© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Бестужев-Рюмин Михаил Павлович.


Бестужев-Рюмин Михаил Павлович.

Сообщений 1 страница 10 из 16

1

МИХАИЛ ПАВЛОВИЧ БЕСТУЖЕВ-РЮМИН

(23.05.1801 - 13.07.1826).

Подпоручик Полтавского пехотного полка.

Из дворян Московской губернии. Звенигородского уезда. Родился в с. Кудрёшки Горбатовского уезда Нижегородской губернии. Крещён 29.05.1801 в церкви с. Теряева Горбатовского уезда.

Отец - надворный советник, городничий г. Горбатова Павел Николаевич Бестужев-Рюмин (1760 - 1826, в Москве), мать - Екатерина Васильевна Грушецкая (1748 - до 1826); за ними 641 душа в Нижегородской и Московской губерниях, а также миткалевая фабрика в с. Ново-Никольское Звенигородского уезда Московской губернии. Он приходился родным дядей историку К.Н. Бестужеву-Рюмину, в 1816 семья Бестужевых-Рюминых переехала в Москву.

Получил хорошее домашнее воспитание, пользуясь уроками Р. Сен-Жермена, Зонненберга, Шрамма, Ринардиона и профессоров Мерзлякова, Цветаева, Чумакова и Каменецкого. В службу вступил юнкером в Кавалергардский полк - 13.07.1818, эстандарт-юнкер - 12.04.1819, переведён в лейб-гвардии Семёновский полк - 9.03.1820 и здесь произведён в подпрапорщики, после восстания в Семёновском полку переведён в Полтавский пехотный полк - 24.12.1820, прапорщик - 12.01.1821, назначен батальонным адъютантом  - 22.10.1821, переименован в фронтовые адъютанты - 1.03.1822, подпоручик - 20.05.1824.

Один из руководителей Южного общества (принят в 1823). Вместе с С.И. Муравьёвым-Апостолом возглавлял Васильковскую управу, участник съездов руководителей Южного общества в Каменке и Киеве, вёл переговоры с тайным польским обществом, присоединил к Южному обществу Общество соединённых славян, вместе с С.И. Муравьёвым-Апостолом возглавил восстание Черниговского полка.

Приказ об аресте - 27.12.1826, арестован на поле восстания с оружием в руках - 3.01.1826, доставлен в Петербург закованным из Белой Церкви в Главный штаб - 19.01, в тот же день переведён в Петропавловскую крепость («присылаемого Рюмина посадить по усмотрению и содержать как наистроже. Дать писать, что хочет») в №17 Невской куртины. 11.02 закован в ручные железа, которые сняты 30.04.1826.

Осуждён вне разрядов и 11.07.1826 приговорён к повешению.

13.07.1826 казнён на кронверке Петропавловской крепости.

Похоронен вместе с другими казнёнными декабристами на о. Голодае.

Братья:

Иван (18.05.1789 -15.05.1866), отставной подполковник, в 1826 жил в Москве на инвалидном содержании; похоронен в с. Спас-Каменка Дмитровского уезда;

Николай (1790 - 1848), отставной капитан, жил в Горбатовском уезде Нижегородской губернии, женат на Вере Николаевне Поливановой (р. 6.03.1808);

Александр (ск. в 1820-х);

Владимир - убит в 1805 под Фридландом.


ВД. IX. С. 25-176.

2

О.И. Киянская

Декабрист М.П. Бестужев-Рюмин

Михаил Павлович Бестужев-Рюмин едва ли не самая загадочная фигура в истории движения декабристов.

Противники оценили его вклад предельно высоко: 25-летний подпоручик был казнен вместе с лидером Южного общества П.И. Пестелем, организатором восстания 14 декабря К.Ф.Рылеевым, руководителем мятежа Черниговского полка С.И. Муравьевым-Апостолом и убийцей генерал-губернатора Петербурга П.Г. Каховским. Наряду с именами Пестеля, Рылеева, Муравьева-Апостола и Каховского имя Бестужева-Рюмина стало своего рода символом. При этом сложилась парадоксальная ситуация: о других декабристах написаны многочисленные монографии и статьи, а вот биография, служба и конспиративная деятельность Бестужева-Рюмина оказалась вне пристального внимания историков.

Крайне мало специальных исследований посвящено именно ему. Из наиболее известных – глава в книге С.Я. Штрайха «О пяти повешенных». По сути это некомментированный свод показаний на следствии, мемуаров и фрагментов художественных произведений о Бестужеве-Рюмине. Своего рода вольный пересказ тех же источников – статья Штрайха «Декабрист М.П. Бестужев-Рюмин». Биографию Бестужева-Рюмина написал также популярный ленинградский журналист В.Е. Василенко. Правда, это скорее дежурный панегирик казненному декабристу, нежели аналитическая работа.

