II. Якутская ссылка Бестужева

В ночь на 6 августа 1826 г. Бестужев вместе с И.Д. Якушкиным, М.И. Муравьёвым-Апостолом, А.П. Арбузовым и А.И. Тютчевым был отвезён в Финляндию, в форт-Славу. Тут он просидел год с небольшим. Комендант форта был скупой, типичный казнокрад, который кормил заключённых гнилой солониной, и благодаря этому Бестужев нажил здесь тяжёлый силитёр, от которого потом сильно страдал, находясь на Кавказе. Бестужев рассказывает, как он в форт-Славе, не имея ни чернил, ни перьев, написал поэму «Андрей Переяславский», расщепив кусок жести и воспользовавшись углём, разведённым вместо чернил.

В конце октября 1827 года Бестужева отправили через Петербург в сибирскую ссылку, в далёкий, полярный Якутск - на поселение. Поездка была очень быстрая, и 22 ноября он прибыл в Иркутск. Тут он к великой радости встретился с братьями, Николаем и Михаилом, которых везли из Шлиссельбургской крепости в Читу. Из Иркутска Бестужев писал 7 декабря матери и сёстрам: «Я здоров и братья здоровы; мы виделись и радовались, как дару небесному, свиданию. Теперь не имею времени, еду в Якутск».

В конце декабря, накануне нового 1828 года, приехал Бестужев в Якутск и 9 января пишет братьям-узникам: «Да ведомо будет вам... что я благополучно доехал до Якутска.... и завтра перехожу на наёмную квартиру, где завожусь хозяйством. Климат здесь суров, морозы не падают здесь ниже 30°, но насчёт образованности город сей далеко лучше того понятия, которое имеют о нём в России».

Якутская область, самый отдалённый, самый холодный и безлюдный край Восточной Сибири, была предназначена для поселения девяти следующих декабристов: Краснокутский, Андреев 2-й, Веденяпин 1-й, Чижов, Назимов, Бобрищев-Пушкин, кн. Голицын, Заикин и кн. Шаховской. Из них двое (Голицын и Шаховской) помещены были в Иркутской губернии (в городах Киренске и Туруханске), а остальные, после разных напрасных тяжёлых передвижений, размещены были следующим образом: 1. Краснокутский - в Якутске (на Лене 62° с. ш.). 2. Веденяпин - в Киренске (на Лене 57° с. ш.). 3. Назимов и Заикин в Витиме (на Лене, 59° с. ш., к сев. от Киренска). 4. Чижов и Андреев в Олёкминске (на Лене 60°, к сев. от Витима). 5. Бобрищев-Пушкин Николай в Туруханске (на Енисее, ок. пол. круга).

К этим декабристам, осуждённым только по 8-му разряду, были присоединены ещё трое: М.И. Муравьёв-Апостол и А.А. Бестужев, осуждённые по 1 разряду, и граф З.Г. Чернышёв, осуждённый по 7-му разряду и отбывший год на каторге. Их разместили так: Муравьёва-Апостола - в Вилюйске (700 вёрст к сев.-зап. от Якутска, 63° с. ш.). Бестужева в Якутске и Захара Чернышёва - тоже в Якутске. Первые семь декабристов были поселены на указанных местах уже с сентября или октября 1826 г., между тем как Муравьёв-Апостол и Бестужев более года сидели в Финляндии, в крепости форт-Слава. «Фамильные уважения» были также причиной облегчения участи и М.И. Муравьёва-Апостола.

Якутск в ту эпоху был маленький городишко (2.458 чел. жителей). Муравьёв называет его «жалким городом». Добраться до него было так трудно, что только в 1836 году, впервые со дня присоединения края к России, посетил его представитель высшей власти, генерал-губернатор Броневский. Находясь приблизительно на одной широте (62°) с Петербургом (60°), Якутск, однако, имел суровую континентальную зиму. Так, Чижов пишет в письме к иркутскому губернатору, что в Олёкминске «зимой день так короток и ледяные окна дают такой тусклый свет, что по необходимости приходится весь день сидеть со свечой. Почта приходит к нам лишь раз в два месяца». В таком-то городке пришлось жить декабристам и в числе их и Бестужеву.

