, по особому Высочайшему разрешению. Но Волконская была рада, что может жить там с мужем, в их каморке, которую она украсила, чем могла; по вечерам собирались, читали, спорили, слушали музыку. Здесь Волконский по-прежнему занимался сельским хозяйством. И еще до того, как истек его каторжный срок, по Сибири стала распространяться слава о необыкновенных овощах и фруктах, которые он выращивал в своих парниках.

После того как женатые стали жить в отдельных домах вместе с женами (а о их строительстве женщины озаботились еще в Чите), в Петровском заводе образовалась целая улица, названная Дамской и запечатленная на акварельной рисунке Николая Бестужева.

За эти три года семью постигло три утраты: умер двухлетний Николенька Волконский, оставленный на попечение родственников; в сентябре 1829-го – отец, генерал Раевский, простивший Марию Николаевну перед смертью; в августе 1830-го – дочь Софья, рожденная в Сибири и не прожившая и дня.

В 1832 году родился сын Волконских, названный Михаилом, в 1834 году у Марии Николаевны родилась дочь Нелли. В 1834 г. умерла мать Волконского. После смерти в ее бумагах нашли письмо с предсмертной просьбой к императору - простить сына. Последовал царский указ об освобождении Волконского от каторжных работ; еще 2 года он жил в Петровском Заводе на положении ссыльнопоселенца.

С 1837 года Волконские жили в восемнадцати верстах от Иркутска, в селе Урик. Первоначально, вернувшимся с каторги декабристам не разрешалось проживать в городах, и они имели возможность селиться лишь в расположенных неподалеку от него селах.

Вот так вспоминает об этом Волконская: "Господь был милостив к нам, и дозволил, чтобы нас поселили в окрестностях Иркутска, столицы Восточной Сибири, в Урике, селе довольно унылом, но со сносным климатом. Наша свобода на поселении ограничивалась, для мужчин - правом гулять и охотиться в окрестностях, а дамы могли ездить в город для своих покупок. Наши средства были еще более стеснены, чем в каземате. В Петровске я получала десять тысяч рублей ассигнациями, тогда как в Урике мне выдавали всего две тысячи. Наши родные, чтобы восполнить это уменьшение, присылали нам сахар, чай, кофе и всякого рода провизию, как равно и одежду".

В Урике кроме Волконских проживали семьи Никиты и Александра Муравьевых, Михаила Лунин, Николая Панова и доктора Вольфа. В Сибири декабристы оказались тесно связанными с крестьянством. Каждый поселенец наделялся 15-ю десятинами земли, «дабы трудами своими снискивать себе пропитание», но братья Муравьевы и Сергей Волконский взяли в аренду дополнительные наделы, на которых устроили хозяйство с использованием наемной рабочей силы. Новыми были и приемы хозяйствования, и новые для этого региона сорта сельскохозяйственных культур - гималайское просо, огурцы, арбузы и дыни. Семена выписывались из России, а некоторые были привезены из Петровского Завода, где декабристы занимались огородничеством, и «собранные с тюремных кустов» семена дали прекрасные всходы.

По воспоминаниям людей, знавших Волконских в 40-е – 50-е годы, «Волконский был седой высокий старик, некрасивой наружности, сильно картавил, а княгиня была молода и красива даже. Зимой проживала княгиня в Урике в верхнем этаже дома. Князь (так его звали в Урике) реже ходил в церковь Муравьевых, а княгиня часто». Красота Марии Николаевны не тускнела: Одоевский воспевал ее в стихах, Лунин – в прозе. Вот отрывок из письма последнего:

“Дорогая сестра! Я прогуливался по берегу Ангары с изгнанницей, чье имя уже внесено в отечественные летописи. Сын ее (красоты рафаэлевской) резвился пред нами и, срывая цветы, спешил отдавать их матери ... Но величественное зрелище природы было только обстановкой для той, с кем я прогуливался. Она осуществляла мысль апостола и своей личной грацией, и нравственной красотой своего характера”.

Дом Волконских в Урике был построен всего за несколько месяцев, состоял из двух этаже и был довольно просторен, однако, княгиня жила в нем только зимой, все лето она проводила со своими детьми на даче, в Усть-Куде, в 10-ти верстах от Урика, на правом берегу р. Ангары, в урочище, называемом «Камчатник». Дачный дом был небольшой, на 4 и 6 саж., и при оном службы, прислуга и пара небольших, но бежких лошадей, на которых княгиня и выезжала. Князь редко летом посещал «Камчатник».

Постоянными гостями княгини были два брата Поджио, тоже декабристы, у коих был дом также в Усть-Куде.

Близость города как-то оживила Марию Николаевну, вселила в нее надежду, желание вопреки всему вернуть детям максимально возможное из того, что потеряла сама. Одним из самых тревожных событий жизни в Урике был слух, что у декабристов будут забирать детей. Женщины всполошились. Слух оказался не напрасным: чтобы искоренить даже память о государственных преступниках, был придуман ход: каждая семья могла отдать детей на обучение в императорские училища и пансионы, но с условием, что они получат новую фамилию – по отчеству, например, дети Волконских станут Сергеевыми. И хотя отцы и матери , конечно же, хотели лучшей участи своим детям, они не согласились на такую бесчеловечность, государева «милость» вызвала у них только протест. Ведь это унижало подвиг благородных женщин, делая детей буквально незаконно рожденными.

Однако, Михаил и Нелли подрастали. Нужно было давать им образование. Мария Николаевна получила разрешение поселиться в Иркутске в 1845г, Волконский остался в Урике. Ему позволили посещать семью два раза в неделю.

С очень большими усилиями Мария определила сына Мишу в Иркутскую гимназию. Потом и вся семья перебралась в город. Волконские приобрели участок земли против Спасо-Преображенской церкви, однако дом решили не строить заново, а перенести из Урика. Буквально по бревнышку был перевезен особняк и перестроен заново. Сергей Григорьевич сам руководил возведением дома и приусадебных построек. У Волконских была прислуга, не более десяти человек, которая жила в избушке на территории усадьбы. Также был хлев, конюшня и каретник, Волконские держали лошадей. С восточной стороны дома был разбит небольшой сад.

В то время Мария Николаевна была, по воспоминанием современников, "женщиной высокой, стройной, худощавой, с небольшой относительно головой и красивыми, постоянно щурившимися глазами". Здоровье ее было сильно расшатано. С первых же недель своего пребывания в Сибири она жалуется на страшное влияние холода; она говорит, что у нее иногда в груди такая боль, как будто ее режут острые лезвия ножей. К болям в груди прибавились сердечные припадки, особенно усилившиеся с возрастом. Декабрист И.И. Пущин, в 1849 г. гостивший у Волконских, с грустью сообщал друзьям в Ялуторовск: "Марья Николаевна: бедная, все хворает: физические боли действуют на душевное расположение, а душевные тревоги усиливают болезнь, в свою очередь. Изменилась она мало, но гораздо слабее прежнего". Но не смотря на болезни, княгиня держала "себя с большим достоинством", была душой литературных, музыкальных и театральных вечеров.

Иркутск недаром стал столицей Восточной Сибири, многие иркутские купцы и чиновники высоко ценили хорошее образование, сильны были традиции меценатства. Именно поэтому декабристы и их жены были сразу же должным образом оценены и приобрели в Иркутске всеобщую любовь и уважение. И нет сомнения, что посещая салон Марии Николаевны, испытывая непосредственно обаяние культуры, иркутяне чувствовали более сильную потребность в духовных наслаждениях жизни.

В 1847 г. генерал-губернатором Восточной Сибири становится граф Н.Н. Муравьев, "честнейший и одареннейший человек", как считала Мария Николаевна, столь много сделавший для Сибирского края.

С первых дней своего вступления в должность он проявил себя заступником, покровителем, другом декабристов; он сразу поставил их в то положение в обществе, которое им принадлежало в силу высоких качеств образования, воспитания и морали. Когда николаевская реакция усиливала давление на культурную и общественную жизнь России и прежняя высококультурная форма литературно-музыкальных салонов была в столицах утеряна, салон княгини Марии Николаевны стал сердцем духовной жизни Иркутска. Вращение в доме Волконских вело к "сближению общества и зарождению в нем более смягченных и культурных нравов и вкусов".

Салон Марии Николаевны объединял и воспитывал местных музыкантов. В городе устраиваются любительские благотворительные концерты, оркестр пытается исполнять сложные симфонические произведения, создается камерный ансамбль музыкантов - профессионалов из числа ссыльных. Во второй половине XIX века Иркутск становится самым музыкальным из всех сибирских городов. В Девичьем институте Восточной Сибири, открывшемся в 1845 г., в числе выпускных экзаменов были и испытания по музыке, а на торжественном выпускном акте был большой открытый концерт. Мария Николаевна заботилась о нотах для хора институток. Княгиня рекомендовала иркутским барышням и молодым людям для развития музыкального вкуса и способностей произведения лучших русских и зарубежных композиторов: А. Варламова, М. Глинки, А. Алябьева, Моцарта, Баха, Доницетти, Бетховена: Конечно, М.Н. Волконская в своем салоне не ограничивалась музыкальными программами, были и литературные чтения, и спектакли для детей Волконских и их друзей.

Образ жизни Сергея Волконского на поселении совершенно не соответствовал образу жизни его жены. Современник, Н. А. Белоголовый вспоминает:

"Попав в Сибирь, он как-то резко порвал связь со своим блестящим и знатным прошедшим, преобразился в хлопотливого и практического хозяина и именно опростился, как это принято называть нынче. С товарищами своими он хотя и был дружен, но в их кругу бывал редко, а больше водил дружбу с крестьянами; летом пропадал целыми днями на работах в поле, а зимой его любимым времяпрепровождением в городе было посещение базара, где он встречал много приятелей среди подгородных крестьян и любил с ними потолковать по душе о их нуждах и ходе хозяйства".

В окружавшем Волконскую светском обществе ее муж очень быстро приобрел репутацию "чудака" и "оригинала": "Знавшие его горожане немало шокировались, когда, проходя в воскресенье от обедни по базару, видели, как князь, примостившись на облучке мужицкой телеги с наваленными хлебными мешками, ведет живой разговор с обступившими его мужиками, завтракая тут же вместе с ним краюхой серой пшеничной булки. "В салоне жены Волконский нередко появлялся запачканный дегтем или с клочками сена на платье и в своей окладистой бороде, надушенной ароматами скотного двора или тому подобными несалонными запахами", "вообще в обществе он представлял оригинальное явление, хотя был очень образован". А ему просто доставляло великое удовольствие разговаривать с мужиками об урожае и доходах, о том, какие будут погоды. Когда декабристы, обросшие седыми бородами, вернулись в Москву после помилования, Лев Толстой писал, что восхищен этими людьми. Их сверстники истаскались по балам, поседели, шаркая ногами о вощеные паркеты. А декабристы, среди которых был и Сергей Волконский, сумели сохранить человеческое достоинство и на каторге.

Что касается детей Волконских, Миша, благодаря симпатии Волконским генерал-губернатора, окончив в 1849 г. иркутскую гимназию (кстати, с отличием и золотой медалью!), без особого труда стал чиновником особых поручений при генерал-губернаторе, а это было уже немало. В 1856 Михаил прибыл из Монголии в Петербург в качестве курьера. А 26 августа того же года, в день коронации императора Александра II, был послан в Сибирь с Высочайшим манифестом о прощении декабристов. Согласно именному указу Александра II от того же числа Михаилу Волконскому был возвращён княжеский титул, принадлежавший его отцу до осуждения по делу декабристов. Потом, некоторое время Михаил служил чиновником на Кавказе, но вновь вернулся в Петербург. Михаил Сергеевич дослужился до заместителя министра просвещения России, затем до сенатора, а впоследствии занял должность члена Государственного совета.

Судьба дочери Волконских сложилась по совершенно иному сценарию.

Мария Николаевны на свой лад и устроила судьбу красавицы Нелли: едва той исполнилось пятнадцать, выдала ее замуж за преуспевающего чиновника Молчанова, который слыл, в том числе и в декабристском обществе, дурным человеком. Уже после свадьбы он был отдан под суд, по подозрению во взяточничестве, после чего тяжело заболел и, разбитый параличом, сошел с ума и умер. Но справедливости ради стоит отметить, что после смерти Дмитрий Васильевич был оправдан. Второй муж младшей Волконской рано скончался от чахотки. Только третий брак Нелли, дважды вдовы, оказался удачным.

Огромное внимание детям уделяли не только родители, но и друзья декабристы: Лунин, Поджио. Была составлена специальная программа, для домашнего обучения. Михаил Лунин, к примеру, был твердо убежден, что блестящее образование можно получить и в Сибири, главное иметь хорошие книги и надлежащего учителя.

Остались сотни писем Лунина к Марии Николаевне, Мише, Нелли - на итальянском, английском, французском, латыни - с подробными планами занятий, списками книг и даже нотными знаками - обрывки музыкальных пьес и арий опер, которые должен был прослушать Михаил. Тезка - ученик с блеском выполнял все задания строгого наставника, отвечая ему длинными письмами на разных языках, давая полный отчет о том, какой гербарий собрал, какую книгу прочел, и каким путем нашел сложное математическое решение для присланной Луниным задачи.

У семьи Волконских в Иркутске гостили многие проезжающие через Сибирь гастролеры: художники, музыканты. Гончаров, возвращаясь из своего кругосветного путешествия, бывал в их доме. Из Петербурга приезжали родственники. В 1850 г., вернувшаяся к тому времени из Италии сестра Марии Софья Николаевна Раевская, а в 1854 г. семью навестила сестра Сергея - Софья Григорьевна.

