*  *  *

К детям декабрист питал любовь на протяжении всей своей жизни. В каждом письме к Пущину, крёстному отцу Михаила, он с гордостью сообщает об успехах сына и очаровании дочери. Так, в письме от 12 февраля 1841 года он пишет: «Оба милы, оба Вас ждут, Миша прилежно учится. Жена, Лунин, Поджио Александр педагоги. Ф.В. Цымбалист учит играть на клавикордах, а я аз грешный в виде Цифиркина».

Немало тревожных часов пережил Волконский весной 1842 года, когда стало известно, что царь по случаю бракосочетания наследника распорядился рассмотреть вопрос о родившихся в Сибири детях декабристов, лишённых Верховным уголовным судом дворянского достоинства. Вызвавший по этому поводу к себе Волконского, Муравьёва и Трубецкого генерал-губернатор Руперт 16 апреля объявил им высочайшую волю о возможности восстановления их детей в правах дворянства при условии окончания мальчиками кадетских корпусов, девочками казённых учебных заведений, поступить в которые они могли, только отказавшись от фамилий своих отцов. На размышление декабристам было дано 48 часов.

От Волконского Руперт 18 апреля получил письменный отказ следующего содержания: «Частые и сильные болезни сына моего совершенно расстроили его здоровье. В положении сем не только предназначение к военной службе, но и самое путешествие его из Сибири в Россию будет для него, несомненно, пагубным. Дочь моя ещё ребёнок, и что сможет ей заменить заботливое попечение матери?

Существование моей жены так совершенно слито с благополучием и жизнью её детей, что одна лишь мысль о возможности разлуки уже сделалась для неё мучением. Должны ли дети вступить в свет с горькою уверенностью, что отец их купил им житейские выгоды новыми страданиями и самою жизнью их матери?» Волконский просил не лишать детей «имени, переданного им святостью брака родителей, имени, которое изгладить в их памяти можно только с уничтожением сыновней в них любви».

Аналогичные письменные отказы последовали от Трубецкого и Муравьёва.

В своём письме Бенкендорфу Руперт вынужден был с величайшим прискорбием сообщить о том, что «то бесконечное снисхождение и высокую... милость, которые угодно было явить» царю, «не нашла ни малейшего отголоска в сердцах этих холодных, закоренелых эгоистов».

Не находя тепла у своих многочисленных родственников, Волконский тем больше дорожил дружбой и добрыми отношениями с товарищами по борьбе и изгнанию.

«Я мало верю родственным светским связям, тюремное наше семейство совестливее», - пишет он Пущину 25 мая 1841 года. И несколькими строками ниже повторяет эту мысль: «Семья наша тюремная, хотя велика, но дружна, это не по-светски, честь нам».

О чувстве спаянности и дружбы, не разделённой расстояниями, говорят и следующие строки его более раннего письма к Пущину: «Письмо от вас есть здесь общая радость, и куда не пустите вы грамоту, в Урик ли, в Оёк ли, или к другим нашим товарищам соседям, - она пересылается, каждый торопится прочесть её и узнать, каков ваш гумор, как лучший отпечаток вашего физического быта, подверженного беспрерывной недуге. Об чувствах и спроса нет - всякий считает их постоянным, лучшим своим добром». И далее: «Вы знаете, что я весь душой друзьям своим, и всякое, им случившееся, близко моему сердцу».

Рассказы о товарищах-декабристах, составляющие основное содержание его писем, полны искренней заинтересованности в их делах, душевной теплоты и порою мягкого, незлобивого юмора. Так, сообщая Пущину о переезде Якубовича в Енисейскую губернию не золотые прииски и намерении его «заняться подрядами», Волконский отмечает: «Здесь дела его оборотные шли очень хорошо, авось и там пойдёт на лад, лихой кавказский витязь - удачный сибирский спекулянт». И следующие строки говорят о глубоком уважении автора письма к Якубовичу, умудрившемуся из Сибири материально поддерживать своих родных, оставленных в Европейской России. «Труд есть доброе дело, в особенности когда даёт способ обеспечить свой быт и способствует быть полезным и другим».

С искренним уважением пишет декабрист о Муханове. «Тот же добрый и почтенный Муханов, тот же неуклюжий толстяк, прямодушен, как прежде, изредка острит насчёт ближнего и готов всякому оказать услугу». Волконский высоко ценил этого человека, который 10 лет в одиночестве провёл в Братском остроге «среди полудиких...». «...Не одичать и сохранить все качества нравственного и просвещённого человека - это не безделица».

О делах Муханова он пишет с юмором: «...Купил здесь морское судно, взял подряд поставки хлеба на прииски, сам поплыл великим адмиралом, всё будет хорошо, лишь бы ангарские пороги не сыграли шутку и барка, хлеб и барыши не погрузили в воду. Русский авось - великое дело авось всё уладится».

Глубоко поразил и огорчил Волконского последовавший 27 марта 1841 года арест М.С. Лунина, с которым его связывали дружеские отношения. На рассвете 27 марта Волконский, направлявшийся в церковь к заутрене, был удивлён царившим там в этот утренний час оживлением. У собравшихся толпой крестьян он узнал, что бросавшееся в глаза скопление жандармов связано с арестом Лунина.

«Я повернул оглобли и приехал на место происшествия, - рассказывал Волконский Пущину, - он уже садился в повозку, успел пожать руку 35-летнему другу, успел проводить его на путь новых испытаний душевными молитвами и сердечными желаниями. Благодарю бога, что дал мне это утешение; Михаил Сергеевич Был тронут видеть одного из своих при вечной, может быть, с нами разлуке».

Прибывший арестовывать Лунина чиновник особых поручений П.Н. Успенский в донесении Руперту также отметил появление Волконского у дома Лунина в момент, когда уже опечатывалась квартира Лунина, а сам арестованный садился в коляску. «Они успели, кажется, сказать не более двух-трёх слов, причём Волконский спросил только Лунина по-французски, не надобно ли ему денег», - сообщал П.Н. Успенский.

Этот поступок Волконского произвёл на многих его товарищей большое впечатление. Вадковский, например, склонен был даже считать, что он тем самым заставил многих, прежде позволявших себе посмеиваться над его причудами и добротой, переменить своё отношение к нему. «В эту минуту старик был истинно велик душой», - пишет Вадковский Пущину.

Сам Волконский не склонен был так высоко оценивать свой поступок: повернув оглобли от церкви к Лунину, он просто повиновался зову сердца.

Рассуждая о возможных причинах внезапного ареста Лунина, Волконский заключает: «Но что положительно, это то, что его нет между нами, что недосчитывать его в нашем круге для нас горестно. Вы знаете давность моего знакомства с ним, - обращается он к Пущину, - тридцать пять лет близкого знакомства и полного уважения не может измениться, быть подчинено никаким событиям, и теперь вне его присутствия люблю и уважаю по-прежнему, если он виновен, это его дело, его воля и его ответ - мне же долг, обязанность не изменяться по обстоятельствам».

После ареста Лунина на Волконского пали заботы о его имуществе. «Теперь у меня в заведовании Лунина дом, сарай, баня, амбар, то есть голые стены, ломаная мебель, пустые закромы, две тощие лошади, одна корова, дойная лишь по названию и известный вам его прислужник старик Васильич с многочисленным его семейством, - сообщал декабрист Пущину. - Он мне поручен с Михайлом Сергеевичем, и вы довольно меня знаете, чтоб не сомневаться, что свято и сколь сил будет исполню его поручение».

Сам Лунин писал с благодарностью Волконскому: «Заботы, которые вы оказываете Васильичу и его семье, показывают одновременно и ваше превосходное сердце и вашу постоянную ко мне дружбу. Кому была бы охота брать на себя подобную тяготу? Не имея возможности ничего сделать для этих бедных людей из глубины моей темницы, я вручаю вам их судьбу».

В другом письме Лунин отмечал, что все распоряжения и действия Волконского относительно его состояния «безукоризненны».

Самое же ценное из всего переданного Луниным Волконскому были книги - знаменитая лунинская библиотека, доставившая Волконским немало забот и треволнений.

Благодаря хлопотам сестры Лунина Е. Уваровой было получено разрешение Бенкендорфа на пересылку в Акатуй, новое место заключения Лунина, части книг. Осенью 1842 года Лунин получил посланные Волконским книги.

И после ареста Лунина между ним и Волконским продолжали сохраняться дружеские отношения. Как отмечает С.Б. Окунь, Волконские были единственными людьми, с которыми Лунину удалось поддерживать более или менее систематическую переписку.

Очевидно, долгое время Волконские не получали писем от Лунина, и это их огорчало. В письме от 28 ноября 1843 года Волконский жаловался на это обстоятельство Пущину: «Михаила Сергеевича всё нет меж нами, живёт, как говорят, в Акатуе, и уверен, что живёт бодро, не унывая духом. Этот человек заслуживает глубокого нашего уважения и про него можно сказать - до конца испытавший. Я пишу к нему изредка, но не получаю от него ответов, пустые мои письма к нему доходят, полновесных его строчек не имею, la parole est une arme terribleon l'en a prive» (слово - страшное оружие, оно отнято у него).

И ещё одно событие - смерть Никиты Муравьёва, последовавшая 28 апреля 1843 года, глубоко потрясла декабриста. Описывая Пущину кончину друга, он даёт ему высокую оценку: «Никита Михайлович был добрый христианин, нежный муж и примерный отец, отличный гражданин, отличный брат тюремный, добродетельный человек... Мы бренные его останки снесли вчера в могилу, и похоронен он при Урицкой церкви. Слёзы прихожан были не покупные-похоронные; сир и нищ потеряли в нём благодетеля, а мы человека, достойного нашего движения; ветерана нашего дела, товарища, пылкого душой и ума обширного».

Интересно, что Лунин, узнавший от Волконских о смерти Н. Муравьёва, также высоко оценил его. «Смерть моего дорогого Никиты, - писал он в Урик, - огромная потеря для нас. Этот человек один стоил целой академии».

С грустью отмечал Волконский, что «в Урике как-то со смерти Никиты Михайловича всё неладно идёт, общая разладица между нашим его бывшим кругом...»

Вести о смерти товарищей, разбросанных по всей Восточной Сибири, наводили на печальные мысли. «Не грустно умереть в Сибири, - писал Волконский Пущину, - но жаль, что из наших общих опальных лиц костей не одна могила, мыслю об этом не по гордости, тщеславию личному, врозь мы, как и все люди, пылинки, но грудой кости наши были бы памятником дела великого при удаче для родины и достойны тризны поколений».

Эти скупые строки - свидетельство того, что их автор и в Сибири оставался верен своим принципам и сохранял глубокое уважение и веру в «дело великое», ради которого он пожертвовал свободой.

Шли годы, подрастали дети, приходилось серьёзно думать о дальнейшем учении их, особенно Михаила. К тому же здоровье Волконских требовало постоянного врачебного надзора, которого они не могли получить в Урике, так как доктор Вольф уехал в Тобольск. Поэтому Мария Николаевна решила попытаться выхлопотать себе право переселиться в Иркутск.

14 августа 1844 года М.Н. Волконская обратилась к своему родственнику шефу жандармов А.Ф. Орлову с просьбой исходатайствовать ей разрешение переехать с семьёй в Иркутск. Просьбу Волконской поддержал Руперт, который написал Орлову: «Обязанностью считаю доложить, что на дозволение жене государственного преступника Волконского проживать вместе с мужем её в г. Иркутске для излечения болезни я не нахожу никаких препятствий».