Ещё хуже обстояло с якутским обществом. По словам Б.Г. Кубалова, «тон городской жизни задавал сравнительно немногочисленный чиновничий мир этого захудалого административного центра. Якутское чиновничество двадцатых годов - отживающий тип приказного строя»... По словам Броневского, «весьма бедное содержание, получаемое чиновниками в Якутской области, не только не достаточно для привлечения к службе хороших людей, но лишает возможности удержать на местах даже людей испорченной нравственности». Можно вообразить, какой элемент служил в Якутске. Чиновничество могло там безбедно существовать лишь при родственных связях с местным купечеством или зажиточным инородческим миром. Поэтому почти все чиновники были связаны родством с якутянами, и это накладывало свою печать на всю общественную жизнь.

«При отсутствии духовных запросов и необеспеченности, на первом плане ставились интересы материального благополучия, для достижения которого пускались в ход все средства; поэтому интриги, ябедничество и зависть махровыми цветами распускались на сером фоне якутской общественности, способствуя разъединению, а не сплочению составных групп населения». Именно это имея в виду, Бестужев один раз писал братьям, что «у здешних жителей нет ни добродушия, ни одной благородной черты в характере, и делать зло, чтобы показать, что они могут что-нибудь делать, есть их первое наслаждение». «Здесь движутся только желчные страсти, корысть, зависть, тщеславие. Всё это течёт с кровью мёрзло и безжизненно».

Впервые якутяне увидели у себя декабристов в сентябре 1826 г., когда проездом к ним приехали первые поселенцы: Заикин, Андреев и Веденяпин. Но ближе к ним якутяне присмотрелись с приездом туда Краснокутского, Бестужева и Захара Чернышёва. Краснокутский, человек пожилой и болезненный, жил тихо и уединённо, более всего проводя время с Мягковым, начальником Якутской области. В июне 1827 г. он уже был переведён в Витим и оттуда в Минусинск. Более молодой граф З.Г. Чернышёв, тоже тихий и скромный человек, пробыл в Якутске весьма недолго, всего - восемь месяцев, и 5 февраля 1829 г. он быстро и неожиданно покинул Якутск.

Дольше всех, именно полтора года (1 янвря 1828 - 3 июля 1829), прожил в Якутске Бестужев. Он, видимо, оставил там небольшие воспоминания о себе. В таких маленьких городках, как Якутск, жизнь течёт просто и тихо, хотя бывает много сплетен: все друг друга знают и все друг за другом следят. В таком городке, не имея определённого дела, можно сильно скучать. Особенно должны были скучать люди, жившие в блестящем столичном обществе, привыкшие к роскоши и комфорту. Северная природа была в Якутске сурова и нелюдима; только могучая река Лена могла доставить удовольствие своею ширью и простором.

Но в Якутске, как это ни странно, жизнь Бестужева протекала сравнительно счастливо, что подтверждается его письмами. Это можно объяснить тем, что, во-первых, он попал туда прямо из крепостного заключения, был там недолго - всего полтора года, следовательно, новая для него обстановка ещё не успела ему наскучить. Во-вторых, ему жилось хорошо и потому, что он был всем обеспечен, был богат книгами, не завален работой, свободен и независим, мог предаться каким хотел занятиям, мечтам или просто лени.

Лица, подчинённые условиям придворной жизни, носящие цепи приличий и этикета, подчинённые тягостям службы, непременно испытывают удовольствие, очутившись среди полукультурных людей, не подчинённых условностям жизни. В полной мере испытал это и Бестужев. Он, конечно, скучал по семье, по братьям, он, конечно, горевал по разрушенной карьере, так блестяще начатой. Но душа его была ещё свежа, так богата фантастическими надеждами, поэтическое творчество его так было наполнено образами будущих созданий, что тоска не могла победить его, отчаяние не смело приблизиться к нему. И Бестужев жил надеждами на будущее, изучал новую для него жизнь севера, читал, ревностно учился и обдумывал свои будущие произведения - создания Марлинского.