Волконским повезло, они всё-таки дожили до освобождения из ссылки. Из Сибири Мария Николаевна вернулась в 1855 году.

Перед смертью она написала знаменитые «Записки», полагая своими читателями детей и внуков. Но молва о существовании воспоминаний распространилась быстро. Первым пожелал ознакомиться с записками Н. Некрасов, задумавший поэму о подвиге русских женщин. Он обратился к сыну Волконской, однако Михаил Сергеевич, не желая предавать огласке воспоминания матери, с трудом согласился прочитать поэту часть текста. Только в 1904 году «Записки» были опубликованы и поразили читателей глубокой порядочностью и скромностью автора.

3а тридцать лет сибирской ссылки декабристы сроднились со своей новой родиной. Покидая ее, многие из них, как Наталья Дмитриевна Фонвизина, кланялись Сибири «в благодарность за ее хлеб-соль и гостеприимство».

«Их деликатное обращение со всеми и порядочность, стремление пробудить в других сознание человеческого достоинства оказали полезное в нравственном отношении влияние, можно сказать на весь город» - так отзывается о декабристах рядовой иркутский чиновник Падерин...

35

Потомки семьи Волконских

Первый сын Марии Николаевны и Сергея Григорьевича Волконских, Николай, родился еще до сибирской ссылки. Мария Волконская уехала в Сибирь, когда ему было всего лишь девять месяцев, а в возрасте двух лет Николай скончался вдали от своих родителей. Второй ребенок Волконских, дочь Софья, родилась в Чите и умерла в тот же день, когда и родилась. Для Марии Волконской дети были единственной отрадой в далеком от родных мест крае, поэтому, когда в Петровском Заводе в 1832 году родился сын Михаил, а затем в 1834 году рождается дочь Елена, Мария полностью погружается в их воспитание и образование. В 1835 году Волконским разрешают выйти на поселение, и они переезжают в Урик. Образованием Миши и Лены занимались не только сами Волконские, но и другие декабристы.

Михаил Лунин, Александр Поджио обучали детей Волконских. Но Мария Волконская понимала, что ее дети заслуживают лучшей судьбы и не должны всю жизнь провести в Сибири. Мария Волконская настаивает на переезде в Иркутск, поскольку здесь Михаил мог получить образование и поступить на службу. Мария прекрасно осознавала, что ему придется добиваться всего в своей жизни самому, преодолевая препятствия, которые станут у него на пути в связи с его статусом сына государственного преступника. Михаил поступил в Иркутскую мужскую гимназию и  в 1849 году закончил ее с отличием. Затем Миша Волконский хотел поступить в высшее учебное заведение, но ему было отказано в этой возможности, поскольку он оставался сыном государственного преступника. Но генерал-губернатор Восточной Сибири, Николай Муравьев-Амурский принимает смелое решение: в ноябре 1849 года он принимает Михаила на службу коллежским регистратором в главное управление Амурского края, где состоял чиновником особых поручений при генерал-губернаторе Восточной Сибири.

В течение семи лет исполняет разнообразные и ответственные поручения: дважды он был командирован в Маньчжурию для переговоров по поводу отношений с Китаем, руководил мерами по прекращению эпидемии холеры среди переселенцев, прибывавших из внутренних губерний для заселения Восточной Сибири, принимал участия в первых Амурских экспедициях и занимался подготовкой снаряжения для них, привёл в порядок поселения по Якутско-Аянскому тракту, устроил первые русские крестьянские поселения на Амуре между Мариинским постом и городом Николаевском, положив тем самым начало русскому землевладению на Дальнем Востоке. Вместе с Ахелессом Забаринским был поручителем со стороны жениха при венчании капитана I ранга Геннадия Ивановича Невельского и Екатерины Ивановны Ельчаниновой в апреле 1851 года.

В 1853 году Михаил был произведён в коллежские секретари. Этот гражданский чин являлся 10 чином в Табеле о Рангах и соответствовал чинам армейского и кавалерийского поручика. В 1856 Михаил Волконский прибыл из Монголии в Петербург в качестве курьера. А 26 августа того же года, в день коронации императора Александра II, послан в Сибирь с Высочайшим манифестом о прощении декабристов. Согласно именному указу Александра II от того же числа Волконскому был возвращён княжеский титул, принадлежавший его отцу до осуждения по делу декабристов. Вот что пишет об этом дне сын Михаила Волконского, Сергей Михайлович Волконский:

«Утром, в день коронации, еще никто ничего не знал, по крайней мере дети Сергея Григорьевича ничего не знали и в ответ на все расспросы видели лишь поднятые плечи и разведенные руки. Елена Сергеевна с Михаилом Сергеевичем  сидели в местах для публики на Кремлевской площади; они видели счастливые лица людей, друг друга поздравляющих, между прочим, молодого Александра Егоровича Тимашева, впоследствии министра внутренних дел, который с крыльца издали показывал дамам, сидящим на трибунах, свои только что полученные флигель-адъютантские аксельбанты, но об отце своем они ничего не знали. Так прошел весь день.

Когда в своей квартире на Спиридоновке они сидели за обедом, раздается звонок. Курьер из Кремля. На имя Михаила Сергеевича Волконского повестка явиться к шефу жандармов князю Долгорукому. Кратковременная всеобщая суматоха. Отец спешит в Кремль. Входит в приемную, пошли доложить. Выходит князь Долгорукий с пакетом в руке: «Государь император, узнав, что вы находитесь в Москве, повелел мне передать вам манифест о помиловании декабристов, с тем чтобы вы его везли вашему отцу и его товарищам». Можете себе представить, что это известие произвело дома, на Спиридоновке. В тот же вечер отец выехал… Москва горела огнями, гремела кликами, когда по той самой дороге, по которой двадцать девять лет тому назад Мария Николаевна в кибитке ехала, держа путь на Нерчинск, - в тарантасе выезжал Михаил Сергеевич, увозя с собой манифест о помиловании…

На придворном балу в Кремлевских залах новый император обходил гостей, когда вдруг остановился. Он нагнулся к сопровождавшему его, спросил что-то и направился в толпу. Толпа на пути его расступалась, государь проходил как бы коридором, который удлинялся по мере его продвижения. Наконец он остановился: перед ним стояла красавица в белом кисейном платье с бархатными анютиными глазками на белом платье и в черных волосах. «Я счастлив, - сказал Александр II, - что могу возвратить вашего отца из ссылки и рад был послать за ним вашего брата». Вся в слезах, Елена Сергеевна погрузилась в глубокий реверанс.

Никто еще не совершал путешествия в Иркутск в столь краткий срок, как Михаил Сергеевич. Он ехал пятнадцать дней и несколько часов. Но последние часы он уже не мог ни сидеть, ни лежать – он ехал на четвереньках. По пути его следования выходили на дорогу в ближайших селениях живущие ссыльные или члены их семей встретить вестника радости. Ожидание было так сильно, уверенность в его проезде так крепка, что выходили на дорогу, ждали на станциях. Михаил Сергеевич останавливал лошадей, читал манифест, когда было много народу, бросал несколько мимолетных слов, когда народу было мало, и летел дальше. По всей Сибири чувствовалось разряжение атмосферы. Между Москвой и Нижним он повстречался с возвращавшимися из Сибири Давыдовыми; декабрист Василий Львович умер в Красноярске, его многочисленная семья просилась выехать; им не препятствовали; уже наступила оттепель при приближении лучей.

Михаил Сергеевич подъехал к Ангаре ночью. Дул сильный ветер, было хмурое небо, и тяжелые тучи громоздились по нем. Отец нанял баркас. Река вздувалась, сильное течение уносило лодку влево, а город на горе все уходил вправо… Наконец высадились, побежал вверх вправо, к городу. Знакомыми улицами, запыхавшись, бежал он к знакомому дому. Подбежал, дернул звонок – голос отца: «Кто там?» «Я, привез прощение». Дверь отворилась, они обнялись впотьмах. Сейчас же дали знать всем прочим; в эту ночь уже не ложились.

Немногие воспользовались открывавшейся свободой: из 121 оставалось в живых 19»

В 1857 году Михаил перешёл на службу на Кавказ, где был назначен в Комиссию по разбору пограничных дел с Персией. Затем состоял чиновником особых поручений при наместнике Кавказа князе А.И. Барятинским, был прикомандирован к войскам правого крыла Кавказской армии, находился на передовых Закубанских постах.

Возвратившись в Петербург, он был назначен помощником статс-секретаря Государственного совета по Департаменту законов, состоял в этой должности 14 лет. Михаил Волконский являлся членом Комиссии для составления законоположений о преобразовании судебной части. Перевёл на русский язык и опубликовал «Устав итальянского гражданского судопроизводства» и «Наказ судебным установлениям Итальянского королевства».

В 1866 Михаил произведён в камергеры, в 1867 - в действительные статские советники. В январе 1876 он получил чин тайного советника, пожалован в егермейстеры Двора Его Императорского Величества и определён состоять при Государственной канцелярии. В том же году Михаил был приглашён министром народного просвещения графом Д. А. Толстым на пост попечителя Петербургского учебного округа. В 1880 уволен с этой должности по собственному прошению и назначен почётным опекуном по ведомству императрицы Марии и членом Совета министра народного просвещения. Ведомство императрицы Марии – государственный орган по управлению благотворительностью.

В сентябре 1882 года Михаил Волконский получил должность товарища министра народного просвещения, в последующие 13 лет председательствовал во всех главнейших комиссиях по этому ведомству и заменял министра в его отсутствие. С марта 1885 - сенатор. В январе 1890 пожалован в обер-гофмейстеры Двора Его Императорского Величества.

В мае 1896 Михаил Сергеевич назначен членом Государственного совета. В 1901-1903 был определён к присутствию в Департаменте промышленности.

Умер в Риме в 1909 г. Тело отца из Рима в Фалль перевез сын С.М. Волконский и похоронил его в Фалле в фамильном некрополе.

Михаил Сергеевич Волконский не разделял в полной мере убеждений отца-декабриста, он сумел сделать блестящую и по современным меркам служебную карьеру. Однако пример родителей, поддерживавших друг друга на протяжении всех лет каторги и ссылки, был воспринят и продолжен новым поколением, выросшим в декабристской среде. Михаил бережно чтил все семейные традиции, и бережное отношение к семейным ценностям перенес и в свою семью. Михаил первым опубликовал записки своих родителей. Из писем  М.С. Волконского Е.И. Якушкину о подготовке к публикации “Записок” декабриста С.Г. Волконского мы узнаем о его намерении напечатать их. Из письма 22 апреля 1871: “... Напечатать их я намерен, не знаю еще .... или выдержками, так как они, как я говорю, писаны не для печати...” Из письма 27 августа 1901: “ ... Выпуская 1 сентября “Записки” моего отца в Петербурге, я распорядился, чтобы ... один экземпляр переслан был Вам... Продолжение “Записок” я составил прошедшей зимой по документам, которые собирал... Взятые из Архива б. III Отделения дадут не мало нового. Декабристы дождутся когда-нибудь своей истории...” ГАРФ. Михаил сотрудничал также с Николаем Алексеевичем Некрасовым. С князем М.С. Волконским Н.А. Некрасова связывали многолетние приятельские отношения. В 1872 г. в доме Волконских Н.А. Некрасов знакомится с рукописью записок княгини М.Н. Волконской, послуживших материалом для его поэмы "Русские женщины".

С 24 мая 1859 года был женат на светлейшей княжне Елизавете Григорьевне Волконской (1838-1897), дочери князя Григория Петровича Волконского от брака его с графиней Марией Александровной Бенкендорф; внучке П.М. Волконского и А. Х. Бенкендорфа. Далее расскажем о потомках Волконских по линии Михаила Сергеевича.

Старший сын Михаила, Сергей Михайлович Волконский родился в 1860 году в родовом имении Бенкендорфов-Волконских Фалль под Ревелем (территория современной Эстонии). Имея возможность по праву рождения, воспитания, традиций занять любой высокий пост в официальной среде тогдашней России, но не имея склонности к какой-либо карьере, выбрал себе иное предназначение. Все его посты - уездный предводитель дворянства и директор Императорских театров. Единственная награда - орден Льва и Солнца второй степени, высочайше пожалованный по случаю визита персидского Шаха. Тем многообразнее его деятельность вне официальных сфер.

Посвятил себя работе в области культуры в самом широком смысле этого слова. Лектор, педагог, беллетрист, критик, режиссёр, автор мемуаров, статей, книг, посвященных философии, религии, истории, вопросам актёрской техники. Единственный представитель России на Конгрессе Религий в Чикаго. Первый русский, совершивший грандиозное лекционное турне (история и литература России) по Соединенным Штатам. Самый известный пропагандист и популяризатор метода Жак-Далькроза в России, основатель Курсов ритмической гимнастики в Петербурге, издатель и редактор первого журнала ритмики. В эмиграции - постоянный сотрудник газеты «Последние новости», театральный критик, член многочисленных обществ, профессор Русской Консерватории в Париже, впоследствии - её директор, педагог многих школ балета и танца.

Сергей Михайлович Волконский стал основным продолжателем традиций семьи Волконских. Помимо трудов, посвященных театральной деятельности, он опубликовал «Воспоминания». Стал основателем первого музея декабристов. Вот что об этом пишет сам Сергей Михайлович: «Все рисунки были мною увезены в деревню, в имение Павловку, Борисоглебского уезда, Тамбовской губернии. Здесь, во флигеле, я собрал и устроил – Музей декабристов. Кроме картин, портретов и проч. были там многие вещи, декабристам принадлежавшие. Так, была у меня ложка, которую ел С.Г. Волконский, его чубук, его палка, часы, подсвечник, стол, кресло, ноты, принадлежавшие княгине Марии Николаевне…Всех мелочей и не перечислить. Порядок и покой этого маленького музея были нарушены осенью 1918 года, когда я покинул свое имение и перевез наиболее близкие и сердцу дорогие вещи в уездный город.