Создавался прецедент: по существующему положению, селить государственных преступников в городах, расположенных по сибирскому тракту, запрещалось. Кроме того, в Петербурге знали о том, что Марии Николаевне разрешалось иногда для советов с врачами приезжать в Иркутск. На основании всего этого Николай отказался удовлетворить просьбу М.Н. Волконской.

Однако разрешение, данное Трубецкой на проживание с детьми в Иркутске и на временные приезды к ней мужа, последовавшее в январе 1845 года, решило и участь Волконских. Марии Николаевне некоторое время спустя было разрешено с детьми жить в Иркутске, а Волконскому приезжать к ней.

Когда окончательно Волконский переехал в Иркутск, установить трудно. М.Н. Волконская пишет, что «первоначально ему было дозволено два раза в неделю посещать семью, а несколько месяцев спустя и совсем туда переехать».

Очевидно, Волконский окончательно переселился в Иркутск со второй половины 1845 года, продолжая немалую часть времени всё же проводить в Урике.

Осуществилась наконец и мечта Сергея Григорьевича видеть своего сына учащимся в гимназии, окончание которой он справедливо считал необходимой ступенью для поступления в университет. 25 февраля 1846 года жена декабриста обратилась к А.Ф. Орлову с просьбой разрешить поместить Мишу в Иркутскую губернскую гимназию. Руперт, поддержавший перед Орловым её просьбу, особо подчеркнул при этом, что «публичное воспитание есть лучшее средство дать юному уму направление, согласное с видами правительства».

На этот раз Николай согласился удовлетворить просьбу жены декабриста.

Окончив в 1849 году гимназию, Михаил Волконский изъявил желание поступить на службу к новому генерал-губернатору Восточной Сибири Н.Н. Муравьёву, о чём сообщил А.Ф. Орлову. На запрос об успехах сына декабриста А.Ф. Орлов получил из министерства просвещения такой ответ: «Окончивший полный гимназический курс ученик Михаил Волконский за отличные успехи и благонравное поведение удостоен аттестата с правом на вступление в гражданскую службу с чином 14-го класса и награждён золотой медалью».

По повелению Николая Михаилу Волконскому разрешено было выдать аттестат с правом поступления в гражданскую службу.

Н.Н. Муравьёв определил молодого Волконского на службу в главное управление Восточной Сибири.

Высшего образования, «университетского диплома», который по мнению С.Г. Волконского, открыл бы сыну блестящую карьеру, получить М. Волконскому не удалось. Однако и без этого молодой Волконский сумел дослужиться до товарища министра просвещения и занимал всю жизнь высокие административные посты.

В значительной степени его успешному продвижению по служебной лестнице способствовала та политическая благонадёжность, которую успешно воспитал в себе сын декабриста.

Так, в 1850 году в письме к А.Н. Раевскому Михаил Волконский признавался: «Вы мне советуете не мечтать о несбыточном усовершенствовании мира, бояться германской умозрительности и пр., поверьте, дядюшка, что у меня такое отвращение от всего этого, в особенности же от политики, что я никаких политических книг никогда и в руки не беру, а русские газеты читаю для того только, чтобы знать, что на свете делается».

Н.Н. Муравьёв был назначен на пост генерал-губернатора Восточной Сибири в 1847 году. Приход к власти нового генерал-губернатора во многом изменил положение декабристов. Если до этого на них смотрели как на политических ссыльных, опальных людей и поэтому жизнь их подвергалась постоянным ограничениям и запрещениям, то теперь они вздохнули свободнее. Относясь весьма доброжелательно к декабристам, Муравьёв старался по возможности облегчить им жизнь. Кроме этого, он и его жена открыли для семей декабристов свой дом, тем самым дав повод к тому же многим другим высокопоставленным иркутским чиновникам.

Довольно яркую картину положения декабристов при Муравьёве рисует Б.В. Струве, который в 1848 году вместе с несколькими выпускниками императорского лицея приехал на службу к иркутскому генерал-губернатору.

«Мы все... были в некотором недоумении, как нам держаться по отношению к государственным преступникам, - пишет Струве. - Недоумение это немедленно было разрешено генерал-губернатором. Он позволил нам смотреть на них как на равноправных членов местного общества, в среде которого они и до нас уже вращались совершенно свободно, наравне с остальными, более просвещёнными жителями города. В двух домах бывших князей ссыльнопоселенцев Сергея Григорьевича Волконского и Сергея Петровича Трубецкого собиралось всё более просвещённое общество губернского города.

Главы этих домов считались поселенцами, водворёнными в одном их ближайших к городу селений Урике и временно будто приезжавшими только в город для свидания со своими семействами, но в действительности они постоянно проживали в своих домах, записанных по городским спискам на имя их жён, просторных и роскошно убранных по образцу лучших столичных барских домов... Сам генерал-губернатор и супруга его Екатерина Николаевна вскоре после приезда в Иркутск сделали визит княгиням Волконской и Трубецкой и этим самым указали, какое место они пожелали предоставить их семействам в среде иркутского общества...»

Струве отмечает, что сами декабристы «вели себя по отношению к Муравьёвым и к нам, как к лицам официальным, с утончённой деликатностью, не давая ни малейшего повода к каким-либо нареканиям».

Очевидно всё-таки, положение, завоёванное семьями декабристов в иркутском обществе, далеко не всем пришлось по душе. Многие были недовольны тем уважением, которым пользовались декабристы в Иркутске.

Так, в июне 1852 года в редакцию журнала «Северная пчела» было прислано из Иркутска анонимное письмо, автор которого с негодованием сообщал о том, что поселённое с 1825 года в Сибири «племя» позволяет себе публичные «ужасные ругательства» и «проклятия» в адрес царя. Кроме того, аноним отмечает огромное влияние в Иркутске этого «племени», перед которым «все здесь преклоняются и ищут с ними знакомства».

Письмо из редакции, естественно, попало в III отделение, откуда начальником штаба корпуса жандармов III отделения Л.В. Дубельтом было переправлено в Сибирь, в 8-й округ корпуса жандармов. Отвечая на вопрос Дубельта, начальник 8-го корпуса жандармов сообщал, что живущие в Иркутске в данный момент Трубецкой, Волконский и Поджио «ведут скромную и более уединённую жизнь». Внимание Муравьёва к их семьям автор объяснил весьма естественной причиной: «жёны их лучшего образования, а недостаток этого в прочих сословиях города послужил к тому, что супруга генерала Муравьёва оказывает им внимание и даже расположение, иногда посещает их и принимает у себя».

При этом в письме отмечалось, что сами декабристы никогда не бывают в доме генерал-губернатора. «Сам же Муравьёв посещает, и то очень редко, только Волконского». Заверяя Дубельта в абсолютной лживости письма, жандарм приводит весьма разумный аргумент в доказательство того, что содержание письма, приписывающего декабристам всякого рода публичные ругательства в адрес царя, не соответствуют действительности: «Это совершенно неправдоподобно уже и потому, что они все более или менее умны, а с тем вместе очень понимают настоящее своё положение, в котором высказывать так гласно, как говорит безымянное письмо, свои преступные мысли означало бы совершенное отсутствие рассудка».

Переезд в Иркутск не изменил наклонностей Волконского. Однако если раньше, во все предшествовавшие годы ссылки, привычным и необходимым в его жизни стало тесное общение с товарищами по тайному обществу, близкими по духу и убеждению, то теперь это общение было затруднено.

Судьба и годы, а главное - воля Петербурга, разбросали декабристов по разным уголкам Восточной Сибири. Многих не стало. Эти обстоятельства огорчали Волконского, как всегда верного своим друзьям. «Мало, мало откликаются на перекличку дружбы, - жалуется он из Иркутска Пущину, - тем для нас обязательнее скрепить эту дружбу между нами... Память усопших для нас священна, а с живыми укрепим союз-дружбу, основанный на обоюдном уважении».

Мария Николаевна, попав в столицу Восточной Сибири, поставила свой дом на широкую ногу, стараясь вести светский образ жизни. Визиты, балы, танцевальные вечера - всё это не интересовало Волконского. Большую часть времени Волконский проводил в деревне, поближе к земле, к крестьянам, среди которых у него было немало друзей.

Доктор Н.А. Белоголовый, часто бывавший в доме у Волконских, пишет: «Старик Волконский - ему уже тогда было около 60 лет - прослыл в Иркутске большим оригиналом... Старый князь, тяготея больше к деревне, проживал постоянно в Урике, только время от времени наезжал к семейству; но и тут - до того барская роскошь не гармонировала с его вкусами и наклонностями - он не останавливался в самом доме, а отвёл для себя комнатку где-то на дворе, и это его собственное помещение смахивало скорее на кладовую, потому что в нём в большом беспорядке валялась разная рухлядь и всякие принадлежности сельского хозяйства; особенной чистотой оно тоже похвалиться не могло, потому что в гостях у князя опять-таки чаще всего бывали мужики и полы постоянно носили следы грязных сапог...»

Как рассказывает Белоголовый, Волконский целые дни проводил на работах в поле, зимой же любил посещать базары, где встречался со своими друзьями крестьянами и подолгу беседовал с ними «по душе о их нуждах и ходе хозяйства».

Если в компании друзей жены декабрист не находил себе единомышленников, а лишь вносил своими редкими посещениями гостиной в крылатке и грязных сапогах диссонанс в собравшееся общество и вызывал неодобрение, то среди своих немногочисленных друзей декабристов он отдыхал душой. И более всех остальных он любил проводить время в обществе И.Д. Якушкина и морского офицера А.В. Оболенского.

«Удалившись вовсе от шумных бесед здешнего общества, изменчивого и в нашем отношении, я более всего вижусь с двумя лицами, посещаю их, может быть, внаклад им скука моего присутствия, - пишет декабрист Пущину. - Это Якушкина-отца и моряка князя Оболенского. Первый - старый знакомый, сотюремник и всегда уважаемый мною человек и по уму и по сердцу. Живёт в прошедшем, а он его горячо любит, ценит наш быт без хвастовства, но с самодостоинством...

Второй, т.е. Оболенский, (молодой) моряк, молодой человек, весьма замечательный образованностью, теплотой души и добросовестностью, немного консерватор, но понимает всё, что близко к сердцу нам, демократам, любящий Россию с точки зрения весьма светлой, просто очаровал и нас; Оболенский лечится и поэтому не выезжает, а мне это домоседство и кстати, у меня все рано ложатся, и я уж по крайней мере два раза в неделю у него сижу до полночи».

В сентябре 1850 года состоялась свадьба Нелли Волконской, вышедшей замуж за чиновника канцелярии генерал-губернатора Восточной Сибири Д.В. Молчанова. Волконский был против замужества дочери и, очевидно, всеми силами стремился предотвратить его. Дело в том, что Молчанов пользовался в Иркутске весьма дурной славой. Однако Мария Николаевна, ослеплённая сравнительно высоким положением жениха, не хотела слушать никаких возражений.

С мнением Волконского не посчитались, и свадьба состоялась. Два года спустя Марии Николаевне пришлось очень пожалеть о том, что она настояла на этом браке. Молчанов оказался замешанным в высшей степени некрасивой истории и, обвинённый во взяточничестве, был отдан под суд.

Однако все личные неурядицы и неприятности отошли на второй план перед событием, которое на долгое время стало главным в жизни декабристов. Речь идёт о Крымской войне, начавшейся когда Волконскому исполнилось уже 66 лет.

Герой Отечественной войны 1812 года, участник 58 сражений, старый солдат, он всей душой стремился туда, где решалась судьба родины. «...Я хоть сейчас готов к Севастополю - лишь бы взяли», - пишет он Пущину. Однако настоятельные просьбы жены и отказ Н.Н. Муравьёва ходатайствовать, чтобы декабристу разрешили солдатом принять участие в обороне Севастополя, всё это вынудило Волконского отказаться от своего намерения отправиться на фронт, и ему оставалось только следить за ходом войны по газетам. Письма его этого периода полны откликов на происходившие события.

