© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Бестужев Александр Александрович.


Бестужев Александр Александрович.

Сообщений 11 страница 20 из 21

11

А.Г. Готовцева, О.И. Киянская

«Временные заседатели Парнаса»: к истории альманаха «Полярная звезда»

Альманах Кондратия Рылеева и Александра Бестужева «Полярная звезда» – одно из тех явлений русской литературы и журналистики, которые, казалось бы, давно и хорошо изучены. Этой изученности весьма способствуют биографии его редакторов: оба они были заговорщиками. По итогам следствия и суда Рылеев был казнен, а Бестужев приговорен к вечной каторге, замененной солдатчиной. И мало кто из исследователей мог удержаться от соблазна увидеть в альманахе «литературный извод» заговорщической деятельности Рылеева и Бестужева. В.И. Семевский еще в начале ХХ в. утверждал, что «Полярная звезда» безусловно способствовала «развитию у нас революционного течения».

«“Полярная звезда”, насколько позволяла цензура, говорила в “Думах” Рылеева о восстании на “утеснителей народа”, о “свободе”, искупаемой жертвами», – утверждал Н.П. ПавловСильванский2. Советские исследователи довели эти тезисы до абсурда. Согласно такого рода рассуждениям «Бестужев и Рылеев с 1820 г. (Бестужев даже несколько раньше, с 1818 г.) выступают как декабристы, находятся все время на левом фланге общественно-политического и литературного развития <…> “Полярная звезда” со второй книги фактически как бы стала печатным органом Северного общества, через нее декабристы осуществляют свою политику в литературе <…>

Политическая программа декабристов требовала создания условий для широкого обсуждения литературных проблем» – именно в этом советские исследователи усматривали «революционное значение» литературного альманаха. Однако еще в начале ХХ в. В.И. Маслов утверждал: «Полярная звезда» «не являлась проводником исключительно либеральных идей». И только лишь впоследствии, «в силу трагической судьбы ее издателей», с именем их альманаха стало ассоциироваться «представление о гражданской борьбе с существующим государственным строем».

С Масловым можно согласиться: в момент составления первых двух книжек «Звезды» Рылеев и Бестужев не состояли в тайном обществе и даже не знали о его существовании. И ждать, что их альманах будет выражать идеи Северного общества – при том что вопрос о существовании единой тайной антиправительственной организации в столице в 1822–1824 гг. до сих пор однозначно не решен – по меньшей мере странно.

Для большинства участников «Звезды» полной неожиданностью оказался и сам факт восстания на Сенатской площади, и то обстоятельство, что организатором его был объявлен Рылеев. Однако в начале 1820-х годов «Полярная звезда» действительно была едва ли не самым популярным периодическим изданием. Задача данной работы – попытаться понять причины этой популярности, отрешившись при этом от явно не соответствующих реальности рассуждений о «революционности» альманаха.

*  *  *

И Рылеев, и Бестужев к концу 1822 г. – времени выхода первой книжки альманаха – были уже достаточно известны в литературных кругах Петербурга. Рылеева, отставного подпоручика и судейского чиновника, читатели знали как поэта гражданской направленности: его сатира «К временщику», «метившая» в графа Аракчеева, наделала в 1820 г. много шума. В журналах постоянно появлялись его «Думы» – патриотические произведения, написанные на исторические сюжеты и «напоминавшие юношеству о подвигах предков». Покровительство Рылееву оказывал тогдашний министр духовных дел и народного просвещения князь Александр Голицын.

Александр Бестужев, тогда поручик лейб-гвардии драгунского полка и адъютант главноуправляющего путями сообщения Августина Бетанкура, на тот момент был уже известным критиком. Известность ему принесли две разгромные рецензии, опубликованные в 1819 г. в журнале «Сын Отечества». Одна из них была посвящена переводу трагедии Расина «Эсфирь», принадлежащему перу Павла Катенина, а вторая – второму изданию комедии Александра Шаховского «Урок кокеткам, или Липецкие воды».

Перевод Катенина, по мысли Бестужева, «есть почти беспрерывное сцепление непростительных ошибок против вкуса, смысла, а чаще всего против языка, не говоря о требованиях поэзии и гармонии». Шаховского же автор рецензии ругал за то, что в характерах его героев «не видно познания сердца человеческого», многие из них получились «ненужными» и «ненатуральными». Критику не нравился и «слог сей пьесы», который «шероховат и прерывист, течение неплавно, стихосложение сходствует с самою беззвучною прозою. Автор простер вольность стихотворства до того, что некоторые стихи вовсе не имеют рифмы».

И Катенин, и Шаховской были к тому времени уже маститыми драматургами с устоявшимися литературными репутациями, и вряд ли Бестужев мог опубликовать свои рецензии без поддержки, на свой страх и риск. Очевидно, что за ним стояли опытные литераторы и журналисты, те, кто уже на протяжении нескольких лет вел острую журнальную полемику с обоими писателями. «Красноречивые выступления» юного критика «дали перевес противникам Катенина», отмечал Б.В. Томашевский. Положение Бестужева в литературе укрепилось: его заметили, осенью 1820 г. приняли в Вольное общество любителей российской словесности (ВОЛРС). Общество это объединяло большинство российских литераторов 1820-х годов. Прием в его члены был в жизни литератора событием статусным: его объявляли собратом по перу известные всей России писатели и поэты.

На заседаниях этого общества Бестужев, скорее всего, и познакомился с Рылеевым, вступившим в ВОЛРС в апреле 1821 г. Традиционно считается, что идея издавать «Звезду» родилась у Рылеева и Бестужева в связи с участием в этой организации. «Все произведения, помещенные в первой книге “Полярной звезды”, были написаны членами Общества соревнователей (неофициальное название ВОЛРС. – А.Г., О.К.), исключая стихотворения Пушкина, формально не входившего в объединение», – утверждает В.Г. Базанов, автор единственного на сегодняшний день монографического исследования о ВОЛРС.

*  *  *

«Полярная звезда», как известно, вышла трижды: в конце 1822 г. (на 1823 год), в начале 1824 г. (на 1824 год) и весной 1825 г. (на 1825 год), после чего Рылеев и Бестужев прекратили издание. На 1826 г. они планировали издать небольшой по формату альманах «Звездочка», куда собирались поместить произведения, не вошедшие в выпуски «Звезды». Однако события декабря 1825 г. помешали выходу «Звездочки»: она осталась в корректурных листах и издана не была. Первый же выпуск «Полярной звезды» стал главным литературным событием года: пожалуй, не было ни одного более или менее известного периодического издания, в котором бы новый альманах не стал предметом обсуждения. Так, булгаринский «Северный архив» встречает альманах с «особой благосклонностью», утверждая, что он «заслуживает сие по своему содержанию и красивому изданию».

Газета «Русский инвалид» Александра Воейкова утверждает, что «предприятие гг. Рылеева и Бестужева заслуживает признательность нашу и уважение». Московский журналист, издатель «Дамского журнала» князь Петр Шаликов рекомендует «Звезду» своим читательницам: «Ведомые светом ее, они увидят истинное сокровище нынешней словесности нашей». Открывавшую альманах критическую статью Бестужева «Взгляд на старую и новую словесность в России» журналисты и литераторы обсуждали практически целый год. Ситуация повторилась и в 1824 г. – когда из печати вышла вторая книжка альманаха, и в 1825 г. – когда вышла последняя книжка. Для того чтобы понять причины популярности «Полярной звезды», следует, прежде всего, обратиться к одной из самых загадочных публикаций в альманахе – к стихотворению Константина Батюшкова «Карамзину», известному также под названием  «К творцу “Истории государства Российского”»:

Пускай талант не мой удел,
Но я для муз дышал недаром,
Любил прекрасное и с жаром
Твой гений чувствовать умел.


Стихотворение это было опубликовано во втором выпуске альманаха, увидевшем свет в начале 1824 г. (цензурное разрешение – 20 декабря 1823 г.). Безусловно, имя Батюшкова добавило альманаху популярности: он был кумиром молодых литераторов 1820-х годов Александр Бестужев утверждал: «Поэзия Батюшкова подобна резвому водомету, который то ниспадает мерно, то плещется с ветерком. Как в брызгах оного переломляются лучи солнца, так сверкают в ней мысли новые, разнообразные».

Однако те, кто исследовали «Полярную звезду», констатируя присутствие Батюшкова на страницах альманаха, никогда не задавались вопросом, каким образом этот его текст попал к Рылееву и Бестужеву. Болевший психическим расстройством, Батюшков в 1818-1822 г. жил в Италии, потом вернулся в Россию, путешествовал по Кавказу, безуспешно пытаясь вылечиться. «Батюшкову хуже», – сообщал Александр Тургенев, друг поэта, князю Петру Вяземскому в ноябре 1823 г. Вскоре Батюшков оказался в клинике для душевнобольных в Германии. Естественно, сам он стихотворение в «Звезду» отдать не мог. Между тем послание Карамзину было написано в 1818 г. – под прямым впечатлением от чтения «Истории государства Российского». Батюшков переслал его тому же Тургеневу – в частном письме, не предназначенном для распространения.

Еще один экземпляр стихотворения поэт отправил жене Карамзина – от имени «навсегда неизвестного». О других автографах или списках этого послания ничего не известно – по-видимому, их просто не было. Вопрос о том, от кого – от Карамзина или от Тургенева – стихотворение попало к Рылееву и Бестужеву, решается просто. В данном случае гадать не приходится: Карамзин Рылеева очень не любил и вряд ли согласился бы помогать ему с подбором произведений в альманах.

Иное дело – Александр Тургенев. Скорее всего, именно он отдал стихотворение в альманах – и при этом заручился поддержкой самого Батюшкова. В литературных кругах было хорошо известно, что у больного поэта несанкционированные публикации его стихов вызывают тяжелые приступы агрессивной депрессии. Вообще роль, так сказать, «административного ресурса» в составлении «Звезды» никогда не изучалась исследователями. Как то априори считалось, что альманах выходил едва ли не вопреки правительственной воле, преследовавшей ее либеральных составителей.

Между тем Министерство духовных дел и народного просвещения – в лице одного из его руководителей, того же Александра Тургенева – оказывало альманаху прямую поддержку. Переписка Тургенева сохранила любопытные подробности его участия в судьбе альманаха. Так, 6 ноября 1823 г. он писал Вяземскому: «Я хлопотал за “Полярную звезду” и говорил с цензором о твоих и Пушкина стихах. Кое-что выхлопотал и возвратил стихи Рылееву, поручив ему сказать, что почел нужным. Делать нечего! Многое и при прежней цензуре встретило бы затруднение». Три дня спустя он вновь возвращается к судьбе альманаха: «Еще не знаю, на что решился цензор и что переменили издатели. Прошу Рылеева тебя обо всем подробно уведомить».

Мы не знаем, уведомил ли Рылеев Вяземского «обо всем» и почему цензор Александр Бируков действительно не пропустил очень многие из предназначенных во вторую «Звезду» стихотворений. Однако из этих писем явствует: перед многими другими изданиями у «Полярной звезды» было преимущество. К цензору Бирукову альманах носил лично ближайший сотрудник министра Голицына А.И. Тургенев, действительный статский советник и камергер двора, директор департамента в Министерстве духовных дел и народного просвещения, помощник статс-секретаря департамента законов Государственной канцелярии. Эти письма, кроме всего прочего, подтверждают факт личного знакомства и делового общения Тургенева и Рылеева, а также проливают некоторый свет на то, почему одним из самых активных деятелей «Звезды», фактически ее третьим составителем, оказывается князь Петр Вяземский, до 1824 г. лично не знавший ни Рылеева, ни Бестужева.

*  *  *

Как известно, тридцатилетний Вяземский ко времени собирания первого выпуска «Звезды» – уже известный литератор. Князь был вхож в придворные круги и имел при этом репутацию отчаянного либерала, говорившего «и встречному, и поперечному о свободе, о деспотизме». Прослуживший несколько лет в Варшаве, в марте 1818 г. официально переводивший на русский язык речь императора Александра I на открытии польского сейма, в 1821 г. он был уведомлен о нежелательности собственного пребывания там. Вяземский подал прошение о сложении с себя придворного звания камер-юнкера и уехал на жительство в Москву.

Вяземский был одним из самых близких, интимных друзей Александра Тургенева, о чем свидетельствует огромная переписка между ними. Заочно Вяземский, конечно же, хорошо знал обоих составителей альманаха: к Рылееву – в 1820 г., в связи с сатирой «К временщику» – привлек его внимание тот же Александр Тургенев. С Бестужевым же Вяземский оказался по одну сторону литературных баррикад: он был одним из самых яростных критиков Шаховского и его «Липецких вод». Не известно, кто именно предложил Вяземскому дать свои произведения в «Полярную звезду». Зато точно известно, что Вяземский лидировал по количеству отданных в первый выпуск «Звезды» произведений.

В дальнейшем, в феврале - марте 1823 г., Вяземский познакомится с Бестужевым в Москве, и между ними завяжется оживленная переписка. Бестужев будет благодарить князя за то, что он дал свои произведения («несколько новых монет с новым штемпелем таланта») для второй «Звезды» и подробно отчитываться о процессе собирания этого альманаха: «Жуковский дал нам свои письма из Швейцарии – это барельеф оной. Пушкин прислал кой-какие безделки; между прочими в этот год увидите там кой-каких новичков, которые обещают многое – дай бог, чтоб сдержали обет; Гнедич ничего беглого не написал и потому ничего и не дал; Денис Васильевич (Давыдов. – А.Г.,  О.К.) не смиловался, и ничем не прислал нам, а его слог-сабля загорелся лучом, вонзенный в “Звездочку”. Не теряю надежды наперед, потому что он любил быть всегда впереди; Безголового инвалида Хвостова никак не пустим к ставцу».

Бестужев благодарит Вяземского и за конкретную помощь в собирательской деятельности – в частности, за привлечение к сотрудничеству поэта Ивана Дмитриева. Дмитриев, к тому времени уже пожилой шестидесятитрехлетний человек, давно был живой легендой русской словесности, признанным «блюстителем», «верным стражем» «парнасского закона». Друг Державина и Фонвизина, Карамзина и Жуковского, он начал свою литературную деятельность во времена Екатерины II – и успешно совмещал ее с государственной службой в немалых чинах. Отставленный в 1814 г. со всех должностей, он с тех пор жил в Москве в почете и уважении. Ни у Бестужева, ни у Рылеева до 1823 г. личных контактов с Дмитриевым не было – по крайней мере, об этих контактах ничего не известно. Однако его участие придало альманаху больше веса – и Бестужев просил Вяземского «поблагодарить почтеннейшего Ивана Ивановича» «за его басенки, они всем очень нравятся».

Зачем Рылееву и Бестужеву была нужна помощь Вяземского, в целом, конечно, понятно: его имя, а особенно его контакты в литературных кругах были необходимы им как воздух. Другой вопрос: зачем Вяземскому было нужно своим авторитетом и связями поддерживать двух начинающих «альманашников», которые к тому времени были уже известны в литературе, но отнюдь не мыслились как литераторы первого ряда.

Ответ представляется достаточно простым: Вяземский в деле собирания альманаха выполнял не столько просьбы составителей, сколько желание Александра Тургенева. При этом, конечно, никакого министерского приказа в собственной литературной деятельности Вяземский, гордый и независимый поэт, не потерпел бы. Да и прямое руководство литературным процессом было вовсе не в компетенции Тургенева – он возглавлял департамент духовных дел. Скорее другое: Тургенев, правая рука Голицына, выступал добровольным посредником между министром и литераторами. Сам же альманах был литературным проектом министерства лишь в том смысле, что ему оказывалась информационная и цензурная поддержка.

Причем, как следует из переписки Бестужева и Вяземского, оба корреспондента не питали никаких иллюзий относительно ангажированности альманаха. Бестужев радовался ей, рассказывая, как «князь Глагол» (в котором исследователи давно уже разглядели Голицына) остался доволен вышедшей в 1824 г. книжкой. Вяземского же ангажированность альманаха и – в особенности – бестужевских критических обзоров раздражала. «Кому же не быть независимыми, как не нам, которые пишут из побуждений благородного честолюбия, бескорыстной потребности души?»  – вопрошал он Бестужева в письме от 20 января 1824 г. Вяземский опасался, что если словесность пойдет по предложенному Бестужевым пути, то «сделается… отделением министерства просвещения».

Содержание альманаха свидетельствует: в нем было крайне мало произведений, воспевающих непосредственно Голицына, его политику и его друзей. Вовсе ничего на страницах «Звезды» не говорилось о противостоящих Голицыну Аракчееве и «православной оппозиции». Смысл этого проекта был в другом: создать единое литературное пространство России – до того расколотое всяческими политическими, эстетическими и лингвистическими спорами. Пространство это должно было стать по преимуществу либеральным и лояльным к министру. Вот этот проект, по-видимому, и курировал Александр Тургенев. Очевидно, что эта идея пришлась по душе Вяземскому, и ради нее он готов был терпеть ангажированность «Полярной звезды».

В целом проект оказался удачным: второй выпуск альманаха тиражом 1500 экз. разошелся в три недели. По совершенно справедливому замечанию Фаддея Булгарина, «исключая Историю государства Российского Карамзина, ни одна книга и ни один журнал не имел подобного успеха». Однако в мае 1824 г. последовала отставка Голицына и Тургенева. Собранный в этом году и вышедший на следующий год выпуск «Звезды» стал последним.

*  *  *

О том, зачем создавался альманах, Бестужев поведал читателям в рекламном тексте, опубликованном в 1823 г. в «Сыне Отечества»: «При составлении нашего издания г. Рылеев и я имели в виду более, чем одну забаву публики. Мы надеялись, что по своей новости, по разнообразию предметов и достоинству пьес, коими лучшие писатели украсили “Полярную звезду”, – она понравится многим, не пугая светских людей сухой ученостью, она проберется на камины, на столики, а может быть, и на дамские туалеты и под изголовья красавиц. Подобным случаем должно пользоваться, чтобы по возможности более ознакомить публику с русской стариной, с родной словесностью, со своими писателями». С одной стороны, это объяснение вполне типично: апеллировать к благосклонности светской «красавицы» было со времен Карамзина приемом традиционным. С другой стороны, Бестужев четко дает понять – перед читателем литературная «новость».