Здесь, несмотря на почти уже невозможные условия жизни, весною того же года, на Святой, в библиотеке Народного дома я открыл в пользу Общества вспомоществования раненым и увечным воинам Выставку декабристов. В двух больших залах и двух маленьких комнатах разместились четыре отдела: «До Сибири», «Сибирь», «Официальная Россия» и «Возвращение». Выставка эта в Петербурге и Москве, конечно, имела бы большой успех. Каталог ее, более двухсот номеров, вероятно, и по сие время сохранился у кого-нибудь из жителей Борисоглебска или в местной общественной библиотеке. Убрать с такою любовью собранную выставку мне уже не пришлось – в солдатской шинели, с котомкой платья и белья, в пять часов утра, пешком я должен был покинуть родной город…».

Зимой 1921 года Сергей Михайлович эмигрировал. С февраля 1926 года постоянно жил в Париже, и «За десять с небольшим лет парижского периода своей жизни Волконский сделался одной из самых ярких фигур русского Зарубежья». Он печатался в журналах «Звено», «Перезвоны», «Числа». Обширный театральный опыт Волконского, отличное знание и русского, и европейского театра, большая практика писательской работы, великолепный легкий язык, широкий кругозор дали ему возможность занять ведущее место в среде многочисленных театральных критиков Парижа. В 1936 году был приглашен читать лекции в балетную школу Курта Йосса в Лондоне, затем преподавал в балетной труппе Марковой и Долина из театра «Дюк оф Йорк». Там же, в Лондоне, 14 июля была объявлена помолвка Волконского с Мэри Ферн Фрэнч, дочерью американского дипломата.

Мэри Фэрн Фрэнч, невеста князя была дочерью покойного Дж. Уолкера Фэрна, посланника США в Румынии, Греции и Сербии. После свадьбы молодые поехали в Америку, навестить дочь княгини от первого брака. Там, в городке Хот-Спрингс, Волконский умер.

Хот-Спрингс (Hot-Springs - Горячие ключи) - горный курорт на северо-западе штата Виргиния, знаменитый своими термальными источниками. По-видимому, одной из целей поездки Волконского была поправка здоровья. Однако 19 октября он заболел и 25-го умер. Из Хот-Спрингса его тело везли через весь штат в Ричмонд, столицу Виргинии. Там, 27 октября, его отпели в католической церкви Святого Сердца Господня и похоронили в тот же день на кладбище Холливуд.

31 октября в Русской католической церкви на улице Франсуа Жерар была отслужена панихида по князю Волконскому. В церкви, помимо родственников, присутствовал весь русский Париж. Детей у Сергея Михайловича Волконского не было.

Второй сын Михаила Волконского, Петр Михайлович Волконский – камергер (1861–1948, Париж) камергер, предводитель дворянства Балашовского уезда. После Октябрьской революции - деятель Русского апостолата в Зарубежье. Русский католический апостолат (ново-лат., от греч. apostolos - апостол) - миссия Католической церкви, обращённая на Россию - СССР и Русское Зарубежье в XX веке. Основанием для создания Русского апостолата стали идеи философа Владимира Соловьева о поиске церковного единства, первоначальное руководство осуществлялось иезуитом епископом Мишелем д’ Эрбиньи. Линия потомков по линии Петра Михайловича Волконского прослеживается вплоть до наших дней. В браке с Елизаветой Алексеевной Шаховской у Петра Михайловича в 1891 г. Родился сын Михаил Волконский. Михаил Петрович унаследовал музыкальный талант Марии Николаевны Волконской и выбрал для себя творческий путь. Он пел в Белградской опере под сценическим псевдонимом «Верон». Михаил Петрович Волконский проделал огромную работу по сохранению и обработке семейного архива Волконских. Его работу невозможно переоценить, вплоть до нынешнего времени мы изучаем накопленный им материал. Михаил женился на Кире Петкевич, в этом браке на свет появился Андрей Волконский.

Позже, в 1947 году, Михаил со своей женой и маленьким сыном Андреем вернулся в СССР. Андрей Волконский пошел по стопам своего отца и тоже стал музыкальным деятелем. Это и неудивительно, ведь он с пяти лет начал импровизировать, детские пьесы мальчика слышал еще С.В. Рахманинов. Музыкальное образование получал сперва домашнее (частные уроки), затем в Женевской консерватории (1944-45, фортепиано у Дж. Обэра) и далее в Парижской консерватории (1946-47). Молодой музыкант застал в СССР страшную атмосферу, установившуюся после ряда идеологических постановлений ЦК партии по вопросам литературы и искусства, но, не смотря на это, развитие Андрея Волконского в сфере познания музыки шло совершенно независимо от всевластных партийных установок. Уже в консерваторские годы определились две области его интересов - современная новая музыка и доклассическая. В любой подходящий момент он вытаскивал из своего портфеля ноты Мясковского или Баха и принимался их играть с листа. Его умение это делать изумляло: он садился за рояль, играл современную партитуру, просил лишь переворачивать ему страницы; при повторении он исполнял уже так, как если бы это была хорошо выученная пьеса. Главное достижение Волконского в сфере исполнительства - создание им в 1964 году ансамбля старинной музыки «Мадригал».

Его образование отвечало художественной необходимости времени и открывало, тем самым, новое перспективное направление в исполнительстве. Художественная концепция Волконского как нельзя более верно отвечала ему. Его музыкальность, знание разнообразной доклассической музыки, художественная авторитетность способствовали успеху нового начинания. Своеобразная «гармония» достигалась и с Союзом композиторов, уже полностью запретившим Новую Музыку Волконского. Старинная музыка в лице ее всеми почитаемых композиторов свободна от идеологических подозрений в «буржуазных» влияниях и не имеет ничего общего с современными техниками композиции.

В 1972 году Андрей Волконский эмигрировал во Францию. Андрей Волконский был женат на эстонской поэтессе Хельви Юриссон, в этом браке родился Петр Волконский. В 2008 году Андрей Волконский скончался и был похоронен во Франции. Петр Волконский живет в Эстонии и также известен своим творчеством. С 1976 выступал как режиссёр, актёр, рок-музыкант, композитор. В 1978 вместе с Урмасом Алендером и рядом других музыкантов основал рок-ансамбль «Propeller». В 1991 году проездом он посещал и наш музей. Линия Волконских продолжается и поныне, у Петра Волконского родилось четверо детей, теперь уже они творят историю своей семьи.

Вернемся к детям Михаила Сергеевича Волконского, его третий ребенок, дочь Мария Михайловна (1863, Фалль – 1943, Рим), была фрейлиной при дворе императрицы Марии Федоровны. В 1901 году в Швейцарии она приняла католическую веру.  Позднее многие годы жила в Риме. Детей у Марии Михайловны не было. Мария была благотворительницей и активной прихожанкой русской католической церкви св. Лаврентия на Горах (Рим). Занималась переводами творений католических духовных писателей на русский язык. Последние годы провела в пансионе при одной из римских клиник. Скончалась 19 мая 1943 г. в Риме. Мария Михайловна Волконская написала такие труды как: «Лурдская богоматерь», «Дон Боско, отец сирот и нищих.», «Петр Оливен», «Краткие размышления о Божественных Страстях Христовых». Портрет Марии Михайловны кисти Константина Егоровича Маковского находится сейчас Государственном музее искусств Грузии в Тбилиси.

Судьба четвертого сына Михаила Сергеевича Волконского, Григория Волконского (1864 – 1912), мало изучена. Однако же известно, что у Григория было четверо детей. Вадим Григорьевич Волконский (1895 – 1973) женился на внучке Петра Аркадьевича Столыпина, Елене Петровне Столыпиной. В этом браке у Волконских родилась дочь. Елена Вадимовна Волконская (1924 – 2011) хранила семейную реликвию – Римский альбом семьи Волконских. Этот альбом она передала в 2001 году Государственному Историческому Музею. Большую часть альбома представляют портреты представителей трех поколений семьи Волконских, их родственников и друзей.  Внимательное их изучение позволяет заключить, что он был составлен сыном декабриста Михаилом Сергеевичем Волконским, прадедом дарительницы альбома. Михаил Сергеевич был и его первым оформителем, и владельцем: об этом свидетельствуют надписи над портретами, сделанные его четким, хорошо читаемым почерком, известным по письмам, хранящимся в архивах.

Вторая дочь Григория Михайловича Волконского, Елизавета Григорьевна (1896 – 1984) жила в СССР. Она преподавала в школе-студии МХАТ «манеры». О Елизавете Григорьевне остались некоторые воспоминания в мемуарах ее студентов, вот некоторые из них.

«Преподаватели специальных дисциплин в Школе-студии были особой кастой. Среди них выделялась Елизавета Григорьевна Волконская-Никулина. Кто же еще мог преподавать «манеры», как не настоящая графиня, представитель древнего рода? Статная, породистая дама - в старинных украшениях, руки в перстнях. Ее сравнивали с Идой Рубинштейн с известного портрета Серова, чуть постаревшую и поседевшую. Коротко стриженная, нос горбинкой, длинные пальцы, папиросы «Беломор». Остроумная, элегантная. «Мальчишки млели. Мы восхищались.

Она замечательно с ними общалась, в стиле доброжелательной иронии. Как войти в комнату, как подойти к женщине, как отодвинуть стул, сесть за стол. Учила мелочам, но очень важным мелочам, почти утраченным. На первом же занятии Волконская предупредила: «Сколько ни пытайтесь, дворян из вас не получится... Дело не в том, как вы будете ходить, садиться, вставать, а во внутренней культуре». Присмотревшись, посоветовала Высоцкому: «Володя, не пытайтесь делать из себя графа, постарайтесь стать Высоцким, может быть, тогда у вас и появится благородство». Из воспоминаний Изы Высоцкой, первой жены Владимира Высоцкого.

«Это потрясающий человек! Она совершенно поразила меня в одном эпизоде. У нас комната для занятий была на третьем этаже, и мы в перерывах курили на лестничной клетке. Она была уже достаточно немолодой и, как я сейчас понимаю, уже достаточно нездоровой. Однажды она поднималась по лестнице без лифта. Шла, буквально цепляясь за перила, останавливалась через каждые три шага. Видно было, что человеку очень-очень плохо. Но когда она дошла до двери, она ещё несколько секунд постояла, потом вскинула голову, расправила плечи и бодрой походкой вошла в комнату. Там в комнате могли быть люди, а нас с Таей Додиной, курящих на лестнице, она не заметила – и нам стало неудобно, что мы видели момент её слабости. Вот эту сцену я запомнила на всю жизнь.» Из воспоминаний Аллы Лукьянчиковой.

Елизавета Григорьевна Волконская, в замужестве Никулина, осталась в памяти потомков последней аристократкой оставшейся на своей Родине.

Судьбы детей Михаила Волконского во многом похожи на его собственную. Владимир Михайлович Волконский (1868 – 1953) также стал активным политическим и общественным деятелем. В 1907 году он был избран членом III Государственной думы от Тамбовской губернии. Входил во фракцию умеренно-правых, с 3-й сессии - в русскую национальную фракцию. Состоял членом комиссии по местному самоуправлению. 5 ноября 1907, по предложению правых и умеренно-правых, был избран старшим товарищем председателя Думы. В этом звании он обнаружил большую энергию, уменье быстро вести и заканчивать прения, быстро проводить голосования; такое направление председательской деятельности оказалось наиболее удобным для так называемой «думской вермишели». Ту же самую систему он проводил и по отношению к важным законопроектам, но здесь она часто вызывала его конфликты то с одной, то с другой партией (чаще - с левыми). Волконский почти одинаково часто прерывал ораторов правой, как и левой, предлагал дисциплинарные кары против первых, как и против вторых. 14 июля 1915 назначен товарищем министра внутренних дел. В декабре 1916 г. вышел в отставку в знак протеста против политики, проводимой Протопоповым. В январе 1917 был избран Петроградским губернским предводителем дворянства. После революции участвовал в Белом движении. Находился в окружении генерала Юденича. После провала наступления Юденича на Петроград эмигрировал в Германию, затем переехал во Францию, жил в Париже, затем на юге Франции. Скончался в 1953 году в Ницце. Похоронен на русском кладбище Кокад. Детей у Владимира Михайловича не было.

Самый младший сын Михаила, Александр Михайлович Волконский, начал свою карьеру как военный. В 1895 году в составе русского чрезвычайного посольства находился в Персии, а в 1897 году был командирован в Пекин, после чего составил секретную записку «О необходимости усиления нашего стратегического положения на Дальнем Востоке», в которой говорилось о близости и неизбежности военного столкновения с Японией и о неготовности к нему России. В 1898 году был командирован в Туркестан (в рамках работы Высочайше утверждённой комиссии о мерах предупреждения и борьбы с чумною заразою). В мае - августе 1905 года князь Александр Волконский занимал пост начальника 8-го отделения штаба командующего Тихоокеанским флотом, затем был столоначальником, а с мая 1906 года - помощником делопроизводителя Главного управления Генерального штаба (в этом качестве занимался анализом информации по военной ситуации в азиатских странах).  С февраля 1908 года - военный агент России в Италии. Автор исследования о Вооружённых силах Италии. С апреля 1908 - полковник Генерального штаба. Как военный разведчик, смог получить от своей агентуры чертежи экспериментальных пулемётов «Перино» и «Ревелли» (последний был принят в серийное производство и находился на вооружении итальянской армии во время двух мировых войн).