*  *  *

От этого периода остались 29 писем Бестужева, адресованные матери и сёстрам в Петербург, братьям-узникам в Читу и братьям-воинам на Кавказ. Эти письма довольно хорошо знакомят нас с его образом жизни, занятиями, чтением, думами и желаниями. К сожалению, эти письма писаны при неблагоприятной обстановке, именно - при сознании, что их будут читать полиция, жандармы и чужие глаза. Бестужев знал, что письма сначала побывают в Петербурге и тогда только попадут в руки братьев или сестёр с матерью. Несмотря на это, на ряд цензур и тысячи вёрст, письма всё-таки интересны, но не раскрывают вполне ни дум, ни чувств Бестужева. Между казёнными фразами о скуке и однообразии жизни в ссылке, в этих письмах попадается множество подробностей, рисующих типичную личность этого декабриста, а также имеется много данных для знакомства с бытом Якутска за сто лет тому назад.

Впрочем, из этих 29 якутских писем есть пять или шесть, посланных к братьям неофициальным путём, с верной оказией. Они, конечно, искреннее, интереснее, длиннее размерами казённых писем и более подробно описывают его быт, чем «осторожностью замороженные строки, как червяк на снегу». Кажется, из писем можно видеть, что совесть его мучила за то, что он, вовлекши братьев в тайное общество и более их действовавший, пострадал менее их, именно - находился только в ссылке, в то время как они томились на каторге. И вот, чтобы загладить свою вину и облегчить заключение братьям-узникам, Бестужев пишет им очень часто, чуть ли не каждую почту, хотя и знает, что ответа от них не получит, ибо им писать запрещено.

Вначале Бестужев жил в Якутске один, так как Краснокутский был уже переведён в другое место, знакомства свести ему было не с кем. Братьям в Читу он пишет, что он один, мечтает о них, что эти мечтания не всегда бывают розового цвета. «Зима, правда, здесь довольно скучна; день короче якутского носа, а морозы блокируют меня в дому. Я очень привык к холоду и все члены, привезённые из России, ещё находятся в наличности, но, признаюсь, действия оного на грудь очень болезненны: десять шагов производят одышку, и потому прогулки, столь необходимые для моего здоровья, весьма редки. Впрочем, книги и занятия по новому хозяйству коротают время, и весна, которой не видал я так долго, возвратит мне, вероятно, и прежнее здоровье, и старинный весёлый, беспечный дух мой. Если бы вы видели, - продолжает он, - каким я стал хозяином, какой порядок и чистота царствуют в моём уютном жилище, то погладили бы меня по головке».

Мы думаем, что после крепостного заточения жизнь на свободе, хотя бы и Якутске, должна была понравиться Бестужеву. Оторванный декабрьской катастрофой от литературных занятий, он, с прибытием в Якутск, принимается за чтение и самообразование. Мать и сёстры прислали ему книг в достаточном количестве, большей частью на иностранных языках. Греч послал ему классиков. И вот Бестужев, вдали от всяких знакомств и развлечений, погружается в чтение. Читает Тома Мура, Байрона, читает Гомера во французском переводе, изучает римских классиков, принимается даже за немецкий язык, который он до ссылки не любил и плохо знал. А чтобы не развлекаться, он обрил себе голову.

Занятия его идут успешно: проходит месяц, и он уже читает Гёте, Шиллера, Фауста. Есть, поэтому, основание думать, что часто повторяемые в письмах к братьям фразы о лени и бездействии не совсем правильны. Он ничуть «не опустился», а напротив, бодро трудился, читал, учился стараться вознаградить потерянное время усиленным чтением пополнить образование, чтобы не отстать от века. Бестужев сознавал, что времени у него пропало много - весь 1826 и почти весь 1827 год. С наступившей весной 1828 г. он, видимо, чувствовал оживление, к нему возвратились надежды. «С возвратом тепла вероятно растает и моя лень, - пишет он, - и я снова примусь за перо, так давно покинутое, что оно давно бы заржавело, если бы родной гусиный жир не предохранил его от мороза, и влажности, и засухи». Мысли о творчестве, видимо, посещали его уже в первое полугодие его якутской жизни.