«На русском языке не было доныне подобных книжек», – соглашался с Бестужевым Николай Греч, издатель «Сына Отечества». И дело тут даже не в относительно новой для российского читателя «альманашной» форме – форме литературного сборника-ежегодника. «Новость» заключалась прежде всего в том, что никогда раньше журналы не собирали под одной обложкой столько литературных знаменитостей. Большинство из участников «Звезды» – первые имена русской литературы, обусловившие ее «золотой век» в начале XIX столетия. Для того чтобы полностью проанализировать состав альманаха, следует написать отдельное большое исследование. Пока же заметим, что у многих из тех, кто принял участие в «Звезде», было много оснований этого не делать. Так, например, весьма показательна история с Пушкиным, который во время собирания первой книжки альманаха был, как известно, в ссылке в Кишиневе, затем переехал в Одессу, а оттуда в Михайловское.

Рылеева Пушкин не любил и считал в целом бездарностью. Он сурово критиковал выходившие в журналах «Думы», отмечал в них несообразности и отступления от исторической достоверности и подытожил свои размышления об этом жанре рылеевского творчества следующим образом: «“Думы” – дрянь, и название сие происходит от немецкого dumm (глупый. – А.Г., О.К.)». «Не написал ли ты чего нового? пришли, ради бога, а то Плетнев и Рылеев отучат меня от поэзии», – просил он Вяземского в марте 1823 г. Очевидно, еще до ссылки Пушкин был знаком с обоими составителями «Звезды», но знакомство это сложно назвать близким. И нужны были, конечно, особые обстоятельства для того, чтобы он принял приглашение участвовать в альманахе. В первую «Звезду» Пушкин послал, по его собственному выражению, свои «бессарабские бредни» – и четыре его стихотворения появились на ее страницах. В следующем письме к Бестужеву, отправленном уже после получения «Звезды», Пушкин решает «перешагнуть через приличия» и решительно переходит со своим корреспондентом на «ты». В последующих письмах Пушкин и Бестужев будут горячо обсуждать литературные новости и прояснять эстетические позиции.

В 1825 г. к этому обсуждению присоединится и Рылеев. Сразу же, с первого письма, он перейдет с Пушкиным на «ты»: «Я пишу к тебе ты, потому что холодное вы не ложится под перо. Надеюсь, что имею на это право и по душе, и по мыслям». Никаких оснований соглашаться на предложения Рылеева и Бестужева не было и у, например, Василия Жуковского, который опубликовал в первой «Звезде» семь произведений, а во второй – четыре.

Жуковский, поэт с устойчивой литературной и придворной репутацией, близкий к императрице Марии Федоровне и учитель русского языка великой княгини Александры Федоровны, жены Николая Павловича, в 1822 г. возвратился из заграничного путешествия (которое он, кстати, проделал в свите своей ученицы). Жуковский, как следует из его письма к Бестужеву от августа 1822 г., знал Бестужева лично, однако, по-видимому, это знакомство было весьма далеким. Несмотря на это, поэт принимает в переписке с собирателем «Звезды» покаянный тон: «Прошу Вас... уведомить меня, к какому времени должен я непременно доставить вам свою пиесу. Если бы я знал заранее о Вашем намерении издавать Альманах муз, то был уже готов с моим приношением».

Участие в альманахе Жуковского, скорее всего, предопределило и участие в нем Александра Воейкова – родственника и друга поэта, редактора газеты «Русский инвалид», литератора и журналиста с сомнительной репутацией. Странна и история с участием в альманахе Дениса Давыдова – уже знаменитого к тому времени поэта-партизана. О том, что Давыдов до 1822 г. имел представление о литературной деятельности Рылеева и Бестужева, сведений не сохранилось, как не сохранилось сведений и о том, что кого-то из них он знал лично. Однако на приглашение принять участие в альманахе он ответил согласием, объяснив Бестужеву, что «гусары готовы подавать руку драгунам на всякий род предприятия». Между тем и Пушкин, и Жуковский, и Давыдов были членами литературного общества «Арзамас», в котором Вяземский был одним из самых активных действующих лиц и где, кстати, состоял и Александр Тургенев. Арзамасцы в литературном процессе составляли тесный кружок близких друзей – несмотря даже на то, что к 1822 г. общество это уже распалось.

Однако Тургенева назвать авторитетом в глазах литераторов можно лишь с большой натяжкой; министерский функционер, он не участвовал непосредственно в литературном процессе. Вяземский же, всецело погруженный в литературу, был одним из главных связующих звеньев между бывшими арзамасцами, вел обширную переписку с большинством из них. Скорее всего, именно он обратил внимание своих друзей-литераторов на новый сборник и предложил принять участие в нем.

Конечно, далеко не все участники «Звезды» были креатурами Тургенева и Вяземского. Так, Бестужеву – на ранних этапах его карьеры - покровительствовали участвовавшие в «Звезде» Николай Греч и Александр Измайлов, издатель журнала «Благонамеренный» и автор басен. Измайлов был многим обязан отцу Бестужева: в «Санкт-Петербургском журнале» Бестужева-старшего появились первые произведения будущего баснописца. «Я очень помню, что у нас весь чердак завален был бракованными рукописями, между коими особенно отличался плодовитостью Александр Ефимович (Измайлов. – А. Г., О. К.): я не один картон слепил из его сказок», – вспоминал Бестужев-младший впоследствии.

Очевидно, именно Измайлов, близко сотрудничавший в конце 1810-х годов с Гречем, представил ему будущего составителя «Звезды». Первые его литературные опыты – стихотворные и прозаические переводы – были опубликованы в «Сыне Отечества»  в 1818 г. «Он, так сказать, выносил меня под мышкой из яйца; первый ободрил меня и первый оценил»,  – писал много лет спустя о Грече Бестужев. Приятельские отношения связывали Рылеева и Бестужева с Евгением Баратынским. Рылеев дружил с Булгариным, Антоном Дельвигом и Николаем Гнедичем (которого поддерживал в полемике, развернувшейся в связи с переводом гомеровской «Илиады» «русским гекзаметром») и с детства был знаком с Дмитрием Хвостовым и Иваном Крыловым. И Рылеева, и Бестужева хорошо знали президент Вольного общества любителей российской словесности Федор Глинка и редактор журнала общества – «Соревнователь просвещения и благотворения» – Петр Плетнев. Однако без главных действующих лиц тогдашней литературной жизни, без Пушкина и Жуковского, без Дмитриева и Давыдова, без Батюшкова и, конечно, Вяземского, «Полярной звезде» вряд ли удалось бы достичь того громкого успеха, который в итоге и был достигнут.

*  *  *

Общую концепцию «Звезды» подтверждают и предварявшие каждый ее выпуск критические обзоры Александра Бестужева: в первом выпуске альманаха это был «Взгляд на старую и новую словесность в России», во втором – «Взгляд на русскую словесность в течение 1823 года», в третьем – «Взгляд на русскую словесность в течение 1824 и начале 1825 года». Бестужев был не первым, кто начал писать литературные обзоры в России. К примеру, Греч в 1815 г. печатал в «Сыне Отечества» «Обозрение русской литературы 1814 года» – из номера в номер. Но обзор этот – в отличие от аналогичных обозрений Бестужева – событием в литературе не стал.

Несмотря даже на то, что Греч к моменту его написания был одним из главных российских журналистов, уже сникавшим себе прочную славу. И Греч, и другие авторы печатали свои обзоры в журналах, в которых они зачастую терялись среди множества произведений разного качества. Статьи же Бестужева открывали альманах, состоявший из произведений лучших литераторов и имевший целью объединение литературных сил. И конечно же, они выглядели как программа всего издания. Собственное имя Бестужев довольно бесцеремонно поставил «во главу» литературного процесса.

Содержание трех бестужевских обзоров давно и хорошо изучено: все они представляют собой вариации на тему упадка отечественной словесности. В первом он рассуждает о причинах упадка в историческом ключе, во втором и третьем утверждает, что причины эти – в том, что современная литература не связана с политикой, что она не интересуется общественными проблемами. При этом Бестужев, конечно, лукавит: современная ему литература не говорила практически ни о чем другом, кроме общественных проблем. Очевидно, эта мысль не была для критика главной: обсуждая вопросы политизации литературы, он намеренно придавал своим статьям больше веса, добивался большей популярности у читателей. Вообще содержание бестужевских обзоров вызывало недоумение и у современников, и у позднейших исследователей. Так, Карамзин, прочтя первый из них, отметил: «Обозрение русской литературы написано как бы на смех, хотя автор и не без таланта, кажется».

А историк литературы Н.А. Котляревский констатировал: у Бестужева «нет никакого критического масштаба; он не разделяет ни школ, ни направлений в словесности, он лишь кое-где… верно схватывает основной мотив творчества поэта». Бестужевские характеристики деятелей отечественной словесности Котляревский называет «сборником сентенций» и отмечает, что «главное значение» в его статьях имела «публицистическая тенденция». Котляревский прав: критические статьи в «Звезде», при всей их литературной направленности, решали внелитературную задачу.

Сторонники, к примеру, «партии Жуковского», мыслившие одним из своих главных противников автора «Липецких вод» Шаховского, искали в обзорах Бестужева продолжения критики пьесы, однако встречали нейтрально-положительный отзыв о его творчестве: Князь Шаховской заслуживает благодарность публики, ибо один поддерживает клонящуюся к разрушению сцену. Сам Жуковский, один из главных оппонентов Шаховского, тоже заслужил положительный отзыв критика: Есть время в жизни, в которое избыток неизъяснимых чувств волнует грудь нашу; душа жаждет излиться и не находит вещественных знаков для выражения: в стихах Жуковского, будто сквозь сон, мы как знакомцев встречаем олицетворенными свои призраки, воскресшим былое.

Столь же объективным оказался Бестужев и при оценке двух главных эстетических антагонистов эпохи – Николая Карамзина и Александра Шишкова. С Карамзиным ассоциировался «легкий» литературный слог, наполненный заимствованиями из иностранных языков. Шишков же с его книгой «О старом и новом слоге российского языка» противостоял Карамзину, стремясь очистить русский язык от иноземных влияний. Знаменитое «корнесловие» Шишкова базировалось на идее замены слов с иностранными корнями русскими аналогами. С его именем у современников ассоциировалось литературное «староверство» и политический консерватизм – в аракчеевском духе. Конечно же, читатели были вправе предполагать, что, коль скоро Бестужев в ранних статьях критиковал эстетически близких к Шишкову Шаховского и Катенина, то образ мыслей Шишкова тоже будет раскритикован, однако и здесь их ждало разочарование.

Конечно, Бестужев отдавал должное Карамзину:  «Он преобразовал книжный язык русский, звучный, богатый, сильный в сущности, но уже отягчалый в руках бесталантных писателей и невежд-переводчиков… долг правды и благодарности современников венчает сего красноречивого писателя, который своим прелестным, цветущим слогом сделал решительный переворот в русском языке на лучшее»; «там (в «Истории государства Российского». – А.Г.,  О.К.) видим мы свежесть и силу слога, заманчивость рассказа и разнообразие в складе и звучности оборотов языка, столь послушного под рукою истинного дарования».

Однако и Шишков удостоился под пером Бестужева безусловной похвалы: «Когда слезливые полурусские Иеремиады наводили нашу словесность, он сильно и справедливо восстал проживу сей новизны в полемической книге “О старом и новом слоге”. Теперь он тщательно занимается родословною русских наречий и речений и доводами о превосходстве языка славянского над нынешним русским». Вообще языковые пристрастия Бестужева из его статьи угадать достаточно сложно. Он утверждал: «От времен Петра Великого с учеными терминами вкралась к нам страсть к германизму и латинизму. Век галлицизмов настал в царствование Елисаветы, и теперь только начинает язык наш обтрясать с себя пыль древности и гремушки чуждых ему наречий». Таким образом, и «чуждые наречия», и «пыль древности» оказываются для Бестужева равно неприемлемыми.

Вообще в качестве одной из главных причин, замедливших ход словесности в России, Бестужев называет «небрежение русских о всем отечественном» При этом следует добавить, что в повседневной литературной практике Бестужев был безусловным последователем Карамзина. Язык его повестей, в том числе и опубликованных в «Звезде», вполне укладывается в карамзинскую традицию и никак не связан с «корнесловием»; апелляция к «благосклонному взору красавицы» также говорит сама за себя. Однако лично к Карамзину критик относился более чем прохладно.

Много лет спустя, в 1831 г., он заметит: «Никогда не любил я бабушку Карамзина, человека без всякой философии <...> Он был пустозвон красноречивый, трудолюбивый, мелочный, скрывавший под шумихой сентенций чужих свою собственную ничтожность». Но и Шишков не пользовался у Бестужева уважением. «Шишков скотина старовер», – безапелляционно заявлял он в сентябре 1824 г. в частном письме. Однако в статьях Бестужева четко выражены его политические пристрастия. Они – гимн просвещению, неразрывно связанному у читателя начала 1820-х годов с именем министра Голицына.

Русская история представляется ему как битва просвещения с «нищетой и невежеством». Его статьи – борьба с теми, кто не понимает цену просвещения:  «Университеты, гимназии, лицеи, институты и училища, умноженные благотворным монархом и поддержанные щедротами короны, разливают свет наук, но составляют самую малую часть в отношении к многолюдству России. Недостаток хороших учителей, дороговизна выписанных и вдвое того отечественных книг и малое число журналов, сих призм литературы, не позволяют проницать просвещению в уезды, а в столицах содержать детей не каждый в состоянии. Феодальная умонаклонность многих дворян усугубляет сии препоны». Таким образом, задача, которую поставил перед собой и блестяще решил Бестужев, была сходна с задачей всего альманаха. Из разрозненных писательских группировок, разделенных и эстетическими, и политическими пристрастиями, а зачастую и личной враждой, предстояло создать единое литературное пространство, а шире – культурное поле, подконтрольное министру просвещения.

*  *  *

Сразу после выхода первой «Полярной звезды» стало ясно: ситуация в российской словесности изменилась. По свидетельству участника заговора Николая Лорера, который не был литератором, но внимательно наблюдал за общими настроениями в Петербурге, альманах оказался «на всех столах кабинетов столицы». Два ее составителя, еще вчера второстепенные молодые литераторы, в одночасье стали организаторами литературного процесса. А Бестужев, кроме того, еще и арбитром в этом процессе, с мнением которого уже нельзя было не считаться.

И этот новый статус составителей «Звезды» был подтвержден авторитетом самых знаменитых писателей, поэтов и журналистов – от Пушкина и Жуковского до Греча и Булгарина. Естественно, что подобная ситуация задевала честолюбие очень многих литераторов, в том числе и тех, кто участвовал в «Звезде», но до ее выхода не представлял себе общей концепции издания. «Временными заседателями нашего Парнаса» назвал составителей «Звезды» Александр Измайлов. И это мнение разделяли многие: репутации составителей альманаха стали раздражать современников.

Желание критиковать «Звезду» подогревали и сами ее составители: известно, что они – видимо, поверив в свое право руководить литературным процессом, часто редактировали присланные в альманах авторские тексты. Переписка Рылеева и Бестужева с участниками «Звезды» сохранила возмущенные отповеди Вяземского и Пушкина, однако далеко не все письма, которые они писали и получали, дошли до нас.

Против «Звезды» в печати выступали многие литераторы: и Петр Плетнев, и Александр Воейков, и Михаил Каченовский, и многие другие журналисты и литераторы. А тот же Измайлов, задетый отзывом Бестужева о собственном журнале «Благонамеренный», в начале 1824 г. шокировал светское общество своим появлением на маскараде в костюме «Полярной звезды» – со звездами на сюртуке и «барабаном критики» на шее. Об этой истории упоминает Булгарин в одном из номеров «Литературных листков»: Измайлов «представляет себя вооруженного фонарем критики, рассматривающего произведения так называемых баловней поэтов и прозаиков, и даже не пощадил своих собственных произведений».

*  *  *

В январе 1824 г., когда вторая «Звезда» еще только выходила из печати, Бестужев написал письмо Вяземскому: «Дельвиг и Слёнин грозятся тоже “Северными цветами” – быть банкрутству, если Вы не дадите руки». Перед нами – первое упоминание о расколе в литературе и журналистике, который – не случись декабря 1825 г. – имел бы далеко идущие последствия. Собственно, весь 1824 – начало 1825 г., время собирания последней книжки «Звезды», было для Рылеева и Бестужева очень тяжелым. Голицын потерял свой пост, отставленный со всех должностей Тургенев покинул столицу и не мог больше оказывать покровительство писателям и журналистам. Некоторые сторонники бывшего министра – тот же Греч и цензор Бируков – оказались под уголовным преследованием. Ситуация осложнялась тем, что Рылеев в момент собирания альманаха уже вступил в тайное общество и осознал себя лидером тайной организации, кроме того, пост правителя дел Российско-американской компании отнимал много времени. Альманах не вышел в срок, к началу года: читатели увидели его лишь весной 1825 г. (цензурное разрешение – 20 марта).

В объявлении о выходе третьего альманаха Рылеев и Бестужев просили прощения у «почтенной публики» за это «невольное опоздание»:  «Если она («Полярная звезда». – А.Г., О.К.) была благосклонно принята публикой как книга, а не как игрушка, то издатели надеются, что перемена срока выхода ее в свет не переменит о ней общего мнения». История возникновения альманаха-конкурента хорошо известна: в процессе подготовки второй «Звезды» Рылеев и Бестужев поссорились со своим издателем, книгопродавцем Иваном Слёниным, и решили отказаться от его услуг.

Слёнин предложил Дельвигу издавать «Северные цветы», на что тот согласился. За составление альманаха Слёнин обещал заплатить Дельвигу 4 тысячи рублей. Новый альманах опирался на тот же круг авторов, что и «Звезда»: в принципе других литераторов, чьи имена способны были бы привлечь читателей, в ту пору в России просто не было. Чтобы не потерять «звездный» состав своего издания, Рылеев и Бестужев решили поставить предприятие на коммерческую основу: авторам они стали платить гонорары. Финансистом проекта стал Рылеев: с помощью разного рода финансовых операций ему удалось добыть сумму, необходимую и для издания третьей книжки, и для выплаты денег авторам.

Друг Рылеева Евгений Оболенский вспоминал: «Во второй половине 1824 г. родилась у Кондратия Федоровича мысль издания альманаха на 1825 год с целью обратить предприятие литературное в коммерческое. Цель… состояла в том, чтобы дать вознаграждение труду литературному более существенное, нежели то, которое получали до того времени люди, посвятившие себя занятиям умственным. Часто их единственная награда состояла в том, что они видели свое имя, напечатанное в издаваемом журнале; сами же они, приобретая славу и известность, терпели голод и холод и существовали или от получаемого жалованья, или от собственных доходов с имений или капиталов».