Насыщено архивным материалом сравнительно небольшое по объему исследование Е.Н. Мачульского «новые данные о биографии М.П. Бестужева-Рюмина», однако оно посвящено раннему периоду жизни декабриста: в нем содержатся сведения о его детстве и службе в гвардии. Конечно, Бестужев-Рюмин всегда упоминается в работах о подполковнике С.И. Муравьеве-Апостоле, о деятельности Южного общества и движении декабристов в целом. Но общий тон этих работ задан вскользь сказанной Пестелем на следствии фразой: Муравьев-Апостол и Бестужев-Рюмин «составляют, так сказать, одного человека».

В начале 1950-х годов известный декабристовед М.К. Азадовский утверждал, что в дореволюционной историографии Бестужева-Рюмина «часто изображали как «тень» Сергея-Муравьева-Апостола, как послушного и преданного исполнителя его планов и замыслов, но не проявлявшего собственной инициативы», зато позже усилиями советских историков такое положение исправлено. Сходное мнение высказал в 1975 г. И Е.Н. Мачульский: «Только в советское время, благодаря глубокому и разностороннему изучению материалов по истории движения декабристов, его роль в Южном обществе и сама личность декабриста получили достойную оценку в трудах историков». Но ни в 1950-х. ни в 1970-х годах ситуация кардинально не менялась, и в наши дни она осталась такой же. Никакого «нового взгляда» на роль и место Бестужева-Рюмина в истории декабризма не появилось. По-прежнему на виду Сергей Муравьев-Апостол, который, что называется, заслонил своего младшего друга.

Судить о Бестужеве-Рюмине трудно и по причине скудости личного наследия. Во-первых, он мало что оставил в архивах современников. Во-вторых, перед арестом 3 января 1826 года у декабриста было достаточно времени для уничтожения собственного архива, что он, как известно, и сделал. Тем не менее главный комплекс документов, с достаточной полнотой характеризующий роль Бестужева-Рюмина в Южном обществе, - следственное дело – прекрасно сохранился и был опубликован в 9-м томе серии «Восстание декабристов: Документы и материалы». Сведения о Бестужеве-Рюмине содержат и десятки других, тоже опубликованных следственных дел. То, что все это не привлекало особого внимания историков, - результат традиционного восприятия Бестужева-Рюмина как «Тени великого человека».

В данной статье поставлена задача уточнить биографические данные и попытаться определить истинную роль М.П. Бестужева-Рюмина в Южном обществе.

*  *  *

Род Бестужевых-Рюминых был достаточно знатным. Племянник декабриста, известный историк К.Н. Бестужев-Рюмин писал: «По семейному преданию, подкрепленном грамотою, выданной в 1698 году от герольда герцогства Кентского, род наш происходит из Англии, откуда выехал в 1409 году Гавриил Бест. Предок наш Федор Глазастый был братом Даниила Красного, предка графской линии», ну а при «Петре Великом жил мой прапрадед Дмитрий Андреевич», тот, который в 1713 г. Ездил «в Турцию гонцом и привез ратификацию Прутского мира; за это Петр пожаловал ему свой портрет». Правда, к началу XIX века род Бестужевых-Рюминых сильно обеднел.

Родился М.П. Бестужев-Рюмин 23 мая 1801 г. в деревне Кудрешки Горбатовского уезда Нижегородской губернии, имении своих родителей. Точная дата его рождения стала известна сравнительно недавно: при поступлении на службу 17-летний Бестужев-Рюмин прибавил себе два года, поэтому в документах и появились разночтения.

Он был пятым, самым младшим ребенком в семье отставного городничего города Горбатова. До пятнадцати лет жил вместе с родителями в Кудрешках, потом семья переехала в Москву.

Об отце декабриста, Павле Николаевиче, мало что известно. К.Н. Бестужев-Рюмин, ссылаясь на семейные предания, писал, что тот был необразован, небогат, а по характеру жесток и деспотичен. Младшего сына бывший горбатовский городничий, судя по всему, не жаловал: в 1824 г. он не дал ему согласия на брак с племянницей декабриста В.Л. Давыдова, а в 1826 г., узнав о казни, заявил: «Собаке собачья смерть». Зато мать младшего любила – поздний ребенок. Екатерина Васильевна Бестужева-Рюмина родила его в 40 лет. Скорее всего, именно поэтому она долго не хотела отпускать младшего сына из дому, хотя старшие ее сыновья учились в Благородном пансионе при Московском университете. В конце 1825 г. она умерла.