«Здесь всё горит приготовлениями защиты для Камчатки, для Амура. Зоркий глаз, светлый ум начальника (Н.Н. Муравьёва. - Н.К.) всё предусматривает, обеспечивает», - сообщает он Пущину.

С законной гордостью гражданина и патриота Волконский передаёт Пущину полученные им известия о защите Петропавловска, «где горсть защитников - никогда не бывших в огне - 290 человек отразили нападение восьми военных судов и 900 человек десанта... где мирные жители и гражданские чиновники в бою отличались наравне с сухопутными и морскими витязями, где... неприятель, нападший на мирную землю, был опрокинут со стыдом и потерею».

С чувством благодарности он отзывается о генерал-губернаторе Восточной Сибири Н.Н. Муравьёве, потратившем немало сил на укрепление Амура и Камчатки. «Генерал имеет большую часть славы этой защиты - он прозорливостью своею предвидел, что Камчатка, и в особенности Петропавловск, лакомый кусочек для англичан, и успел ещё в нынешнем году послать туда 300 чел. солдат и обеспечить всем на 1855 год».

Несмотря на безрадостные сообщения с европейского театра военных действий, декабрист не терял веры в победу русских войск. «Настала России година тяжёлая, - читаем мы в письме его к Пущину от 4 декабря 1854 года, - до сих пор события неутешительные, надо сожалеть о многих прорухах, надо стараться исправить их, но отчаиваться в возможности успешного исхода в пользу России, по-моему, непростительное преступление».

Таким же оптимизмом проникнуты и следующие строки цитированного выше письма к Пущину, где он рассказывает об обороне Петропавловска: «Не так-то радует Крым и Прут - вероятно, и там оправились, а если нет, то оправимся, бывали часто биты, но кончали победителями».

И в новом, 1855 году тема Крымской войны продолжает быть основной в переписке декабриста с друзьями, и прежде всего с Пущиным. «Известия с поля битвы неутешительны, - пишет декабрист Пущину 3 января 1855 года, - авось выдержка времени поправит ошибки. Известие газет приводит в гнев, как бы удалось проучить хвастовство, изменничество».

В письме от 11 октября мы читаем: «Крым нас долго-долго огорчал, а теперь развязка ещё хуже, последние известия, полученные здесь, от 5 сентября. Не удивляюсь, что южная часть Севастополя занята, удивляюсь, что держалась 11 месяцев». Далее декабрист излагает свою точку зрения на действия русского командования, связанные с обороной Севастополя. «Но теперь к чему стоянка на северной стороне, вызвать надо неприятеля в поле, там уже осадной артиллерии не будет - степь наше дело, и притом кавалерия наша и свежа и многочисленна: все винят Горчакова (главнокомандующего русской армией с 1855 года. - Н.К.), а я Питер - мало войск, и потом, если выбор дурен, кто виноват - не выбранный, а выбирающие».

Весной 1854 года изъявила желание посетить брата в его ссылке княгиня Софья Григорьевна Волконская, о чём было Орловым доложено Николаю. Царь разрешил Софье Григорьевне отправиться в Сибирь при условии, что она даст подписку и строго будет соблюдать «все правила, установленные на подобные случаи и состоящие в том, чтобы во время пребывания в Сибири не входить ни с кем в переписку, не соответствующую обстоятельствам, и при возвращении оттуда не брать ни от кого писем».

Н.Н. Муравьёву и генерал-майору 8-го корпуса жандармов Казимирскому даны были указания вести по пути её следования и в Иркутске строгое, но тайное наблюдение, не нарушая, однако, «того уважения, которое следует оказывать особе ея светлости».

Дав подписку о соблюдении всех требуемых условий, С.Г. Волконская выехала в конце июня 1854 года в Сибирь и 15 июля была уже в Красноярске.

Трудно сейчас установить истинную причину поездки Софьи Григорьевны в Сибирь. Вряд ли она была вызвана искренним желанием повидать брата, с которым, как известно, отношения были испорчены её недобросовестным поведением в материальных делах. Очевидно, всё упорнее становились слухи о попытке её присвоить состояние Сергея Григорьевича. И чтобы как-то обелить себя, она едет в Сибирь. Сделать это предположение позволяют нам следующие строки из письма Волконского к дочери: «Общественным мнением она дорожит, и тому пример её поездка в Сибирь, которой хотела прикрыть ограбление меня, по каковому ограблению общественное мнение началось высказываться».

Однако, несмотря на заметное охлаждение к сестре, декабрист с радостью ожидал её.

Для встречи сестры С.Г. Волконский выехал в расположенный под Иркутском Вознесенский монастырь и оттуда вместе с ней вернулся в Иркутск.

Софья Григорьевна пробыла в Сибири целый год.

За это время, будучи натурой очень подвижной, «прямой туристкой», как называл её брат в одном из писем к Пущину, она успела объехать почти всю Восточную Сибирь. Во многих поездках её сопровождал С. Волконский, что дало возможность ему посетить свои старые места заключения. Это путешествие хотя и было грустным, но принесло декабристу моральное удовлетворение.

Так, 17 июня 1855 года он сообщает Пущину: «Много я объездил, был в Чите и видел Дмитрия Иринарховича (Завалишина. - Н.К.) - тот же вертлявый и беспокойный человек; был в Благодатском, видел старое пепелище наше, назначенное в слом уже несколько лет, и рядом с ним не зимовой, но обширный европейского устройства со всеми удобствами для ссыльных рабочих... Был в Акатуе и на могиле Михаила Сергеевича, на которую капнула слеза моя как дань дружбы и товарищества, был в Большом Нерчинском и в Александровском заводе, где видел тому несколько лет туда прибывших, видел, что хотел видеть, что должен был видеть».

Весной 1855 года Софья Григорьевна решила сопровождать Н.Н. Муравьёва в его поездке на Амур, о чём было немедленно доложено императору. Эта поездка вызвала неодобрение со стороны царя, и он заметил, что «напрасно ген. Муравьёв позволил ей поехать с ним, не спросивши на то разрешение, что ему и заметить».

Немедленно из Петербурга в Сибирь Муравьёву полетело сообщение о том, что царь, «узнав, что вдова генерал-фельдмаршала князя Волконского кн. С.Г. Волконская сопутствует вашему превосходительству в экспедиции на Амур, изволил заметить, что неудобно было соглашаться на подобное ея светлости предприятие».

В ответ на это из Сибири было сообщено, что С.Г. Волконская, «изменив намерение ехать по Амуру, возвращается из селения Бянкина (что близ Нерчинска) обратно в Иркутск».

Это донесение с припиской Орлова: «Из сего изволите усмотреть, что княгиня Волконская отменила своё странствование по Амуру», было передано царю. Царь, ознакомившись с ним, приписал: «Очень хорошо сделала».

По всей видимости, это неудавшееся путешествие было последним путешествием Софьи Григорьевны по Сибири.

17 августа начальник 8-го округа корпуса жандармов сообщал в Петербург о том, что С.Г. Волконская 29 июля 1855 года, «выехав из Иркутска в С.-Петербург, вчерашнего числа проследовала через г. Омск в дальнейший путь».

Тогда же, то есть летом 1855 года, получили разрешение на отъезд в Петербург и Мария Николаевна с дочерью.

В июне 1855 года Елена Волконская обратилась к императрице с просьбой исходатайствовать ей и её матери, чьё здоровье всё ухудшалось, разрешение поехать в Москву для консультаций с врачами. Им было разрешено отправиться в в Москву, однако под строгим полицейским надзором.

6 августа Мария Николаевна с дочерью выехали из Иркутска и 9 сентября прибыли в Москву.

Волконский, проводив их до Красноярска, вернулся в свой опустевший дом.

Отъезд людей, которых он любил всей душой, вызывал грусть. Было как-то непривычно видеть дом пустым. Сын же проводил большую часть времени в служебных поездках по Сибири, изредка ненадолго заглядывая домой. Однако, несмотря на это, одиночество не тяготило декабриста.

Праздность не была чертой характера С.Г. Волконского. Работы на поле, встречи и долгие беседы с ближайшими друзьями - всё это не оставляло времени для скуки. Скрашивало одиночество и сознание того, что поездка к врачам, встреча с близкими необходимы для здоровья Марии Николаевны. «Я в своём одиночестве живу ладненько, счастлив тем, что это одиночество обеспечит спокойствие, утешение моим», - пишет он осенью 1855 года Пущину.

И ещё оставались старые, верные друзья - книги. У Волконских в Иркутске была уже солидная библиотека. Книги полетели в Сибирь почти сразу после его отъезда из Петербурга. Родные присылали в основном французских классиков: Корнеля, Расина, Вольтера, Мольера и др. Позже Волконский получал многие новинки русской и зарубежной литературы. Его библиотека была одной из богатейших библиотек в Иркутске. В 1851 году, когда открывался Сибирский отдел Русского географического общества, одним из первых «и очень щедрых» вкладчиков был С. Волконский. Позже он почти всю библиотеку пожертвовал обществу. К сожалению, библиотека общества, в том числе и книги Волконского, погибла при пожаре в 1879 году.

Немало времени отнимали также заботы об устройстве дел умерших товарищей.

Так, после смерти Муханова, «Мушки», как звали его декабристы, Волконскому пришлось заниматься его делами, и он жаловался Пущину, что «плохо устройство оных идёт». «Делами покойного Мушки занимаюсь, но безуспешно, - сообщает он Пущину, - на оплату оставшихся долгов фондов от его родственников не высылают... В делах Мушки уплатил половину и всё ещё надеюсь уплатить и остальное...»

В том же 1854 году умерли один за другим и старые товарищи декабристы братья А.И. и П.И. Борисовы, и Волконский был назначен опекуном их дел. Однако их материальные дела были в большем порядке, Волконскому заниматься ими было значительно легче, чем делами Муханова.

Так он сообщает Пущину: «...по делам двух усопших, хоть и голые сироты, но оставили дела в таком порядке, что за уплатою ещё текущего месячного расхода осталось у меня денег до 150 р. серебр., которые посвящу на надгробный памятник; лежат как жили, друг возле друга».

Наступал последний год пребывания декабристов в ссылке.

Жизнь в Сибири не тяготила Волконского. В одном из последних писем из Сибири, датированном 14 января 1856 года и адресованном старому знакомому моряку А.М. Линдену, декабрист признаётся: «Мне... Сибирь не в тягость, знаю, за что я здесь, и совесть спокойна... Что я патриот, я доказал тем, что я в Сибири».

Сибирь, приютившая его, стала для него словно второй родиной. Вопросы её экономического и политического развития, дальнейшей судьбы - всё это кровно интересовало декабриста. «Наша Восточная Сибирь - вопреки всех толков... подаётся кое-как в новом её быте. Гражданственность устраивается, пути прокладываются, новые заимки устраиваются, новые приобретения укрепляются, и Камчатке, полагаю, что с сильною волею может быть дана сильная оборона...», - с удовлетворением отмечает декабрист в одном из своих писем к Пущину.

К перспективе возможного возвращения в Россию декабрист как будто относился весьма спокойно. По крайней мере такой вывод можно сделать из следующих строк его письма к Пущину, написанного после отъезда жены и дочери: «Придёт возможность мне - примкну к ним, не придёт, что вернее, я здесь их счастьем буду радоваться, не тяжела доля, как сердце спокойно».

И тем не менее тайное желание хотя бы перед смертью побывать в Европейской России, в милых сердцу местах, повидать близких и родных людей не покидало декабриста.