Флигель-адъютант императора Николая II. В 1912 году, находясь в отпуске в Петербурге, во время празднования столетней годовщины Отечественной войны 1812, демонстративно отказался поддержать торжественный адрес на имя Николая II, в котором монарх был назван «самодержавным» (считал, что после Манифеста 17 октября 1905 российский монарх стал конституционным). За этот поступок был подвергнут критике в монархической прессе, кроме того, ему было предложено подать рапорт об отставке, что князь Волконский и сделал. В 1912 году был уволен в отставку «за болезнью, с мундиром и пенсией». После прихода к власти большевиков остался в эмиграции. Занимался публицистикой, автор работ, направленных против украинского национального движения. Его исследование «Историческая правда и украинофильская пропаганда» (1920) было переиздано в сборнике «Украинский сепаратизм в России. Идеология национального раскола» (М., 1998). Также написал работы «Имя Руси в домонгольскую пору» (1929) «В чём главная опасность?» (1929), «Малоросс и украинец» (1929). В 1930 году официально принял католичество. Александр Волконский 6 июля 1930 года был рукоположен в священники. Участвовал в съезде русского католического духовенства в Риме (1930). Являлся сотрудником комиссии «Pro Russia», преподавателем русского и других славянских языков в Папском Восточном институте. Умер 18 октября 1934 года в Риме, похоронен в крипте Греческой коллегии на римском кладбище Кампо Верано (могила не сохранилась). У Александра Волконского было четверо детей, однако, об их судьбе ничего неизвестно.

История дочери Сергея и Марии Волконской Елены во многом известна благодаря переписке С.Г. Волконского, особенно ранний период ее жизни. Сергей Волконский часто в своих письмах упоминает первого мужа Елены, Дмитрия Молчанова, а также ее сына, Сергея Молчанова. Елена Волконская в Иркутске в 16 лет вышла замуж за чиновника Дмитрия Молчанова. Брак этот был очень спорный и многие его не поддерживали. Но, тем не менее, Елена повенчалась с Дмитрием Молчановым а в 1853 году у них родился сын Сергей Молчанов.

Сережа был любимцем дедушки, вот что Сергей Молчанов пишет в своем письме Е.С. и Д.В. Молчановым от 29 октября 1854 г.: «Вчерась минуло Сереже 10 месяцев. Вы и мы должны благодарить Всевышнего – в течение сего времени ни разу Чичик не был болен, ни разу, можно сказать, не слышали крик страдания. Мил так, что нет слов, чтоб это выразить, утешает нас всех – и тем и вас  - хоть заочно – вестьми о нем, спит – слышно, как муха пролетит в комнате. Проснулся – весь дом его забавляет, а бабушка во главе, любит преимущественно Мишу – в обиду нам всем, одного надо желать, просить у Бога сохранения здоровья Сережи и постепенного  и легкого прорезывания зубков, которые до сих пор еще не показываются».

Сергей Волконский очень тепло пишет о внуке Сереже, которого в семье ласково называли Чичиком. Но, как известно, брак Елены был скоротечным. Дмитрий Молчанов серьезно болел, он также был обвинен во взяточничестве. Тем не менее, ничто не повлияло на отношение Волконских к Дмитрию и до последних его дней, они поддерживали его. В одном из писем Сергея Волконского есть такие строки:

«Сердечный друг и сын, я получил по прибытии моем с прииска в Красноярск твое письмо от 27-го июля. Не буду тебе говорить о несчастном окончании твоего дела. Клевета, злоба и подкуп восторжествовали над тобою, но ты остаешься перед мною то, что был: человек безукоризненный, и постигшее тебя несчастье еще более тебя сделало мне дорогим. Я переношу это испытание так, как и ты, твердо, уверен будучи в твоей невинности. <…>

Мы тебя знаем, любим, уважаем. Поверь, что я, чем ты более подвержен испытаниям, ты мне будешь дороже, ближе и более уважаемый. Поверь, что даже если приговор, над тобою произнесенный, сохранится во всей его силе, то сердце мое и ум не перестанут тебя любить и уважать и что там, где ты будешь в предназначенной опале, там и я буду с тобою, буду лелеять тебя и оказывать тебе все пространство моей любви и уважения моего к тебе.

Сибирь перестанет быть для меня местом ссылочным, а краем благословенным, и никогда из Сибири не выеду, пока там ты будешь, даже если бы высочайшая милость доставила мне возможность выехать из Сибири.» Однако в 1857 году Дмитрий Молчанов умирает. Елене на тот момент было всего лишь 23 года. В 1858 году Елена выходит замуж за Николая Аркадьевича Кочубея. Николай Аркадьевич был секретарем русского посольства в Константинополе. От Николая Кочубея в 1860 году у Елены родился сын Александр, однако, он в возрасте двух лет скончался. Второй сын Елены от Кочубея, Михаил, эмигрировал...

36

37

Декабрист Волконский в каторжной работе на Благодатском руднике

Из восьми декабристов I разряда, приговорённых в каторжную работу на 20 лет и первыми отправленных из Петербурга в ночь на 24 июля 1826 г. один лишь Оболенский оставил, в своих Записках, рассказ об этой работе в Благодатском руднике и вообще обо всей обстановке жизни в первые месяцы отбывания декабристами каторги под Нерчинском - до перевода в Читу; да княгиня Волконская в трогательных чертах рассказала о своем посещении "каторжных нор", в которых ежедневно с 5 до 11 часов утра работал её муж и его сотоварищи. Но и те, и другие воспоминания писаны по памяти, спустя много лет, - и в них мы не найдём того отражения времени, той непосредственности впечатлений и сообщений, которое нам естественно хотелось бы видеть и знать. Поэтому знакомство с несколькими подлинными письмами одного из декабристов - Сергея Григорьевича Волконского, - относящимися ко времени работ в Благодатском руднике, представляется нам особенно ценным.

Волконский и его сотоварищи прибыли в Благодатский рудник, в 12 верстах от главного Нерчинского горного завода, 25 октября 1826 г., ровно через три месяца после выезда из Петропавловской крепости и после недолгого пребывания в Иркутске и на Николаевском винокуренном, Усольском соляном и Александровском винокуренном же заводах. Особыми секретными предписанием и наставлением (инструкциею), данными Начальником Нерчинских заводов Тимофеем Степановичем Бурнашевым - задолго до прибытия на места самих "преступников" (28 августа 1826 г.) - Главноуправляющему рудниками, маркшейдеру П.М. Черниговцеву и приставу рудника, шахтмейстеру Котлевскому, предписано было "употреблять их в работы и поступать с ними во всех отношениях по установленному для всех каторжных положению", "наблюдать строжайшим образом за их поведением, не допущать их к свиданию между собою", а главное - "употреблять их в настоящие горные работы в две смены по 4 человека, размещая оных по разным выработкам так, чтобы они не имели между собою свидания, ставя в работу каждого из них с надёжным человеком, коему и отдавать его на руки" и т. д. и т. под. 15 октября, узнав о близком прибытии декабристов, Бурнашев вновь предписывал Черниговцеву руководствоваться по отношению к ним вышеуказанным предписанием от 28 августа.

Перевод в Нерчинский округ был совершенною неожиданностью для Волконского и его сотоварищей, что видно из писем его к сестре, княгине Софье Григорьевне Волконской, от 5 октября, из Николаевского завода, и к жене, от того же числа. Приводим эти письма в переводе с французского языка, на котором они писаны.

"Добрейшая Сестра, в ту минуту, как я менее всего того ожидал, за мною прислали и спешно отправляют из Николаевского завода. Я не знаю, куда меня везут, - вероятно в Нерчинск. Прошу тебя, дорогой друг, перенеси этот новый удар судьбы с христианским смирением, подумай о том, что ты мне обещала, подумай о твоих детях. Я мужественно покоряюсь моей злополучной судьбе и полагаю мою надежду на божие милосердие. В своей доброте бог поддерживал меня до сих пор, - надеюсь, что я заслужу своим смирением продолжения его божественных милостей. Умоляю тебя не беспокоиться обо мне; будем в сердцах наших обращать каждодневно, один о другом, горячие молитвы. Да поддержит бог мою бедную мать, мою обожаемую жену, - я страдаю от той боли, которую я заставляю их разделять со мной. Молю тебя, Софья, береги их и дай мне о них известия, равно как и о моём сыне.

Я пишу эти строки второпях, страшно взволнованный и в суете столь скорого отъезда, что не могу больше говорить с тобою. Ты понимаешь, что чувствует моё сердце ко всем вам - да подкрепит вас господь и поможет мне!

Я заготовил письмо к моей жене в черновике, - ибо письма, которые становятся столь гласными, как мои, должны быть тщательно обдуманы; но так как у меня нет возможности переписать его, - я посылаю тебе его в черновом виде, а ты доставь его ей. Скажи ей, чтобы она мужалась и берегла себя для меня и для моего сына. Так как портрет её прибыл в Иркутск, я надеюсь его получить, и если получу это счастие, оно уже меня не покинет. Ещё раз, - да подкрепит вас бог, да сохранит он вас и поможет мне! Целую руки у матушки, прижимаю к сердцу моего ангела Машеньку, моего дорогого Николино и целую мою любимую Алину. Скажите много нежностей Репниным и Зинаиде. Да будет божественная благодать с вами и со мной! До свиданья, до свиданья! Господь даст нам это свиданье в этом свете или в другом. Твой брат Сергей. 5 октября 1826. Николаевск".

Жене своей Волконский тогда же писал следующее:

"Дорогой друг, как я благодарен тебе за письмо твоё от 16 августа. Сообщая мне о страданиях, которые заставляет тебя испытывать неизвестность о моей участи, ты приносишь лишь утешение тому страданию, в которое погружено моё сердце уже столько времени. Нам нечего больше ожидать от справедливости людей, - участь моя решена слишком бесповоротно; но провидение, быть может, не откажется дать нам ещё какое-нибудь облегчение на этой земле и уже доставляет мне утешительную надежду, что твои несчастия и моё раскаяние обеспечут для нас более счастливую участь в жизни вечной. Надежда на милосердие божие - единственное убежище, которое нам остаётся, - и не во власти людей лишить нас её.

Вот уже третья неделя, что я пишу тебе последовательно по почте, которая отходит из Иркутска раз в неделю. Если власти то допустят, я буду продолжать давать тебе вести с каждым курьером. С большим нетерпением ожидаю от тебя известий, - господь не лишит меня, надеюсь, получения утешительных сообщений. Моя надежда в нём, и к нему обращаю я мои молитвы о тебе и о моём сыне. Моё почтительное и нежное приветствие твоим родителям, постарайся получить для меня их прощение и скажи им, что они не могут осудить меня больше, чем я сам осуждаю себя за то горе, которое я заставляю тебя испытывать. Моё физическое состояние довольно хорошо, нравственное же состояние будет зависеть от известий, какие я получу от тебя. Мысленно благословляю тебя, равно как и Николино".

Как мы сказали выше. Иркутский губернатор И.Б. Цейдлер представил письма Волконского не прямо по адресу его сестры и жены, а в Главный Штаб, вместе со своим письмом к сестре декабриста; из Штаба последнее письмо с замечанием Сибирского генерал-губернатора А.С. Лавинского (находившегося тогда в Петербурге) о том, что "княгинею послан в Иркутск отпущенный на волю из крепостных людей Григорий Павлов, который намерен там избрать себе род жизни", и что "человек сей, может быть, для того в Иркутск отправлен, дабы получать и пересылать чрез него какие-либо сведения и тому подобное", - было доложено Начальнику Главного Штаба барону И.И. Дибичу, а последний 12 ноября переслал письмо Цейдлера и приложенный к нему договор вольноотпущенного Григория Павлова к Бенкендорфу - "для объяснения". Бенкендорф, как и следовало ожидать, после "объяснения" положил резолюцию - письмо и условие Павлова "не отдавать", - и они остались в деле III Отделения. Вот письмо Цейдлера и договор Павлова.

6 октября [1826 г.]. Иркутск.

Милостивая Государыня!

Родственная любовь и дружба, которую вы оказываете с нежной заботливостью об участи Брата вашего, обязывает меня известить Вашего Сиятельства, что место пребывания его переменено по обстоятельствам, и что он будет находится за Байкалом, куда отправился в состоянии здоровья лучшем; где находится будет, вы изволите быть извещены. Перемена сия не отяготит более его состояния, а только будет отдалённее.

Вероятно Ваше Сиятельство изволили получить извещение, что Комиссионер ваш Яковлев в Екатеринбурге помер; бывший с ним Павлов, опасаясь такого дальнего пути, нанял в Екатеринбурге мещанина и прибыл с ним сюда. Вещи приняты в моё xpaнeниe, по реестру. С. Г. назначил ce6е из одежды и белья, а книги остаются здесь, и как Павлов не имеет на уплату мещанину денег, то я выдал ему 50 руб. и на обратный мещанину выезд на прогоны 150 руб. Павлов, имея свободу, изберёт cебе cocтoяниe, а вещи останутся у меня, до коле вам угодно будет сделать о них распоряжение. Портрет М. Н. будет отправлен к нему, также трубки и табак.

Услышав, что высокопочтеннейшая Матушка ваша имеет намерение выехать сюда, умоляю Вашего Сиятельства их от таковой трудной поездки отклонить: не только что трудность дороги, но и опасность в пути от людей безнравственных. Простите мне мою дерзость, но милостивое ваше ко мне довеpиe даёт мне право быть откровенным. Пребывание столь знаменитой особы в здешнем краю невозможно.

С всегдашней готовностью исполнить все ваши приказания, остаюсь

Вашего Сиятельства

покорный слуга

И. Цейдлер.