Исследователи считали, что Бестужев-Рюмин был недостаточно образован. К примеру, Е.Н. Мачульский утверждал: «В отличие от многих участников движения, получивших блестящее воспитание и образование в Москве или в Петербурге, М.П. Бестужев-Рюмин вырос в деревне, в дворянской семье, имевшей средний достаток, заброшенной в глухую провинцию и, несмотря на знатность своего рода, обреченной на забвение вдали от шумной столичной жизни». При ближайшем рассмотрении это совсем не так. Будущий декабрист, как и многие его ровесники, получил вполне приличное домашнее образование. Сначала его воспитывал француз-гувернер, потом наняли преподавателей – иностранных и русских, в том числе и известных профессоров Московского университета.

На следствии Бестужев-Рюмин показывал: «Старался я более усовершенствоваться в истории, литературе и иностранных языках. Готовился я быть дипломатом». Либеральные убеждения, по его словам, сформировались поначалу благодаря «трагедиям Вольтера», затем при чтении трудов известных публицистов и стихов А.С. Пушкина.

В 1818 г. 17-летний Бестужев-Рюмин, очевидно, действительно стремясь стать дипломатом, успешно сдал экзамены за курс Московского университета.

Согласно опубликованному недавно аттестату будущего декабриста при этом он «оказал» следующие успехи: «В грамматическом познании российского языка, в сочинении на оном и в переводах с французского, немецкого и английского языков на русский – хорошие, в истории всеобщей, древней и новой, с частями, к ней принадлежащими, географиею и хронологиею, в истории российской и статистике, особенно российского государства – хорошие; в правах естественных и гражданских, с приложением сего последнего к российскому законоискусству, и в законах уголовных – очень хорошие, в праве римском и в политической экономии – хорошие; в арифметике, геометрии и физике – хорошие».

Однако дипломатом Бестужев-Рюмин так и не стал. Очевидно, по настоянию отца он в конце концов избрал традиционную карьеру военного. И в том же 1818 г. он успешно пересдает экзамены – на этот раз в Пажеском корпусе. На экзамене ему следовало показать достаточные для гвардейского офицера знания французского и немецкого языков, истории, географии и математики. Кроме того, готовясь к экзамену, Бестужев-Рюмин, по его словам, «тщательно занимался естественным правом, гражданским, римским и политическою экономиею».

Для получения чина после экзамена ему надлежало определенный срок находится на действительной военной службе. В том же 1818 г. Бестужев-Рюмин – юнкер лейб-гвардии Кавалергардского полка. Там он служил полтора года, стал эстандарт-юнкером, но в офицеры так и не вышел. С марта 1820 г. Бестужев-Рюмин – подпрапорщик лейб-гвардии Семеновского полка.

Причину перевода своего дяди из кавалергардов в семеновцы К.Н. Бестужев-Рюмин описывает так: командир кавалергардов Н.И. Депрерадович, «недовольный его посадкою, просил взять его в другой полк». Это маловероятно. Скорее причиной перевода стало «нескромное», плохое поведение эстандарт-юнкера. Во всяком случае в 1819 г. приказом по полку Бестужев-Рюмин «на три раза» был «наряжен не в очередь» дежурным по эскадрону – «за незнание своего дела». И, как показало исследование Е.Н. Мачульского, подобного рода взыскания Бестужев-Рюмин получал нередко.

Офицером будущий декабрист, однако, не стал и в семеновцах. В октябре 1820 г. начались беспорядки в Семеновском полку; в итоге полк раскассировали, большинство солдат и офицеров перевели в армию. Для Бестужева-Рюмина перевод был серьезной карьерной неудачей: только офицеры имели право на два чина при переводе в армию, а подпрапорщика на вполне законных основаниях перевели тем же чином. Почти два года службы в гвардии, как говорится, пропали даром.

Об отношениях знакомых к событиям конца 1820 г. в связи с судьбой Бестужева-Рюмина известно из частной переписки. К примеру, один из друзей семьи, петербуржец, писал родственнику-москвичу: «Бестужева назначили в Полтавский пехотный полк, который служит в Полтаве», почему и «жаль его, бедного. Также этот случай крайне огорчит Павла Николаевича и Катерину Васильевну, но что делать; по крайней мере, они должны утешиться тем, что это участь общая и наказание сие не лично им заслужено. Кажется, и он сделался поскромнее – чувствует, что некоторым образом сам виноват; ибо если лучше себя вел в кавалергардах, то не имел бы надобности переходить в Семеновский полк».