«Вознаграждение за литературный труд точно было одною из основных целей издания альманаха», – подтверждал его слова Михаил Бестужев, брат издателя «Полярной звезды». «Литературное “соперничество” перерастало, таким образом, в борьбу торговых фирм. Грань между “словесностью” и “коммерцией” становилась исчезающе тонкой», – утверждает В.Э. Вацуро в книге, посвященной «Северным цветам». Издатели «Звезды» считали, что за «предприятием» Дельвига стоит недовольный альманахом Воейков, желавший подорвать авторитет «Звезды» и для того составивший план «Северных цветов». Верный своей «разбойничьей» тактике, Воейков пиратским образом перепечатал отрывок поэмы Пушкина «Братья-разбойники», предназначенный для новой «Звезды», и напечатал его в «Новостях литературы», приложении к издаваемой им газете «Русский инвалид».

Бестужев был убежден, что Дельвиг – лишь исполнитель коварных замыслов Воейкова, что люди из окружения издателя «Русского инвалида» делают все, чтобы поссорить его с Жуковским, Пушкиным и Баратынским. «Мутят нас через Льва (Льва Пушкина, брата поэта. – А.Г.,  О.К.) с Пушкиным; перепечатывают стихи, назначенные в “Звезду” им и Козловым, научили Баратынского увезти тетрадь, проданную давно нам, будто нечаянно; <Жуковский> обещал горы,  а дал мышь. Отдал “Иванов вечер” и взял назад; а теперь… в то самое время отказал на мое письмо, уверяя, что ничего нет, когда отдавал Дельвигу новую элегию <…> одним словом, делают  из литературы какой-то толкучий рынок», – жаловался Бестужев Вяземскому.

Финансовая политика «Звезды» оставила на ее страницах много известных имен, в частности имена Пушкина и Жуковского. Большинство главных сотрудников «Звезды» участвовало в обоих альманахах. Однако в последнем выпуске не было редактора «Северных цветов» Дельвига, не прислал своих произведений участвовавший во втором выпуске Кюхельбекер, не было Александра Измайлова и некоторых других авторов. В третьем выпуске было много «литературной продукции» сомнительного качества, вышедшей из-под пера малоизвестных начинающих литераторов. Стало ясно, что альманах – в прежнем его виде объединявший всех и дававший издателям право быть «заседателями» «на Парнасе», – больше существовать не будет.

*  *  *

«Полярная звезда» просуществовала всего три года. Она перестала выходить не из-за того, что случилось восстание на Сенатской площади. Трудно выявить и прямую связь между прекращением издания и отставкой Голицына. Проект исчерпал себя не потому, что Рылеев и Бестужев были плохими издателями, и не потому, что их альманах стал качественно уступать тем же «Северным цветам».

Дело, очевидно, было в том, что идея создания единого культурного и литературного пространства в начале XIX в. не была органичной для российских литераторов и не имела для своего существования других предпосылок, кроме административных. После появления «Северных цветов» литераторы вновь разделились по «партиям»: «партия» Рылеева, включавшая Бестужева, Ореста Сомова, Греча, Булгарина и некоторых других литераторов, вступила во вражду с «партией Дельвига», к которой примкнули Воейков, Жуковский и Баратынский и которую в целом поддерживал Пушкин. Особняком в этой борьбе стоял, например, Павел Свиньин, издатель «Отечественных записок», не приглашенный ни в один из альманахов. Напечатавший в 1820 г. в своем журнале одно из первых прозаических произведений Рылеева, три года спустя он стал объектом публичных насмешек со стороны близких к Рылееву литераторов. Инициатором травли Свиньина был Булгарин, а в «Полярной звезде» на 1824 год была опубликована «сказка» Измайлова под названием «Лгун»:

Павлушка Медный лоб – приличное прозванье! –
Имел ко лжи большое дарованье;
Мне кажется, еще он в колыбели лгал!


К началу 1825 г. травля уже сошла на нет, но вряд ли издатель «Отечественных записок» забыл оскорбление со стороны собратьев по перу. Учеником Свиньина был молодой московский журналист Николай Полевой, с 1825 г. начавший издание своего журнала «Московский телеграф». «В Москве явился двухнедельный журнал «Телеграф», изд. г. Полевым. Он заключает в себе всё, извещает и судит обо всем, начиная от бесконечно малых в математике до петушьих гребешков в соусе или до бантиков на новомодных башмачках. Неровный слог, самоуверенность в суждениях, резкий тон в приговорах, везде охота учить и частое пристрастие – вот знаки сего «Телеграфа», а смелым владеет бог, его девиз», – писал Бестужев в своем последнем обзоре. Этот отзыв стал причиной резкой критики в адрес альманаха, прозвучавшей со страниц «Телеграфа», за что, в свою очередь, на Полевого ополчились Греч и Булгарин.

«Страх журнальной конкуренции заставил журналистов-монополистов встретить новый печатный орган в штыки; Полевой не остался в долгу, и вскоре между “Московским телеграфом”  и изданиями Греча–Булгарина началась настоящая литературная война» – таким видит итог полемики «Звезды» и «Телеграфа» О.А. Проскурин. Последствия новой литературно-журнальной войны в полной мере сказались уже в другую эпоху, когда власть в России сменилась, а Рылеев и Бестужев были признаны государственными преступниками. Эта война серьезно отличалась от всех предыдущих, ибо в основе ее лежали не столько эстетические и политические пристрастия воюющих сторон, сколько их представления о коммерческой выгоде и способах ее достижения. В историческом смысле Бестужев оказался прав: журналистика постепенно стала превращаться в «толкучий рынок».

12

Александр Бестужев-Марлинский: Кунак и невольник

Известно, что декабрист, известный русский писатель Александр Бестужев-Марлинский провел несколько лет в ссылке в Дербенте. Как ему жилось в Дагестане? Об этом наш рассказ.

В верхней части Дербента, недалеко от древних крепостных ворот Орта-капы, стоит каменный двухэтажный дом. Его архитектура так же незатейлива, как и у большинства построек. Единственное, что его отличает от старинных магальских домов – это окна, выходящие на улицу. В Дербенте, как и в других городах мусульманского Востока, обычно на улицу выходили глухие стены домов и заборов. Дом у Орта-капы составлял исключение.

К дому примыкает тесный, обнесенный каменной стеной, двор. Нижний этаж дома со слуховым окном служил загоном для скота, или складом домашнего скарба и снеди, верхний этаж был жилым. Туда ведет узкая, с высокими ступенями лестница, обмазанная глиной. Лестница так узка, что двоим не разойтись. Она выводит в маленький коридорчик с двумя дверями в смежные комнаты. Обе комнаты одинаково тесны, с низкими потолками, небольшими решетчатыми окнами. Одна комната – с тупым углом, двусветная. Из окна, обращенного к западу, видна громадина цитадели Нарын-Кала, грозно поднявшаяся над городом. Отсюда, если присмотреться, можно разглядеть выбоины на камнях – следы ядер и пуль. Из ругих окон открывается вид на магалы Дербента, на Джума-мечеть и на северную крепостную стену с «Воротами Вестника» (Джарчи-капы).

Сколько раз к этим окнам, открывающим вид на север, подходил и подолгу смотрел вдаль усталый, болезненно-бледный, с горящими глазами человек. Он был словно прикован к туманной дали, в которой пытался разглядеть очертания далекого Петербурга. Как хотелось вырваться из этих стен, освободиться от оков ссылки и вернуться туда, в Северную столицу, где еще недавно гремела его слава!

Но человек отходил от окна и садился писать. Писал письмо за письмом, рассказ за рассказом, книгу за книгой. Так проходили годы – в тоске и трудах. В этой убогой комнате были созданы замечательные произведения, восхищавшие и покорявшие русского читателя. Их автором был зачинатель русской романтической повести, декабрист, ближайший сподвижник Рылеева и друг Грибоедова – Александр Александрович Бестужев, прозванный в Дербенте Искендер-Беком.

Он родился в 1797 году в Петербурге, в замечательной семье, из которой четверо братьев стали декабристами. А начал литературную деятельность в 1818 году, когда ему было чуть больше 20 лет и когда он служил в чине прапорщика в лейб-гвардии в драгунском полку. Полк был расположен под Петергофом в Марли – отсюда и псевдоним «Марлинский», под которым Бестужев вскоре стал известен – сначала в критике, а потом и в литературе.

Во второй половине 1823 года Рылеев принял Бестужева в Северное тайное общество. В ту пору это уже блестящий адъютант герцога Вюртембергского, бывающий в большом петербургском свете.

В это же время он начинает вести подпольную работу. 14 декабря 1825 года в столице Российской империи произошло вооруженное восстание с целью свержения самодержавия.

Под командованием Бестужева был выведен на Сенатскую площадь Московский полк. После того, как восстание потерпело поражение, он сам явился на гауптвахту Зимнего дворца, и был арестован. В письме к Николаю I из Алексеевского равелина Бестужев с удивительной смелостью заявил, что если бы к декабристам присоединился Измайловский полк, он бы «принял команду и решился на попытку атаки, которой в голове… вертелся уже и план». По приговору суда Бестужев должен был отправиться на каторжные работы на 20 лет. Срок был сокращен затем до 15 лет. После вынесения приговора он был заключен в крепости в Финляндии, потом его отправили на поселение в Якутск и, наконец, по личному ходатайству перед царем, он был определен рядовым в Кавказский корпус. Наступил 1830 год. В это время Александр прибыл в Дербент.

Очень тяжело добирался он сюда. Вначале по Военно-Грузинской границе, а затем по побережью Каспийского моря, где ничто не говорило о близости населенных пунктов. На Кавказе разжалованные офицеры пользовались некоторыми льготами. Они могли находиться в обществе офицеров, при отличии в боях их награждали и создавали благоприятные условия. Однако положение Бестужева в Дербенте было совсем иным. Он перенес длинную вереницу унижений. Особенно он страдал от командира батальона Я.Васильева. Началось с того, что, узнав, кто перед ним, командир смачно выругался. Обычно за малейшую провинность солдата избивали палками, а так как Бестужев был солдатом, то, чтобы не быть наказанным, ему приходилось выполнять самые нелепые приказы Васильева. Это было очень обидно, ведь солдат в данном случае был гораздо умнее своего начальника.

За участие в обороне Дербента батальону, в котором служил Бестужев, были пожалованы два креста. Солдаты и ротные командиры определили: один крест – Бестужеву, но Васильев отложил награждение в долгий ящик, с казарменной откровенностью дав понять, что награды тому не видать. В дагестанской ссылке находился и брат Александра – Петр Бестужев. Всего 100 верст отделяло братьев, но видеться им категорически запрещалось. Петр Бестужев служил в Тарках, там он впоследствии сошел с ума. Александр держался ценою больших усилий. Своеобразной отдушиной для него стали литературные занятия.

Именно к дербентскому периоду относится бурное пробуждение творческой деятельности Бестужева. Штрафной солдат, больной и притесняемый, он создает все новые и новые произведения. Круг его тем необыкновенно широк и разнообразен. Он пишет повесть «Мореход Никитин», «Лейтенант Белозор». В Дербенте же создаются «светские повести» Бестужева «Испытание» и «Фрегат «Надежда», дописывается историческая повесть «Наезды». А в 1832 году, когда ссыльный декабрист томился в Дербенте, в России вышел сборник его произведений «Русские повести и рассказы», что явилось событием в литературной жизни. Издатель «Московского телеграфа» Н. Полевой писал о Бестужеве: «Можно сказать решительно, что из живущих ныне повествователей ни один не сравняется с ним в силе творчества… Теперь перед ним все на коленях».

Каково было его настроение в годы ссылки, как ему жилось, говорят его строки: «Брошен в климат, убийственный для здоровья, в общество, удушающее душу, я не нахожу в товарищах людей, которые бы могли понять мои мысли, не нахожу в азиатцах, кто бы разделял мои чувства. Все окружающее меня так дико или так ограниченно, что берет тоска и досада. Скорей добудешь огня, ударяя лед о камень, чем занимательность из здешнего быта». Достойно удивления: откуда писатель черпал духовные и физические силы, создавая свои произведения? «Бытие мое, бог знает, что такое, – смертью назвать грешно, а жизнью – совестно», – писал он своим братьям-декабристам.

Жизнь в Дербенте ничем не отличалась от сибирской каторги. Не случайно Дербент в то время называли «Кавказской Сибирью».

Но все же тяжесть казарменного быта скрашивали поездки по Дагестану. Бестужев много ездил по нашему краю. Будучи в Касумкенте и Курахе, он наблюдал природу южного Дагестана, видел покрытые вечными снегами вершины Базар-Дюзи и Шах-Дага, слышал рев бушующих рек Самура и Гюльгери-чая. Во время похода в Чиркей он был поражен угрюмостью скал Салатау и Гимринского хребта. Писатель бывал в кумыкских аулах: Буйнак, Тарки, Кафыр-Кумух, Чумескент, в аулах Табасарана. Ему удалось побывать в сердце гор – ауле Кумух. Тут, в Нагорном Дагестане, перед писателем одна за другой возникали картины суровой и величественной природы неведомого края. Они будили воображение и рождали образы. Возвратившись из той или иной поездки, он писал письма родным и знакомым. В письмах то и дело мелькали фразы: «Я слышал… воинственные песни аварцев и наблюдал нравы горцев», «...Я по целым часам прислушиваюсь к ропоту горных речек и любуюсь игрой света на свежей зелени и яркой белизне снегов», «О, люблю я горы!». Чтобы лучше познать быт горцев, он изучает азербайджанский и кумыкский языки, мечтает переодеться и уйти в аулы Табасарана или Аварии и пожить жизнью самих обитателей гор. День за днем он накапливает материалы по истории, этнографии Дагестана, записывает песни и сказания горцев.

Он писал: «Аварцы – народ свободный. Не знают и не терпят над собой никакой власти. Каждый аварец называет себя узденем, а если имеет есыря (пленного), то считает себя важным барином. Бедны, следственно, храбры до чрезвычайности; меткие стрелки из винтовок; славно действуют пешком; верхом отправляются только в набеги, и то весьма немногие. Лошади их мелки, но крепки невероятно. Верность аварского слова в горах обратилась в пословицу. Дома тихи, гостеприимны, радушны, не прячут ни жен, ни дочерей; за гостя готовы умереть и мстить до конца поколений. Месть для них – святыня, разбой – слава. Впрочем, нередко принуждены бывают к тому необходимостию».

Бестужев пользовался неограниченным доверием и уважением у горцев. «Все горцы от меня без ума», – писал он, вернувшись из поездки по южному Дагестану. В другом письме он сообщал: «Меня любят очень татары за то, что я не чуждаюсь их обычаев, говорю их языком». О любви дербентцев к писателю свидетельствовало много документов. Кавказский ссыльный Я. Костенецкий в своих воспоминаниях, опубликованных в журнале «Русская старина», писал: «Когда Бестужев покидал Дербент, все городское население провожало его и верхом и пешком верст за двадцать от города, до самой реки Самура, стреляя по пути из ружей, пуская ракеты, зажигая факелы; музыканты били в бубны и играли на своих инструментах, другие пели, плясали… и вообще вся толпа старалась всячески выразить свое расположение к своему любимому Искендер-Беку».

В 1832 году в Москве за подписью «Александр Марлинский» была напечатана его известная повесть «Аммалат-Бек». В предисловии автор говорил: «Описанное выше происшествие не выдумка. Имена и характеры лиц сохранены в точности». В повести даны яркие, характерные для Дагестана, пейзажи. Подробно и точно описаны Хунзах, Буйнакск, Дербент. Писатель хорошо знал историю Дербента. В «Аммалат-Беке», а затем в «Мулле-Нуре» он дал образное описание древнейшего города Кавказа. Хорошо переданы писателем в повести кумыкские народные празднества. Даны колоритные картины дагестанской природы. Показал людей с сильными страстями и сложными характерами. В повести много мест, которые рассказывают о взаимоотношениях горцев и русских. В ней нет и тени шовинизма: сочувственно относился к простым горцам, восторгался их храбростью и удалью, восхищался трудолюбием горцев.

«Аммалат-Бек» произвел в России глубокое впечатление. Им зачитывались. Композитор Афанасьев впоследствии написал оперу «Аммалат-Бек». Александр Дюма, путешествовавший по России, также горячо заинтересовался повестью и использовал ее сюжет для своего романа из дагестанской жизни «Селтанета». Вслед за «Аммалат-Беком» появилась другая его крупная повесть «Мулла-Нур». Герой повести Мулла-Нур, так же, как и Бек, историческое лицо. Этот необыкновенно смелый и отважный «разбойник» был современником автора и пользовался широкой известностью в южном Дагестане и Азербайджане. Он грабил богатых и раздавал свою добычу бедным. Бестужев таким его и изобразил – благородным и романтическим разбойником. В повести выведен и образ мужественного и честного юноши из Дербента Искендер-Бека. Нет сомнения, что писатель наделил его автобиографическими чертами.

В Дербенте в редкие часы отдыха Бестужев наблюдал уличные сценки, общался с жителями, рисовал, записывал, не доверяя цепкой памяти. Он уже владел кумыкским языком, понимал по-азербайджански, по-лезгински – в образованных семьях считался своим человеком. Знакомые знали, что в России его повести печатаются, что от них все в восхищении, что их ценит даже сам Пушкин. Казалось, что Александр вскоре будет освобожден от надзора, что его перестанут преследовать, он получит разрешение на въезд в Россию. Дела складывались хорошо еще и в другом отношении. Полюбил девушку, 19-летнюю Ольгу, дочь отставного унтер-офицера Нестерцова. Девушка отвечала взаимностью. В верхнем магале Бестужев снял две комнаты. Ольга приходила к нему, прибирала по дому, стирала и гладила солдатское белье. Оба были счастливы. Но в один из таких вечеров произошло несчастье.