6-го октября

Г. Иркутск

На конверте: Ея Сиятельству Милостивой Государыне Княгине Софии Григорьевне Волхонской. У Конюшенного Моста, в доме Статс-Дамы Княгини Волхонской.

Договор вольноотпущенного княгини А.Н. Волконской, Григория Павлова (вероятно крестника отца декабриста князя Г.С. Волконского) и Оренбургского мещанина Якова Мельникова был составлен в следующей форме:

Екатеринбург. 1826-го года, сентября девятого дня, мы, нижеподписавшиеся, уволенный из владения Статс-Дамы Их Императорских Величеств Княгини Александры Николаевны Волконской, урождённой Княгини Репниной, из киргиз карыкалпак Григорий Павлов и Екатеринбургский мещанин Яков Иванов Мелников заключили между собою сей договор в следующих пунктах:

Первое. Порядился я, Мельников, у него, Павлова, следовать вместе с ним из Екатеринбурга до города Иркутска на собственных Павлова прогонах и на его содержании с имеющимися у него, Павлова, в повоске разными вещами и во время проезда дорогою до Иркутска обязуюсь я, Мельников, елико возможно сохранять от всякой растраты сказанные вещи.

Второе. За съезд мой до Иркутска и за услуги мои сколько я, Мельников, буду у него, Павлова, находится на его собственном содержании, получать мне, Мельникову, от него, Павлова, платы по прошествии каждого месяца по дватцати пяти рублей.

Третье. Буде я, Мельников, не пожелаю быть у него, Павлова, в услугах, то в таком случае обязан он, Павлов, меня уволить и удовлетворить по ращёту, сколько причитаться будет деньгами, и сверх того обязан мне, Мельникову, Павлов выдать на две лошади из Иркутска до Екатеринбурга на заплату прогонов деньги, сколько следовать будет, равно заплатить мне, Мельникову, и за то время, сколько проеду из Иркутска до Екатеринбурга, там же выдать мне, Мельникову, и на содержание во время обратняго пути сколько нужно будет.

Четвёртое. Платье должен я, Мельников, иметь своё и требовать от него, Павлова, оного не должен.

Пятое. При заключении сего договора получил я, Мельников, от него, Павлова, денег наперёд пятьдесят рублей и шестое.

Заключа сей договор, должны мы содержать с обоих сторон свято и ненарушимо, в том и подписуемся. Из киргиз калпак Григой [sic] Павлов. Екатеринбургской мещанин Яков Мелников.

Сей договор в Екатеринбурге у Маклера слуг и рабочих людей явлен и в книгу подлинником под № 99 записан, - в том сие свидетельство и учинено Октября девятого дня 1826 года. Маклер Мирон Коростов.

Через два дня после первого письма к нежно любимой сестре своей декабрист Волконский, уже привезённый к берегу Байкала, для посадки на судно "Ермак" сделал попытку отправить и ещё одно письмо, - но и оно, доставленное Цейдлером Лавинскому в Петербург, было Лавинским переслано, 16 ноября, в Главный Штаб к Дибичу, 18 ноября доставлено к Бенкендорфу и, как и предыдущие письма, было задержано и приобщено "к делу" Вот что писал Волконский в этом, втором письме своём к сестре, по-русски:

8 Октября 1826 г. у озера Байкала.

Друзья мои сердечные, ещё несколько строк пишу вам оные, садясь на транспорт для переезда чрез Байкал. Полагаю, что нас везут в Нерчинск; принимаю сие новое удручениe моей участи с xpиcтиaнcкoю покорностью - и надежда моя на единого Бога.

Буду вам пространнее писать, буде позволят, с места. Ныне же убедительно прошу вас всех иметь в виду, что ваше спокойствие духа - мне истинным yтешeниeм. Ради Бога, чтоб жена не иначе бы приезжала, как с гласными и письменным позволением быть при мне - и тем избегнуть те страдания, которые имеет Трубецкая. Да Бог будет вашим и моим спомошником!

Сергей Волконской.

8 Октября.

На обороте: Ея Сиятельству, Милостивой Государыне Софии Григоpьeвне Княгине Волконской.

О страданиях и мытарствах княгини Е.И. Трубецкой, по пути к мужу встретившейся с ним и его сотоварищами в Иркутске, 6 октября 1826 г., известно из многих источников, - а потому, не приводя здесь этих рассказов мы сообщим здесь следующие письма Волконского с пути на каторгу - из Верхнеудинска, от 13 октября к сестре и к жене. Письма эти вместе с письмами декабристов Е.П. Оболенского к отцу (из Верхнеудинска же, от 12 октября), В.Л. Давыдова к брату Петру (от 14 октября оттуда же) и А.3. Муравьёва к жене (от того же числа и оттуда же) были доставлены в III Отделение, причём здесь, несмотря на благосклонный доклад о них М.Я. фон-Фока, кончавшийся словами: "Они все только и живут надеждою получить хотя одну строчку, писанную их родственниками", было сделано распоряжение их "на основании правил, удержать", - и письма сохранились в Архиве б. III Отделения.

Верхнеудинск, 13 Октября 1826 г.

Вложенное здесь письмо, которое я направляю через тебя к моему ангелу-Машиньке, даст тебе некоторые подробности обо мне. Дорогая Софья, доставь его ей как можно скорее и давай мне аккуратно известия о себе и о её близких. Ты понимаешь, как я беспокоюсь и о ней, и о тебе.

Добрая Софья, вот твои опасения и оправдались, - и ещё одною тысячею вёрст больше между нами. Я не знаю, что ожидает меня в Нерчинске, - но я подчинюсь всякому отягчению личного моего несчастья с тою покорностью, которую я должен иметь и которую обещал тебе сохранять - для твоего утешения.

Из Нерчинска я надеюсь иметь возможность писать к тебе и к Матушке, у которой мысленно целую руки. Сообщи ей о перемене места моего назначения; всем в жизни нашей распоряжает бог - для нашего блага, если мы сумеем им воспользоваться. О, если бы я мог своими чувствами и своею покорностью принести некоторое утешение тем скорбям, которые я причинил моей бедной Матушке и вам всем, мои дорогие друзья! Тысячу дружеских приветствий Алине, которую я люблю очень нежно. Твой брат и друг Сергей.

Р. S. Извести меня о получении моих писем, и я то же сделаю относительно твоих, и пусть каждый из нас отмечает их отправление.

На обороте: Княгине Софье Григорьевне Волконской.

Жене своей декабрист писал в тот же день:

Верхнеудинск. 13 Октября 1826 г.

Сколь бы ни были печальны известия, которые я должен сообщить тебе про себя, дорогой и обожаемый друг, - я предпочитаю посвятить тебя в них, чем оставлять тебя в неизвестности о том, что со мною делается. Как я уже сообщал тебе, прибыв в Иркутск в последних числах августа, я был помещён на одном винокуренном заводе, в недалёком расстоянии от города, и, согласно содержанию приговора, был употреблён на работы. Теперь место моего назначения переменено, - и вот я на пути к Нерчинску. Что ожидает меня там, мне неизвестно; будущее в виде работ в рудниках мало утешительно; как бы то ни было, дорогой друг, возложим надежду на бога и будем умолять его дать нам мужество к перенесению нашей несчастной участи, которая весьма сокрушительна для меня по тому участию, которое я заставляю тебя разделять со мною, мой ангел.

Добрый и нежный друг, поддержи мою покорность твоим мужеством, не отягчай бедствие моей участи беспокойством насчёт тебя и сохрани себя для нашего дорогого Николино, для которого ты единственная поддержка. Что до меня, дорогой друг, то как бы ужасна ни была будущность, которая может ожидать меня (в отношении моего политического положения), - чувство моих религиозных обязанностей и обязанностей в отношении к последним утешениям, которые я в состоянии тебе доставить, - помогут мне сносить мое несчастие. Да смягчат, дорогая Машенька, эти слова, исходящие из самой души, твои беспокойства настолько, насколько сердце моё ощущает, по милости божией, силы и мужества.

Добрый друг, я не имею ещё никаких от тебя известий после того, что тебе объявили о приговоре, произнесённом надо мною; беспокойство моё не поддаётся никакому выражению, и только несколько слов от тебя в состоянии меня успокоить. Последнее письмо, которое я получил от тебя, - от 9 августа. Скоро-ли я буду получать от тебя более свежие письма? Всеблагий боже, не лиши меня этого утешения и помоги моей бедной Машеньке и моему сыну!

Я пишу тебе второпях, отправляясь вновь в путь сей же час; я надеюсь, что буду иметь возможность написать тебе по прибытии в Нерчинск и уже более пространно. Мои почтительные приветствия твоим родителям и дружеские - всем твоим. Ещё раз, да поможет господь всему, что тебе дорого! Твой друг - и на всю жизнь - Сергей.

На обороте: Княгине Марье Николаевне Волконской.

Но Волконскому удалось написать (к сестре) ещё за несколько часов до прибытия в Нерчинск, хотя и это письмо его не дошло по назначению: пересланное в Главный Штаб, к Дибичу, оно отослано было им, 12 декабря, к Бенкендорфу и затем приобщено "к делу" как и предыдущие письма.

26 Октября 1826 г., в 30 верстах от Нерчинских рудников.

Итак, через несколько часов я прибуду, дорогой друг, к месту моего нового назначения, и так как мне неизвестно, получу ли я сразу позволение дать тебе известие о себе, я пишу к тебе настоящее письмо. Ты понимаешь, что я не могу сообщить тебе подробностей о существовании, которое я должен там влачить: я не могу ничего узнать и не должен давать тебе тревожных известий по случайным данным, которые я могу получить. Ты знаешь, что я могу быть привязан к жизни лишь постольку, поскольку она может быть дорога для вас, моих друзей, - и это чувство, равно как моя покорность велениям провидения, дадут мне, надеюсь, силу к перенесению моего убийственного положения. Как я обещал тебе, я не скрою от тебя ничего из того, что касается меня, - я тебе обещал это, зная твоё мужество, и не буду в состоянии обмануть тебя. Добрая Софья, береги своё здоровье, сохраняй его для твоих детей и для твоего несчастного брата, ухаживай за моею обожаемою Матушкою и покровительствуй моему бедному сыну. В этом будет состоять величайшее утешение, которое ты могла бы мне доставить.

Я надеюсь, что буду в состоянии писать к тебе более пространно по прибытии к месту моего назначения, - это вероятно. Я думаю, что должен предупредить тебя, что чем более я думаю о своём положении, тем более начинаю считать своим долгом не соглашаться на то, чтобы моя обожаемая Машенька приехала на жительство около меня. Её обязанности к сыну и несчастное моё положение кладут к тому препятствие, которое я считаю непреодолимым. Вместе с тем не скрою от тебя, что я был бы весьма счастлив, если бы Машенька получила разрешение приехать для краткого со мною свидания, - я не сомневаюсь в том, что она была бы весьма счастлива повидаться со мною ещё раз, - и ты понимаешь, что я вполне разделяю это чувство. Если господь позволит мне ещё раз повидать Матушку, жену и тебя, - сердце моё вкусит ещё утешений, которых, кажется, оно уже не в состоянии чувствовать.

Чтобы рассказать тебе о себе и о моём теперешнем путешествии, сообщу, что я нашёл его более утомительным, чем путь до Иркутска; уже несколько дней, что у нас здесь морозы в 20°; благодаря всему тому, что мне дали при моём отъезде, я смог защитить себя от них. Что касается моего здоровья, то оно довольно хорошо, и я принимаю, как действие божественного покровительства, то, что ещё в состоянии переносить мои нравственные и физические скорби.

Получу-ли я, наконец, определённые известия о Машеньке? Быть может получу, по прибытии моём на место, письма от тебя и от жены? О, если бы бог дал мне это утешение! Я пишу только к тебе, - я слишком взволнован для того, чтобы писать к Матушке и к Машеньке, - сообщи им обо мне и скажи им, что мысль о том, что я заставляю их страдать, - больше всего угнетает меня. Последнее письмо, полученное мною от тебя, - от 24 августа.

Да даст тебе, небо силы к перенесению всех горестей, которые я причиняю тебе; пожалуйста, ещё раз, - береги своё здоровье и думай о твоих детях и обо мне. Мне хотелось бы также, чтобы, наконец, прекратились все новые распоряжения, служащие к отягчению моего несчастного положения, чтобы тем самым не причинять тебе новых страданий. Обнимаю тебя, равно как и Алину, и прошу вас попросить мою жену обнять от меня сына. - Сергей.

На обороте: Её Сиятельству Милостивой Государыне Княгине Софье Григорьевне Волконской. На Мойке близь Конюшенного моста в доме Княгини Волконской. В Петербурге.

Пока Волконский с товарищами таким образом приближался к месту каторги, о них шла переписка горных начальников. Так, шихтмейстер Макаров, в ответ на предписание Бурнашева от 17 октября о том, чтобы "8 человек государственных преступников, по доставке на станцию Зерентуйскую, препроводить прямо на Благодатский рудник, не завозя в Нерчинский Завод", - доносил 25 октября, за № 326, что они "в станцию Зерентуйскую привезены сейчас".

Приезду декабристов на рудник предшествовало ещё присланное Бурнашеву губернатором Цейдлером, а Бурнашевым 23 октября пересланное Управляющему Горною Конторою и всеми рудниками маркшейдеру Петру Михайловичу Черниговцеву "описание примет государственных преступников", причём о Волконском было прописано, что он от роду 38 лет, "ростом 2 аршина 8 1/4 вершков, лицом чист, глаза серые, лицо и нос продолговатые, волосы на голове и бровях тёмно-русые, на бороде светлые, имеет усы; корпусу среднего, на правой ноге, на берце, имеет рану от пули, зубы носит накладные при одном натуральном переднем верхнем зубе"...