Дошедший к лету 1855 года манифест о смерти Николая, люто всю жизнь ненавидевшего декабристов, в котором ни слова не было сказано о декабристах, принёс разочарование.

«Нонче пришла почта Российская и привезла Манифест от 27 марта, дни кончены, - с грустью писал Волконский сыну, - и мои кости останутся в Сибири... Манифест ясен, и о нас ни слова... Наша память будет похоронена в Сибири». И тем не менее Волконский далёк от отчаяния: «О себе не говорю - накликал на себя этот удел; и всё-таки совесть чиста, и готов предстать пред суд божий без упрёка в тщеславии или эгоистически в чём; родина и убеждения были причиною моего немалого самопожертвования...»

Манифестом 26 августа 1856 года, опубликованном в день коронования нового императора Александра II, С. Волконскому и остальным декабристам возвращались «все права потомственного дворянина, только без почётного титула, прежде им носимого, и без прав на прежнее имущество, с дозволением возвратиться с семейством из Сибири и жить где пожелает в пределах империи, за исключением С.-Петербурга и Москвы, но под надзором».

Манифест об освобождении декабристов был привезён в Сибирь из Москвы по личному распоряжению царя Михаилом Волконским. Как свидетельствует последний, хотя декабристы ещё ничего не знали о дарованных манифестом царских милостях, глубокая вера в освобождение заставила многих из них выехать на Сибирский тракт, по которому ехал курьер, роль которого волею царя суждено было сыграть сыну декабриста.

Внук декабриста, Сергей Михайлович Волконский, рассказывает со слов отца об этом событии. Волконские, поселившиеся в Москве в доме Раевских на Спиридоновке, в день коронации с утра ожидали  каких-либо сообщений об участи Сергея Григорьевича. «Во время обеда курьер, - рассказывает С.М. Волконский, - требует отца во дворец. Приезжает. Выходит - вот не помню кто - с пакетом в руке: «Государь император, узнав, что вы находитесь в Москве, поручил передать вам указ о помиловании декабристов, с приказанием везти его в Сибирь». В тот же вечер - Москва в огнях и музыке, а отец уезжал в Иркутск.

Никто ни раньше, ни после не совершал этого переезда скорее, но последние сутки он уже не мог ни сидеть, ни лежать: доехал на четвереньках. По дороге в Иркутск он заезжал ко всем декабристам, жившим на пути, благовестником помилования, он заезжал в Ялуторовск к Пущину, своему крёстному отцу, к Якушкину, Оболенскому, Батенькову и другим, а в Красноярске к... Александре Ивановне Давыдовой.

Подъезжает к Ангаре поздно вечером; надо на лодке переезжать. Нанял баркас. Большие тяжёлые тучи; на той стороне, на высоком берегу, вырисовывается Иркутск. Течение сильное, относит всё дальше от города. После высадки надо было бежать вверх по берегу. Наконец город и наконец дом. Отец звонит, за дверью голос отца: «Кто звонит? Это я, привёз прощение». Вот так и узнали...»

Декабристы были возвращены из ссылки, они были помилованы, но не были прощены. О том, что и новый царь не желал прощать их, говорит следующий эпизод, который передаёт внук декабриста. Елена Сергеевна, находясь после своего возвращения из Сибири в Петербурге, посещая оперу, обычно сидела в ложе Волконских.

Однажды царь поинтересовался, что за «красавица» сидит в этой ложе. Ему ответили, что это дочь Сергея Волконского. «Ах, это тот, что умер», - заметил Александр. Собеседник ему возразил: «Он, ваше величество, не умер», - на что последовал ответ: «Когда я говорю, что он умер, значит, он умер».

Михаил Петрович Волконский

Декабрист С.Г. Волконский в Иркутске

Когда иркутский трамвай, миновав рынок, заворачивает, чтобы побежать к площади Декабристов, то он оставляет влево бывшую Преображенскую церковь, где сейчас помещается архив. Тут же и переулок Волконского, там под № 10 стоит дом декабриста Сергея Григорьевича Волконского.

Летом 1960 года, работая в Государственном архиве Иркутской области в поисках документов, касающихся ссылки и поселения моего прадеда, я не раз бывал в этом доме. И всегда глядел на него с чувством волнения, с чувством волнения вступал во двор... Невольно перед глазами вставало прошлое, проносились ожившие образы Сергея Григорьевича, его жены Марии Николаевны, воспетой Пушкиным и Некрасовым, их детей Миши и Нелиньки... В этом доме они жили, по этому двору проходили, на том верхнем балкончике сидели.

А рядом с домом Волконского, там, где сейчас выстроили большое каменное здание, был сад Сергея Григорьевича. Он был большим любителем и знатоком садоводства. Недаром декабрист Бестужев сделал рисунок «парников Волконского в Читинском остроге». Во дворе дома № 10 ряд построек; декабристы тут жили уже более спокойной жизнью, своего рода маленькой усадьбой.

Их гражданский «быт», как всегда писал Сергей Григорьевич, значительно улучшился с приездом в Иркутск генерал-губернатора Муравьёва в 1847 году. Но прежде чем подойти к этому спокойному периоду их жизни, мне хотелось бы на основании архивных документов и мемуарных данных поговорить о предшествующем времени, то есть о пребывании, если можно только можно назвать таким словом жизнь декабристов на поселении, в Иркутской губернии.

Впервые на иркутскую землю Волконский вступил как государственный преступник, когда, закованный в кандалы, он был доставлен сюда непосредственно из Петропавловской крепости.

Исправляющий должность иркутского гражданского губернатора Горлов сообщает генерал-губернатору Восточной Сибири (31 августа 1826 г. за № 52) о прибытии в Иркутск в ночь на 29 августа «Сергея Трубецкого, Сергея Волконского... с фельдъегерем Кустом», которые в тот же день были отправлены в Николаевский винокуренный завод.

Слух о том, сто должны прибыть исключительные по важности государственные преступники, быстро распространился, и у переправы через Ангару их встречало множество народа. Горлов велел снять с них оковы, к преступникам началось «паломничество», пришла и жена гражданского губернатора Цейдлера. За все допущенные вольности Горлов был предан суду. Из Петербурга пришёл приказ отправить всех 8 государственных преступников в Читу. В делах архива имеется инструкция губернатора Цейдлера надзиравшего за преступниками Козлову, что они «должны быть содержимы и употребляемы, как ссыльные каторжные, и во всём обходиться с ними как с подобными сему классу людьми».

Так началась каторга в Благодатском руднике, тюрьма в Читинском остроге и в Петровском Заводе. О жизни декабристов как в Чите, так и в Петровске написано очень много и подробно, да и непосредственно моей темы это не касается. Перехожу поэтому прямо к 1835 году, то есть пятому году жизни в Петровском Заводе.

В этом году в далёком Петербурге умерла мать Сергея Григорьевича, статс-дама Александра Николаевна. Поглощённая придворной атмосферой, мать, чувства которой были как бы заморожены этикетом, ни разу не посетила сына в крепости, много раз говорила, что навестит его в Сибири, и, однако, так туда и не собралась. Но на смертном одре она написала царю письмо с просьбой вернуть сына из ссылки. Николай не исполнил просьбы своей верной придворной, на пороге смерти проявившей материнские чувства. Однако «во внимание к заслугам покойной статс-дамы... высочайше повелеть соизволил спросить Волконского, желает ли остаться в Петровском Заводе свободным от работ или переехать в город Баргузин на поселение».

Волконский отказался поселиться в Баргузине и остался в Петровском Заводе. Отказ был вызван отчасти болезнью декабриста (его посылали лечиться на Туркинские воды), отчасти желанием во что бы то ни стало поселиться вместе с декабристом доктором Вольфом, чтобы и жена и дети, также хворавшие, могли пользоваться его медицинской помощью. Поэтому до перехода на поселение Волконский продолжал жить в Петровске, но в собственном доме «под строгим надзором».

В ведомостях, которые в 1836 году комендант Лепарский посылал ежемесячно генерал-губернатору, после списка государственных преступников неизменно стоит: «Сверх сего состоит под присмотром моим, остающийся на жительстве в своём доме свободный от работы государственный преступник Сергей Волконский». Июльская ведомость упоминает, что Волконский «ныне находится на Туркинских минеральных водах для излечения болезни». Наконец, в ноябрьской ведомости Волконский - «остающийся не отправленным на поселение по болезни малолетних детей его».

Власти в это время перекидываются также неофициальными письмами, в которых отражён и занимающий нас вопрос. Так, генерал-губернатор Броневский пишет в феврале 1836 года Лепарскому: «...Волконские, я слышал, собираются в марте переехать в Урих (вместо Урик. - М.В.). Не лучше ли бы им прежде приготовить для себя помещение и потом пускаться, ибо, кроме плохих изб, там ничего не найдут; в городе жить им до того никак невозможно. Это запрещено строго государственным преступникам и жёнам их».

В августе Броневский снова возвращается к тому же вопросу: «...там, где Вольф, уже четыре преступника, а их не более двух или трёх повелено селить в одном месте... Следовательно, предстоит затруднение в достижении желания Марии Николаевны... Мне кажется, если Муравьёвы получат перевод в Ялуторовск (чего, однакож, я не надеюсь), то Марии Николаевне проситься в их слободу Урих, где они оставят ей кое-какое обзаведение и квартиру и будет близко от медицинского пособия...»

Генерал-губернатор, по-видимому, не на шутку растревожился этим переселением, так как он заболевает и 5 февраля 1837 года сообщает своему корреспонденту Лепарскому: «Болезнь моя есть нервное развитие гиморая (!! - М.В.) и боли в печени, которые произвели иппохондрию и малодушие, делающие меня ни к чему не годным и себе тягостным». Только ли себе был в тягость генерал-губернатор?

Как бы то ни было, но лишь в 1837 году Волконские перебрались в Урик. Сергей Григорьевич значится поступившим из работ на поселение «с 13 марта 1837 г.» (должно быть 31 марта. М.В.).

Не знаю, по какой дороге в те времена ездили из Иркутска в Урик. Думаю, что по тракту на Хомутово. И потому поселенцам не пришлось любоваться изумительным видом, который мне открылся летом 1960 г., когда мои иркутские друзья повезли меня на машине в Урик. Незабываема красота безграничных далей тайги, сверкающая Ангара, Иркутск вдали, река Иркут, впадающая в Ангару...

В природе ощущается безбрежная мощь и в то же время чарующая ласка. Я думаю, что не ошибусь, если скажу, что после Петровского Завода, стеснённого среди безлесых гор, после каземата, в котором с таким трудом разрешили пробить окна, да и то под самой крышей, даже после «собственного дома» вблизи острога Урик с его широкой долиной реки Куды и спокойным величием окружающего пейзажа не мог не подействовать благотворно и успокоительно на декабристов.

Своего дома у Волконских ещё не было. Им пришлось сначала остановиться у родственника Марии Николаевны декабриста Иосифа Поджио в Усть-Куде. Брат Марии Николаевны Александр Раевский послал ей на постройку 2000 рублей ассигнациями (его письмо от 31 июля 1837 г.). Однако власти, строго следя за каждым получаемым рублём и правильным его расходованием, сочли, что деньги эти должны пойти на содержание, поскольку на обзаведение Раевский прислал уже раньше 4000 рублей.

Дом был выстроен, но следов от него не осталось. Урик, большое село на берегу Куды среди лугов, теперь производит впечатление благоустроенного. Посреди села старая церковь, построенная ещё до перевода сюда декабристов. К сожалению, она понемногу разрушается, а, несомненно, представляет собой интерес с архитектурной точки зрения. Неплохо было бы подумать о сохранении этого памятника, который мог бы послужить прекрасной цели: тут можно было бы устроить небольшой музей, посвящённый истории поселения в этих местах не только декабристов, но и «мятежных» поляков и других ссыльных.