Сам же Бестужев-Рюмин сообщал родителям: «Сию минуту еду в Полтаву. Долго ли пробудем, неизвестно, есть надежда, что нас простят. Ради бога, не огорчайтесь, карьера может поправиться. В бытность мою в Петербурге не успел заслужить прежние вины, но новых не делал и впредь все возможное старание употреблю сделаться достойным вашей любви. Прощайте. Бог даст, все переменится».

Из столиц новые места службы бывших гвардейцев виделись довольно смутно. На самом деле Полтавский полк стоял вовсе не в Полтаве, а неподалеку от Киева, полковой штаб находился в Ржищеве, небольшом украинском городке. В январе 1821 г., уже прибыв на новое место службы, Бестужев получил наконец первый офицерский чин, стал прапорщиком. Армейский прапорщик без каких-либо серьезных перспектив, не бунтовщик, но все же находящийся под подозрением, - вот статус Бестужева-Рюмина к моменту вступления в тайное общество. «Перевод в армию пресек все мои надежды; тут сделано мне было предложение вступить в общество; я имел безрассудность согласиться», - утверждал он на следствии.

Личность Бестужева-Рюмина, его деятельность в тайных обществах вызывала у современников неоднозначные – и чаще всего отрицательные – оценки. Весьма нелицеприятно характеризовал Бестужева на следствии генерал-майор М.Ф. Орлов, лидер «раннего декабризма», позже отошедший от заговора. «Бестужев с самого начала так много наделал вздору и непристойностей, что его к себе никто не принимает». Военный историк А.И. Михайловский-Данилевский, не сочувствовавший заговорщикам, но по делам службы лично знавший Бестужева-Рюмина, утверждал позже: он «играл в обществах роль шута» и «вел себя так ветрено, что над ним смеялись». Не пощадил казненного товарища по Южному обществу и Н.В. Басаргин, почти 30 лет спустя написавший, что сердце у Бестужева-Рюмина «было превосходное, но голова не совсем в порядке».

В мемуарах же И.Д. Якушкина Бестужев-Рюмин и вовсе характеризуется как «взбалмошный и совершенно бестолковый мальчик» и даже «странное существо», причем, по мнению мемуариста, «в нем беспрестанно проявлялось что-то похожее на недоумка». Ну а Е.И. Якушкин, сын декабриста, ссылаясь на мнение отца, называет Бестужева-Рюмина и вовсе «дураком».

Примеры можно приводить и дальше, но тенденция очевидна.

Стало быть, «взбалмошный и бестолковый мальчик», «шут» и «недоумок», едва ли не душевнобольной и даже просто «дурак». Коль так, уместно предположить, что Верховный уголовный суд ошибся в оценке деятельности Бестужева-Рюмина. В связи с этим уточним его положение в структуре тайного общества.

Как известно, Южное общество стараниями Пестеля образовалось в 1821 г. и действовало на достаточно обширной территории – чуть ли не всей Украины, где были расквартированы войсковые части 1-й Западной и 2-й Южной армий. Заговор был четко структурирован. Руководила всем обществом могущественная и тщательно законспирированная (по крайней мере, так хотелось думать самим заговорщикам) Директория во главе с председателем – полковником Пестелем. В Директорию входил также генерал-интендант 2-й армии А.П. Юшневский. Заочно в директорию был избран служивший в Гвардейском генеральном штабе Никита Муравьев – «для связи» с Петербургом. Директории подчинялись три отделения, или, как их называли, управы.

Окончательно управы сложились в 1823 г. У каждой из них были свои руководители. Центр первой ( Тульчинской ) управы находился в Тульчине – месте дислокации штаба 2-й Южной армии. Управой этой, как и Директорией, руководил Пестель. Своего рода столица второй управы ( Васильковской ) – уездный город Васильков, где располагался штаб 2-го батальона Черниговского пехотного полка, входившего в состав 1-й Западной армии. Командир батальона, подполковник С.И. Муравьев-Апостол, был председателем этой управы. Центром же третьей управы ( Каменской ), во главе которой стояли отставной подполковник В.Л. Давыдов и генерал-майор С.Г. Волконский, стала деревня Каменка, имение Давыдова.

Существовала в заговоре и собственная иерархия, определявшая место каждого участника в составе организации. По показаниям Пестеля и Юшневского, «внутреннее образование общества заключалось в разделении членов оного на три степени»: братьев, мужей и бояр.

Брат – низшая степень. «Братом назывался всякий новопринятый». Ему «объвляться долженствовало просто намерение ввести новый конституционный порядок без дальнейших объяснений».