Донося о прибытии декабристов на рудник, упомянутый Черниговцев 26 октября писал Начальнику Заводов: "Все означенные 8 человек размещены по принадлежности на Благодатском руднике; все они ремесла никакого за собой не имеют, кроме российского языка и прочих наук, входящих в курс благородного воспитания; некоторые знают иностранные языки, на каковых написаны ими самими за подпискою прописи [для сличения их почерков на письмах], которые за свидетельством моим при сём представляются". При этом Черниговцев представлял и перепись вещам каждого из декабристов, причём у каждого находились: образ, Евангелие, грудные кресты, бельё, платье в ограниченном количестве, нагольные тулупы, у некоторых - чугунные распятия, из книг - календари и пр. Часть вещей при них была оставлена, а другая, в том числе деньги в ничтожном количестве, отобраны на хранение".

Жена декабриста Волконского в своих Записках сохранила нам подробное и живое описание ужасной тюрьмы, в которой помещены были декабристы на Благодатском руднике; декабрист Оболенский тоже оставил рассказ о том; наконец, сын Волконского в своём послесловии к Запискам отца также сообщил вкратце о тюрьме и о работе в ней каторжан. "Тюрьма, в которой были помещены арестанты, - говорит он, - была тесная и донельзя грязная; она разделялась сенями на две больших комнаты: в одной помещались рецидивисты-каторжане, а в другой - восьмеро государственных преступников; в последней были устроены маленькие отделения, низкие и тёмные, в которых нельзя было ни стоять, ни чем-либо заниматься. Отделение Волконского разделяли с ним Трубецкой и Оболенский.

Закованные в кандалы, арестанты работали в подземных шахтах, спускаясь в них в 5 часов утра и оставаясь до 11 дня. Норма выработки руды полагалась в 3 пуда на каждого. Эта работа, сравнительно облегчённая, была установлена в ноябре 1826 г., по распоряжению генерал-губернатора Восточной Сибири, сообщённому Т.С. Бурнашеву губернатором Цейдлером, который писал: "Нынешний порядок об употреблении их в работу признано нужным переменить и потому распорядиться, чтобы они были употреблены в работу одну смену в сутки; посылать их без изнурения и с обыкновенными льготными днями, но надзор за ними усугубить". Распоряжение это, сколько можно судить, последовало по высочайшей воле"

По прибытии в Благодатск, декабристам дали, по словам Оболенского, отдохнуть в течение трёх дней, - после чего началось неукоснительное отбывание ими каторги, продолжавшееся в течение почти 11 месяцев, - до 13 сентября 1827 г., т. е. до перехода их в Читу, где рудников не было и где их употребляли на различные другие принудительные работы: копание земли, перемол муки и т. под. О нравственном и физическом состоянии каторжан можно составить довольно ясное представление по тем рапортам, которые доставлялись ближайшими тюремными их надзирателями Начальнику Нерчинских горных заводов Т.С. Бурнашеву.

Из рассказа Оболенского также можно судить о том, как чувствовали себя сосланные в первое время по прибытии в каторгу, что их волновало и как они устроились. Но у нас не было ещё современных событиям документов, которые непосредственно сообщили бы нам обо всём этом; на этом основании следует придать особенное значение тем нескольким письмам Волконского к жене и к сестре, которые дошли до нас случайно, в черновых, иногда неполных брульонах. Сейчас мы приведём их текст, теперь же скажем ещё, что по приезде в Благодатск Волконский был обрадован получением, 28 октября, двух писем от близких ему людей, хотя содержание первого из них - от тестя, Н.Н. Раевского, и должно было сильно расстроить его. Н.Н. Раевский писал зятю следующее:

23 августа [1826 г.]. Москва

Чувства раскаяния в твоём преступлении и чувства, изъявляемые к жене твоей в твоём письме к моему сыну, достаточны б были, мой друг Сергей Григорьевич, чтоб возбудить в нас сострадание к твоему положению; верь, мой друг, что всё моё семейство разделяет оное, - ты знаешь, мой друг, что я никогда не говорю, чего не чувствую; весьма понимаю, что оно послужить тебе услаждением, да укрепит тебя Всевышний!

Жена и сын твой здоровы; чрез несколько дней отправляюсь возвестить Машиньке то, чего она ещё вполне не знает. Я таил от неё до моего присутствия, зная, сколько, по привязанности ко мне, присутствие моё будет ей утешительно и придаст ей сил душевных. В письме твоём к ней ты показываешь желание её видеть. Властью моею я могу остановить её, но сие должно происходить от тебя. Подумай, друг мой, перенесёт ли она несколько месяцев путешествия, - подумай, можно ль нескольких месяцев младенца подвергнуть верной смерти, - какую может дочь моя доставить ему и себе помощь! Подумай, что она сим лишится своего звания, а дети могущие от вас произойти, не будут иметь никакого. Сердце твоё само скажет тебе, мой друг, что ты сам должен писать к ней, чтоб она к тебе не ездила. Надейся, мой друг, на меня, на моих и на брата твоего Репнина, что сын твой будет иметь попечителей нежных и неутомимых. - По приезде моём в Белую Церковь, где жена твоя находится, я отправлю от неё письмо к тебе, и регулярно будем уведомлять тебя о всём, что для тебя драгоценно. - Бог с тобой, мой друг.

Н. Раевской.

Рукою С.Г. Волконского помета: Получено 28-го Октября 1826. Благ. Рудник. Отвечал 12-го Ноября.

38

Сестра Волконского - княгиня С.Г. Волконская, писала брату 3 сентября из дворца на Каменном Острове и сообщала ему о своей серьёзной болезни, а также о том, что она получила известие о проезде его через Пермь 5 августа: она посылала ему при этом печатные указы о наградах по случаю коронации Николая I и, наконец, уведомляла о том, что жена его находится, вероятно, у брата декабриста - князя Репнина, и т. под.

К 12 ноября Волконский заготовил целый ряд писем: к жене, к матери, к тестю Н.Н. Раевскому к брату - князю H.Г. Репнину, к сестре - княгине С.Г Волконской и, наконец к Иркутскому губернатору И.Б. Цейдлеру, с просьбой к последнему об отсылке писем по назначению. Цейдлер исполнил желание Волконского и отправил письма, вместе с другим письмом Волконского к сестре - от 5 ноября, в Петербург, в Главный Штаб, откуда, по распоряжению Дибича, они были доставлены в III Отделение.

М.Я. фон-Фок составил о них для Бенкендорфа особый доклад, в котором, между прочим, писал, что в письме к Цейдлеру Волконский "просил о верном доставлении по принадлежности прочих писем, которые не содержат в себе ничего предосудительного; в них изложены только желания преступника свидаться с женою и разные обстоятельства, относящиеся до семейственных и денежных дел". Но, несмотря на такой благожелательный тон доклада, на нём была положена, 6 января 1827 г., беспощадная резолюция: "Письма сии по прилагаемому регистру, на основании правил, уничтожить", - что, конечно, и было исполнено.

Однако, всё же судьба сохранила для нас два из этих писем полностью, а одно в отрывке - в черновиках, в архиве самого декабриста: в архиве этом находятся 10 вырванных из тетради листков тёмно-голубой писчей бумаги (с пометами страниц 17-22, 27-34 и 41-46), на которых набросаны письма Волконского к жене и к матери от 12 ноября, к жене и к сестре (начало) от 18 ноября, к жене и к сестре (начало) от 21 ноября. Листки тетради сохранились в архиве декабриста заключёнными в обложку с надписью: "Brouillon de lettres écrites par moi à différentes personnes de Благодат. avant la déffense faite à nous d'écrire nous-même". Приводим, последовательно эти сохранившиеся черновики уничтоженных III Отделением писем Волконского.

Письмо к Жене от 12-го Нояб. 1826. Благодат.

Ангел мой, дражайшая Машинька, при горестной моей судьбе великими yмнoжeниeм тягости оной, что каждое моё письмо должно тебе быть причиною новой скорби. Я уверен, что хотя я один виновник твоих нeщacтий, но не могу быть чужд твоему сердцу, и что по твоей привязанности ко мне ты только и мыслишь о том, как бы мне принесть утешение. Сколько не сладостно мне сие чувство, столь свойственное твоей добродетельной душе, я поставляю, однако ж, ce6е священнейшею обязанностью описать тебе по истине и в подробности, каково моё теперешнее и предстоящее пoлoжeниe. От души желал бы скрыть его от тебя и тем не подать новой причины твоим горьким слезам. Но, бесценный друг, я поставил бы себе новым вечным упрёком, ежели бы утаил оное от тебя, когда оно может иметь столь значительное влияние на решения, тобою, как я не сомневаюсь, к моему утешению предпринимаемые.

Тебе должно быть уже известно, что я не нахожусь более в окрестностях Иркутска, а в Нерчинских Заводах, при Благодатском руднике. Со времени моего прибытия в сие место я без изъятия подвержен работам, определённым в рудниках, провожу дни в тягостных упражнениях, а часы отдохновения проходят в тесном жилище, и всегда нахожусь под крепчайшим надзором, меры которого строже, нежели во время моего заточения в Крепости, и по сему ты можешь представить себе, какие сношу нужды и в каком стеснённом во всех отношениях нахожусь положении.

Вот главные черты собственно до меня относящихся мер. Тебе же, Машинька, с приездом ко мне надлежать будет сделать многие и большие пожертвования в силу существующих узаконений и, может быть, новых на наш счёт воспоследующих постановлений. Подробности оных легче можно тебе узнать в точной их истине, нежели мне. Я прошу Матушку мою тебя о всём уведомить. С прибытием сюда ты должна будешь лишиться своего звания, должна будешь разлучится с сыном, ибо я полагаю приезд твой с Николушкой в теперешнем его возрасте невозможным. Какие меры осторожности почтут нужным принять по случаю приезда жён к мужьям, в моём положении находящихся, мне не известно, но может быть многие из принятых на счёт меня мер распространятся и на тебя; ты должна будешь во всём терпеть нужду не только если будешь разделять во всех отношениях стеснённое моё положение, но даже и в том случае, когда бы имела полную волю во всех твоих поступках, по невозможности доставить себе в сём краю даже обыкновенные и необходимые довольства простой жизни. Сверх того должна будешь частью разделять те уничижения, которым я подвержен, находясь под ежеминутным и разделенном столь многими лицами надзором и не имея, по теперешнему моему званию, ни перед кем голоса и ни от кого защиты.

Поставив себе в обязанность описать тебе все обстоятельства ужасного моего положения, я слишком ценю тебя и слишком уверен в твёрдости твоего духа, чтоб мог подумать, что всё, до меня или лично до тебя относящееся, могло бы отменить решение, тобою мне в каждом письме и в словах повторённое. Я знаю, что ты только можешь быть спокойна, быв со мною или имев возможность видеть меня, и обманул бы тебя, ежели бы стал уверять, что свидание с тобою не было [бы] для меня единственным утешением в горестной моей участи. Но, милой мой друг, ты имеешь также и другие обязанности, - ты мать, ты дочь, и я готов всем жертвовать, чтоб доставить тебе успокоение.

Вот, что я должен и в силах тебе сказать, - самой же тебе предстоит решить, что можешь ты для меня сделать и чем ты обязана сыну и твоим родителям. Я тебя ставлю в жестокое положение, но, милой друг, я не в силах произнесть приговор вечной с тобою разлуки, ежели же сим только средством можешь ты обеспечить своё спокойствие, ежели сие необходимо для будущности сына нашего, если я только тем могу отвратить вечную твою с ним разлуку, то как бы для нас обеих ни была бы велика жертва, которая не может быть никем в полной мере оценена, и в каком бы мрачном виде не представлялась нам наша будущность в сём мире, - Ангел мой, повинуйся тому, что сердце твоё и чувство обязанностей твоих признает необходимым, и верь, что какое бы твоё решение не было, даже если б я чрез него лишился навсегда надежды тебя видеть, то и в сей ужасной горести моей послужит мне oблeгчeниeм уверенность, что они тобою в полной мере разделяемы и что в решении твоём ты повиновалась одной жестокой необходимости. Знаю, сколь таковая жертва будет тягостна твоему сердцу, и буду видеть в оной опыт твоих неоценённых добродетелей.

Милой мой друг, изъяснение чувств моих хотя истекло из сердца моего, но вероятно найдет строгих судей. Ежели б при любви моей к тебе мог я принять в какую либо цену суждения света, легко бы мне было заслужить его одобрение изречениями, извлечёнными из умственных рассуждений, а не из сердечных чувств. Но нет, милая моя Машинька, не могло и не может входить в соображение в сношениях моих с тобою, и если б я решился положительно тебе сказать, чтоб ты не приезжала, я бы искал похвал, противных моим чувствам, и грешил бы против тебя и моей совести. Писав к тебе, я умолял Бога быть моим наставником. Ты поймёшь всю силу моих слов и чувств, и буде заслужу негодование мирское, то знаю, что ты будешь меня судить иначе, и уповаю, что Всевышний Судья, которому мысли и чувства моего сердца не скрыты, не оставить меня ни в сей, ни в будущей жизни без утешения.

Сердечный друг, смело руководствуйся твоим сердцем: оно сообразит то, что ты можешь сделать для меня, соблюдая твои обязанности пред сыном и имев в виду принесение облегчения чувствам горести о мне моего семейства.

Не огорчайся тем, милая Машинька, что в письме я мало тебе говорю о моём сыне: любовь моя к нему вмещается в любви моей к тебе; он близок моему сердцу, и Всевышнему о нём приношу я теплые молитвы; но в жестоких моих сердечных cтpaдaнияx я слишком занят горестью, которою я тебе причинил, чтоб мог её ставить в сравнение с чувством горести о разлуке с сыном.