Да, домов декабристов не осталось. Правда, на  указали на скромный домик в одной из боковых улиц, будто бы принадлежавший Лунину. Там, на стене, выходящей во двор, высечена топором следующая многозначительная надпись: «построян в 1838 году». Дата говорит о близости к моменту поселения декабристов. Но предположение о том, что это был дом Лунина, опровергается тем, что, как пишет Б.Г. Кубалов: «Осенью 1837 года Лунин перешёл... в отстроенный им на отведённом обществом участке дом». Значит, осмотренный нами дом, построенный в 1838 году, никак нельзя считать домом Лунина. Но кому из декабристов он мог принадлежать - так и осталось невыясненным.

Лунин, один из самых замечательных декабристов по дерзновенной стойкости своих убеждений, человек, одарённый блестящим умом, широко образованный, оставил в наследство грядущим поколениям ряд метких афоризмов, пригвоздивших Николая и самодержавный строй к позорному столбу. Юмор не покидал его в самые трудные минуты жизни: когда, например, у него остался во рту всего один зуб, он сказал, что и этот зуб «против Николая».

Лунин был очень близок с семьёй Волконских. К Сергею Григорьевичу он был близок по общности взглядов, к Марии Николаевне же он питал восторженное поклонение; он был также учителем сына декабриста - Миши. Сохранились письма учителя к ученику на английском и латинском языках. После ареста Лунина и поселения его в Акатуе Сергей Григорьевич писал декабристу Пущину: «Препровождение в Акатуй М[ихаила] С[ергеевича] лишило его отличного наставника в англицком языке, успевал неимоверно, и наставник и ученик были друг другом довольны... по-моему, это лучшая порука к успеху» (Письмо от 3 января 1842).

По воле Николая, сославшего Лунина в Акатуй, уроки были преждевременно прерваны и не принесли плодов, так как дед мой, хорошо говоривший по-итальянски и по-французски, английским языком владел очень плохо.

Внезапный арест Лунина в 1841 году и перевод его в Акатуй был тяжёлым ударом для Волконских. В письме к Пущину от 25 мая 1841 года Сергей Григорьевич так описывает это событие:

«Наш быт так близок к вашему сердцу, что прежде всяких других толков сообщу вам о неожиданном для нас событии, постигшем Лунина. На страстной неделе в ночь от великой среды на великий четверг он был схвачен нарочито присланными чиновниками из Иркутска, дом его опечатан и впоследствии все его пожитки комнатные перевезены в город. Михаила Сергеевича, как слышно, отправили в тот же день за море (т. е. за Байкал. - М.В.) ...проезжие говорят, в Нерчинские Заводы; далее о его участи ничего не знаю, по причине сего внезапного увоза много толков, слухов, одного более другого для меня непонятных, говорят, за какую-то непозволительную переписку, получившую недолжную гласность.

Всё это для меня непонятно, он вёл жизнь уединённую - был очень необщителен. Но то, что положительно, это то, что его нет между нами... Вы знаете давность моего знакомства с ним, тридцать пять лет близкого знакомства и полного уважения не может измениться, быть подчинено никаким событиям, и теперь вне его присутствия люблю и уважаю по-прежнему; если он виновен, это его дело, его воля и его ответ - мне же долг и обязанность не изменяться по обстоятельствам...

Счастливый случай подал мне возможность видеть М[ихаила] С[ергеевича] в самое первоначальное время его prise de corps (взятие под стражу. - М.В.). Я ехал на рассвете в церковь, как узнал от собравшихся у соборной крестьян о происходящем... Я повернул оглобли и приехал на место происшествия; он уже садился в повозку, успел пожать руку 35-тилетнему другу, успел проводить его на путь новых испытаний душевными молитвами и сердечными желаниями. Благодарю бога, что дал мне это утешение; М[ихаил] С[ергеевич] был тронут видеть одного из своих при вечной, может быть, с нами разлукою. Вот вам, добрый и почтенный друг, полный отчёт происшествия - грусть по оному вы разделите с нами».

Два года после ареста Лунина, когда по воле Николая этот беспокойный ум был заживо погребён в Акатуе, в Урике произошло другое событие, также взволновавшее Сергея Григорьевича. Это была неожиданная смерть Никиты Муравьёва. Вот как Волконский описывает это событие в письме к Пущину от 2 мая 1843 года:

«...Наш почтенный Никита Михайлович переселился в жилище праведных 28-го числа апреля в 6 часов утра, после четырёхдневной болезни... Никита Михайлович был добрый христианин, нежный муж и примерный отец, отличный гражданин, отличный брат тюремный - добродетельный человек, а это добрый запас для вечного отчёта, а посему без лести к памяти опального на земле, можно сказать, что переселил[ся] в жилище праведных, где его давно уже ждал другой ангел, наша общая мать тюремная Александра Григорьевна (жена Муравьёва, умершая в Петровском Заводе в 1832 г. - М.В.) ...сердце рвётся о бедной Нонушке (малолетняя дочь Муравьёвых. - М.В.), которая уже не найдёт отца и друга, каков был для неё усопший».

Сергей Григорьевич подробно описывает болезнь Никиты Муравьёва: у Муравьёва был «ужасно любимый» племянник, мальчик двух с половиной лет. Он заболел крупом, осложнившимся «скоплением воды в мозге». Дядя «несколько ночей от него не отходил» и, чтобы освежиться, «спросил воды, хотевши обмыть всё тело, бывшее в испаренном состоянии; прислуга была в хлопотах и забыла приготовить воду заранее, а подала «почти ледяную»; кроме того, «дверь на балкон (была) раскрыта сильным ударом ветра», чего Муравьёв не заметил сначала.

Перед дверью стояли горшки с цветами, которые он не мог убрать, и его прохватило - и ветром и ледяной водой. Декабрист доктор Вольф «принял все меры науки - всю ревность дружбы, но, вероятно, час настал... Мы бренные его остатки снесли вчера в могилу и похоронен он при Урикской церкви... и сир и нищ потеряли в нём благодетеля, а мы человека, достойного нашего движения, ветерана нашего дела, товарища пылкого душой и ума обширного...

Болезнь Никиты Михайловича была воспаление кишок с воспалением брюшной перепонки и с поражением становой жилы, действие болезни было громовым, ничто не могло остановить ход оной; в первый день сказал он Сенютке (слуге. - М.В.) - не встану, умру, бедная Нонушка, что с ней будет после меня, и ну молиться громогласно: боже, даруй мне жизнь для Нонушки, не оставь её сиротой, продли мне жизнь, прости прегрешения, дай пожить для Нонушки... Бедный ребёнок, невольно бывший причиной смерти дяди, сего числа после двадцатидневной болезни и страданий, также скончался... и тело положено будет в одну могилу с праведным его дядею».

Какой прекрасный образ Никиты Муравьёва дал Сергей Григорьевич в этих простых строках! Могила Муравьёва и посейчас стоит в ограде урикской церкви.

Известно, как велико было культурное влияние декабристов на окружающее население, какую они оказывали всемерную медицинскую помощь; простота их обхождения, их живой интерес к политическим событиям - всё это давно стало достоянием печати. Остановлюсь только на высказываниях Сергея Григорьевича о своих детях. В Урике Волконские прожили восемь лет (1837-1845): сын Миша родился в 1832 г., а дочь Елена, Нелинька или Нелли, - в 1834 г. (во многих изданиях дана неверная дата её рождения - 1835). Как раз в Урике настала пора учения, и в письмах Сергея Григорьевича к тому же И.И. Пущину много места уделяется успехам его детей, тем более, что Пущин был крёстным отцом Миши.

Так, в письме от 28 ноября 1843 г. он пишет: «Крестник ваш хорошо учится... Мишеньке ведь нет в помощь ни заслуг отцовских, ни прав рождения. Открыть себе дорогу только и может Мише образованность посредством экзамена и Университетским дипломом, твержу ему об этом - и не худо бы и вам ему и матери это же делать». А Мише было всего 11 лет! Если отец мог похвастать успехами сына, то дочь Нелинька доставляла в этом отношении меньше радости. «...он (Миша) славный и умный парень, весьма рассудителен, весьма прилежен к учению... Нелинька очень мила, очень капризна, очень странна и очень много балуется» (Письмо к Пущину от 25 мая 1841 года).

«(Нелинька) ласкова, мила до высшей степени, прямо диво умом и добротой, но не очень склонна к учебным занятиям, уверяет, что всё это вздор, и едва посадят за тетрадку и книги, как порхнёт птичкой к куклам и игрушкам» (Письмо тому же от 3 января 1842 г.). И немудрено: девочке было всего восемь лет!

Раз дело зашло о письмах Сергея Григорьевича, то следует упомянуть, что написаны они весьма малоразборчивым, унаследованным от отца его почерком. Над одним словом мне приходилось проводить иногда не только часы, но и дни. Сергей Григорьевич сам признавал , что его почерк трудно поддавался чтению; в одном письме к Пущину он пишет: «Моё письмо к вам, равно и к Евгению (Оболенскому. М.В.), если он желает попотеть, разбирая мою рукопись» (Письмо от 28 ноября 1843 г.). Письма из Урика полны описаний событий семейных или городских. Иркутск в них упоминается часто, даже ещё за три года до переезда в город.

«Много бы вам мог написать о Иркутске, о знакомых, романтических приключений бездна, но всё-таки лучше помолчать письменно о лицах» (Письмо от 3 января 1842 года).

«В Иркутске по-старому интриг вволю... завязалась война не хуже Крымской - воевать с беззаконностью откупа это не значит не брать с оного денег... Бечасный (декабрист. - М.В.) служит по откупу - жаль для нашей славы - но необходимо для обеспечения средств жизни по огромному семейству».

В этих словах весь Сергей Григорьевич - твёрдые принципы и мягкое сердце.

Но вот вспыхнула Крымская война, и все эти «романтические приключения» и прочие повседневные события отошли на второй план. Старик (ему было в то время уже шестьдесят семь лет!) вспомнил свои боевые подвиги, вспомнил, что, сражаясь против Наполеона, он участвовал в 58 сражениях, и, читая о героической обороне Севастополя, стал рваться на поле сражения, на защиту горячо любимой Родины.

Бывший генерал-майор стал проситься на театр военных действий рядовым. Тщетно умоляла его Мария Николаевна, старик ничего и слышать не хотел, и, наконец, ей пришлось напомнить ему всё, чем она пожертвовала ради него, и во время этой жертвы просить отказаться от своего решения. Да и генерал-губернатор Муравьёв обещал не давать хода прошению декабриста. Сергей Григорьевич сдался. Но письма этого периода полны откликов о Крымской кампании.

3 января 1855 года Сергей Григорьевич пишет Пущину:

«Известия с поля битвы неутешительны, авось выдержка времени поправит ошибки. Известие газет приводит в гнев - как бы удалось проучить хвастовство, изменничество... Здесь всё горит приготовлениями защиты для Камчатки, для Амура, зоркий глаз, светлый ум начальника всё предусматривает».

От 11 октября 1855 г.:

«Крым нас долго, долго огорчал, а теперь развязка ещё хуже, последние известия, полученные здесь, от 5 сент. Не удивляюсь, что держалась 11 месяцев. Но теперь к чему стоянка на северной стороне, вызвать надо неприятеля в поле - там уже осадной артиллерии не будет - степь наше дело, и притом кавалерия наша и свежа и многочисленна; все винят Горчакова, а я Питер... если выбор дурён, кто виноват - не выбранный, а выбирающий».