Летом кончилось и его одиночество: в июне (1828 г.) в Якутск прислан был декабрист Захар Чернышёв, который поселился на одной квартире с Бестужевым. Теперь ему было с кем отвести душу. «Захар прекратил моё принуждённое уединение, - пишет он братьям-узникам 23 июня: - я доволен, как человек, как король, самим собой. Он приехал жёлт и худ; теперь понемногу поправляется. Мы живём вместе, несчастие близит и роднит людей, и, кажется, мы не будем ссориться. Я рад очень, что есть с кем разделить часы грусти и минуты приятные. Матушка послала мне гору книг; у него их тоже вдоволь... не знаешь, с чего начать. За обедом и чаем мы разговариваем о вас и наших, о старинных забавах и новых новостях, которые, однако же, не всегда доходят сюда свежими. Погода прекрасная, зелень в поле, вода играет; я оживаю... разумеется на миг».

Граф Захар Григорьевич Чернышёв, член тайного общества, осуждён по седьмому разряду, пробыл один год на каторжной работе в Чите и оттуда был переведён на поселение в Якутск. Кроме того, в Якутской области, как мы видим, были поселены: М.И. Муравьёв-Апостол, М.А. Назимов и Н.А. Чижов.

С ними Бестужев установил оживлённую переписку. По одному письму видно, что и в этом случае его смущала мысль, что его участь лучше той, которая выпала им на долю. Таким образом мы можем повторить, что якутская жизнь Бестужева была обставлена недурно, и он мог жить припеваючи. Мать часто посылала ему деньги, и он мог иногда выполнять даже свои прихоти.

Вот что пишет он 16 июня 1828 года о своей жизни: «Румяный вид мой и шутливое расположение духа, которое мне было полезнее всех уроков философии, понемногу возвращаются. Мой образ жизни был довольно однообразен, хотя избыток чувств, далеко не обыденных, не допускал скуке овладеть моим умом. Моё помещение было довольно удобно и очень чисто во всё время моего здешнего пребывания. К тому же я сделался хорошим хозяином и изрядным поваром. Недостатка в деньгах у меня не было, тем более, что я от природы умерен; единственная слабость не покидает меня, это - слабость к щегольству: я представляю собой модную картинку в Якутске». Последние слова сказаны, очевидно, без преувеличения, так как Бестужев всегда любил пощеголять.

*  *  *

В такой обстановке, как видим, вполне благоприятной, протекало лето 1828 года для Бестужева и Чернышёва. Оба они нередко бродили по полям и болотам с ружьём, оба мечтали и грезили о далёком прошлом, о дальней, но милой родине, о прежней весёлой жизни. Они были постоянно одни. Знакомства с якутскими обывателями у них не было, хотя туземцы старались, видимо, завязать с ними отношения. По крайней мере в одном письме Бестужев говорит, что им докучают «глупые посетители, от которых ни крестом, ни пестом не отбояришься; но с зимой на крюк и баста». знакомства с местными обывателями могли легко возникнуть во время ярмарки, бывшей летом в Якутске. На ней Бестужев должен был закупать всё необходимое - и для себя и для М.И. Муравьёва-Апостола, которому въезд в Якутск был, очевидно, запрещён. Ярмарочные хлопоты, видимо, надоели Бестужеву, о чём он пишет братьям 16 августа.

Наступила вторая зима для Бестужева в Якутске. Захар Чернышёв поселился отдельно, а Бестужев к этому времени завёл много знакомств, но не покидал и занятий. Наоборот, уже с осени он решил засесть за работу и намерение это он выполнил буквально. «Теперь, - пишет он братьям-узникам 10 ноября 1828 г., - я заключился совершенно дома, по утру что-нибудь пишу, если случится, после обеда читаю, вечером учусь». И действительно: осень, зима и весна (1829 г.) прошли у него в успешных занятиях. Он много читал и о многом передумал. Здесь он впервые, по его словам, разобрался (для себя, конечно) в сущности романтизма и классицизма.