В марте 1833 года из Дербента писатель отправил письмо брату Павлу, в котором писал: «Я держу всегда под изголовьем кинжал или пистолет… Не хотел бы без бою погибнуть в постели от руки разбойника. Надобно тебе сказать, что ко мне иногда ходила за шитьем белья девушка Ольга, дочь умершего унтер-офицера. Она пришла в мою квартиру 23 февраля, часу в восьмом… Она рассказывала мне много смешного: я громко хохотал. Она резвилась на кровати, то вскакивая, то прилегая на подушки, и вдруг кинулась на них правым плечом… в этот миг пистолет, лежавший между двух подушек… выстрелил и ранил ее в плечо, так, что пуля прошла внутрь груди. Я обомлел… Я кинулся к свечке… уронил… свечку, потом сбежал вниз… попросил позвать лекаря, известить дежурного по караулам… Больная рассказала все им, что описал я, очень подробно и потом повторила это разным особам: и матери со священником, наедине, и не однажды… она жила 50 часов… и умерла от излияния крови в легкие… Я почтил ее память приличными похоронами…».

Всем случившимся Бестужев был раздавлен. Предсмертные показания Ольги сняли с него обвинение. Однако случай этот дошел до Петербурга, и, конечно же, был не в его пользу.

Жизнь Бестужева была сложной, воззрения противоречивыми. Декабрист-вольнодумец, он порой высказывал покорность монарху; желая жизни, он искал смерти. Иногда его охватывало стремление выслужиться, получить офицерский чин и уйти в отставку, чтобы заняться русской словесностью. В 1834 году он был переведен в Ахалцих, а затем на черноморское побережье Кавказа. Тяжелые походы, сырой климат продолжали подтачивать здоровье писателя. «Ей богу, лучше пуля, чем жизнь, которую я веду», – писал он брату Павлу. Через три года, после отъезда из Дербента, он услышал о гибели Пушкина. 23 февраля 1837 года, в четвертую годовщину трагической гибели Ольги, он поднялся на гору святого Давида в Тифлисе, постоял на коленях у могилы А.С. Грибоедова и плакал по А.С. Пушкину.

7 июня 1837 года у мыса Адлер высадился десант, в котором командовал взводом Грузинского полка. Здесь его ранило. Он остался лежать в лесу под дубом. На другой день был обмен убитыми, но тело писателя не нашли. Это породило множество версий, догадок, предположений. Находились «очевидцы», рассказывающие самые невероятные «факты», вплоть до того, что будто писатель перешел на сторону Шамиля и служит советником у имама Дагестана… Бесспорно одно: Россия преждевременно потеряла еще одного достойного сына.

Елена Тагирова

13

"Не видать мне снегов родины..."

Александр Александрович Бестужев является, бесспорно, самой яркой личностью среди декабристов, отбывавших наказание в Отдельном Кавказском корпусе. Жизнь его полна взлетов и падений, шумного успеха и покорной, унизительной безысходности.

В 1816 году Бестужев вступил юнкером в лейб-гвардии драгунский полк, стоявший под Петергофом, в Марли (откуда и псевдоним – Марлинский). Через год, в двадцать лет, стал офицером. Тогда же занялся переводами, начал печататься – совместно с К. Рылеевым издавал альманах «Полярная звезда».

В 1824 году принят в Северное общество. Принадлежал к активным участникам восстания 14 декабря 1825 года на Сенатской площади.

В материалах следствия указывалось, что штабс-капитан Бестужев «умышлял на царе-убийство и истребление императорской фамилии, возбуждая к тому других, соглашался также и на лишение свободы императорской фамилии… Лично действовал в мятеже и возбуждал к оному нижних чинов». В письме к Николаю I из Алексеевского равелина Петропавловской крепости Бестужев с удивительной смелостью заявлял, что, если бы к декабристам присоединился Измайловский полк, он бы «принял команду и решился на попытку атаки, которой в голове… вертелся уже и план». После приговора Верховного уголовного суда Бестужев год провел в крепости Роченсальм (Финляндия), откуда по особому высочайшему повелению был обращен на поселение в Якутск. Там он писал прошения в Петербург о переводе на Кавказ. Просьбу услышали. Граф Чернышов доносил господину генерал-губернатору Восточной Сибири: «…Его Императорское Величество из уважения к чистосердечному раскаянию сего преступника, снисходя на просьбу его, Всемилостивейше соизволил повелеть определить его рядовым в один из действующих против неприятеля полков Кавказского корпуса».

На Кавказе шла война с турками, и Бестужев рассчитывал, блеснув отвагой, заслужить офицерский чин и выйти в отставку. В бесстрашии своем он не сомневался. Однако, наивный, совсем не знал Николая I. Обгоняя декабриста, в штаб корпуса в Тифлисе поступило секретное предписание о том, «чтобы и за отличие не представлять к повышению, но доносить только – какое именно отличие им сделано».

В июне 1829 года он отправился в тысячеверстный путь из далекой Якутии. От Астрахани свернул на Екатериноград, куда приехал 3 августа – в «…станицу на берегу Терека, коего враждующие берега поят станицы казаков и аулы чеченцев. Здесь ночевали мы четвертую ночь с выезда из Иркутска – так спешили мы с жаркой волей, чтобы застать победителей эрзерумских еще со взмахнутым мечом…», - сообщал Александр Александрович матушке из Тифлиса.

В Эрзеруме Александр нашел младших братьев-декабристов: Павла и раненного в руку Петра. С окончанием турецкой кампании братья вновь встретились в Тифлисе, где на зимних квартирах проживали офицеры, в том числе и декабристы. Чаще всего они собирались в доме тифлисского коменданта полковника Бухарина по приглашению его жены Екатерины Ивановны: Михаил Пущин, Нил Кожевников, Николай Оржицкий, Демьян Искрицкий, двое Мусин-Пушкиных, Александр Гангеблов, братья Бестужевы и другие ссыльные с декабристским прошлым. Общались, вели непринужденные разговоры. Узнав об этом, И. Паскевич поспешил разослать декабристов по полкам. А. Бестужева отправили на Каспий, в Дербентский гарнизонный батальон, где он прослужил четыре года. Ходил в походы, участвовал в сражениях, был представлен к Георгиевскому кресту, но имя рядового Бестужева вычеркнули из наградных списков. Он скучает по друзьям, по матери, сестрам, братьям, его мучит тоска, угнетает неизвестность. «Не только башен Кремля, столь горячо любимых мною – не видать мне и снегов родины, снегов, за горсть коих отдал бы я весь виноград Кавказа, все розы Адербиджана» (так у Бестужева), - с горечью писал Бестужев издателю «Московского телеграфа» Н. А. Полевому.

Время, свободное от службы, он отдавал писательскому труду. В 1830 году журнал «Сын Отечества» напечатал повесть Бестужева «Испытание», затем появились повести «Лейтенант Белозер», «Фрегат «Надежда», «Наезды», «Мореход Никитин», «Аммалат-Бек», рассказы. Под фамилией Бестужев печататься ему было запрещено, российские читатели знали автора под псевдонимом А. Марлинский.

Романтическая проза Бестужева-Марлинского была такая же захватывающая, как и вся жизнь писателя. В его литературном мире, созданном на фоне кавказской природы, среди племен и народов, достаточно романтических образов, навеянных горскими легендами, с любовью и разлукой, ревностью и кровной местью, погоней и стрельбой. Однако большинство героев – люди чести, верности клятве и долгу, способные на отважные поступки. Громкая писательская слава поставила А. Бестужева-Марлинского в первый ряд русской литературы. И. С. Тургенев в 1870 году писал, что в 30-е годы Бестужев «гремел как никто – и Пушкин, по понятию тогдашней молодежи, не мог идти в сравнение с ним. Он не только пользовался славой первого русского писателя: он даже – что гораздо труднее и реже встречается – до некоторой степени наложил свою печать на современное ему поколение».

Летом 1834 года Бестужева снова перевели в Грузию, в первый линейный батальон, расположенный на западе, в Ахалцыхе. В Ахалцых к нему пришло приглашение из Ставрополя от Петра Коханова, адъютанта генерала А. Вельяминова, принять участие в закубанской экспедиции. В июле декабрист впервые приехал в Ставрополь, откуда отправился на правый фланг Кавказской линии, где его ждали отчаянные схватки с горцами. Из письма Борису Шереметьеву:

«…Ставрополь – хороший городок… Зимой, вероятно, вернусь сюда и постараюсь побывать у вас – но от меня ли это зависит? Вельяминов имел два дельца и уже он 100 потерял из фронту. Перестрелка с утра до ночи – у Шапсугов есть четыре пушки. Завтра еду – что будет впереди – известно Богу… Я твой неизменный Александр Бестужев».

За осеннюю кампанию декабриста представили к награде, снова безрезультатно. Наконец, летом 1835 года его произвели в унтер-офицеры. Милость царская снизошла через шесть лет, но это не избавило Бестужева от дальнейших тягот бесконечной службы. Сырые холодные ночевки, нерегулярное питание, примитивное лечение, разные недомогания и тропические заболевания постепенно разрушали его здоровье. Летом он выпросился в Пятигорск для лечения. Александр пишет брату Павлу: «…мы здесь уже месяц знаем, что я произведен в унтер-офицеры. Я еще не был на кислых, но дней на пять необходимо съездить. Теперь принимаю первый нумер Александровских и уже сварился вкрутую…

Напиши матушке, что мне получше и что с 1 сентября три месяца не будет из отряда голубя даже и потому не ждите ранее вестей, как к Новому году и не беспокойтесь…».

Курс лечения Бестужев не закончил, пришел приказ о переходе колонны на Кубань, пришлось оставить Пятигорск и мчаться в Екатеринодар. В прапорщики Александра Александровича произвели на следующий год и перевели в Гагры, в то время самое губительное место на всем Черноморском побережье. Он обращается за помощью к командующему Кавказским корпусом барону Г. Розену: «…Вашему Высокопревосходительству известно лично и чрез последнее свидетельство медиков болезненное мое состояние, известен также истребительный климат Гагр, куда по производстве (в офицеры) назначен я на службу, климат который, без малейшего сомнения, убьет меня в короткое время…».

На время осенних военных действий Бестужева прикомандировали к Тенгинскому пехотному полку, а потом… опять Грузия. Он пишет брату Павлу: «Мы кончили экспедицию, любезный Поль, и, заслышав чуму, держим двухнедельный карантин на Кубани. Скучна была война, но это испытание еще несноснее. Холод, снег, слякоть, а мы в летнем платье и в летучих палатках, да к довершению благополучия, почти без дров. Раз пяток в течение последних двух месяцев были в горячих схватках, а жив, не знаю, но сомневаюсь, чтоб остался здоров. Мне пишут, будто я переведен в 10-й Черноморский батальон в Кутаис. Это мало отрады…».

1837 год, последний в своей жизни, Бестужев встретил в Екатеринодаре, в январе проехал через Ставрополь, а в Тифлисе узнал о кончине А. С. Пушкина. Потрясенный, он пишет брату: «Я чувствую, что моя смерть будет так же насильственной, необычайной и уже недалекой».

Александр Александрович успевает посвататься к княжне Ухтомской: «очень умная, бойкая, светская девушка. Мила, но не хороша, sera bien lotee. Не знаю, удастся ли; но если и нет, то не с ее стороны будет отказ». (Дарья Андреевна - Долли – станет женой декабриста Валериана Михайловича Голицына в январе 1843 года). 7 июня 1837 года, участвуя в десантной операции у мыса Адлер, в рукопашной схватке прапорщик Бестужев был буквально растерзан горцами.

Павел Бестужев, служивший в то время в штабе военно-учебных заведений, первый получил горестную весть. Ему же и выпала тяжелая обязанность известить всех членов большой семьи Бестужевых о кончине дорогого человека: «Судьба, которая так заботливо берегла его в стольких опасностях, вдруг так неожиданно и безвременно, среди его заветных дум, у мечты его надежд возвратиться на родину, похоронила его на чужбине».

В. Кравченко

14

Александр Александрович Бестужев-Марлинский

Сын выдающегося либерального журналиста и педагога, человека просвещенного и гуманного. Семья была любящая и дружная, детство мальчика прошло счастливо. На десятом году он был отдан в горный корпус. Учился хорошо, но математику ненавидел. Старший брат его Николай, морской офицер, был назначен в крейсерство с гардемаринами и на вакации взял к себе на фрегат брата Александра. Александр был в упоении от моря, облекся в матросский костюм, изучил матросское мастерство.

У брата замирало сердце, когда Александр из молодечества бежал, не держась, по рее, или спускался вниз головой по одной веревке с самого верха мачты, или в крепкий ветер летал по морю на шлюпке, держа такие паруса, что бортом черпал воду. Александр решил поступить в гардемарины, вышел из горного корпуса и стал готовиться к экзамену. Но увы! Оказалось, что для морской службы требуется не только умение бегать, не держась, по реям, но и знание той же ненавистной математики. Бестужев поступил юнкером в лейб-драгунский полк. В 1817 г. был произведен в офицеры. Полк его стоял в Петергофе, Бестужев жил в одном из петергофских дворцов, Марли, – отсюда выбранный им литературный псевдоним Марлинский.

Бестужев зажил веселой жизнью гвардейского офицера, танцевал на балах, без счета увлекал женские сердца, имел несколько дуэлей из-за пустяков; выдержав выстрел противника, сам он стрелял в воздух. Рассеянная светская жизнь не мешала ему много и серьезно читать по самым разнообразным отраслям знания – истории, философии, статистике, химии, механике. На службе он продвигался очень успешно, был назначен адъютантом к главноуправляющему путями сообщения Бетанкуру, потом к его преемнику, герцогу Виртембергскому. Вступил на литературное поприще и быстро завоевал всеобщее признание как критик и беллетрист. Сошелся со многими писателями. Вместе с Рылеевым издавал альманахи «Полярная звезда», имевшие крупный успех. В них Бестужев помещал свои критические обзоры русской литературы, вызывавшие большой шум и споры; в статьях этих он резко нападал на защитников старых литературных традиций и требовал для поэтического творчества полной, ничем не стесняемой свободы.

Судьба, казалось, наметила Бестужева в свои любимцы. Он впоследствии вспоминал:

Меня с родимого порога
Сманила жизнь на пышный пир,
И, как безгранная дорога,
Передо мной открылся мир.
И случай, преклоняя темя,
Держал мне золотое стремя,
И, гордо бросив повода,
Я поскакал – туда, туда!

Все ему удавалось, все в жизни он брал играя. Полуиграя, вступил он через Рылеева и в Тайное общество. Сочинял с Рылеевым вольные политические песенки, разделял общее гвардейской молодежи оппозиционное настроение, но по существу политикой интересовался мало. Вскоре он убедился, что силы Тайного общества ничтожны, но, как сам рассказывает, «решился тянуть с ними знакомство, как игрушку». К делам общества относился беззаботно, не знал о делах общества многого, что должен был знать. Рылеев и Оболенский не раз ссорились с ним за то, что он шутил и делал каламбуры из важных вещей. Они называли его фанфароном и говорили, что за флигель-адъютанский аксельбант он готов отдать все конституции. Нападали и за то, что он нарочно спорил и за, и против, чтобы заставить товарищей разбиться в мнениях. Желая развязаться с обществом, Бестужев решил оставить Петербург, выгодно жениться в Москве и уехать года на два путешествовать.

Но как раз подоспело 14 декабря. И этот фанфарон, раздражавший товарищей своим легкомыслием и несерьезным отношением к целям общества, оказался одним из очень немногих заговорщиков, безупречно сделавших свое дело. Ему было поручено поднять лейб-гвардии Московской полк. Рано утром 14 декабря он поехал в казармы полка с братом Михаилом. На успех он мало рассчитывал и ждал, что кончит жизнь на штыках солдат, но не отказался от поручения, потому что дело это почиталось нужным и очень трудным. Бестужев выступил в казармах перед солдатами. Чужой солдатам лейб-драгунский мундир незнакомого офицера вызвал недоверие. Но Бестужев пламенным своим красноречием зажег массу. С развевающимися знаменами, с барабанным боем и криками «ура!» московцы двинулись за ним по Гороховой улице к сенату. Рядом с Бестужевым шел офицер-московец, неистовый князь Щепин-Ростовский, – он только что на казарменном дворе зарубил саблей двух штаб-офицеров, пытавшихся остановить солдат. Этот ни о какой конституции не думал, а шел просто за Константина против Николая. Он с одушевлением обратился к Бестужеву:

– Что? Ведь к черту конституцию?

И заговорщик Бестужев с таким же одушевлением ответил:

– Разумеется, к черту!

Пришли на площадь, построились в каре. Главари заговора не являлись, никто не знал, что делать. Подходили все новые войска, верные Николаю. Бестужев понял, что дело проиграно, и мрачно слушал растерянные разговоры товарищей. Ударила картечь. Бестужев искал смерти, картечная пуля пробила ему шляпу. Солдаты побежали по узкой Галерной улице. Бестужев с братом Николаем остановили несколько десятков лейб-гренадеров, стараясь прикрыть отступление. Но уже все было кончено. Он перешел по льду через Неву, всю ночь и утро скитался по городу, потом оделся в парадную форму, как на бал, явился во дворец и дал себя арестовать. Сам скомандовал конвою «марш!» и пошел с ними в ногу.

Бестужев сослан был на поселение в Якутск. В 1829 г., во время войны с Турцией, он подал прошение перевести его рядовым в действующую армию. Николай положил резолюцию: «Определить рядовым в действующие полки кавказского корпуса, с тем чтобы и за отличие не представлять к повышению, но доносить только, какое именно отличие им сделано». На Кавказе Бестужев принимал участие в ряде дел против турок и горцев, отличался бешеной храбростью; товарищи-солдаты присудили ему присланный в их батальон Георгиевский крест, но начальство этого выбора не утвердило.

В общем, однако, боевые схватки были только отдельными эпизодами, жизнь больше проходила в тяжелой и скучной гарнизонной службе, в приступах жестокой лихорадки, схваченной Бестужевым на Кавказе, под постоянной угрозой повальных болезней, свирепствовавших среди солдат. «По сущности, бытие мое Бог знает, что такое, – писал Бестужев братьям, – смертью назвать грешно, а жизнью совестно». В ужаснейших условиях подневольной солдатской службы он написал ряд романов и повестей – «Амалат-Бек», «Лейтенант Белозор», «Фрегат “Надежда”», «Мулла-Hyp» и др.