От 24 октября 1855 г.:

«О Крыме и событиях не говорю - горе, но не лучше было в 12-м году, а конец всё исправил, лишь бы царь, народ и войско (это слово неразборчиво. - М.В.) были заедино и каждый исполнял свою обязанность».

От 26 декабря 1855 г. - поздравительное на новый 1856 год:

«Что скажет он для нас, не о том дело - что скажет для родины, для славы русского оружия, для благоденствия отечества, для величия царя и ему в утешение, взамен скорбных годин - 1855 год, - вот что у меня на сердце и в уме...»

Старый воин, бывший генерал-майор, а ныне бесправный государственный преступник, следил зорко за всем, что происходило на театре военных действий, и сердце этого большого русского человека волновалось и болело за судьбу Родины. Эти немногие строки его писем рисуют нам прекрасный облик гражданина и патриота. Таким всегда был Сергей Григорьевич и таким он остался до конца своих дней. Таким он и должен жить в памяти потомков.

Прежде чем мысленно покинуть Урик, должен упомянуть о летнем местопребывании Волконских Камчатнике, на берегу Ангары. Тут есть и сейчас скамья, высеченная прямо в скале. Внук декабриста С.М. Волконский называет её «скамейка княгини Волконской», но в Иркутске её зовут «скамейка Сергея Григорьевича», причём считают, что он собственноручно её высек в скале.

Последнее мне кажется маловероятным - Волконский был садовод, любил и знал сельское хозяйство, но ручным мастерством, насколько я знаю, не занимался. Хотелось мне побывать у этой скамьи, полюбоваться Ангарой со скалистого берега, тем видом, которым в далёкие и такие близкие времена любовались декабристы, но, увы, проезжей дороги туда нет, время было позднее, надо было возвращаться в город. Но снимок этой скамьи хранится в фондах краеведческого музея в Иркутске, и мне разрешили его переснять.

Вернулись мы в город по тракту через Хомутово. Навстречу неслись велосипеды, грузовики, такси... Сибирь шагнула гигантскими шагами, да и какими же шагами шагать такой гигантской стране!

Мы подходим к моменту переселения Волконских в Иркутск. Пора бы подумать о серьёзном учении сына Михаила, определить его в гимназию. Мария же Николаевна была тяжело больна и нуждалась в медицинской помощи.

В Иркутском архиве есть «Дело о дозволении жене государственного преступника Волконского проживать в Иркутске для пользования болезни».

Генерал-губернатор Руперт пишет шефу жандармов Орлову (31 августа 1844 г.) и поддерживает просьбу Марии Николаевны, «одержимой упорной болезнью, к излечению которой она на месте поселения своего мужа, в деревне Урик... не в состоянии иметь способов». Но уже 8 сентября «с согласия г-на сенатора, ревизующего Восточную Сибирь», Руперт разрешил Марии Николаевне «переехать с детьми и жить в городе Иркутске для пользования от одержимой болезни с тем, чтобы её муж оставался на месте поселения... но не воспрещать ему посещать её частовременно по нескольку дней в течение недели».

Руперт со своей «частовременностью» оказался добрее Николая I, так как на просьбу Марии Николаевны о переводе мужа из Урика, «дабы она не разлучилась с ним», Орлов ответил, что «по докладу государю дозволения не последовало». Только 3 января 1845 года шеф жандармов разрешает мужу и детям приезжать временно в Иркутск. Как мы видели, Руперт, опираясь на ревизующего сенатора, разрешил это уже раньше. Это любопытный пример того, как из страха ответственности власть на местах готова была сослаться на первую вышестоящую инстанцию.

Аналогичную просьбу о переезде в Иркутск с мужем и пятью детьми, также по болезни, подала и жена Трубецкого. Царь разрешает, но снова с ограничением: «..дабы Трубецкой не поселился совсем в городе, но пользовался только вашим дозволением на временное пребывание и дабы самое сие дозволение даваемо было ему с должною осмотрительностью». Из архивных дел видно, что к приездам и отъездам декабристов власти относились «либерально». Генерал-губернатор запрашивает, почему ещё ни разу не испрашивали разрешения на приезд Трубецкого, а губернатор отписывается, ссылаясь на земского исправника.

Приезд Трубецкой облегчил участь Волконской. Того же 13 января 1845 года, когда Орлов послал разрешение Трубецкой, он сообщает генерал-губернатору о разрешении Марии Николаевне проживать в Иркутске, а мужу приезжать. И снова генерал-губернатор волнуется, почему нет запросов о приездах Волконского. Власти перебраниваются, перекидываются письмами, как они перекидывались человеческими судьбами, а, несмотря ни на что, декабристы потихоньку обосновались в Иркутске.

К сожалению, по архивным делам невозможно точно установить, когда Сергей Григорьевич стал иркутянином. Мемориальная доска на его доме гласит, что он жил там с 1844 по 1856 год. Но мы видели, что ещё во второй половине 1845 года разрешения на постоянное жительство он не имел. В своих «Записках» Мария Николаевна пишет, что он приехал 2несколько месяцев спустя" после её приезда. Конец 1845 года будет, по-моему, правильной датой.

Вначале жительство в столице Восточной Сибири не обошлось без затруднений.

Известно, что грозный тюремщик декабристов - Николай - любил хвастаться своим «рыцарским» отношением к их жёнам. Этой же двойственной политики придерживались и его непосредственные подчинённые. Примером может служить дело «...об ограждении жены государственного преступника Волоконского от неприятностей, будь то бы (так в оригинале. - М.В.) ею претерпеваемых».

19 марта 1846 года шеф жандармов сообщает генерал-губернатору Руперту, что согласно письму Екатерины Николаевны Орловой сестра её, Мария Николаевна, «претерпевает иногда неприятности, тогда как она должна бы была пользоваться снисхождением, потому что не разделяла преступлений своего мужа и последовала за ним в Сибирь по собственному желанию». Внук декабриста считает, что «за время изгнания это было первое письмо в таком духе».

Он, очевидно, не знал, что Орлов вполне одобрил распоряжения генерал-губернатора. Этот представитель высшей власти в Восточной Сибири сразу запросил гражданского губернатора; тот ответил, что никаких притеснений Мария Николаевна не терпела и что причиной её жалобы сестре было «...как объяснил мне муж Марии Николаевны... огорчение, овладевшее ею по получении известия о последовавшем... распоряжении» Руперта, запретившим жёнам государственных преступников посещать Девичий институт.

Последовав за мужем добровольно, Мария Николаевна считала, что такие ограничения её не могут касаться. Так, казалось, думал и Орлов. Мария Николаевна пишет, что по состоянию здоровья не «имеет существенной надобности в избежании  этих ограничений... и не может в настоящее время предаваться светским удовольствиям и рассеянности (тут на полях два карандашных восклицательных знака, очевидно, Руперта. - М.В.)... а потому довольна и нынешним образом своей жизни, как самою избранным. В особенном покровительстве начальства не имеет надобности, не будучи никем и ничем беспокоима, желает только, чтобы на неё не были распространяемы частные распоряжения местного начальства, касающиеся образа жизни вообще государственных преступников».

Возможно, что Сергей Григорьевич приложил руку к этому твёрдому, полному достоинства ответу.

Руперт рассыпается перед Орловым в уверениях, что Мария Николаевна, как дочь его бывшего начальника Раевского, имеет «право на постоянно особенное снисхождение моё», но что он принуждён был дать распоряжение «о запрещении входа государственных преступников, их жён и детей в Девичий институт», так как присутствие их «на балах и в публичных собраниях вообще я находил и нахожу настоящему быту их нисколько не соответственным и тем более не уместным».

И Орлов в прямом противоречии с тем, что он писал в своём письме от 19 марта, отвечает 28 июня 1846 года, что он согласен, что жёнам не следует появляться в общественных собраниях.

Вот уж поистине лицемерие, возведённое в принцип!

Положение декабристов резко изменяется с появлением в Иркутске генерал-губернатора Муравьёва (1847 г.). Его дружеское отношение к ссыльным общеизвестно. Он их принимает у себя, бывает у них.

Итак, Волконские перебрались в Иркутск. По-видимому, теперешний дом № 10 в переулке Волконского - уже второй их дом. Внук декабриста пишет, что дом был перевезён из Урика. Доктор Белоголовый в своих «Воспоминаниях» говорит: «...семья переселилась в город и заняла большой двухэтажный дом, в котором впоследствии помещались губернаторы...» Описывая более позднее время, уже перед самой амнистией, тот же Белоголовый пишет: «Волконские жили в новом, выстроенном ими доме у Преображенской церкви, красивом снаружи, хотя и деревянном...» Это несомненно, дом № 10. Вряд ли в те времена можно было перевезти за 18 вёрст двухэтажный дом.

Приведу ещё мнение Ф.А. Кудрявцева, знатока истории города Иркутска, высказанное мне в письме от 3 октября 1960 г.: «Никаких данных о том, что иркутский дом С.Г. Волконского был перенесён из Урика, нет... Дом иркутского губернатора сохранился. Он вовсе не принадлежал когда-то С.Г. Волконскому, а был выстроен на казённые средства специально для губернатора. Едва ли казна стала бы покупать дом у «государственного преступника».

Я уже упомянул, что одной из причин, побудивших Волконских перебраться в город, было желание дать сыну образование. Мария Николаевна просит разрешения поместить сына в гимназию, причём генерал-губернатор Руперт, поддерживая её просьбу перед шефом жандармов, добавляет, «что публичное воспитание есть лучшее средство дать юному уму направление, согласное с видами правительства».

Сын декабриста окончил иркутскую гимназию с золотой медалью, причём в выданном ему аттестате значится: «Сын государственного преступника». Мне говорили, что в этом смысле аттестат уникальный. Высшего образования сыну декабриста не разрешили получить, несмотря на все хлопоты. Но и без университетского диплома, о котором так волновался Сергей Григорьевич, сын его смог сделать блестящую по тогдашним понятиям административную карьеру. Муравьёв сразу взял молодого человека к себе на службу.

По счастью, страшный пожар 1879 года пощадил дом Волконского, хоть он и стоит на виду; перед ним теперь разбит сквер, его украшают две мемориальные доски. Двухэтажный, поместительный - в нём сейчас двадцать квартир. По фасаду семь окон, в верхнем два прекрасных окна выступом (эркеры), сделанных, по преданию, по рисункам декабриста Н.А. Бестужева. В доме два входа - оба со двора - один парадный, другой, как тогда говорили, «чёрный». Вдоль внутренней стены по двору шла веранда, ныне уничтоженная.

Во двор выходил балкончик на втором этаже. Возможно, там часто сиживала Мария Николаевна, оттуда следила за тем, что происходило во дворе. Балкончик, быть может, был украшен цветами из сада Сергея Григорьевича. Во дворе разные постройки: флигель, где, как мне объяснили теперешние жильцы, помещались дворня, каретник, а чуть подальше каменное здание - мастерские Сергея Григорьевича (ныне не существующие). Не является ли это плодом досужей фантазии? Волконский был ярый садовод и огородник, но мастерством, подобно Бестужеву и Торсону, не занимался. У самых ворот, против входа, были ещё конюшни, но они сгорели.

Мария Николаевна сумела превратить свой дом в один из центров иркутской общественной жизни. Она любила принимать, в доме бывала молодёжь, устраивались танцевальные вечера. Детям подросткам необходимо радостное настроение. Но, думается, Сергей Григорьевич немного чуждался этой атмосферы.