В декабре он пишет братьям: «Я весь погружён в гуманизм, и из тщеславия прошу вас сказать Якушкину, что после одного месяца, посвящённого, я в состоянии читать Шиллера и Гёте без посторонней помощи. Чтобы лишить себя всякого развлечения, я обрил себе голову и благодаря этой энергичной мере владею теперь сокровищницей наслаждений, из которой черпаю с жадностью». Он, конечно, читал главным образом беллетристов, английских и немецких, копя, очевидно, поэтические образы для своих будущих повестей, в таком изобилии написанных позже - на Кавказе. Но он не чуждался и серьёзной прозы; из его писем видно, что он не только прочитывал путешествия, исторические сочинения, а также кое-что по естествознанию. Всё это не только внимательно перечитывалось, но и усидчиво изучалось. Из писем видно, что Бестужев читал сочинения А. Гумбольдта, Франклина, Араго, Шуберта и других.

Так как с отъездом Чернышёва порассуждать и поспорить было не с кем, то Бестужев нередко в письмах к братьям-узникам пускается в рассуждения о всевозможных научных теориях: о свете, температуре, об электричестве и магнетизме. Забывая иногда, что он ни в каком случае не может получить от них ответа, он всё-таки спрашивает их, как они думают о том или другом предмете, о той или иной теории. Около этого времени он познакомился с иностранными учёными, производившими естественно-научные наблюдения в Сибири. То были: норвежский профессор Ганстсен, норвежец лейтенант Дуэ и доктор пруссак Эрман. Они очень интересовались декабристами, зная, за что они пострадали, - и во время своих путешествий вступали с ними в сношения тем более охотно, что декабристы знали иностранные языки и были иногда им очень полезны.

Бестужев сблизился с двумя учёными - Дуэ и Эрманом и очень ревностно помогал им в их научных исследованиях. Так, Эрману он составил метеорологическую таблицу для сравнения высоты мест, а учёному Дуэ он помогал в наблюдениях над магнитной стрелкой. «Между нами не было размолвок, - писал он впоследствии Эрману о своих сношениях с Дуэ, - если не включать туда небольших вспышек за то, что по обыкновенной своей рассеянности я иногда заставлял магнитную стрелку танцевать с собой матлот, - вспышек, которые я называл магнитными бурями». В беседе с Дуэ Бестужев не замечал, как проходило время. О норвежском путешественнике он сохранил лучшие воспоминания: «Сколько раз, - говорил он, - я был согрет его восторженными мечтами о туманной, утёсистой родине, о свидании с родными, о счастье в супружестве». Такие же хорошие отношения установились у Бестужева и с доктором Эрманом. Это видно из большого французского письма его к Эрману, имеющегося в полном собрании сочинений Марлинского.

Эрман даёт нам описание своей встречи с Бестужевым: «Я пригласил его (Бестужева) в своё жилище и в занимательной беседе с ним получил большое наслаждение. Я ожидал в лице его увидеть человека чёрствого и равнодушного, но предо мной стоял человек, который в чертах лица, словах и фигуре сохранил всю свежесть юности и блеск благородного таланта. Он признался мне, что весёлость настроения в нём против воли всегда заново зарождается, что тяжесть прошлого и безрадостного будущего должна бы естественно давить его, но в нём всё-таки достаточно любви к настоящему и смелости, чтобы им пользоваться». Видимо, оба эти натуралиста возбудили в Бестужеве тот интерес к естествознанию, какой проглядывает в его письмах. Но Бестужев, как ярко выраженный беллетрист-романтик, конечно, не мог долго усидеть в области научных занятий; его манила поэзия и он за время якутской ссылки написал много стихов.