Сим моим письмом я тебе объяснил всё то, что давно желал и не мог тебе сообщить. Касательно моего положения я не мог тебя успокоить, но надеюсь на твою твёрдость. Твоё сердце поймёт мои чувства. Да Бог тебя наставит в твоих решениях и примет мои молитвы о тебе и о нашем сыне. Ты можешь судить, с каким нетерпением я буду ждать твоего ответа, и будь уверена, что с тобою-ли или в разлуке любовь моя к тебе неизменна. Бог да благословит тебя и Николушку! По гроб твой друг.

Письмо к Матушке от 12-го Нояб. 1826. Благод.

Я слишком много имею опытов сострадательности вашей ко мне, чтобы не открыть вам тайны сердца моего; Ваша родительская нежность разделяет мои душевные страдания и, может быть, откроет способ к облегчению их.

Письмо, полученное мною от Тестя и в копии приложенное к письму моему к брату Репнину, ответ мой к Ник. Ник. и письмо моё к Машиньке дадут вам полное понятие о грусти моей. Поставляю себе в обязанность о всём вас уведомить и предлагаю все обстоятельства Вашему суждению.

Прошу вас все приложенные письма переслать к брату Николаю, подтвердив ему, чтоб он их доставил без замедления, и ежели возможно, то письмо моё к жене моей вручил или сам, или чрез верного посланного, - но в собственные руки.

Я писал к жене и ко всем, как сердце чувствует; уверен в неизменности любви Машиньки ко мне, - и что Провидению угодно будет устроить к обоюдному нашему утешению или умножению нашей скорби, то мы должны принять с благодарностью или с христианскою покорностью.

Я также почёл обязанностью описать Машиньке всю тягость моего положения, чтоб тем избегнуть упрёка, не её, которого верно она бы мне и не сделала, - но собственного моего; таить оное от неё было бы мне не простительно. Боюсь, чтоб откровенность моя не была причтена другим причинам, и чтоб не почли её за ропот на мою судьбу. Умоляю Вас, Матушка, не разделять такового о мне суждения: ропот не причастен теперешним моим чувствам, и сколь бы не была тягостна моя участь, - я в ней вижу испытание, посланное от Бога, и молю Его, чтоб он через моё несчастие отвратил от Вас и близких моему сердцу всякие другие скорби.

В отрывке чернового письма декабриста к сестре, С.Г. Волконской, от 12 же ноября, из Благодатского рудника, читаем:

[Маше]ньку столь великим огорчениям и поставляющее её в столь затруднительное положение и, может быть, навлекшее на неё осуждение светское, - ибо когда все жёны мужей, находившихся в заточении, ехали в Петербург - одна Машинька принуждена была меня оставить - и верно никто более её не был готов принесть мне всякого рода пожертвования. Теперь я решился ни ей, ни себе не причинять новых подобных огорчений, и пусть они будут делом родительской власти, - я не согласен быть к тому орудием.

Ради Бога, добрая моя София, не огорчайся о моей участи и о моих душевных и сердечных страданиях. Благодать Божия даст мне силу переносить оные, - а ты помни, мой друг, сколь твоё здоровье драгоценно для меня и твоего семейства. Целую от души Алину. Да Бог сохранит тебя для истинно тебя любящего Брата.

Наконец, вот ещё

Письмо к жене от 18-го Ноябр. 1826 г. Благод.

Ангел мой, милая Машинька, на другой день по отправлении моего к тебе письма от 12-го Ноября получил я твоё письмо от 27-го Сент. в котором ты меня уведомляешь, что наконец тебе объявили о постигшей меня тягостной участи. Все чувства душевных моих страданий возобновились в полной их силе. При мысли ощущаемой тобою беспредельной горести, тем более для тебя жестокой, что ты, обольщённая на счёт истинного хода дела моего, не могла постепенно приготовиться к тому, что тебя постигло. Большим поставляю себе упрёком, что не открыл тебе истинного моего положения при последнем нашем cвидaнии, в том я один перед тобою виноват и могу только тем оправдаться, что я, ожидая смертной казни, хотел тебя удалить из Петербурга. Ты права, что отсутствие твоё во время отправления моего отяготило судьбу мою, и, конечно, усугубило те душевные страдания, которые я ощущаю и которые ещё, может быть мне предстоят. Я уверен, что возможность свидания в то время не только доставила бы тебе тогда утешение, но и облегчила бы и теперешнее твоё положение. В принятых же с тобою мерах со дня решения судьбы моей ни я, ни родственники мои не имели никакого участия. Милый мой друг, я не один находился в тогдашнем моём положении, и мог ли я помыслить, чтоб ты не имела сил сделать то же для меня, что столь много жён оказали в сие несчастное время своим мужьям?

Письмо, мною от тебя ныне полученное, доставило мне истинное утешение всеми теми изречениями, которые истекли из сердца твоего. Я тебе неоднократно, и в особенности 12-го числа, подробно писал о ожиданиях моих от тебя; не светские соображении, но жeлaниe cпoкoйcтвия нам обеим одушевляло мои чувства; я писал тебе, что я не сомневаюсь в неизменности твоих чувств и в готовности твоей всем пожертвовать, чтоб принесть мне утешение, не скрыл от тебя, с какими сие сопряжено для тебя трудностями, сказал, что готов принесть тебе в жертву и последнею мою надежду, - и что всё, что Богу угодно будет устроить, и что обстоятельства тебя заставят сделать, как бы оно не было не согласно с моими жeлaниями и ожиданиями, но я всему буду повиноваться без ропота, - хотя с чувством беспредельной горести. Моё письмо от 12-го Нояб. объясняет тебе всё, что предстоит тебе тягостного в пребывании твоём со мною, и в каком я нахожусь стеснённом, оскорбительном и нуждающемся положении. Может быть, объяснение сих подробностей будет причиною, что оное письмо моё не будет пропущено начальством (хотя и не могу полагать, чтоб сие было тайною) и по сему прилагаю при сём особенно выписку того, что касается до изъяснения чувств моих.

(Примечание. За сим следует, что сказано в письме моём к жене от 12-го Ноября с стран. 18 лин. 26 по стран. 20 лин. 25).

Милой мой друг, с пpиeзда моего в Иркутск и по сие время письма мои повторяют тебе одно чувство; жeлaниe видеть тебя обладает моим сердцем, - надежда получить сие утешение живит меня, и я не могу перестать писать к тебе то, что сердце мне твердит. Я был бы несправедлив пред тобою, если б мог подумать, что новое oтягчeниe судьбы моей может переменить намерение твоё в paсcyждeниe меня.

Бесценной мой друг, ты желаешь разделить жизнь твою между мною и сыном; поверь, что я умею ценить вполне твоё благонамерение, но я поставляю себе обязанностью представить тебе, что исполнение оного я считаю невозможным. По положению, в котором я нахожусь, я не имею средств разрешить, каким образом можешь ты согласить изъяснённые тобою желания твои с тем, что возможно тебе исполнить; ты должна рассмотреть обстоятельства, - и в peшeнии я полагаюсь на твоё сердце. Но не обольщай себя, милой друг, ложными надеждами: тебе предстоит или вечная разлука со мною, или временная - с сыном. Ты знаешь, Ангел мой, что сердце моё чувствует сильно, и при ощущаемых душой моей страданиях, вероятно, жизнь моя будет весьма непродолжительна. Физические труды не могут привести меня в уныние, но сердечные скорби, конечно, скоро разрушат бренное моё тело. Ради Бога, милой друг, буде тебе возможно, не удаляй того счастливого дня, которой ты мне, обещаешь будущею весною. Положись во всём на Бога. Он даст тебе свободу посвятить остальную жизнь твою единственно сыну, или, по многомилосердию своему, может быть, утешит нас обеих со временем вoзмoжнocтью присоединения его к нам. Я не могу привыкнуть к мысли, что не суждено мне более тебя видеть, - одна твоя воля может заставить меня покорится такой горестной будущности.

Милой мой друг, я не прошу тебя привести ныне сына, умоляю даже оставить его, сколь бы не сладостно мне было взглянуть на него, но сим я жертвую для будущего твоего утешения; посвяти ему всю жизнь свою, а мне, милый друг, удели из неё частицу. Машинька, посети меня прежде, нежели я опущусь в могилу, дай взглянуть на тебя ещё хотя один раз, дай излить в сердце твоё все чувства души моей. Друг мой, приди принять от меня благословение, которое я пошлю сыну нашему; сама ты принесёшь мне несказанное утешение и даже выполнишь долг пред сыном - и тогда мне легче будет оставить мир, в котором я не для кого из любимых мною не могу уже быть отрадою. В затруднительном положении, в котором ты находишься, может быть, сердечный друг, ты пожелаешь знать мысли моих родственников; я прошу тебя не просить совета у Матушки и Сестры моей, - их горячность ко мне может быть слишком пристрастною, но обратись к Брату моему и невестке моей Репниным, - и ты можешь быть уверена, что они более будут иметь в виду твоё теперешнее и будущее спокойствие, нежели моё утешение. Брата я почитаю себе вторым отцом, и ему известны все мои мысли и чувства. Но во всех обстоятельствах я ручаюсь тебе за моё семейство, что во всём, что будет касаться устроения твоего спокойствия, родственники мои, все без изъятия, поставят себе обязанностью и счастьем предупредить все твои желания.

Милой друг, если Бог сохранит дражайшую мою Софию окажи ей твоей дружбою и доверенностью ту благодарность, которая от нас к ней должна быть беспредельна. Ты просишь её уведомить тебя о всём том, что я говорил ей в последнее моё с ней свидание; ты можешь понять, сколь много я говорил о тебе, и если Бог нам сохранит сестру, не отдаляй время твоего свидания с ней, и тем ты себя и меня утешишь. Прося тебя любить Софию, прошу тебя посвятить также твою дружбу и Алине: она в полной мере её заслуживает по чувствам её к нам. Желание твоё, чтоб имя сестры моей было присоединено к нашим именам на браслете, который я просил её при отъезде моём тебе доставить, - доказывает мне силу чувств твоих к ней. Ангел мой, слова мои не могут изъяснить, сколь я тебе за сие благодарен.

Письмо моё покажется тебе грустным, но будь уверена, милая Машинька, что я не ропщу на тебя; в тягостных страданиях души моей, я ныне более, нежели когда, объемлем был горестью и рука только чертила, что сердце чувствовало, и кому же мне поверить мои скорби как не тебе? Мой друг, я тебя обожаю более, нежели когда-либо; судьба моя земная тягостна мне в том отношении, что ты разделяешь тягость оной; жизнь может быть сносна для меня только тогда, когда она для тебя не будет обременительна. Я чужд свету - но знаю, что не чужд твоему сердцу, и ты знаешь, что в душевных моих скорбях одна ты, Ангел мой, можешь мне принесть утешение.

Милой мой друг, я не могу кончить письма моего, не испросив твоего прощения за то, что я не объяснил тебе одно чувство, которое отягчает моё сердце. Жестоко для меня наносить ещё новую скорбь тебе, но та, которую я ощущаю, слишком тягостна, чтоб я мог её скрыть от тебя. Ангел мой, верь, что никто не винит меня более, нежели я сам виню себя пред тобою, но я слишком знаю твою добрую душу - и уверен, что ты давно уже меня простила. Ты сама в том меня убеждаешь намерением твоим принесть мнеÍ утешение, хотя я и не в праве ожидать того же чувства от тех, которые видят во мне лишь орудие твоего несчастья, но мне не может не быть очень горестно видеть, что они полагают возможным устроить твоё спокойствие на вечной со мной разлуке.

Ещё раз скажу тебе, Машинька, что я в полной мере вижу из письма твоего, сколь велико твоё желание принесть мне утешение, но вижу также и сколько трудностей должно будет тебе преодолеть для приведения сих желаний в исполнение. Милой друг, ты заключаешь своё письмо уверением, что надежда меня видеть есть единственное твоё утешение; тоже чувство обладает моим сердцем. Милой мой друг, всё, что со мною сбылось, и всё, что, может быть, предстоит мне тягостного, ввергло бы меня в уныние, если б Всемилосердый Бог не подкреплял бы меня своею благодатью. Он призрел меня, многогрешного и ниспослал в самые гибельные минуты жизни моей духовные утешения - до толе моему сердцу неизвестные. Ангел мой, прибегни к нему, Он утешит тебя в твоих скорбях, Он сохранит тебе нашего сына. Его я молю о тебе и к Нему припадаю с молитвами нашими о сыне. Несомненно уповаю, что Благодать Божия нас всех не оставит.

Любезная Машинька, сего дня день именин Сестры твоей Катиньки дружба, мною ей посвящённая, и оказанное ею в моём несчастии участие, поставляют мне приятным долгом разделить желания ваши к её благополучию. Прошу тебя её о сём уведомить.

Милой мой друг, ты можешь понять, как мне грустно было писать сие письмо - как по предметам, о которых я должен был говорить, так и по причине предоставленного мне пути к переписке. Я долгом почёл без замедления тебе отвечать и сказать все мои чувства. Вспомни, мой милой друг, что на сие моё письмо я пять месяцев должен ждать ответа; напиши мне, Ангел мой, какого могу надеяться от тебя yтешeния или чему я должен покориться. Во всяком случае я буду тебе неизменным другом, теперь же мысленно тебя и Николушку прижимаю к сердцу. Твой друг навеки.

Тогда же было набросано и сохранившееся лишь в отрывке

Письмо к Сестре от 18-го Ноябр. 1826. Благодат.