В своих «Воспоминаниях» доктор Белоголовый так описывает Сергея Григорьевича: «...старый князь, тяготея больше к деревне, проживал постоянно в Урике и только время от времени наезжал к семейству, но и тут - до того барская роскошь не гармонировала с его вкусами и наклонностями - он не останавливался в самом доме, а отвёл для себя комнатку где-то на дворе, и это его собственное помещение смахивало скорее на кладовую, потому что в нём в большом беспорядке валялась разная рухлядь и всякие принадлежности сельского хозяйства; особенной чистотой оно тоже похвалиться не могло, потому что в гостях у князя опять-таки чаще всего бывали мужики, и полы постоянно носили следы грязных сапогов...»

Полагаю, что Сергей Григорьевич проживал в Урике до окончательного разрешения на жительство в Иркутске, а потом уже наезжал в Урик наблюдать за работами.

Высокий старик в крылатке и широкополой шляпе, Сергей Григорьевич чаще всего направлял свои стопы на рынок; там, примостившись на какой-нибудь телеге, он вёл нескончаемые беседы с крестьянами о их быте, о хозяйстве... Его знания, простота обхождения привлекали к нему все сердца. Старик был рассеян и не замечал, что к крылатке его прилипали пучки соломы и сена; в таком виде он отправлялся домой и входил в гостиную своей жены, вызывая возгласы неодобрения и настойчивую просьбу немедленно пойти и привести себя в порядок. Многим в Иркутске не нравилось такое общение «князя» с крестьянами. Однако Сергей Григорьевич не обращал внимания ни на косые взгляды и замечания жены, ни на доходившие до него недовольные отзывы иркутян - ради освобождения крестьян он пожертвовал всем, к народу его и тянуло.

Да, Сергей Григорьевич был необычайно стоек в своих взглядах. В «Записках», написанных уже глубоким стариком незадолго до смерти и, к сожалению, оставшихся незаконченными, он сказал, что, «если его идеи и привели его перед Верховный Уголовный суд, на каторгу и в ссылку, он ни от одного слова своего не отказывается». «Записки» печатались семьдесят пять лет после восстания - но царская цензура эти слова не пропустила! Только один экземпляр был напечатан без пропуска и хранился у моего деда.

Иногда Сергей Григорьевич вместо рынка отправлялся на прогулку с книгой в руках. Он был большой любитель книг. Шёл он по улице в своей неизменной крылатке, карманы которой на этот раз были набиты пряниками и леденцами. Детвора, завидев его, кричала уже издали: «Дедушка, дедушка идёт», - и кидалась его догонять. Но «дедушка», улыбаясь в свою белую бороду патриарха, продолжал шагать, будто не обращая внимания на детей. Он в некоторых вещах был большой педант и любил соблюдать свои привычки. Только взойдя на мост через Ушаковку, он останавливался, и тут начиналась раздача сластей. А ласковая рука старика поглаживала вихрастые головки.

У Сергея Григорьевича в изгнании была большая библиотека. Только его отправили в далёкую ссылку, как сестра его Софья Григорьевна снаряжает ему посылку - 93 тома книг. Тут главным образом французские классики: Мольер, Расин, Корнель, Вольтер, книги по домашней медицине и только библия и евангелие на русском языке. Эта посылка была, конечно, не единственной, и в дальнейшем у декабриста была одна из лучших библиотек в Иркутске. Когда в 1851 году открылся Сибирский отдел Русского географического общества, то «одними из первых и очень щедрых вкладчиков и жертвователей были декабристы С. Волконский, С. Трубецкой... Впоследствии библиотека С. Волконского была почти целиком пожертвована отделу. Это замечательное собрание погибло в пожаре 1879 г.»

Да, книги погибли, но дом декабриста цел. С глубоким волнением смотрел я на него, со смешанным чувством радости и грусти. Радостно было потому, что живёт он ещё среди нас, что вот по этим самым ступеням всходил на крыльцо Сергей Григорьевич, с балкона смотрела Мария Николаевна, в окнах мелькали головки Миши и Нелиньки... Грустно же было, что не служит этот дом больше очагом культуры! В Восточной Сибири декабристы прошли через тяжкие испытания каторги, когда в кандалах они работали под землёй в Благодатском руднике; провели долгие годы заточения в Читинском остроге и Петровском заводе, а затем и годы поселения.

Почему вещественные воспоминания - документы, рисунки - разбросаны по всей Сибири? Почему бы их не сосредоточить в одном месте - в столице Восточной Сибири Иркутске? Почему бы не использовать дом Волконского, большой, хорошо расположенный, и не создать здесь музей декабристов? Мне могут возразить, что это дело нелёгкое. А разве какое-нибудь большое дело легко даётся?

Так протекала иркутская жизнь Волконских - наиболее благополучный и спокойный период их ссылки - до амнистии 1856 года. Оставшимся в живых декабристам прощение привёз сын Сергея Григорьевича Михаил. Он был в Москве во время коронации, был вызван во дворец и отправлен с добрым известием в Иркутск. Путешествие своё он совершил с небывалой скоростью - пятнадцать дней и несколько часов, причём последние часы он уже не мог «ни сидеть, ни лежать, а стоял в повозке на четвереньках». Переправлялся он через Ангару неподалёку от того места, где бывший Знаменский монастырь. Погода была бурная, и он чуть не утонул. Восточную Сибирь первым оставил Волконский. Это было 23 сентября 1856 года.

Но и вернувшись в Россию, Сергей Григорьевич сохранил к Иркутску тёплые чувства. Так в письме к Корсакову (генерал-губернатору, сменившему Муравьёва), от 5 июля 1862 г. он пишет: «Спасибо вам, Михаил Семёнович, за сообщение известий о крае, к которому храню живую память». Не надо забывать, что речь идёт о крае изгнания, где втуне протекли лучшие годы декабриста.

Больше ста лет прошло с момента отъезда Сергея Григорьевича из Сибирской ссылки. Мне посчастливилось побывать в Сибири, куда я ехал с теми же чувствами, как и моя прабабка, ехал как «в землю обетованную». Посетить этот край было мечтой моей жизни, посмотреть все места ссылки и поселения, дорогие не только мне, но и каждому русскому, уважающему свою историю. Из окна вагона Сибирь раскрывалась во всём своём величии.

Страна интересного, часто страшного прошлого, страна грандиозного будущего, страна неограниченных возможностей! К Сибири так подходят тютчевские слова: «У ней особенная стать». Эта бескрайняя тайга, поражающая своим буйным цветением, широкие полноводные реки, современные гигантские стройки, несомненно, оказали влияние на характер сибиряков, людей особой кройки и закала. Сибирь - земля здоровых мыслей и больших дел. В особенности в наше советское время.

Хорош и Иркутск - столица Восточной Сибири - со множеством прекрасных зданий, тенистых улиц и скверов, с неповторимой в своей красоте Ангарой. Ведь даже во времена декабристов Мария Николаевна пишет в своих «Записках»: «...нашла его красивым, местность чрезвычайно живописную, реку великолепную, хотя они и была покрыта льдом».

С грустью покидал я этот чудный край. Поезд уносил меня всё дальше и дальше от Иркутска, от Ангары, от всех мест, так тесно связанных с памятью о моих предках-декабристах. Никогда проникновение в прошлое не было столь ярким и живым, никогда не пробуждало оно такие чувства глубокого поклонения перед образом тех, кто здесь когда-то жил.

Сергей Григорьевич сказал о себе замечательные слова: «Заслуги прадедов о отцов не дают веса сыновьям и правнукам, а более налагают на них трудную обязанность стать на уровень их».

Позволю применить эти слова к самому себе - это чувство обязанности, дань великому подвигу, той первой искре, из которой родилось победоносное знамя революции и побудило меня, по мере сил и возможности, писать о моих предках и собрать всевозможные материалы, разбросанные по многочисленным архивам и ещё неопубликованные.

1961 г.

Стихотворение Пушкина памяти сына С.Г. Волконского

Н.И. Удимова

Известно четверостишие Пушкина: «Эпитафия младенцу кн. Н.С. Вол­конскому»:

В сиянии и в радостном покое,
У трона вечного творца,
С улыбкой он глядит в изгнание земное,
Благословляет мать и молит за отца1.

Эпитафия сыну Сергея Волконского - еще одна попытка Пушкина нарушить молчание, созданное вокруг декабристов, и заговорить об их подвиге. В «Эпитафии младенцу» слышится отзвук чувства «искрен­него восхищения», которое Пушкин, по свидетельству Волконской, ис­пытывал перед «добровольным изгнанием» жен декабристов2.

Мария Николаевна Волконская, уезжая вслед за мужем в Сибирь, вынуждена была оставить в Петербурге на руках у родных мужа - Волкон­ских - своего единственного годовалого сына Николая (род. 2 января 1826 г.). Спустя год после отъезда матери, 18 января 1828 г. ребенок умер3. Отношение Пушкина к подвигу жен декабристов может быть правильно понято и оценено, если учесть, что одобрили и поддержали их тогда очень немногие. Нападки на Волконскую, оставившую сына на чужих руках, несомненно, еще усилились, когда ребенок умер. Пушкин в своем стихотворении стал на защиту Волконской, создав образ младенца, не осуждающего мать, но «благословляющего» ее.

Эпитафия произвела сильное впечатление на ее первых читателей. Отец Волконской, Н.Н. Раевский, писал дочери 2 марта 1829 г., посылая ей стихи Пушкина: «Хотя письмо мое, друг мой Машенька, несколько заставит тебя поплакать, но эти слезы будут не без удоволь­ствия; посылаю тебе надпись надгробную сыну твоему, сделанную Пушкиным; он подобного ничего не сделал в свой век»4. Письмо заканчи­валось словами: «Это будет вырезано на мраморной доске. Все сие при­надлежит попечению Кат<ерины> Алексеевны»5.

Волконская отвечала отцу (11 мая 1829 г.): «Я читала и перечитывала, дорогой папа, эпитафию моему дорогому ангелочку. Она прекрасна, сжата, полна мыслей, за которыми слышится столь многое. Как же я должна быть благодарна автору; дорогой папа, возьмите на себя труд выразить ему мою признательность...»6.

Вновь возвращается к этому стихотворению Волконская в письме к брату Николаю от 28 сентября 1829 г.: «В моем положении никогда нельзя быть уверенной, что доставишь удовольствие, напоминая о себе. Тем не менее скажи обо мне А<лександру> С<ергеевичу>. Поручаю тебе повторить ему мою признательность за эпитафию Николино. Слова утешения материнскому горю, которые он смог найти - выражение его таланта и умения чувствовать»7.

Раевские не только передали Пушкину благодарность Марии Нико­лаевны, но и сделали для него выписку из ее письма к брату. И поэт до конца своих дней хранил листок с глубоко проникновенными словами Волконской.

*  *  *

Появление первых сведений о стихах через год после смерти ребенка побуждает нас пересмотреть вопрос о времени создания стихотворения и о тех обстоятельствах, в которых оно создавалось. До сих пор принято было считать, что «Эпитафия младенцу» написана Пушкиным в феврале или в марте 1828 г. Так она и датировалась в Академическом издании. Но если бы Пушкин написал стихи непосредственно под впечатлением смерти мальчика, он не стал бы, надо думать, облекать их в традиционные фразеологические формы христианских эпитафий.

Иное дело, если Пушкин сочинял эпитафию с определенной целью - для того, чтобы она была помещена на надгробии. Тут он был стеснен условными канонами. Именно в последнем случае становится естествен­ной и понятной поэтика стихотворения.

Приведенный текст письма Раевского к Волконской от 2 марта 1829 г. не оставляет сомнений, что Раевский сообщает дочери новые стихи Пушкина, созданные в эти дни.