Уже в петербургское свое время Марлинский обратил на себя внимание повестями, где талантливо рисовал всяческие романтические ужасы, бесстрашных героев, очаровательных красавиц; переживали они не иначе, как «адские муки» и «райское блаженство», в жилах их текла «огненная лава» и т. п. К тридцатым годам талант Марлинского значительно вырос. Герои и красавицы все еще были романтически-идеальны, пылали нечеловеческими страстями, но рядом с этим, особенно в мелких рассказах, все сильнее пробивалась реалистически-бытовая струя. Меньше было гиперболической напыщенности, образы стали красивее, язык крепче. В публике романы Марлинского имели головокружительный успех и доставили автору громкую славу. А сам он в это время нес тяжкую службу солдата, бурбон-командир, не выносивший гвардейских молодчиков, безнаказанно измывался над ним, как в то время мог измываться офицер над беззащитным солдатом.

Изредка только удавалось Бестужеву вырваться в отпуск в Тифлис. Современники, встречавшие его там, так описывают Бестужева: высокий, плотный брюнет, с небольшими сверкающими, карими глазами; отличался благородством души, был несколько тщеславен, в обыкновенном светском разговоре ослеплял беглым огнем острот и каламбуров, при обсуждении же серьезных вопросов путался в софизмах, обладая более блестящим, чем основательным, умом. Был красив и нравился женщинам не только как писатель. В Тифлисе у него разыгрался целый ряд романов. «И походы в ночь по стенам, по окнам, – писал он брату, – в опасности сломить себе шею, или быть убитым, или прибить кого-нибудь; всегда рука на ручке кинжала, и ухо на часах… И переодевание ее, и прогулки, и визиты ко мне… И удачные забавные обманы аргусов. Я всегда был так счастлив с женщинами, что не понимаю, чем я это заслужил».

Много романов было у Бестужева и в Дербенте, и в других местах, где он стоял. Однажды зимой, в бурю, он, чтобы увидеться с возлюбленной, в дрянной лодчонке поехал морем и полтора суток, с опасностью для жизни, носился по волнам. Венгеров правильно отмечает, что была одна существенная разница между Бестужевым и другими тогдашними певцами пламенных страстей, поднимающих дух опасностей и нечеловеческих мук: те, – как Бенедиктов или Кукольник, – в жизни были смирнейшими обывателями и только за письменным столом накидывали на себя романтические плащи; Бестужев в жизни был таким, как его герои.

С 1834 г. гарнизонная сидячая жизнь сменилась для Бестужева непрерывными походами и стоянками на бивуаках. Бестужев был рад этому. В схватках с горцами он всегда был впереди, опьянялся опасностью, упивался свистом пуль. Но лишения приходилось переносить невероятные: холод, зной, сырость такая, что неделями платье на теле не просыхало; в землянках вода стояла по колено, и сапоги на ногах плесневели; месяцами питались гнилой солониной; изводили приступы изнурительной лихорадки; здоровье Бестужева быстро таяло. «Меня так высушила лихорадка, – писал он, – что меня можно вставить в фонарь вместо стекла».

Наконец Бестужев был произведен в прапорщики. Он перестал быть бесправным солдатом, над ним не мог уже измываться первый встречный офицер. Но изнуряющая походная и боевая жизнь продолжалась. Бестужев мечтал о выходе в отставку, о переходе на гражданскую службу и спокойной литературной работе. «Кому было бы хуже, если бы мне было немного лучше?» – спрашивал он в письме к брату. В нем принял участие граф М. С. Воронцов и, видя, как гибелен для Бестужева кавказский климат, просил императора о переводе Бестужева на штатскую службу в Крым. Царь отказал.

Оренбургский генерал-губернатор В.А. Перовский ходатайствовал о переводе Бестужева в Оренбург, указывая на ту пользу, которую он мог бы принести описанием края и быта кочевников. Ответ: «Бестужева следует послать не туда, где он может быть полезнее, а туда, где он может быть безвреднее». В июне 1837 г. русские войска высадились у мыса Адлера. Шлюпки подплыли к берегу под градом черкесских пуль, стрелки высадились, выбили черкесов из прибрежных окопов, загнали в лес и врассыпную устремились следом за ними в чащу. Бестужев шел в передовой цепи. Тупоголовый командир, не глядя на то, что сзади не было резервов, вел отряд все вперед; цепи расстроились, солдаты в одиночку продирались сквозь колючую чащу. Вдруг со всех сторон посыпались черкесские пули. Горнист протрубил сигнал строиться в каре и упал мертвый. Отряд отступал. Бестужев стоял на маленькой полянке, в изнеможении прислонившись к дереву, из груди его лилась кровь. Два солдата взяли его под руки и повели; он еле шел, с упавшей на грудь головой, и тихо стонал. Из чащи выскочили черкесы. Солдаты бросили раненого и побежали. И видели только, как над Бестужевым засверкали черкесские шашки. Трупа его не нашли.

С Пушкиным Бестужев, вероятно, познакомился еще до высылки Пушкина из Петербурга. Но знакомство это не было близким. На письмо Бестужева, приглашавшего Пушкина сотрудничать в альманахах «Полярная звезда», Пушкин ответил из Кишинева любезным письмом, но с обращением «Милостивый государь». Однако уже в следующем письме Пушкин писал: «Милый Бестужев, позволь мне первому перешагнуть через приличия и поблагодарить тебя…» Между ними завязалась оживленная переписка на литературные темы, кончившаяся лишь незадолго до ареста Бестужева. «Ни с кем мне так не хочется спорить, как с тобою да с Вяземским, – писал ему Пушкин. – Вы одни можете разгорячить меня». И другой раз опять ставит его рядом с Вяземским: «Ты да, кажется, Вяземский – одни из наших литераторов учатся: все прочие разучаются».

15

«…Един на всю Россию»

Дербентский период в жизни А.А. Бестужева

Александр Александрович Бестужев-Марлинский (1797-1837) - известный русский писатель и декабрист происходил из семьи обедневшего дворянина А. Ф. Бестужева, известного своими радикальными взглядами, смелого проповедника идей просвещения и гражданского равенства. Не удивительно, что пятеро его сыновей - Николай, Александр, Михаил, Петр и Павел - стали декабристами.

Александр Марлинский был отдан на учение в Горный корпус, учился хорошо, но возненавидел математику и вскоре поступил юнкером в лейб-гвардии Драгунский полк, стоявший в «Марли», близ Петергофа (отсюда и псевдоним «Марлинский»). Спустя год, в 1818 году Марлинский был произведён в корнеты и назначен адьютантом к главноуправляющему путями сообщений генералу Бетанкуру, a после - к герцогу Вюртембергскому. В 1824 г. Марлинский сходится с Рылеевым, вместе с ним издаёт знаменитый альманах «Полярная Звезда». Перед молодым человеком открывалась блестящая служебная, светская и литературная карьера, но дружеские связи вовлекли его в заговор, разрешившийся 14 декабря 1825 г. открытым восстанием на Сенатской площади.

Как и другие руководители восстания был приговорен к смертной казни, замененной по конфирмации 20-ти летней каторгой (срок был сокращен до 15 лет) и поселением в Якутске. Отсюда, в 1829 году, спустя 21 месяц, Бестужев по его личному прошению будет переведен рядовым на Кавказ, в действующую армию (с особым указанием императора не повышать его в чине независимо от боевых заслуг). Наместник Кавказа И.Ф. Паскевич, который с 1827 стал вместо А.П. Ермолова (уволенного в отставку, замеченного в симпатиях к декабристам) определил его в 14-й егерский полк, квартировавший в Тифлисе.

Однако переезд из сонного Якутска на романтический Кавказ вскоре закончился нелепой высылкой в Дербент, в дербентскую крепость. Еще в Тифлисе было ясно: в Дербенте Бестужева ждало беспросветное прозябание в качестве гарнизонного солдата. О причинах такого неожиданного поворота судьбы Бестужев с досадой писал в Москву своим друзьям, братьям Ксенофонту и Николаю Полевым: «….Паскевич сыграл со мною штуку, заставя больного, с постели, зимой, без теплой одежды (ибо все мои пожитки оставались в штаб-квартире полка), без копейки денег ехать верхом сюда из Тифлиса. Это было, не говорю жестоко, но бесчеловечно. И за что же?.. Г-ну Стрекалову сказали, что я удачно волочусь за одной дамой, которой он неудачно строил куры - и вот зерно преследований».

Дербент Бестужеву не понравился. Это у Дюма «заря ахнула», увидев древний город, а Бестужев в письме к своему приятелю доктору Эрману уныло делится первыми впечатлениями: «…Теперь я живу, то есть дышу в Дербенте, городе с историческим именем и с грязными улицами. Здесь Кавказ, рассыпавшись холмами, исчезает в волнах Каспия… Ни один минарет, ни одна высокая мечеть или какое величавое здание не красит города: он погребен между двух дряхлых стен, и лишь крепость нагорная разнообразит немного вид его. Кровли плоски, дома набросаны друг на друга, обмазаны землей и вовсе без окон. Улицы так узки, что иной буйвол чертит рогами узоры по обеим стенам… Город довольно многолюден, но если что заслуживает здесь внимания, так это неисчислимое народонаселение кладбищ, на несколько верст, окружающих Дербент…». Его отношение к новому месту службы так и не изменится, позже в одном из писем он напишет: «Я живу на склоне Кавказа и не вижу его. Вдали пустое море, кругом безрадостная степь, вблизи грязные стены».

Бестужеву предстоит прожить здесь больше трех лет, с 1830-го по 1834-й. Об этом периоде Бестужева-Марлинского, спустя чуть более полувека, в 1897 г. известный историк кавказских войн генерал В.А. Потто напишет: «…Тяжелая однообразная служба в гарнизоне с ружьем в руках и с ранцем за спиною, он целые часы проводит в утомительных строевых занятиях, назначается в караулы или держит секреты. Среди такой обстановки Бестужев, человек с высоким образованием, страдал физически и нравственно. Бестужев попал под начальство грубого и жестокого командира, одного из тех выслужившихся солдат, которых в армии называют Бурбонами. …Но и в Дербенте находились люди, которые умели ценить великий талант писателя, и для Бестужева нашелся уголок, где он отдыхал душою. Это было семейство тамошнего коменданта Ф.А. Шнитникова».

Казарменное положение тяготило Бестужева. Он обратился к командиру батальона с просьбой разрешить ему жить на квартире - в Кавказском корпусе разжалованным офицерам допускались подобные вольности. Очень скоро Бестужев снял комнату неподалеку от цитадели, в двухэтажном доме «татарина Ферзали». Комната плохо протапливалась. «Мороз у нас сильный и, вообразите, что у меня мерзнут руки на письме - так холодна моя хата, хотя дров жгу без милости»,- писал он несколько месяцев спустя братьям Полевым в Москву. Зато являться в казарму вовремя ему не составляло никакого труда.

Боевых действий в Дербенте, увы, не предвиделось. Выявить себя в бою, чтобы восстановить свое имя, пока не представлялось возможным. Единственной надеждой на перемену в его мучительном положении бесправного ссыльного оставалась литература.

С 1830 года Бестужев получает возможность вернуться к литературному труду. Публикации в столичных изданиях последуют одна за другой, подписанные псевдонимом Марлинский или инициалами А.М., А.Б. - с пометкой «Дагестан», так как имя Бестужева в 30-х годах было под запретом. Этими произведениями Бестужев-Марлинский в короткое время приобрёл себе огромную известность и популярность у читающей публики. И. С. Тургенев вспоминал, что Бестужев-Марлинский «гремел как никто - и Пушкин, по понятию тогдашней молодежи, не мог идти в сравнение с ним». А горячие поклонники творчества Марлинского, издатели журнала «Московский телеграф» братья Полевые называли Марлинского русским Гюго и Гофманом, отзываясь о нем как о счастливом опасном сопернике Ф. Купера. Его «Аммалат-Беком» зачитывалась вся Россия. О стихах из «Аммалат-Бека» Белинский говорил, что «…и Пушкин не постыдился бы их назвать своими». Бестужев написал много очерков и рассказов из жизни Дагестана – «Шах Гусейн», «Кавказская стена», «Прощание с Каспием», «Письма из Дагестана» и др. В них и по настоящее время представлен интереснейший исторический и этнографический материал. А в январе 1833 г. в Петербурге выйдет долгожданный пятитомник его повестей, очерков и рассказов «Русские повести и рассказы». Собрание сочинений включало в себя произведения, написанные еще в Петербурге и подписанные фамилией Бестужев, и новые, кавказские вещи, которые ему пришлось подписать псевдонимом Марлинский. На титуле томов не значилось ни фамилии, ни псевдонима автора.

Занятие литературой приносит Бестужеву неплохие доходы, если не сказать – очень хорошие. Известный столичный книгоиздатель А. Смирдин предлагает ему 300 р. за лист, но Бестужев настаивает на 500-х. Он даже не скрывает своего недовольства – Смирдин платит ему 5 тысяч в год за 12 листов, в то время как Пушкину в то же время платил «по червонцу за каждую строчку стихов, а за помещенное в «Библиотеке для Чтения» в 1834 г. стихотворение «Гусар» заплатил 1200 рублей».

На первый взгляд, служилось рядовому Бестужеву в Дербенте довольно пресносно. Все свои досуги Александр Александрович проводил у Шнитниковых, у «премилого и преумного семейства», как писал он брату Павлу. Шнитниковы стали Бестужеву как родные. С ними можно было говорить о литературе, о том, что вот «насилу дочел 4-ю песнь Дантова «Paradiso» и отчего у Данта «так пышен ад мучениями и так скучен рай иносказаниями», о том, как чуден Гюго, что он «на плечах своих выносит в гору всю французскую словесность и топчет в грязь все остальное и всех нас, писак», о Бальзаке, о романтизме…

Находясь в Дербенте, Бестужев оставался в курсе всех происходящих событий и в свете, и литературе. Он читал столичные газеты, держал обширную корреспонденцию, но ему хотелось побольше знать обо всем, о том, как движется российская словесность. «Сюда же долетают только блестки, падающие с платья новой литературы», — жаловался он Полевым. Когда же до него дошли слухи о том, что А. Пушкин, его старинный знакомец и любимый поэт, «огончарован» и собирается жениться, он с тревогой писал матери в Петербург: «Он вовсе перестанет петь, если это правда». «Скажите ему от меня, - писал он Н.А. Полевому, - ты надежда Руси, не измени ей, не измени своему веку, не топи в луже таланта своего, не спи на лаврах»...

В письмах его часто встречаются такие строчки, как «…благодарю за все посылки. Ложки и ноты получил вчерась», «…живу один. Ленюсь... частию виноваты в том и сердечные проказы. Каюсь - и все-таки ленюсь», «…получил от вас книг и пелеринки для Шнитниковой и помады». А однажды Полевой присылает своему ссыльному другу белую круглую пуховую шляпу, которая по тем временам являлась верным признаком карбонария (члена тайной революционной организации Италии 1830-х гг., борца за конституционные преобразования)!

А в ноябре 1832 года в Дербент прибыл со своим штабом главнокомандующий всеми войсками Кавказской линии барон Розен, в котором служил младший брат Бестужева, Павел. Встреча с любимым братом доставила Александру Бестужеву большую радость. Они хоть несколько дней пробыли вместе.

Но было и другое. Караулы. Посты. Лазарет. И многочасовые подготовки к смотрам. Невыносимо тяжелая, бессмысленная муштра - эта вытяжка носков, этот гусиный шаг, который приходилось проделывать в полном боевом снаряжении, с тяжелым кремневым ружьем, когда учились держать ногу на весу при тихом шаге. Шнитников, на правах коменданта, иногда вызывал к себе плац-майора Васильева, грубого солдафона, мучившего Бестужева придирками по службе, и говорил ему: «Прошу вас помнить: солдат в батальоне у вас много, а писатель Марлинский - един на всю Россию». Васильев желчно отрезал: «Марлинского у меня по спискам не значится! А солдат Бестужев есть солдат, и только». Шнитников не сдавался: «Верно, что солдат. Но ежели не цените в нем писателя, так имейте хотя бы уважение к бывшему офицеру лейб-гвардии...»

Во время осады Дербента имамом Газимухаммадом рядовой Бестужев первым бросался в огонь (в одном из сражений пуля сбила шапку, в двух местах прошила шинель да насквозь пробила ложе ружья), храбро вступая в «гомеровские» стычки с неприятелем. И когда на батальон 10-го Грузинского линейного полка прислали два Георгия, солдаты единодушно признали, что один Георгиевский крест бесспорно заслужил рядовой 1-й роты Бестужев. Офицеры полка присоединились к этой оценке. Бестужев говорил: «Я заслужил этот крест грудью, а не происками». Он уже предвкушал свободу, как неожиданно случилось, как он сам позже об этом напишет - «важное несчастье»…

«…23 февраля 1833 года на квартире рядового Бестужева, в его отсутствие, девушка Ольга Нестерцова, которую он искренне любил, …нечаянным случаем ранила себя из пистолета в правое в плечо… и померла на третий день»,- сообщал в рапорте комендант Дербента майор Шнитников военно-окружному начальнику в Дагестане. Лишь спустя неделю Александр Бестужев будет в состоянии сесть и написать брату о том, что произошло в тот роковой вечер. Начиналось письмо со слов: «Любезный друг и брат Павел! Неумолимая судьба не перестала преследовать: у меня случилось важное несчастье…». Заканчивалось письмо словами «…невинный и несчастный брат твой Александр». Бестужев сделал все, чтобы почтить светлую память Ольги. По его настоянию Олю похоронили на самой верхушке холма, где раскинулось южное христианское кладбище. Он заказал местным каменщикам-ремесленникам надгробие по собственному эскизу. На плите изображалась роза, которую поражали молнии. Под розой стояло одно слово: «Судьба».

Молва жестоко обвинила Бестужева. Следствие, длившееся в течение трех месяцев, признало Бестужева невиновным.

Гибель девушки стала одной из причин отказа в награждении и производстве офицеры. Боевые подвиги Бестужева, его безрассудная храбрость и мужество не получили заслуженной награды. Он не скрывал своей искренней досады по этому случаю: «Грусть смертная, - писал он в Тифлис брату. - Когда же я могу вновь заслужить сей крест, трижды заслуженный? Меня лишают средства к отличию и говорят - отличись более. Забросили в гарнизон и, когда необычный случай дал средства оказать храбрость, лишают награды!»

Оставаться в Дербенте после всего этого казалось бессмысленным. Чего он добился за четыре года дербентского прозябания? Утвердился как литератор и талантливый писатель Александр Марлинский? Александр Бестужев продолжал оставаться все тем же разжалованным рядовым полуроты 10-го Грузинского линейного полка. Бесправным солдатом. Терялась всякая надежда на выслугу, на офицерские погоны, которые могли избавить его от тягостного положения. Он забросал письмами брата Павла, который служил при штабе в Тифлисе, прося его помочь перевестись из Дербента в какой-либо действующий на кавказской линии полк.