Якутские стихи Бестужева, которых дошло до нас двадцать восемь, имеются в полном собрании его сочинений. Некоторые из них довольно недурные по своему лиризму, по искренности чувства, но вообще они тяжеловаты и отличаются неуклюжестью стиха. Видимо, Бестужев не был мастером стиха даже в такой степени (т. е. не очень высокой), каким был его друг Рылеев, погибший на эшафоте 13 июля 1826 года. Писать стихи, кажется, побуждала его необходимость, потому что во время якутской ссылки прозу его едва-ли бы напечатали. Но лишь только явилась возможность высказывать свои мысли и чувства не стихами, Бестужев бросил их и стал писать прозой. Но, повторяем, поэтическое настроение в нём было так сильно, а также по-прежнему так велико, что некоторые стихотворения ему вполне удались. Особенно нравится нам его стихотворение «Шебутуй», написанное в мае 1829 г., во вторую весну его якутской ссылки. При описании водопада, поэт вспоминает о себе такими трогательными словами:

Когда громам твоим внимаю
И в кудри льется брызгов пыль -
Невольно я припоминаю
Свою таинственную быль...

Тебе подобно, гордый, шумной,
От высоты родимых скал,
Влекомый страстию безумной,
Я в бездну гибели упал!

Зачем же моего паденья,
Как твоего паденья дым,
Дуга небесного прощенья
Не озарит лучом своим!

О, жребий! если в этой жизни
Не знать мне радости венца -
Хоть поздней памятью обрызни
Могилу тихую певца.


Как эти, так и некоторые другие стихи хороши лишь тем и тогда, когда отражают грусть-тоску автора-изгнанника. Так, в стихотворении по поводу измены некоей Ал. Ив. М. и есть такие стихи:

Зачем же искра упованья
Дожить до сладкого свиданья
В груди моей погасла ты...


А в конце того же стихотворения автор уверяет в своей искренности и заканчивает такими строками:

Тут не слетая из лести кружев
Ваш всепокорнейший слуга
Ваш Александр Бестужев.

(1829)

Или, например, в альбом Е.И. Булгариной Бестужев пишет (заочно):

Моё любимое давно
Во прахе лет погребено.
Минувших лет змеиной свиток
Хранит лишь бед моих избыток
И радостей, которых нет.


Далее он пишет ей, что он погрузился в унылый сон, не вспоминает даже прошлого и потому не хочет писать ей в альбом. Но думает, что года через два, когда «с порой мечтанья минет вся поэтическая дурь», тогда он испишет ей альбом всякой всячиной, даже напишет эпопею на эрзерумского пашу. А пока просит позволенья, «скрепив измученную грудь - от рифмы и горя отдохнуть» (1829 г.). Также и в стихотворении «Осень» Бестужев говорит о своих переживаниях.

Как осеннее дыхание
Красоту с ее чела,
Так с души моей сияние
Длань судьбины сорвала.

В полдень сумраки вечерние -
Взору томному покой,
Общей грустью тупит терние
Память родины святой.

Вей же песней усыпительной,
Перелетная метель,
Хлад забвения мирительный
Сердца тлеющего цель.

Между мною и любимою -
Беспощадное прости,
Не призвать невозвратимого,
Дважды сердцу не цвести.

Хоть порой улыбка нежная
Озарит мои черты -
Это радуга наснежная
На могильные цветы.

(Апрель, 1829 г.)

В другом месте, обращаясь к облаку (в стихотворении «Облако») Бестужев говорит:

Беги, лети на ветерке,
Подобно нашей доле;
И я погибну вдалеке
От родины и воли

(1828 г.)

Весна 1829 г. очень оживила Бестужева; это видно из стихотворения «Оживление».

Чуть крылатая весна
Радостью повеет -
Оживает старина,
Сердце молодеет.
Присмирелые мечты
Рвут долой оковы,
Словно юные цветы
Рядятся в обновы.
И любви златые сны,
Осеняя вежды,
Вновь и вновь озарены
Радугой надежды.


В том же 1829 г. Бестужев в стихотворении «Сон» образно и аллегорически изображает свою судьбу, как Пушкин сделал это в стихотворении «Арион» («Нас было много на челне»). Бестужев рисует счастливую юность, когда «случай», преклоняя темя, держал ему златое стремя, потом, описывая крещение (14 декабря), спасение и ссылку в страну, где «вечен лёд и вечны тучи, где жизнь, зачахнув, умерла среди пустынь и тундр зыбучих». Там он, скиталец, плывёт, а на тихом сердце - «хлад, дремотой лени тяжки вежды, и звёзды искрами надежды в угрюмом небе не горят».