Добрая моя Софья, наконец я получил некоторое сведение о твоём здоровье письмом Г-жи Бюцов от 10-го Сент. Tы не была в силах мне писать, но чтоб меня успокоить, надписала собственною своею рукою адрес на письме. Подробности о состоянии твоего здоровья мало ещё меня успокаивают. Молю о тебе Христа Спасителя и на Него возлагаю моё упование. Он говорит нам: "Имейте Веру Бoжию и всё, что вы в Молитве просить будете, верьте, что получите и будет вам". Он также сказал нам: "Я есмь воскресенье и жизнь: верующий в Меня если и умрёт, оживет".

Благодарю тебя, мой милой друг, за дocтaвлeниe писем от жены: двух от 27-го и одного от 30-го Августа. Ты знаешь, с каким страхом и нетерпением.......

Сохранился ещё отрывок чернового письма декабриста к княгине С.Г. Волконской от середины декабря 1826 г. из Благодатского рудника:

"....я полагаю, что ты в Петербурге можешь иметь столь же достоверные извecтия о том, что со мною делают, и что я делаю, - как бы я сам о себе писал, ибо всё, что до нас касается, конечно, не есть тайна.

Из письма от 8-го Окт. я заключаю, что Алина при тебе, и я утешаюсь тем за вас обеих и от души желаю, чтоб и жена моя была с вами. Еженедельно буду ожидать со страхом и надеждою ваших писем, а мои зависят не от моей воли, по сему не беспокойтесь, ежели к вам не с каждою почтою буду писать. От Матушки не имею писем с 3-го Августа: не к новому ли грозящему мне несчастию должен приписать сие молчание? Ради Бога, пишите мне подробно о всех предметах, близких моему сердцу. Да благословение Господнее будет со всеми вами, а себя поручаю молитвам вашим".

Через несколько дней было написано ещё одно пространное

Письмо к Жене от 21-го Декаб. 1826. Благод.

Милой мой друг, 5-го числа декабря получил я твоё письмо от 1-го Октяб. и вчера таковые от 8-го Октября. Оба мне принесли несказанное yтешeниe твёрдою надеждою тебя видеть и добрыми вестями о твоём здоровье и о милом нашем Николушке. Бог есть источник всякого блага, Ему первому принадлежит блaгoдapeниe сердца моего - тебе же, Ангел мой, лучшее вознаграждение в доставленном мне успокоении. Поручаю тебе расцеловать за меня малютку нашего, который к первому дню своего Ангела дал познать моему сердцу, что чувства радости могут быть им ещё ощущаемы.

В прежних моих письмах от 12-го и 18-го Ноября излил я пред тобою, милая Машинька, все чувства сердца моего. Повторять тебе то же было бы излишне, - одним душа моя обладаема - беспредельною благодарностью к тебе за всё, что ты для меня делаешь. Будь уверена, друг мой, что я не могу сетовать на тебя, ежели подруги твоего несчастья предупредили твои намерения - ты видела из прежних моих писем, что я никогда не сомневался в желании твоём приехать ко мне - и предвидел все пpeпятcтвия, которые могли отсрочить исполнение твоего нaмеpeния. Радуюсь тем, что в разлуке нашей мысли наши были одинаковы; ты предупредила моё жeлaниe приездом к Сестре моей и к моему семейству - а я просил тебя не привозить Николушку в теперешнем его возрасте ко мне. Я чувствую, как тягостно для тебя расстаться с ним - жертву твою для принесения мне утешения не могу я ничем вознаградить - Bceвышний один может тебе воздать достойную награду.

Чем более я перечитываю твои письма, тем более я вижу, как ты изыскиваешь средства доставить мне утешение. Поездка твоя в Петербург с сыном, намерение твоё поручить его Репниной, подробности о счастливом его младенчестве, дружба твоя ко всем моим и надежда, которую ты мне подаёшь в непродолжительном времени увидеть тебя исполняет сердце моё живейшею к тeбе благодарностью. Судьба моя лишила меня возможности исполнить перед твоими родственниками то, что ты делаешь для моих: одним только могу изъявить истинную мою к ним привязанность, - ежедневно признавая пред самим собою, сколько я виновен пред ними.

Дни получения твоих писем были также мне днями радости - по письмам и известиям, полученным от моей бесценной Сестры. Жестоко мне было знать о её болезни и читать письмо с её слов, но не её рукою писанным. Благодаря Бога, читаю теперь её почерк и возлагаю упование на Всевышнего к её совершенному выздоровлению. Тебя прошу, милой друг, оказать ей те чувства благодарности, которые, я уверен, ты в полной мере разделяешь со мною.

Со дня моего приезда в Иркутск почти ежедневно писал к Сестре и весьма часто к тебе, тебя же уведомлял о тех письмах, которые от тебя получил. Ради Бога, не беспокойся, ежели не будешь получать от меня писем так часто, как бы желала - не всегда могу я иметь возможность писать; некоторые письма мои должны были тебя огорчить, милая моя Машинька, ты взойдешь в моё положение и простишь мне невольно причинённую тебе грусть, и если они могут быть причиною к беспокойству твоему касательно меня, могу тебя уверить, что полученные мною последние твои письма совершенно меня успокоили: повторяю тебе, что более всего душевные скорби могут иметь влияние на моё здоровье; следовательно теперь ты не должна о мне беспокоиться. Изменения в моей участи нет никакого, и я не перестану переносить её с должною покорностью.

Изъяснённые тобою чувства беспредельного упования на Бога приносят мне также истинное утешение. Я испытал над самим собою, мой милой друг, какую силу даёт Вера переносить самые тяжкие страдания. Будем, мой друг, молитвами нашими сближаться со Христом и возложим на Него упованиe наше о сохранении сына: Он один может устроить счастье его и тем общее наше земное спокойствие.

Всё, что ты пишешь мне о сыне, возбуждает во мне истинную благодарность ко всем тем, кто прилагали о нём попечение. Поручаю тебе, мой друг, изъявить им сие чувство, как единственную дань, которую я могу им принести: что ж касается до Графини Браницкой, - её милости к тебе и сыну и сострадательность её о мне обязывают меня хранить по гроб мой неизменную к ней признательность. Я должен ожидать, что сие письмо застанет уже тебя посреди моего семейства, которое, я не сомневаюсь, будет стараться облегчить горесть разлуки твоей с твоими родными. В чувствах и привязанности моих родных ко мне ты, конечно, найдёшь утешение в скорби твоей о моей участи. Несчастье учит нас познавать людей, - и во всё продолжение моего несчастья мои ближние оказывали мне самое нужное участие. Поручаю тебе, мой милой друг, объяснить всем твоим чувство истинной моей к ним привязанности и преданности. До свидания, мой милой друг, сия мысль совершенно меня укрепила. Целую нашего малютку, прижимаю вас обоих к сердцу моему, и да сохранит вас Бог для общего нашего счастья. Твой неизменный друг.

Р. S. Прошу тебя, мой милой друг, объяснить чувства моей приверженности Тетушке твоей Кат. Алек. и благодарить её за благосклонное внимание, которое мне она оказывала, и за которое не имел я случаю её благодарить. Ещё раз прости, до счастливого свидания, которое ты мне обещаешь, и которое, надеюсь, Бог позволит тебе исполнить. Береги себя в доpoге. Я уже писал к тебе и моим родным о предосторожностях, которые надлежит тебе принять насчёт столь дальнего пути и беспрепятственного со мною пребывания: и по сему о том не повторяю, но полагаю нужным обратить на сие твоё внимание".

В тот же день было написано декабристом сохранившееся в отрывке письмо к сестре от 21-го Декаб. 1826. Благод.

"Получение собственноручных твоих писем от 15-го и 21-го Октяб. дало мне некоторое успокоение и возрождает во мне надежду, что благодаря Всевышнего твоё здоровье поправляется. Да Божия благодать продлится над тобою и сохранит тебя для твоего семейства и для истинно тебя любящего и преданного тебе брата. Мы друг другу обещались, милая моя Софья, при нашей разлуке, во всех наших скорбях возлагать упование наше на Бога и удостаиваться Его Милосердия истинным Христианским повиновением. Милой мой друг, исполним сию священную обязанность, - Он не оставит насъ.

Я довольно часто получал от тебя письма, но не еженедельно, от жены же гораздо реже; полученное же чрез тебя письмо от 1-го и 8-го октября несказанно меня утешило. Всё ею изъяснённое истекло..."

День, в который Волконский писал вышеприведённые письма, - 21-е декабря, - был для него очень радостен: в этот день ему в тюрьму было доставлено сразу около десятка писем от его родных, - между прочим - от матери (от 6 сентября и 19 октября), от брата - князя Н.Г. Репнина (от 12 августа) и от жены последнего (от 13 октября), от сестры - княгини С.Г. Волконской (от 21 и 29 октября), - наконец, от жены (от 1 и от 8 октября). В ласковых к мужу письмах от 1 и 8 октября из Александрии (имения гр. А.В. Бpаницкой) княгиня М.Н. Волконская больше всего писала о маленьком сыне, - о его здоровье, о прорезавшемся зубе и т. д., о домашних новостях; но главное - она уже совершенно определённо сообщала мужу о вполне и твёрдо созревшем решении своём ехать к нему в Сибирь. Что отвечал на эти письма Волконский 23 декабря, - мы не знаем, так как письма эти уже не дошли до его жены: когда они могли достигнуть (если достигли) своего назначения, княгиня Мария Николаевна была уже близка к цели своего далёкого путешествия...

4 января 1827 г. декабрист был обрадован получением письма от матери и сразу трёх писем от жены - от 17 октября и 20 октября из Яготина, имения Репниных, где она прожила некоторое время по пути в Петербург, - и от 12 ноября, уже из Петербурга. В последнем письме она уведомляла мужа о благополучном приезде своём, с маленьким сыном, в столицу, о знакомстве со свекровью и с золовкой, о которой она отзывается с восторгом, о встрече с отцом своим Н.Н. Раевским, которого она застала приехавшим в Петербург для хлопот по её делам. "Он сказал мне, - пишет она, - что как только он получит точные данные о месте твоего назначения и как только получит слово ответа на письмо, которое он написал тебе из Москвы, он позволит мне ехать, не дожидаясь весны. Итак, до свиданья, дорогой друг" и т. д.

9 января Волконский получил письмо от жены из Петербурга же, от 19 ноября, с уведомлением о продолжающихся сборах её в путь, 13 числа ему были вручены сразу два письма Марьи Николаевны, отправленные 26 ноября, причём в первом была приписка Н.Н. Раевского: "Ты видишь, мой друг Волконской, - писал этот прекрасный, благородный человек, - что друзья твои сохранили к тебе чувства оных, - я уступил желанью жены твоей; уверен, что ты не сделаешься эгоистом, каковым ты не бывал, и удерживать её не будешь более, чем должно. - Сына твоего весной возьму к себе. Прощай, мой друг, будь великодушен. Твой друг Н. Раевской".

Полученные 22 и 29 января нежные письма жены из Петербурга, от 10 и от 17 декабря, содержали в себе уже более точные сведения о дне выезда княгини из Петербурга на Москву и далее - в Сибирь и о прочих планах, а также давали намёк на ту тяжёлую и упорную борьбу, которую, как известно, этой бесподобной женщине пришлось выдержать со своею роднёю, чтобы добиться возможности отправиться к мужу. "Милой друг, - писала она по-русски в письме от 17 декабря, - теперь я могу тебе сказать, что я много терпела, чтобы достигнуть своей цели. Но я теперь еду и всё, всё забуду; без тебя я как без жизни; одни обязанности мои к сыну могли меня заставить скитаться в разлуке с тобой. Я расстаюсь с ним без грусти, он окружён попечением и не будет чувствовать отсутствия своей матери: душа моя покойна на счёт нашего Ангела; надежда, уверение вскоре тебя видеть меня восхищают, мне кажется, что я никогда счастливее не была -Твоё дорогое дитя только что прервало меня; его здоровый вид, кажется, говорит мне: "поезжайте, поезжайте и возвращайтесь с тем, чтобы взять и меня; я уже вполне крепок для того, чтобы совершить путешествие!" и т. д.

Легко можно себе представить, какою радостью наполняли сердце Волконского эти письма, как бодрили они его в его тяжёлой доле, с каким нетерпением начинал он ожидать приезда самоотверженной, любимой женщины! 5 февраля он получил весточку от жены уже из Иркутска: она приписывала на полученном ею в почтовой конторе письме княгини С.Г. Волконской, извещавшей брата об отъезде Марии Николаевны из Петербурга 22 декабря; сообщив далее некоторые семейные новости, она кончала своё письмо к мужу словами: "Я везу всем вам табак, а тебе, мой обожаемый Сергей, - утешения, не сомневаюсь в том. Да поддержит нас Господь, как он то делал до сих пор, - и мы будем счастливы".

Через три дня после получения Волконским этих ободрительных строк, - 8 февраля, - княгиня Мария Николаевна и её спутница княгиня Е.И. Трубецкая были уже на Благодатском руднике, - и с этой минуты каторга для Волконского стала легче и сам он оживился настолько, что даже тюремный надзиратель, заносивший в свои рапорты сухие данные о здоровье и поведении декабристов-каторжан, отметил под 16-м февраля: "Сергей Трубецкой и Сергей Волконский с приездом жён сделались приметно веселы". Лучи тёплого участия и женской обаятельной ласки согревали всех, кто был около этих женщин-героинь. Их подвиг сберёг жизнь нескольких замечательных русских людей, дав им силу пройти и через каторгу, и через многолетнее тюремное заключение, и через долгие годы поселения.

Б. Модзалевский


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Волконский Сергей Григорьевич.