А пока он переменил квартиру. Его новое жилище в небольшом, в две комнаты, одноэтажном домике у Старой мечети. Все это время он ничего не пишет. Кроме писем. Трагическая гибель Ольги выбила его из колеи. Из письма к Николаю Полевому: «Я очень грустен теперь, очень; я плачу над пером, а я редко плачу! Впрочем, я рад этому: слезы точат и источают тоску, а у меня она жерновом лежала на сердце...»

Ни что не приносило утешения, даже сны. Из письма к Ксенофонту Полевому: «23 ноября 1833. Дербент. Да, в эту ночь я видел себя ребенком, видел отца моего, доброго, благородного, умного отца; видел, будто мы ждем его к обеду от графа Александра Сергеевича Строганова, который бывал именинник в один день с нами... И все заботы хозяйства, раскладка вареньев на блюдечки, раскупорка бочонка с виноградом, и стол, блестящий снегом скатерти, льдом хрусталя, и миндальный пирог с сахарным амуром посредине, и себя в новой курточке, расхаживающего между огромными подсвечниками, в которые ввертывают восковые свечи, - и все это виделось мне точь-в-точь как бывало. Но кругом было сумрачно, внутри меня холодно… Я проснулся с досадою...»

15 апреля 1834 года А. Бестужев покинул Дербент.

Кавказский ссыльный Я. Костенецкий в своих воспоминаниях, опубликованных в журнале «Русская старина», писал: «…когда Бестужев покидал Дербент, все городское население провожало его и верхом и пешком верст двадцать от города, до самой реки Самура, стреляя по пути из ружей, пуская ракеты, зажигая факелы; музыканты били в бубны и играли на своих инструментах, другие пели, плясали… и вообще вся толпа старалась всячески выразить свое расположение к любимому своему Искендер-Беку».

PS. После Дербента А. Бестужев в чине прапорщика продолжил службу на Черноморском побережье Кавказа. Погиб в бою с горцами 7 июня 1837 года на мысе Адлер.

Патимат Тахнаева

16

А. А. Бестужев в Пятигорске в 1835 году

А.П. Берже

В начале 1835 года в Петербурге распространились слухи о тяжелой болезни Александра Александровича Бестужева (Марлинского), рядового Грузинского линейного No 1 баталиона, находившегося в то время в Черномории. Слухи эти были настолько настойчивы, что побудили графа Бенкендорфа обратиться с просьбой к кавказскому корпусному командиру, барону Григорию Владимировичу Розену, об уведомлении: "известно ли ему, что Бестужев страдает биением сердца и что ему несколько уже раз пускали кровь". Барон Розен, находившийся тогда в Петербурге, в тот же день отвечал, что до него действительно доходили сведения, что Бестужев страдает означенной болезнью, но что о кровопускании ему ничего неизвестно. Между тем, слухи, занимавшие столичное население, не замедлили оправдаться. Письмом от 13 мая 1835 года Бестужев, из Екатеринодара, писал командующему по Кавказской линии и в Черномории, генерал-лейтенанту Алексею Александровичу Вельяминову:

"Отчаянное состояние моего здоровья заставляет меня просить, у вашего превосходительства, последней милости.

С января сего года, явились во мне судорожные биения сердца, которые сам я и доктора приписывали излишеству крови. В Екатеринодаре припадки сии возобновились жестче и чаще. Все антифлогистические средства, даже и самое кровопускание, не только не усмирили, но и увеличили болезнь. Строжайшее наблюдение убедило, наконец, что виною тому раздражение не кровеносной, но нервной системы, от солитера. Лекарства заставили его частью показаться; но раздраженные нервы не успокоены до сих пор и, теряя с каждым днем силы, измученный трехнедельной бессоницею и удушием сердца, я приведен на край могилы.

Доктора единогласно советуют мне внутреннее употребление нарзана: это зависит от вашего превосходительства или предстательства вашего пред корпусным командиром. Не сомневаюсь, что сострадательное позволение на это путешествие могло бы задержано быть только мыслью, что оно может повредить мне в будущем, но что значит для умирающего надежда этого света? На водах, по крайней мере, дыша горным воздухом и пользуясь советами искусных врачей, я мог бы, если не скорее ожить, то легче умереть; а здесь, в удушливой болотной атмосфере, погибель моя неизбежна.

Ожидая рокового разрешения, с глубочайшим уважением и безграничною преданностию, имею честь быть и пр. Александр Бестужев".

Ответом на эти строки было разрешение Бестужеву ехать в Пятигорск, куда он немедленно и отправился. Но жестокая судьба, везде и всюду преследовавшая пылкого Марлинского, не допустила его воспользоваться и здесь тем покоем, которого он так жаждал и которого требовало его надорванное здоровье. Еще за месяц до написания упомянутого письма граф Бенкендорф отнесся к барону Розену, что "Государь Император получил, частным образом, сведения о неблагонамеренном расположении Бестужева, которому, хотя не дает полной веры, но не менее того Высочайше повелел, дабы внезапным образом осмотреть все вещи и бумаги Бестужева и о последующем донести Его Величеству".

Исполнение таковой высочайшей воли было возложено на кавказского военного полицмейстера, подполковника корпуса жандармов Казасси, которому барон Розен, еще от 16 июня 1835 г., писал:

"Так как вы из Черномории проедете в Закубанский отряд, то предлагаю, во время своего там нахождения, обратить особенное внимание на состоящих там государственных преступников и, в особенности, отклонить благовидным образом от сношения с ними молодых офицеров, в отряде находящихся.

Сострадание, столь свойственное молодым и неопытным людям, а еще более любопытство, могут их сблизить и особенно тогда, как некоторые из тех преступников имеют хорошие способности и одарены талантами.

При проезде вашем через Пятигорск, не оставьте также обратить внимание на образ жизни и поведение тех из государственных преступников, которые находятся там на службе или для излечения от болезни, а равно и на всех тех, которые на каком-либо особенном замечании".

Подполковник Казасси, приступив тогда же к делу, которое повел со всею строгостью, донес барону Розену, от 28 июля, что он, "совместно с л. -гв. Жандармского полу-эскадрона капитаном Несмеяновым, в присутствии Пятигорского коменданта, полковника Жилинского, 24-го числа того же месяца, в 5 часов утра, учинил внезапный смотр на квартире Бестужева всем бумагам и вещам его и, по тщательному рассмотрению, отделил от них два письма Ксенофонта Полевого, при одном из коих отправлена была к Бестужеву серая шляпа, по словам последнего, выписанная им для доктора Мейера, в коей вложены были книги: Миргород, записки Данилевского и повести Павлова. Прочие же бумаги, состоявшие из разных сочинений и переводов его, писем от родного его брата и прочих лиц, не заключающие в себе ничего подозрительного или преступного, он перенумеровал, прошнуровал, приложил печать свою, означил число перенумерованных листов и скрепил подписом, а потом возвратил Бестужеву, взяв с него подписку, как в сохранении бумаг и писем в целости, так и в том, что он никому не будет разглашать о сделанном у него на квартире осмотре".

К этому Казасси присовокупил, что вместе с Бестужевым, на одной квартире, состоящей из одной небольшой комнаты, квартирует медик, находящийся при генерале Вельяминове, титулярный советник Мейер, откомандированный в Пятигорск и пользующий больного Бестужева; и что комендант Жилинский, ни под каким предлогом, не мог удалить его из Пятигорска, на время осмотра бумаг и вещей Бестужева, не дав явное подозрение, а, следовательно, и повод к разглашению им действий его, Казасси, а потому он предложил коменданту и капитану Несмеянову, удалив прислугу Бестужева и доктора Мейера из квартиры, приступить при Мейере же к исполнению приказания барона Розена, взяв потом и с него подписку о сохранении в тайне всего того, что происходило в квартире Бестужева.

По получении всех этих известий, барон Розен, в собственноручном письме, сообщил их графу Бенкендорфу, причем упомянул, что "болезнь Бестужева не подвержена сомнению, но что он страдает не аневризмом, а солитером и скорбутными ранами, и что, при всем строгом надзоре за этим государственным преступником, он не получил никакого сведения, которое подало бы ему повод полагать настоящее расположение его неблагонамеренным, но что пылкость характера, а особенно чрезмерное самолюбие, свойственное каждому литератору, заставляет его слишком горячо чувствовать свое положение".

Выше упомянуто о двух письмах Ксенофонта Полевого. К сожалению, из них сохранилось только одно, от 30 марта 1835 года, которого содержание приводим здесь дословно:

"Два месяца не имел я о вас никакой вести, любезный друг, Александр Александрович, Бог судья этим заку-банцам. Они-то заставили вас так долго странствовать. Благодарю вас за дружескую заботливость о моих интересах. Я и так виноват пред вами, что по недостатку в деньгах не выслал их вам. Цензура наша вдруг разрешилась бременем: выдала нам все, что задерживала около года. Посылаю вам серую шляпу, по вашей мерке. В шляпе найдете вы Миргород, записки Данилевского и повести Павлова. Пугачева Пушкина верно уже вы читали. Замечу, что Миргород показывает необыкновенное дарование или, по крайней мере, неподдельное. Записки Данилевского любопытны, но записаны дурно и бессовестно. Знали ли вы до сих пор, что мы выиграли Люценское, Дрезденское и Бауценское сражения? Впрочем, фактов у автора тьма, но как пользовался он ими? Наполеон у него Шварценберг, а Шварценберг Наполеон. Повести Павлова многим нравятся. По мне это гладенькие пустяки. Браммбеус (Сеньковский) владеет у нас, как польский управитель у русского барина. Гречь погрузился в расчеты. Знаете ли, что он поссорился с Смирдиным, за бывшие между ними неприятности, и открыл книжный магазин, под именем "Ротгана".

Живя на минеральных водах, Казасси, строго придерживаясь предписания барона Розена, зорко следил не только за Бестужевым, но и за другими ссыльными. "В проезд мой через Пятигорск, - пишет он в рапорте от 21 сентября, - я застал там, отпущенного генерал-лейтенантом Вельяминовым, Бестужева, одержимого болезнью, от которой пользовался у доктора Мейера, Сангушку и Голицына, из которых первый, пользуясь водами от полученной в экспедиции раны, видался с поляками-посетителями, а второй, в бытность мою в Пятигорске, почти безотлучно находился у матери своей. Они, по вечерам, посещали Бестужева и друг друга, но вели себя весьма скромно.

Подпоручик Чернышев, в Кисловодске, жил с женою и тещею, прохаживался с ними во время прогулки посетителей, вел себя во всех отношениях скромно, удаляясь с осторожностью, как заметил я, от всякого сношения с посетителями, а равно и с вышеупомянутыми.

В действующем за Кубанью отряде, в Абинском укреплении, находились: поручики Палицын и Малютин, прапорщик Толстой и фейерверкер Кривцов; первые три, после болезни, в слабом состоянии, а последний возвратился по болезни в Екатеринодар, где ныне пользуется на квартире.

Во время кратковременного пребывания моего в отряде, я не заметил, чтобы они имели какие-либо сношения и связи с молодыми офицерами; но, на всякий случай, узнав, что в экспедиции прошлого года, Бестужев, по склонности к обществу и по дарованиям своим, не был удаляем от круга офицеров, а Кривцов, по связи родства со старшим адъютантом гвардии, подпоручиком Бибиковым, тоже был принимаем, я счел нужным, отправясь обратно из отряда, для выполнения прочих поручений, предупредить, в случае возвращения Бестужева и Кривцова в отряд, приличным образом, частных начальников, у которых часто собираются гвардейские офицеры всего отряда, чтобы они благовидными мерами старались не допускать молодых офицеров, состоящих под их начальством, сближаться и иметь какие-либо сношения с преступниками, одаренными большею частью способностями и талантами".

Таким образом, осмотром, сделанным на квартире Бестужева, дело последнего не кончилось. Почти два месяца спустя, Казасси прибыл в Екатеринодар, где совместно с сотником Литейским, назначенным к нему со стороны исправляющего должность наказного атамана войска Черноморского, генерал-майора Завадовского, осмотрел оставленные в том городе вещи Бестужева. Но не найдя в сундуке, кроме платья, никаких бумаг и писем, отправился с той же целью в Закубанский отряд, в Абинское укрепление. Но и здесь поиски были так же безуспешны, как в Ставрополе, где Казасси произвел осмотр вещей Бестужева в присутствии тамошнего коменданта, подполковника Масловского.

Когда результат столь тщательных разысканий сделался известным в Петербурге, граф Бенкендорф распорядился прекратить, за невинностью Бестужева, дальнейшее исследование и разрешил возвратить ему все отобранные у него бумаги, а с ними серую шляпу и два письма Полевого и жены государственного преступника Трубецкого. Но как ни благополучно кончилось для Бестужева возникшее против него дело, он не мог, однако же, свободно располагать своими действиями, так как, согласно высочайшей воле, за ним было приказано строго смотреть.

Приведенные нами сведения ясно свидетельствуют о положении Бестужева на Кавказе в 1835 году. Неотвязчивое наблюдение за каждым его шагом и словом, и постоянное подозрение в его неблагонамеренности, само собой разумеется, не могли не подействовать на него разрушительно и подготовить появившееся в нем, впоследствии, полнейшее равнодушие к жизни. Геройская смерть его на мысе Адлер, во время экспедиции 1837 года 7 июля, красноречиво говорит в пользу этого предположения.

17

Записка А. Бестужева о составе тайного общества

Первый круг состоит из основателей общества и членов, ими избранных. Он составляет думу (или верхнюю думу). Число их неопределенно, смотря по надобности общества и способности годных к тому людей.

Круг сей каждые два года избирает из среды своей двоих распорядителей, ежегодно переменяя по одному1. На них лежат сношения с отсутствующими членами, сбор и расход денежный и все текущие дела общества. Они сзывают думу, и тогда голос их наряду с прочими. Их дело также ободрять ленивых и искать новых членов.

Каждый член имеет право выбрать только двух адептов2 и никогда не сводить их вместе; так далее последовательно. Кто принял, советуется со своим преемником и со своими принятыми поодиночке3. Следующих, кроме верхней, дум других нет. Члены из первого круга могут выбирать членов более двух. Для приема, заметив человека, член передает его имя принявшему, тот выше и, наконец, в думе решают, стоит или нет такой-то приема - и тогда решение идет вниз, и член принимает другого4.

Принять в члены значило показать ему механизм общества и позволить избирать самому5. О цели и мерах говорили не вдруг, и не все, и не всем одинаково, смотря по степени его характера, образованности и образу мыслей; принявший должен был обрабатывать тех, которые не готовы.

Условия: Честное слово не открывать, что будет ему сказано6, не любопытствовать о тех, кто еще члены, хотя бы и подозревал кого; и, наконец, повиновение безусловно к принявшему.

В случае отъезда на долгое время уезжающий член передает свою ветвь принявшему его и тут впервые знакомит своего приемыша со своим преемником6. Для расходов общества, как то: для посылок и других непредвиденных случаев, каждый член, если может, вносит посильно сколько-нибудь денег. Члены ничего не должны писать о делах общества и друг к другу по почте и быть весьма осторожны в словах.

Общество не носит никакого имени, не имеет между членами никаких знаков для опознания и запрещает все наружные, как-то: кольца, булавки и прочее. Также запрещает списки и все письменное, могущее обличить какое-либо намерение.

Правила для приема были следующие. Во-первых, исследовать жизнь того, на кого метят. Все люди, преданные игре, вину и женщинам, исключались без вопроса.

Член должен был быть не запятнан ни одним подлым поступком, дознанного бескорыстия, твердого характера, если можно, храбр (на войне или на поединке) и даже крепкого здоровья, чтобы мог служить обществу, не струсив, и не изменить ему, когда попадется. Чтобы узнать образ мыслей, начинать противоречить, и когда тот разгорячится, то и видеть образ его мыслей. Рассудительных брать со стороны доказательств, а пылких - блестящими картинами будущего. Впрочем, хотя и выбирать людей чистых и первым условием предлагать самоотвержение, чтобы он все нес в жертву отечеству, но как люди - люди, то честолюбивым оставлять надежду, как они будут славны, а людям, требующим руководителей уж с именем, не обманывая - намекать, что тут есть люди... впрочем, вести постепенно и, смотря по усердию, открывать полную цель и намерения общества. Впрочем, о времени и решительных мерах никто не должен был знать, кроме думы, во избежание измены.

Некоторых принимали в члены только для того, чтобы они служили орудиями, когда будет нужно. Тем говорили только, что их дело рубиться. Некоторых неосторожных болтунов и головорезов оставляли на примете до случая, чтобы они своим поведением не ввели бы в бесславие или в опасность общество.

О цели, намерениях и действиях общества я уже изложил в прибавлениях к первым показаниям.

Вот чрез какое общество, за призраком патриотизма и безрассудностью молодости, вовлечен я был в преступление и вовлек с собою несчастных моих братьев.

Я готов дать подробные пояснения насчет сказанного и участия членов, если оные востребуются. Случай выставил меня вперед в дурном поступке, теперь по чувствам души я не останусь назади в раскаянии и признательности к Государю Императору.

1826 года 21 января.

Примечания

1. В этом наше общество совершенно разнилось с бывшим (как я слышал) до сей истории. У нас система двойственная, а у них была десятичная, и каждый десяток составлял ложу или думу.

2. Сие правило не очень строго соблюдалось и многие члены между собою знались. Третьего принять тоже хотя редко позволялось, но смотря по члену.

3. По-настоящему должно бы спрашивать всех членов думы, но решали это обыкновенно распорядители, за тем, что дума редко сходилась.

4. Члену не поставлялось в обязанность непременно выбирать двух, он мог и одного и даже никого не выбрать, если не находил достойных.

5. Это крепко наблюдалось. Я, например, только прошлого лета открылся брату Михаилу.

6. Большею частью сношения были через верных членов, которые по службе или в отпуск ездили. Но в случае надобности посылали и нарочно, как, например, Свистунова в Киев.

18

Записка А. Бестужева о членах Северного общества

На запрос от 28 января честь имею ответствовать следующим.

Мне казалось, что я изложил ясно состав тайного общества, и потому покорнейше прошу высочайше учрежденный комитет назначить, именно какие места требуют пояснения, на что ответствовать буду охотно. Теперь же ко всему, в различных вопросах мною показанному, могу только прибавить на счет общества, что оно имело обширные замыслы и ничтожные средства; состояло более из людей молодых с возгораемым воображением, а не с зрелым рассудком. Действия оного доказали его безрассудство, и, к счастью, распространение его захвачено в самом младенчестве.