Всё мертво у меня кругом,
И близко бездна океана
Белеет саваном тумана.

(1829)

Выше упоминалось, что декабристам трудно было сойтись и слиться с якутским обществом в силу особых свойств последнего. Трудно было тесно сойтись даже с той или другой семьёй, не вызвав со стороны её противников подозрения или неудовольствия. Недаром Бестужев в письме к братьям-узникам говорит, что и он не избежал злословья «или за то, что сам не кланялся иным, или за то, что иные ему кланялись». Положение было тем более щекотливое, что декабристы были поднадзорными, и потому сношения с ними могли считаться предосудительными в глазах тогдашнего общества. Тем не менее в последнем было так мало интеллигентных сил, а декабристы представляли из себя такую яркую интеллигентную силу, что к ним невольно тянулись немногие лучшие люди, искали их знакомства и сближались с ними. Правда, Краснокутский и Захар Чернышёв пробыли там недолго - всего по полгоду, но Бестужев, проживший в Якутске полтора года, успел завязать прочные связи.

Начальник области, Мягков, человек хороший и благожелательный к декабристам, давал балы и в высокоторжественные дни устраивал званые обеды, на которые он приглашал и декабристов, которые, разумеется, были центром внимания. Мягков и запросто приглашал к себе декабристов, и сам частенько посещал их квартиры, просиживая с ними многие часы в дружеской беседе. Особенно он дружил с Краснокутским, как человеком пожилым и солидным, бывшим обер-прокурором Сената. Зато Бестужев, красивый, живой и весёлый, скоро завоевал общее внимание и стал любимцем дам. Б.Г. Кубалов, на основании новых, видимо, сибирских данных, изобличает его в том, что он не совсем верно освещал в письмах к братьям свои отношения к якутскому обществу, когда писал, будто он живёт анахоретом, уединённо и т. д. «Нам определённо известно, - говорит Кубалов, - что Александр Александрович был свой человек в доме Мягкова, был принят в доме А.П. Злобина, начальника солеваренных заводов, детям которого давал уроки», - и посещал дом Ал. Ив. М-й, в день именин которой «невольный гость в краю чужбины» посвящает стихотворение, имеющееся в полном собрании, имеющееся в полном собрании сочинений Марлинского. В нём есть такие строки:

В краю зимы и дружбы зимней
Поверьте: только вы одни,
Ваш разговор гостеприимный
Напоминал друзьям и мне
О незабвенной старине.


Несомненно, в простых и коротких отношениях был Бестужев и с Ф.Ф. Колосовым, управляющим откупом, которому он посвятил длинное «именное» стихотворение. Издатель его говорит, что оно заканчивалось строфами эротического содержания - ясный признак, что между Колосовым и Бестужевым были весьма фамильярные отношения. Кубалов, старожил Сибири, находит возможным уверять, что «больше других любили в Якутске Бестужева». Сам о том не стараясь, он расположил к себе все сердца живостью своего ума, красотой, энергичным лицом и фигурой. По-видимому, он далеко не вёл жизнь анахорета, печальника, как это можно было заключить из его писем к братьям.

Печально сознавая, что «каждый маятника взмах цветы неверной жизни косит», что «не дважды молодость цветёт и без желаний волны Леты шумят всегда у ваших ног», - Бестужев и в холодном Якутске остаётся верен себе, стремясь и там изведать «сладостные слёзы и вечно первый поцелуй». Он признаётся, что и в Якутске он «пил любви коварный мёд, от чаши уст не отнимая». К нему в квартиру заглядывали «хорошенькие дамы», и может быть по этой причине он не долго ужился вместе с З.Г. Чернышёвым, который мог бы быть нескромным свидетелем. Этим «хорошеньким дамам», «Алике» и «Лиде» он посвятил стихи, среди которых есть такая строфа:

Когда моей ланитой внемлю
Пыланию твоих ланит
Мне радость - небеса и землю
И золотит и серебрит.