Не была ли эпитафия младенцу Волконскому написана Пушкиным по просьбе генерала Раевского? Нужно вспомнить, с какой сердечностью отзы­вался Пушкин о Николае Николаевиче Раевском. «Я не видел в нем героя, славу русского войска,- писал он, только что расставшись с Раевскими в 1820 г., - я в нем любил человека с ясным умом, с простой, прекрасной ду­шою; снисходительного, попечительного друга, всегда милого, ласкового хозяина. Свидетель Екатерининского века, памятник 12-го года; человек без предрассудков, с сильным характером и чувствительный, он не­вольно привяжет к себе всякого, кто только достоин понимать и ценить его высокие качества»8.

Когда Раевский встретился с Пушкиным в 1829 г. в Петербурге, гене­рал только что приехал с Украины, где жил постоянно. Пушкин давно не видал его. Как страшно изменилась за это время судьба семейства, среди которого поэт, по его собственному признанию, провел «счастли­вейшие минуты жизни»!9. Оба зятя Раевского оказались причастными к делу 14 декабря. М.Ф. Орлов был спасен от Сибири лишь заступничеством брата, а Волконский пошел на каторгу.

Во время встреч Раевского с Пушкиным в эти зимние дни 1829 г.10 старик, естественно, не мог не поделиться своими волнениями с таким близ­ким его семье человеком. В решении дочери ехать в Сибирь он усмат­ривал «влияние Болконских баб, которые похвалами ее геройству уве­рили ее, что она героиня, - и она поехала, как дурочка»11, отец видел в ней «жертву невинную»12.

Печалила старика Раевского и смерть «единородного сына» его до­чери, которого она «оставила без слезинки» на руках у Волконских, и то, что через год после смерти внука еще нет памятника на могиле. Пушкин, глубоко благодарный Раевскому за дружеские заботы о нем в годы ссылки, растроганный его горем, написал «Эпитафию младенцу». Итак, эпитафия была написана поэтом не сразу после смерти ребен­ка, а тогда, когда Пушкин в 1829 г. встречался с Раевским, точнее после приезда Раевского в Петербург, то есть в середине февраля 1829 г.13, во всяком случае не позднее 2 марта 1829 г., когда стихи были отправлены М.Н. Волконской в Сибирь.

*  *  *

Воспроизвел ли Раевский эпитафию на надгробии внука? Никаких описаний или изображений этого надгробия не существовало, и самая мо­гила до настоящего времени была затеряна14.

Ленинградский музей городской скульптуры решил разыскать па­мятник мальчика-Волконского, чье имя в свое время было занесено в рукописный «Хронологический список особ, погребенных в Александро-Невской лавре» (за № 1591, с отметкой «Лазаревское кладбище»). Летом 1952 г. автору этих строк удалось обнаружить в южной части кладбища небольшой гранитный саркофаг, повалившийся набок и так глубоко ушедший в землю, что можно было прочесть только последние буквы первых двух строк в надписи15.

Саркофаг был выкопан из земли, и оказалось, что на нем высечена эпитафия Пушкина. Теперь саркофаг установлен на новом фундаменте, и на граните ясно виден весь текст стихотворения. Редакция стихотворения, запечатленная на памятнике и приведенная в письме Раевского к дочери, кое-чем отличается от печатной, принятой в Академическом издании на основе первой публикации Анненкова. Пер­вый стих напечатан Анненковым так:

В сиянии и в радостном покое,

тогда как на надгробии и в письме Раевского он читается иначе:

В сияньи, в радостном покое.

Эта редакция совпадает с вариантом, приведенным в рукописном сборнике Лонгинова - Полторацкого и в «Записках» М. Н. Волконской16. Последнее совпадение вполне естественно, - и Волконская, и безвестный гранитчик, высекавший надпись, получили текст из одних и тех же рук - от генерала Раевского. Раевский же получил стихотворение непосредственно от Пушкина. Эти факты дают основание предпочесть вариант Раевского тексту, напечатанному Анненковым, так как источник анненковского текста неизвестен.

Буквы надписи на саркофаге имеют характерные для двадцатых -  тридцатых годов начертания, что подтверждает время сооружения памят­ника. Вероятно Е.А. Константинова, выполняя поручение Раевского поставила надгробие на могиле мальчика в том же 1829 году. Таким образом, стихотворение, при жизни Пушкина не напечатанное, оказалось обнародованным вскоре после того, как оно было написано.

Многочисленные посетители Лазаревского кладбища Александро-Невской лавры могли ознакомиться со стихами Пушкина, высеченными на надгробии (эти кладбища упоминаются во всех сочинениях, посвящен­ных Петербургу, а во многих из них подробно описаны17). Традицион­ная форма эпитафии прикрывала актуальное политическое содержание. Ни имени и фамилии младенца, ни дат его жизни, ни подписи Пушкина на гробнице не было. Все это вместе дало возможность Пушкину обойти цензурные оковы и донести до современников и потомков глубокое со­страдание к томящимся на каторге декабристам.

Стихотворение полно конкретного содержания. Последний стих

Благословляет мать и молит за отца -

обладая всей красотой поэтического обобщения и не противореча рели­гиозным образам, обязательным для эпитафий, напоминает о тяжелой доле родителей умершего ребенка.

То же относится и к предыдущему стиху:

С улыбкой он глядит в изгнание земное.

«Земное изгнание» - это одно из основных религиозных понятий христианского учения. Но Пушкин писал о младенце, отец которого, участник Тайного общества, был сослан на каторгу, а мать, преодолев все препятствия, добровольно разделила изгнание мужа. В этом стихе слово «изгнание» имеет двойной смысл.

1. Пушкин, т. III, стр. 95 (текст), 645 (варианты), 1156 (примечания).

2. Записки М.Н. Волконской. СПб., 1914, стр. 62.

3. В примечаниях к десятитомному изданию соч. Пушкина (1949, т. III, стр. 493) сообщается, что ребенок умер в феврале 1828 г. Но М.Н. Волконская писала 19 января 1829 г.: «Третьего дня была у меня страшная годовщина» ( «Русские пропилеи», т. I. М., 1915, стр. 60 и 61). С.М. Волконский называет днем смерти ребенка тоже 17 января 1828 г. (см. «Архив декабриста С. Г. Волконского», т. I. Пг., 1918, стр. XXVIII). Дата 18 января указана в «Хронологическом списке особ, погребенных в Александро-Невской лавре» (рукопись в Музее городской скульптуры. Ленинград).

4. Архив С.Г. и М.Н. Волконских (ИРЛИ, ф. № 57, оп. 1, ед. хр. 386, л. 11; см. воспроизведение на стр. 406). - Отзыв Раевского был ранее известен в пересказе С.М. Волконского, содержащемся в предисловии к «Архиву декабриста С.Г. Вол­конского», т. I. Пг., 1918, стр. XXVIII и в цитате, неточно приведенной С.М. Вол­конским без указания на дату письма (С. Волконский. О декабристах. Пб., 1922, стр. 39).

5. Катерина Алексеевна - Е.А. Константинова (1774-1847) - сестра матери М.Н. Волконской.

6. Архив С.Г. и М.Н. Волконских (там же, л. 36). Подлинник на франц. яз. Впервые, в неточном переводе, опубликовано О.И. Поповой в статье «История жизни М.Н. Волконской». - «Звенья», 1934, стр. 67.

7. Впервые опубликовано И. А. Шляпкиным в его книге «Из неизданных бумаг Пушкина». СПб., 1903, стр. 129 (с предположительной датой 1828-1829 гг. и без ука­зания адресата). Описанный им «клочок без подписи, в продолговатую четверку», принятый им за собственноручную записку М.Н. Волконской, в действительности - копия приписки, сделанной ею к письму, адресованному брату.

Копия была снята для Пушкина и сохранилась в архиве поэта (ИРЛИ, ф. № 244, оп. 3, ед. хр. 20). Адресат и дата установлены О.И. Поповой в статье «Неизданные письма М.Н. Волконской». - «Труды Государственного исторического музея», вып. II. М., 1926, стр. 24 (подлинник на франц. яз.). Оригинал хранится в ГИМе, ф. П.И. Щукина (шифр: Щ 3262, п. л. 731). Существует и копия этого письма, сделанная рукою С.Г. Волконского (Архив С.Г. и М.Н. Волконских, л. 134; см. воспроизведение на стр. 407).

8. Письмо Пушкина к брату от 24 сентября 1820 г. (Пушкин, т. XIII, стр. 19).

9. Там же.

10. Письмо Н.Н. Раевского к сыну Николаю от 3 апреля 1829 г. из Милятина Калужской губ.: «Я возвращаюсь из Петерб<урга> <...> Пушкин хотел из Петербурга к тебе ехать, потом из Москвы, где нездоровье его еще раз удержало, я ожидаю его извещения, и письмо сие назначено к отправлению с ним» («Архив Раевских», т. I. СПб., 1908, стр. 441-442).

11. Письмо Н. Н. Раевского к одной из дочерей, Е.Н. Орловой, от 20 марта 1827 г. - М.О. Гершензон. История молодой России. М.-Пг., 1923, стр. 70.

12. См. последнее письмо от 17 декабря 1826 г. Н.Н. Раевского из Милятина к уезжающей в Сибирь Марии Николаевне. - «Звенья», Ш-ГУ, 1934, стр. 60.

13. Время пребывания Раевского в Петербурге можно уточнить. Отъезд его из Москвы в Петербург, приезд в Петербург и отъезд из Петербурга в Москву в газетах  не упомянуты, но сообщение о приезде на обратном пути в Москву имеется в «Москов­ских ведомостях» от 23 марта 1829 г., № 24 (стр. 1164).

В «Известиях о приехавших в сию столицу и выехавших из оной осьми классов особах» «с 18-го по 21-е марта» среди прибывших из Петербурга указан и «генерал от кавалерии Раевский», который «ост<ановился> в Мясницкой ч<асти>». Если Раевский прибыл в Москву между 18 и 21 марта, значит выехал он из Петербурга между 15 и 18 марта.

В письме к сыну Николаю от 3 апреля 1829 г. он сообщал: «... прожив больным в Петербурге месяц, я представился и откланялся, и чрез два дня уехал» («Архив Раевских», т. I, стр. 442). Значит, на приеме у Николая I Раевский был между 12 и 15 марта, а приехал он в Петербург за месяц, то есть между 12 и 15 февраля.

14. В «Петербургском некрополе» (1912-1913 гг.) могила не упомянута. Внук декабриста, С.М. Волконский, уже не мог ее отыскать («Архив декабриста С.Г. Волконского», стр. XXVIII; С. Волконский. О декабристах, стр. 39).

15. Саркофаг находится поблизости от могил детей Н.Г. Репнина-Волконского - родного брата декабриста (см. «Архив Раевских», т. I, стр. 279).

16. См. Пушкин, т. III, кн. 1, стр. 95; кн. 2, стр. 645, 1156.

17. См., например: П.П. Свиньин. Достопамятности Петербурга и его окрест­ностей. СПб., 1818. - Кладбища и усыпальницы б. Александро-Невской лавры превра­щены советской властью в Музей-некрополь - один из отделов Ленинградского музея городской скульптуры.

[img2]aHR0cHM6Ly9wcC51c2VyYXBpLmNvbS9jODU0NTMyL3Y4NTQ1MzI4MDMvN2Q0ZmEvcm5VbFJNSndXUmcuanBn[/img2]

Сергей Львович Левицкий. Портрет Сергея Григорьевича Волконского. Париж. 1861. Фотопечать, фотобумага матовая, картон, сепия. 10 х 6,2 см. Государственный исторический музей.