Из конституции Никиты Муравьева можно подробно видеть цель общества; намерения состояли в устранении Царствующей Фамилии или в уничтожении оной, дабы ввести новый порядок вещей; а увлеченье солдат - средства к захвачению власти и удержание в порядке народа. Повторю, что я убежден в той истине, что общество без обстоятельств, которые дали ему силы, десятки лет провело бы в бездействии; но междуцарствие привело в движение все страсти и все надежды и склонило на сторону общества многих, которые думали действовать только в пользу Цесаревича.

Что же касается до участия членов, то я изложу ниже, как это было прежде и во время 14 декабря. Только долгом считаю прибавить, что я по характеру своему любил уединение, читал и учился и потому не был знаком со многими, немногих могу и описать. А будучи весьма равнодушен к обществу, не знал и половины имен сочленов. Вследствие сего я изложу теперь действие лиц более замечательных и которые находились у меня на глазах.

Князь Трубецкой, думаю, один из основателей общества. Рылеев мне всегда хвалил его хладнокровие и осторожность. Личного с ним знакомства не имел я до конца ноября 1825 года. Тут мы ознакомились как члены. Он давал известия, что слухи о завещании подтверждаются и какие движения заметны при дворе. Дня за 4 избран начальником, для чего и я через Рылеева дал свой голос. Но когда Рылеев назвал его диктатором, я сказал, что это кукольная комедия.

За два дня он говорил, чтобы действовать как можно тише и не лить крови; и тут, и во время известия о смерти проговаривал, что нельзя ли Императрицу Елизавету на трон возвести. Тут же сказал он: "Впрочем, господа, если видите здесь свое малосилие, отпустите меня в Киев, я ручаюсь, что второй корпус не присягнет". В день действия обещал он ждать войск на площади, но отчего там не явился, не знаю. Это имело решительное влияние и на нас, и на солдат, ибо с маленькими эполетами и без имени принять команду никто не решился.

Князь Евгений Оболенский. Ревностный патриот и мечтатель - он набрал, кажется, довольно членов. Он с Рылеевым обыкновенно рассуждал и толковал о конституции, а я езжал к нему больше поспорить о немецкой философии, которую он защищал, а я над ней смеялся. Знаком с ним года с полтора. У него собиралась дума. С 27 числа ноября был у Рылеева почти ежедневно, где и решили мы, что надобно действовать. Тут мы оба говорили, что обществу при Императоре Николае Павловиче не существовать, ибо он имеет чрезвычайно проницательный глаз: от него не скроется наша цель. У него также собирались дня за два по офицеру с полков, на которые надеялись; чтобы условиться, как чему быть. В день происшествия он явился на площадь и командовал одним пикетом. Перед рассеянием нашим он дал мнение, чтобы идти за шинелями в полк - потом я уже его не видал.

Никита Муравьев занимался сочинением конституции, которой некоторые части и написал. Мнение с нами о чистом народном правлении разделял одинаково. Давал он мне однажды часть о земском уложении для замечаний, но я возвратил, ничего не написав, сказавши, что немного в законоведении смыслю. Короток с ним никогда не был. Видел его как члена дважды у Оболенского и раз у Рылеева. Кавалергардский брат его Муравьев со мною, кроме поклонов, знаком не был, но, я думаю, через него приняты были офицеры Кв. полка. Никита был в отпуску и потому участвовать в последних мерах общества не мог. Меньшой же его брат во время болезни Рылеева раз его посетил, но как тут были чужие, то ничего не говорил. В день происшествия я его не видал, равно как и прочих кавалергардов.

Рылеев. Один из самых ревностных членов общества, человек весь в воображении, но, кроме либерализма, составлявшего, так сказать, точку его помешательства - чистейшей нравственности. Он веровал, что если человек действует не для себя, а на пользу ближних и убежден в правоте своего дела, то значит, само Провидение им руководит. Это мнение частью делили с ним многие из нас. Хотя он был лучший мой друг, но для истины не скрою, что он был главною пружиною предприятия; воспламенял всех своим поэтическим воображением и подкреплял своею настойчивостью.

Он первый дал мысль, чтобы служить в палатах для показания, что люди облагораживают места и для примера бескорыстия. Ему последовал Пущин, и потом, по переходе сего последнего в Москву в надворный суд, многие молодые люди сделали то же. Он часто укорял меня за леность и равнодушие к обществу - я отзывался, что берегу свою деятельность на дело. Приезд и намерение Якубовича зажгло потухшую искру - начать действие, но как бы то ни было, если замысел Якубовича был непреложен, он более всех содействовал к отклонению удара.

В вопросе об уничтожении Царствующей Фамилии он всегда был мнений, чтобы оставить в покое Константина Павловича для того, чтобы новое правление не разделилось на партии, имея грозу на границах. Из этого видно, какие детские были у нас расчеты; да и в преобразовании России, признаюсь, нас более всего прельщало русское платье и русские названия чинов. Со смертью Государя Императора его квартира была сборным местом заговорщиков. Он приглашал к себе новых знакомцев из полков, принимал известия, уговаривал всех. Дня за два у нас было шумное заседание - между прочим, Рылеев думал, что если не удастся, то с поднятыми полками ретироваться на поселения.

Я сказал, что для марша надобны деньги - и для этого не худо захватить положенные в Губернском правлении заимообразно. Он очень рассердился за такое мнение и сказал, что это будет грабеж, что собственность должна быть неприкосновенна. Впрочем, прибавил, теперь нечего рассуждать: наше дело будет слушаться приказов начальника. С вечера сделав распорядок, кому где быть и как идти - разошлись. Перед делом я зашел к нему спросить, нет ли каких новых распоряжений, он сказал - "теперь Бог управит остальное". На площади его видел мельком с Гвардейским экипажем и более уже не видал. Первые мои прибавления и показания других усовершит описание его действий.

Иван Пущин. В обществах давно, прежде был весьма рассудителен и говорил, что начинать прежде 10 лет и подумать нельзя; что нет для того ни людей, ни средств. В бытность мою в Москве (в мае) он повторял то же самое. Но, послышав о смерти Государя Императора, тотчас приехал в Петербург и уже говорил наравне с другими, что такого случая упускать не должно. Привез и конно-саперного брата своего, который сказал, что он говорил с вахмистром и эскадрон вывести можно. Но накануне сказал, что люди идут в караул и потому он приведет только человек 40 пеших.

В день действия сего последнего не видал; но Иван Пущин был на площади, ободрял солдат, и даже когда никто не принял команды, он взял это на себя, сказав солдатам, что жил в военной службе. В то время, как он говорил, что надобно еще подождать темноты, что тогда может быть перейдут кой-какие полки на нашу сторону - осыпали нас картечами, народ смял фронт, солдаты рассеялись и, несмотря на наши усилия их остановить, увлекли всех в бегство.

Штейнгель. Действиями не помогал, но мнения был того же, что и другие. Не помню, он или Булатов сказал, что если теперь невозможно, то в Москве удобный случай в день коронации будет. Это мнение не имело никаких продолжений, ибо решено было здесь начать, и только показывает, что он неискренне желал начала. В день 14 декабря на площади не был.

Князь Одоевский. Принят мною с прошедшей зимы; по пылкости своей сошелся более с Рылеевым и очень ревностно взялся за дело. Так как осенью ничего не предвиделось, то они уехал на 4 месяца в отпуск, и мы очень удивились, когда он в первых числах декабря явился в Петербург. В это время я видел его раза два мельком, и он очень радовался, что пришло время действовать. Накануне стоял он в карауле и потому не успел передать мне своих офицеров, отчего ни одного из них на площади не было. К каре прискакал он верхом, но слез, и ему сейчас дали в команду взвод для пикета. Стоял он тут с пистолетом, более его не видал.

Каховский. Мне не очень нравился, ибо назначался для нанесенья удара. Я хотел удалить его и, видя, что он надоел Рылееву своими вопросами: "кто тут замечательные люди?", подстрекнул его и довел до того, что Рылеев отказал ему от общества. Но потом как-то они помирились. Он сносился с лейб-гренадерами. В день 14 декабря заезжал ко мне в Московский полк, потом я увидел его на площади без шинели, и он сказал мне, что насилу ушел из гвардейского экипажа. Тут он взял у меня пистолет, потом отдал и взял опять перед приездом графа Милорадовича. После, помнится, он просил у меня патрона. Когда Сутгоф привел роту, он сказал: "каков мой Сутгоф?", потом уже я его потерял из виду.

Сутгоф. Я узнал его в конце ноября. На другой день известия о смерти он сказал, что говорил с ротою и что она на все готова. Он напомнил Рылееву о Булатове, привез его к нему. И требовал, чтобы тот поднял полк. 14 декабря он привел роту, а Панов и полк. Больше о них не знаю.

Булатов. Принят Рылеевым на последних днях перед происшествием. Мне не удалось сказать ему и двадцати слов. Когда я спросил у Рылеева, зачем же он не едет в полк, а хочет его на площади ждать - он ответил: "Нельзя же ото всех всего требовать, довольно того, что он разделяет наше мнение и будет действовать славно". На ночь 14 декабря он заехал проститься и сказал, что благословил своих малюток - у нас навернулись слезы, а он поехал к Якубовичу. У каре не был.

Арбузов. Уверительно не знаю, был ли он принят в общество, но все мнения с нами разделял, и очень горячо, и сказал, что он за свою роту ручается. Накануне мы с Якубовичем были у него и уговорили не присягать Пущина. Впрочем, он сделал это нехотя и был немного навеселе. Тут были двое Беляевых, и потом Бодиско. Из них настоящие намерения знает только Арбузов. Про действия его 14 декабря неизвестен.

Глебов. Что он член, я узнал только на площади; он тут очень суетился. Кажется, у него был пистолет.

Граф Коновницын старший имел поручение вместе с Искрицким наблюдать за движениями в полках, чтобы вдруг начать, если где подымется один. Он был на площади, и я послал его к лейб-гренадерам сказать, что мы уже на месте. Искрицкий у каре не был. А меньшой граф Коновницын сказал накануне, что он вырвет пальник, если станут приказывать стрелять по нас, сколько я знаю, он членом общества не был.

Я. Ростовцев был членом общества и приятель Оболенского, был раза два у Рылеева, когда многие из наших приезжали. За 3 дня я видел его во дворце и сказал ему, что дело доходит до палашей, и он промолвил, чтобы часовые слышали: да палаши - хороши. В тот же день узнал я, что он писал письмо к ныне царствующему Императору. Сначала он обманул Оболенского, сказав, что будто бы Николай Павлович журил его за какие-то стихи, а потом отдал и письмо, но настоящее ли, мы сомневались, и это еще более придало нам решительности.

Якубович, хотя и не был членом общества, но обо всех мерах его узнал с 27 ноября, и все это время говорил с жаром в нашем смысле и воспламенял колеблющихся. Однако же по странному его поведению в день 14 декабря я имею причину думать, что в нем было более хвастовства, нежели храбрости. Он встретил Московский полк у Красного моста, потом был на площади и, сказав мне, что у него голова болит, исчез. Мы изумились, когда он явился парламентером, и больше его не видали.

Флота лейтенант Завалишин -- бойкая особа, но чересчур с заносчивым воображением. Рылеев принял было и его в члены, но узнал, что он писал из Бразилии письмо к Государю Императору, содержания коего не хотел сказать, приостановился открывать ему все и после не встречался ему. Впрочем, мнение о перемене порядка вещей он сам излагал. В октябре уехал в отпуск и потому никаким образом участвовать в предприятии на 14 число не мог.

Николай Бестужев; пусть начальники и товарищи его засвидетельствуют, как служил он и какое доброе имеет сердце! Прежде вступления в круг моего знакомства он вовсе не имел либерального образа мыслей. Но по переходе в Петербург, мало-помалу пример приятелей увлек и его. Чем более, однако ж, узнавал он Рылеева, тем менее стал доверять средствам общества и не раз говорил мне, что все это химера; слушал мечтания Рылеева, не говоря ни слова - и доказывал, что содействие Кронштадта и невозможно, и бесполезно. После известия о смерти он уже действовал по убеждению, что это принесет пользу отечеству; и сказал: "Рассуждайте, как быть - а я сделаю, что мне укажут". Впрочем, он всегда держался кротких мер. Раза два я видел его по утрам у Рылеева, но не в собрании. Накануне ездили уговаривать Моллера. В день 14 декабря был с Гвардейским экипажем. Потом я его видел только при свете выстрела - вдали, в Галерной.

Михаил Бестужев по характеру своему весьма далек от того, чтоб быть заговорщиком, и оттого я даже никогда с ним об обществе не говорил, и Рылеев также. Когда начали уж думать о поднятии полков, я хотел по братской любви устранить его, говоря, что он для этого не годится, ибо не поблажает солдатам, недавно командует ротою и притом душевно любит Великого Князя Михаила Павловича, обязанный ему за перевод в гвардию и ласковое обхождение, но вдруг, за 5 дней, входя к Рылееву, я вижу тут и брата (в первый раз после 27 числа), которого он обнимает, говоря, что мы все в тебе ошибались, ты настоящий патриот. Рылеев уже уговорил его. Тут и я, поцеловав его, наставил, как действовать. Назавтра он привез Щепина, а потом, на другой день, Волкова и князя Кудашева. В заседаниях не был. В ротах ходил со мною и в своей говорил. На дворе был в толпе около знамен, в каре - стоял на Невском углу Сената, следовательно, не мог слышать увещаний генералов. Потом его не видал.

Петр Бестужев. Он так молод, что не знал, что делать; и в этих двух братьях я дам ответ Богу и Государю. Я виноват в их проступках. Он в собраниях наших не был, знал очень немного и немногих, приехал ко мне в полночь на 14 число и поутру я посылал его в экипаж. Потом он заезжал сведать ко мне в Московский полк, и как уже все было готово, я велел сказать в экипаже, что полк выходит. Потом я видел его на площади с гвардейским экипажем. Оружия никакого не имел.

Торсон один из самых отличных и ученых флотских офицеров и самых кротких людей, каких я знаю. В обществе держался по дружбе с его братом и оттого, что не предвидел таких последствий. На мнения наши не говорил ни да ни нет; и со дня смерти я видел его у больного Рылеева только однажды. На площади не был.

Этим ограничивается знакомство мое с членами общества. Теперь я изложу участие людей, которые, не быв сочленами, действовали в его видах и которых я видел по смерти Государя Императора у Рылеева или в день происшествия на площади.

Князь Щепин-Ростовский; ему, кажется, всего не сказали - только что хотят Цесаревича с конституциею, в первый раз он очень горячо за это взялся, но на другой у Оболенского, увидев Финляндского полка Розена, который сомневался и сам начал колебаться. Но мы его перед товарищами подстрекнули, и он снова загорелся. Волков говорил за другими. В день 14 декабря он кипел и говорил красно и как старший взялся вести полк. Я никак не предвидел, что он так рассвирепеет, тем менее, что я взялся удалить генералов, и, конечно, бы в этом успел грозою и массою. Он построил полк в каре, и потом я только дважды видел его издали. В ротах Волков и Броке ничего не говорили, а Кудашев еще прежде куда-то уехал.

Репин. Он дал большую надежду на Финляндский полк, но потом спустил тон. Говорил очень горячо о том, что не надобно упускать времени и что России нужна перемена. В день 14 декабря он приехал к каре, но Пущин сказал, чтобы он без солдат и не являлся, - он уехал, обнадеживая, что это будет, - и уже я его не видал. С ним приехал Цебриков, которому я назначил место на угол каре к монументу. Другие финляндские офицеры, которые, по словам Репина, хотели приехать одни к нам, не явились.

Кожевников приезжал накануне 14 числа к Рылееву с каким-то Измайловским офицером (кажется, с Фоком), где я видел его в первый и в последний раз. Он очень нас обрадовал, сказав, что солдаты готовы не присягать. В этом полку я знал, что будет еще с нашей стороны Милютин, но он сделал это по молодости.

Корнилович приехал дня за 3 из Киева и хотел было войти в кабинет Рылеева, где собраны были многие, но я увел его к себе, как не члена, где и сказал он мне то, что я изложил в примечании 27 декабря. В день 14 декабря он встретил полк у Садовой, и потом мельком я видел его на площади. В члены его не выбрали мы для того, что он очень ветрен.

Кроме того, около каре суетились лица, которых я не видывал сроду; да они, кажется, были тут волонтерами и только кричали ура.

Может статься, что со всем желанием быть полным и подробным, я упустил что-нибудь в таком множестве лиц, мнений и происшествий. Я человек, и человек удрученный несчастием, почему и прошу, о чем нужно, спрашивать меня отдельными пунктами, и я охотно исправлю вину моей памяти, но не совести, ибо говорю все искренно.

Сердце обливается кровью, когда я вздумаю, что судьба привела меня быть обличителем друзей и братьев, которых я люблю более себя, но Бог свидетель, что не малодушие водит пером моим. Я ввел многих в погибель, приняв заблуждение за истину: чего же не сделаю для самой истины?

29 января 1825 года.

19

Последняя попытка «облегчения участи» А.А. Бестужева

«Мне пишут, будто я переведен по инвалидам в 10-й Черноморский батальон, в Кутаис. Это мало отрады. Мингрельские лихорадки свирепствуют там, а жаркий климат вообще для меня гибелен - сообщал А.А. Бестужев 15-го ноября 1836 г. брату. Если это сделано, снисходя на письмо мое, писанное к графу Бенкендорфу, милость для меня важна, как знак благоволения, но в сущности нисколько не улучшает моей судьбы.

Боже мой, боже мой! Когда я кончу это нищенское кочевание по чужбине, вдали от всех средств к занятиям?! Об одном молю я, чтоб мне дали уголок, где бы я мог поставить свой посох и, служа в статской службе государю, служил бы русской словесности пером. Видно не хотят этого. Да будет! Но могу ли, гоняемый из конца в конец, не проводя двух месяцев на одном месте, без квартиры, без писем, без книг, без газет, то изнуряясь военными трудами, то полумертвый от болезней, не вздохнуть тяжело и не позавидовать тем, которые уже кончили земное скитальничество».