Вращаясь в якутском обществе, Бестужев обратил внимание и на туземцев-якутов; это, по его словам, «полуоттаявшее человечество». Он наблюдал их нравы и обычаи, запоминал их предания, сказки и поверия. Например, он был на якутском празднике Исых, который и описал. Якуты вызывали в нём отрицательное к себе отношение. «Якуты, - писал он, - даром не ступят шагу, и горе тому, кто примет от них безделку в подарок: они выместят это сторицею, с лихвою назойливой мухи. Пусть благословит их бог, только в жизни моей я не видал лукавее народа. Они имеют приятное качество соединять в себе приобретение всех пороков образования с потерею всех доблестей простоты».

Вообще якутская жизнь, повторяем, протекала благоприятно для Бестужева. Вспоминая о ней на Кавказе, он писал следующее: «Там я отдохнул душой, ожил новой жизнью. Всё краткое лето (1828) провёл я на воздухе, рыща на коне по полю, скитаясь с ружьём по горам. Бывало, по целым часам лежал я под каким-нибудь озером в сладком забытье, вкушая свежий воздух - отрада, неизвестная для других. Я ничего не делал там: так я был занят свободою, только научился хорошенько по-немецки, изучая Шекспира, и стал было разбирать Банта в подлиннике; но с силами закралось опять желание боевой жизни»...

*  *  *

5 февраля 1829 г. совершенно неожиданно увезли из Якутска Чернышёва; а 10-го Бестужев пишет прошение И.И. Дибичу ходатайствовать перед царём о переводе его солдатом в действующую против турок армию. Что случилось? Почему Бестужев, которому хорошо жилось в Якутске, вдруг задумал ехать оттуда? Да очень понятно почему: если другие едут в армию, в тёплый благословенный край, то почему ему оставаться на холодной, полярной чужбине? Если он временно мирился со своим положением и рвал кругом цветы жизни, то нельзя же думать, что он хотел, забыв родные края, остаться навсегда посреди чужих ему людей, среди «полуоттаявшего человечества». Его тем более тянуло вон из Якутска, что оттуда уехали и европейские путешественники Эрман и Дуэ, с которыми ему было так весело. Его манило на Кавказ, где были его младшие братья,

Где на горах шумит лавровый лес...
Где яхонт неба рдеет,
Где гнездо себе из роз природа вьёт.


Просьба его была услышана, и он по высочайшему повелению был назначен рядовым в Кавказскую действующую армию. 3-го июня покинул он «северную Пальмиру» - Якутск - едва ли с грустью и сожалением, скорее с радостью. Как его провожали и кто провожал, мы не знаем, но в два месяца он «от полюса перенёсся к Эрзеруму и видел все прелести войны в Байбуртском сражении» (письмо от 29 января 1831 г. Дербент).

Так окончилась якутская жизнь Бестужева и началась кавказская, изображение которой не входит в нашу задачу. Там выступает перед нами талантливый беллетрист Марлинский, который в 30-е и 40-е годы произвёл великий шум своими повестями и романами, и, блеснув всеми цветами радуги недюжинного таланта, нашёл у мыса Адлер, на берегу очаровательного моря, свою преждевременную могилу. Об этом мы расскажем в другом месте ив другое время. Теперь же, в заключение, попробуем дать себе отчёт: что дал Бестужев Сибири? Оставил ли он какой-либо след посреди туземного населения?

Заранее нужно помнить, что Бестужев пробыл в якутской ссылке не десяток и не десятки лет, а всего только полтора года, - срок, слишком малый, чтобы успеть что-либо сделать, создать что-либо прочное, как создали, например, Якушкин и многие другие декабристы. Но, принимая во внимание, что в 30-е и 40-е годы каждая строка талантливого беллетриста читалась и перечитывалась до дыр, до пятен, до выпадения, - мы можем допустить, что те немногие страницы полного собрания его сочинений, которые говорят о Сибири, об Якутске, будили интерес читающей России к далёкой полярной окраине. Может быть, немногие строки Бестужева побудили того или другого посетить Сибирь или почитать о ней какой-либо труд. А якутские обыватели, наверное, долго помнили очаровательного декабриста и, может быть, с особым интересом зачитывались его романами вроде «Аммалат-бек» или «Мулла Нур».