Весь во власти этих тягостных переживаний, физически и интеллектуально надломленный одиннадцатью годами лишений - Петропавловской крепости, форта «Слава» в Финляндии, ссылки в Сибирь и солдатской лямки на Кавказе - он в следующем своем письме, от 19-го декабря, мог поделиться с братом лишь некоторыми случайными сведениями об обстоятельствах, обусловивших предстоящий его переезд.

«Вот история этого перевода: граф Воронцов видел меня летом больного в Керчи и принял участие в моей судьбе. Он ходатайствовал перед государем императором о переводе меня в статскую службу в Крым или для сношения с горцами, оставив в военном чине. Высочайшего соизволения не последовало, но меня, но расстроенному здоровью, перевели в 10-й Черноморский батальон из Гагр в Кутаис. Ты знаешь этот край и потому судить можешь, как благотворен Мингрельский климат для полубольного. Между тем, я прослужил экспедицию, и с нового года из Тамани, где был прикомандирован к Тенгинскому полку, еду кочевать в ужаснейшую пору года за Кавказ. Видно, в могиле только успокоюсь я».

В существеннейших частях восполняя, исправляя и до конца расшифровывая прежние скудные данные о неудавшихся официальных попытках облегчения участи Бестужева, секретные материалы архива Новороссийского генерал-губернаторства позволяют совершенно документально восстановить одну из последних страниц биографии погибшего 7-го июня 1837 г. у мыса Адлер основоположника и пропагандиста русского романтизма.

*  *  *

Во время объезда Новороссийским генерал-губернатором гр. Воронцовым Черноморско-Азовского побережья, ему представлен был летом 1836 г. в Керчи прапорщик «из декабристов» А.А. Бестужев. Репутация выдающегося романиста современности и героический ореол в войсках Кавказской линии обеспечивали внимание к нему начальника края, а предстательство давнишнего знакомого Бестужева - Таврического губернатора А.И. Казначеева несомненно заранее располагало гр. Воронцова в пользу опального писателя. Возможность оставления им службы, равно как и возвращения на север была, конечно, совершенно исключена, но перевод, при поддержке гр. Воронцова, из действующей армии в один из городов побережья, - например, в Керчь, пребывание в которой открывало некоторые перспективы культурной работы, представлялся и самому Бестужеву, и его покровителям вполне в это время осуществимым.

Соблюдая чрезвычайную осторожность и не рискуя даже отдаленно касаться своих планов в переписке, подлежащей всем случайностям перлюстрации, А.А. Бестужев в письме к братьям Николаю и Михаилу от 19-го июня 1836 г. посвятил лишь несколько самых общих строк своим Керченским впечатлениям: «Керчь, старинная Пантикапея, из пепла возникающий городок, премиленькой наружности, у слияния Азовского и Черного морей. Он родился и крещен под крылом графа Воронцова, вельможи, которого каждый шаг есть уже доброе дело. Здесь все суда, идущие в Таганрог, очищаются карантином, и уже вольно идут на сгруз в Азовское, а потому, не имея своей торговли, жители бедны, и надо дивиться, как в такое короткое время Керчь так отстраивается. Окружена курганами, богатыми древностями, открывают много золота. Музей ее стоит внимания и изучения; почва еще более: вся почти состоит из обломков горшков и стен».

По этим строкам можно судить, как волновала романтическое воображение Бестужева воскресающая Пантикапея, стремление добиться оставления в которой даже заставило его усвоить на время роль, совершенно не уясненную в своих основаниях и поэтому с излишней суровостью осужденностью в недавно дошедших до нас воспоминаниях доктора Э.С. Андреевского, состоявшего в свите гр. М.С. Воронцова: «Я знал Бестужева с, 1836 г. Он шел с нами на корвете «Ифигения» из Керчи в Суджук-Кале и вдоль по восточному берегу. Сознаюсь, что личность его оставила во мне не совсем приятные впечатления. С мордою Петербургского аристократа он соединял незавидные качества чванливого и, кажись, недоброго характера. Он все терся возле знати и влиятельных лиц, которых ловил, чтобы витийствовать перед ними. На нашего брата он смотрел свысока, почти что с пренебрежением, но вместе с тем и не без зависти, в архалуке, с черными длинными усами, напомаженною головою и сверкающими огненными глазами он любил рисоваться».

Случайный наблюдатель и не подозревал, разумеется, что с линией поведения Бестужева на генерал-губернаторском корвете связан был вопрос о всем будущем невольно «трущегося возле знати» декабриста, - и малейшие сомнения любого из «вельмож» могли разрушить его последние надежды на спасение. Обстоятельства продолжали, однако, складываться для Бестужева вполне благоприятно. Гр. Воронцов не только согласился передать начальнику III Отделения А.X. Бенкендорфу ходатайство Бестужева о переводе куда-либо на службу «по гражданской части», мотивированное как страданиями «от пагубного влияния знойного климата в Гаграх на здоровье, расстроенное уже от несчастий и, военных трудов», так и стремлением «быть полезным отечеству и употребить досуг на занятия словесностью», - но с своей стороны - подкрепил это ходатайство особым представлением о назначении Бестужеву жительства в Керчь-Еникале «с употреблением на службу при тамошнем градоначальнике; сношения сего города с Черноморьем и Закавказским краем представляют Бестужеву возможность употребить с пользою для службы приобретенные им о том крае сведения».

Случай для передачи этих бумаг но назначению представился гр. Воронцову около середины сентября, а 20-го этого же месяца последовала уже на докладе А.X. Бенкендорфа о Бестужеве неожиданно жестокая резолюция императора Николая: «Мнение гр. Воронцова совершенно неосновательно; не Бестужеву с пользой заниматься словесностью; он должен служить там, где сие возможно без вреда для службы. Перевесть его можно, но в другой баталион».

До сведения гр. Воронцова резолюция эта была доведена в значительно смягченной форме: «Г. генерал-адъютант гр. Бенкендорф - официально извещал Новороссийского генерал-губернатора управляющий ІІІ Отделением А.Н. Мордвинов - имел счастие докладывать государю императору доставленную при письме Вашего Сиятельства просьбу прапорщика Бестужева о переводе его, по случаю расстроенного его здоровья, из военной в гражданскую службу. Его величество, не изъявив на сие соизволения, всемилостивейше повелеть изволил перевесть Бестужева из 5-го Черноморского Баталиона, расположенного в крепости Гаграх, где климат оказывается для него вредным, в другой баталион. О сем я, за отсутствием графа Александра Христофоровича, имею честь довести до сведения вашего сиятельства, присовокупляя, что высочайшая воля на счет перевода Бестужева в другой баталион сообщена вместе с сим, к исполнению, Г. Военному Министру».

О результатах своих хлопот гр. Воронцов 13-го ноября 1836 г. письменно уведомил А.И. Казначеева, ссылаясь на участие его в этом деле, а также «по случаю нахождения г. Бестужева в Крыму». Письмо гр. Воронцова к А.И. Казначееву явилось как бы некоторым комментарием к лаконическим строкам незадолго до того опубликованного приказа по Военному ведомству о переводе прапорщика 5-го линейного Черноморского батальона Бестужева в 10-й батальон, в Кутаис. Вместо желанного освобождения, Бестужева, только что возвратившегося из тяжелого похода за Кубань, ожидало извещение о значительнейшем ухудшении его прежнего положения.

Полное отчаяния обращение к гр. Воронцову необычайно ярко характеризует настроение А.А. Бестужева перед вынужденным отъездом его в Грузию:

Сиятельнейший Граф.

Его Превосходительство Александр Иванович Казначеев уведомил меня о Высочайшем отказе на представление Вашего Сиятельства: о назначении меня в Керчь, в военном звании для сношений с Горцами. Чем лестнее было внимание Вашего Сиятельства, чем отраднее участие Вашей истинно высокой души, тем большим прискорбием поразила меня весть, что я не могу горячим усердием и всеми усилиями нравственных сил доказать преданность мою к Престолу и признательность за отеческое предстательство Ваше. Но я смиряюсь перед перстом меня испытующим. Успех всего человеческого зависит от воли Бога и Власти им поставленной. Мой долг утешительный, священный долг благодарности Вам, Граф, за желание блага, как бы за исполнение желаний; и я надеюсь, что благодарность эта переживет меня.

Александр Иванович присовокупляет, что вместо испрашиванного перевода Государь Император соблаговолил позволить мне избрать для служения любой полк Кавказского Корпуса. Но так как я доселе не имею о сем Монаршем соизволении никакого официального извещения, а Высочайшим приказом от 15-го октября переведен без всякого с моей стороны согласия, из 5-го Черноморского баталиона, в 10-й, в г. Кутаис, немного лучший Гагр по своему политическому быту, но все еще вредный по климату, то осмеливаюсь усерднейше просить Ваше Сиятельство удостоить приказать меня и начальство мое о сей Воле Государя уведомить; дабы опираясь на то, я мог ходатайствовать о переводе из гарнизона, где осужден я тлеть без случаев к отличиям, в какой-либо полк, в рядах которого можно положить голову с честью. Иначе, все благодетельные меры Ваши к улучшению моей участи исчезнут без следа подобно звуку.

Едва возвратясь из многотрудной экспедиции за Кубанью - я должен с Нового года начать мое тяжкое кочеванье в Тифлис и въ Мингрелию - царство лихорадок, и предать свое полуразрушенное здоровье прихотям жаркого климата надолго, может навсегда. Не могу однакож исторгнуть из моего сердца надежды: когда-нибудь служить под благотворительным начальством Вашим - эта надежда жизнь моего сердца!

Ожидая благосклонного соизволения Вашего Сиятельства и проникнутый глубочайшим уважением к доблестям Вашим, с полною преданностию честь имею быть,

Вашим

Сиятельнейший Граф,

Покорнейшим слугою,

Александр Бестужев,

Черноморского Линейного № 10-го Батальона прапорщик.

5 декабря 1836. г.

Керчь.

Ответ гр. Воронцова, о содержании которого мы можем судить по исчерканному черновому отпуску в том же деле частной канцелярии Новороссийского генерал-губернатора (л. 4 и 7), к которому приобщено было и письмо А.А. Бестужева, заготовлен был одновременно с официальным отношением на имя командира Кавказского корпуса бар. Г.В. Розена.

Милостивый Государь

Александр Александрович!*

Получив письмо Ваше от 5-го декабря, и полагая, что с сообщением вам Высочайшей Государя Императора воли на просьбу вашу, Александром Ивановичем Казначеевым, произошло какое-нибудь недоразумение, поспешаю уведомить Вас о полученном мною от графа А.X. Бенкендорфа уведомлении что Его Величество, не изъявив соизволения на перевод Вас из военной в гражданскую службу, Всемилостивейше повелеть изволил: перевесть Вас из 5-го Черноморского Баталиона, расположенного в крепости Гаграх, где климат оказывается для вас вредным, в другой баталион, и что таковая Высочайшая Воля сообщена г. Военному Министру к исполнению. Мне кажется, что на основании такового Всемилостивейшего внимания Государя Императора к Вашему расстроенному здоровью, вы можете просить о переводе Вас из Кутаиса, где климат для вас также вреден, как и в кр. Гаграх, - в другое какое-нибудь место, Командира Кавказского Корпуса Барона Розена, к которому я теперь же о вас пишу.

24 декабря 1836.

Одесса.

Полуофициальное отношение гр. Воронцова на имя барона Г.В. Розена, которого он, осведомляя вкратце о прежних своих ходатайствах за опального писателя, просил о «благосклонном принятии участия в просьбе г. Бестужева; и если действительно климат Кутаиса вреден для него, то перевести его в другое место, где здоровье его может быть сохранено», - командиром Кавказского корпуса было, очевидно, удовлетворено.

«Тлеть без случаев к отличиям» Бестужеву долго не пришлось, и риторическое пожелание его о переводе из гарнизона «в какой-либо полк, в рядах которого можно положить голову с честью», исполнилось очень скоро с буквальной точностью: прикомандированный к Грузинскому гренадерскому полку, он принял участие в военной экспедиции бар. Г.В. Розена к мысу Адлер, где и погиб во время ожесточенной схватки с горцами 7 июня 1837 года.

Ю. Оксман

*В оригинале - «Андреевич».

20

Е. Тарасов

Якутская ссылка Бестужева-Марлинского

Жизнь и приключения декабристов в Сибири не так много привлекали внимания историков, как их конспиративная и революционная деятельность до 1825 г. Вокруг последней возникла целая литература, богатая классическими исследованиями, тогда как о сибирской жизни декабристов имеются лишь немногие труды. Правда, Дмитриев-Мамонов в своей книге «Декабристы в Западной Сибири» собрал драгоценный материал для биографии 39 декабристов; но это только третья часть тех, кто пострадал за возмущение 14 декабря. Хорошо рассказана сибирская жизнь некоторых видных декабристов, таких, как М.А. Фонвизин, князь Оболенский и барон Штейнгейль.

Сибиряки, видимо, стараются восполнить этот пробел, и три года тому назад (1921) Б.Г. Кубалов напечатал часть своей работы (именно о декабристах, поселённых в Якутской области. Из этих последних особенный интерес возбуждает Александр Александрович Бестужев-Марлинский 1797-1837), один из главных участников возмущения 14 декабря 1825 года. Кубалов приводит некоторые новые данные о его якутской жизни, и так как статья Кубалова помещена в малоизвестном и малораспространённом сибирском издании, то мы хотим, суммируя старые и новые материалы дать сводную работу о якутской жизни этого видного декабриста.

Нашему очерку мы, однако, предпосылаем краткую характеристику революционной деятельности Бестужева, которая, по нашему мнению, прежними авторами освещена не вполне правильно.

I. Революционная деятельность А.А. Бестужева

О революционной деятельности Бестужева сложились неверные представления: многие думают, что он играл не очень большую роль. Теперь можно считать бесспорным фактом то, что Бестужев являлся вместе с Рылеевым главным виновником восстания 14 декабря. Недаром в этот роковой день, к вечеру, когда всё было кончено, во дворце было уже всем известно и все об этом говорили, именно, что «Бестужев поднял весь день», и его ревностно пустились разыскивать. Предвидя это, он утром сам явился во дворец и отдал свою шпагу. Если Рылеева, как директора думы и главного заводчика, казнили, то такой же участи подлежал и Бестужев, тоже директор думы и главный заводчик. Он, однако, избежал этой участи и вообще отделался сравнительно легко. Как и почему это случилось - мы увидим ниже.

Бестужев сделался членом тайного общества довольно поздно - в 1824 году; и за такой короткий срок он проявил большую деятельность; нисколько не преувеличивая, можно сказать, что он да князь Е.П. Оболенский были главными сотрудниками Рылеева в усиленной революционной деятельности Северного общества и в подготовке восстания 14 декабря. В самом деле, в начале 1825 года, с отъездом Никиты Муравьёва в деревню, директорами общества остались Рылеев и князь Оболенский. Вскоре в помощь к ним был избран А.А. Бестужев: вот это и есть официальные вожди восстания.

Около половины лета Рылеев с особой настойчивостью побуждает к деятельности своих друзей из моряков и прежде всего капитана К.П. Торсона и Николая Бестужева. С лета 1825 г. Рылеев иногда уже решительно заявляет о приближении переворота, к которому его подбадривают с юга. Осенью он уже объявляет Торсону и Н. Бестужеву, что они должны захватить Кронштадт в случае начала восстания. Решимость Рылеева увеличилась осенью с приездом князя С.П. Трубецкого, который дал ему подробный отчёт о всём, что делалось на юге. Известия были самые утешительные. Рылеев и его сотрудники ревностно вербовали новых членов. А. Бестужев и два другие брата его, Николай и Михаил, были самыми усердными помощниками Рылеева. А. Бестужев жил в одном доме с Рылеевым (в доме Американской компании на Мойке) и в силу этого они виделись и действовали сообща.

Из бумаг Г.С. Батеькова видно, что Рылеев и Бестужев ловко обработали его, привлекли в общество и потом пользовались его советами. Узнав о смерти императора Александра (27 ноября), к Рылееву явились первыми: А. Бестужев, Торсон, Батеньков и Н. Бестужев. По уходе Батенькова и Торсона остались Рылеев и оба Бестужевых. Они порешили в ту же ночь повести пропаганду. Именно Н. Бестужев рассказывает, что после первой присяги (Константину) он с братом Александром и Рылеевым положили, было, писать прокламации к войску и тайно разбросать их по казармам, но после, признав это неудобным, изорвали несколько уже написанных листов и решили все трое идти ночью по городу, останавливать каждого солдата, останавливаться у каждого часового и передавать им словесно, что их обманули, не показав завещания покойного царя, в котором дана свобода крестьянам и убавлена до 15 лет солдатская служба. «Нельзя представить жадности, с какою слушали нас солдаты, нельзя изъяснить быстроты, с какой разносились наши слова по войскам: на другой день такой же обход по городу удостоверял нас в этом». Из этих слов мы видим, как энергично действовал А.А. Бестужев в эпоху междуцарствия.

Батеньков, самый ценный свидетель, - потому что в это время он почти каждый день видел Рылеева и Бестужева, - говорит о Бестужеве, что «образ изъяснения» его неумеренный и дерзкий, что он способен «в глазах на все крайности», что он «показал крайнюю решительность». Он не только показывал, но и проявлял её на деле. Самый решительный и смелый революционер, Якубович, был его приятелем. Батеньков прямо заявляет (очевидно, со слов Сперанского), что во дворце вечером 14 декабря было уже известно, что адъютант Бестужев начал дело и что герцог Виртембергский послал в дом Американской компании захватить его.

Эти слова доказывают, что Бестужев в возмущении 14 декабря играл выдающуюся и заметную роль. Явившись во дворец и будучи арестован, Бестужев подвергся, как и все его сообщники, заключению в крепость, допросу и следствию. Показания его откровенны, но без лести и унижения, а его изображение бед России, приведших декабристов к возмущению, сделано с большим талантом. Конспиративная деятельность его была очевидна, ему грозила смерть, но он вместе со многими был обвинён по первому разряду, т. е. его пощадили так же, как пощадили диктатора князя Трубецкого, директора князя Оболенского и некоторых других - «по фамильным уважениям». Эти фамильные уважения для Бестужева заключались в том, что он был адъютантом герцога Виртембергского, брата императрицы Марии Фёдоровны. Адъютантом он был услужливым, исполнительным, весёлым собеседником и красивым кавалером. Разумеется, его пожалели: герцог, очевидно, замолвил за него словечко, и он был спасён от казни.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Бестужев Александр Александрович.