Мужами считались «те, которые из прежних уклонившихся членов были вновь приняты». Иначе говоря, заговорщики, согласившиеся в 1821 г. с роспуском Союза благоденствия, но позднее вошедшие в Южное общество. В разряд мужей мог попасть и не входивший в Союз благоденствия заговорщик. В том, конечно, случае, если он «по образу своих мыслей был склонен к принятию республиканского правления за цель». Собственно, мужи отличались от братьев именно знанием «сокровенной» цели – установления республиканского правления в России.

И, наконец, высшая степень – бояре. «Боярами именовались только те, которые, не признав разрушения общества, вновь соединились». Как подчеркивал Пестель, присуждение состоявшему в обществе степени боярина – компетенция Директории. Предполагалось, что обо всех планах тайной организации следует оповещать только бояр, именно с ними надлежало консультироваться Директории в самых важных случаях. Кроме того, по словам Юшневского, «бояре имели право принимать новых членов сами собою, давая только знать о том начальнику управы. Прочие же не имели права принимать без дозволения и удостоверения стороною самой управы о качествах предлагаемого члена».

В Южном обществе Бестужев-Рюмин был боярином и сопредседателем Васильковской управы. Если бы современники и впрямь считали его шутом, дураком, недоумком, 22-летний армейский прапорщик не поднялся бы столь высоко в иерархии заговора, не был бы на равных с генералами и штаб-офицерами. Факт, с которым следует считаться. Впрочем, в документах о времени вступления Бестужева-Рюмина в тайное общество и его первоначальном статусе в обществе существуют серьезные разночтения.

По его собственным показаниям, заговорщиком Бестужев стал в январе 1823 г. принимал его в общество Сергей Муравьев-Апостол. Произошло это во время так называемых киевских контрактов – ежегодной зимней ярмарки, где, в частности, заключались контракты на поставки продовольствия для войсковых частей. Киевские контракты – вполне легальный повод для встреч заговорщиков. В этот период и проводились съезды руководителей тайного общества.

Показание Бестужева-Рюмина о дате приема в общество подтвердил и Пестель. После окончания следствия попала в знаменитый «алфавит членам бывших злоумышленных тайных обществ», составленный правителем дел Следственной комиссии А.Д. Боровковым. Из «Алфавита…» - на страницы других биографических справочников по истории тайных обществ. Однако показания Бестужева-Рюмина и Пестеля опровергаются Муравьевым-Апостолом, главным свидетелем по делу о вступлении Бестужева в общество. По его словам, Бестужева-Рюмина он принял в 1822 г. Это расхождение не случайно.

Как известно, в январе 1823 г. Бестужев-Рюмин был на киевском съезде руководителей Южного общества. Причем участвовал он в работе съезда уже как боярин и сопредседатель Васильковской управы. Потому имел право решающего голоса. А в бояре заговорщика могла принять только Директория, куда Муравьев-Апостол тогда не входил. И только Директория же могла назначить Бестужева сопредседателем управы.

Существует гипотеза, объясняющая это противоречие: Бестужева-Рюмина принимал в общество не один только С.И. Муравьев-Апостол, на самом деле перед нами редкая форма приема нового члена на общем собрании руководителей. Правда, документов, подтверждающих такую гипотезу, пока не обнаружено. Да и вряд ли полковник Пестель, генерал-интендант Юшневский, генерал-майор Волконский и подполковник Давыдов согласились бы принять в общество сразу боярином не знакомого никому из них прапорщика. И даже если согласие на это по каким-то причинам и было получено, остается необъясненным странный факт присутствия только что принятого заговорщика на съезде лидеров южан.

Вероятнее другое: Бестужев-Рюмин действительно был принят в тайное общество Сергеем Муравьевым в 1822 г. Возможно даже, что его приняли «прямо в мужи, минуя степень братьев». В ходе же съезда 1823 г. южная Директория первый и единственный раз реализовала свое право назначать в бояре и в руководители управ. Только пройдя через эту процедуру, Бестужев-Рюмин мог быть допущен на съезд. Значит, были на то основания: «недоумка» и «шута» столь высоко не оценивают.

Здесь важно понять, чем руководствовалась Директория, принимая Бестужева в бояре.

Очевидно, одного поручительства Сергея Муравьева-Апостола было мало. Пестелю, властному и решительному руководителю Директории, нужны были не слова, а дела. До 1823 г. Бестужеву похвастаться было нечем. Своеобразной проверкой для него стали переговоры южан и Польского патриотического общества.

О существовании польского заговора Муравьеву и Бестужеву рассказал польский помещик, отставной генерал граф Александр Ходкевич на тех же киевских контрактах 1823 г. Через несколько дней Бестужев-Рюмин «о сем донес Директории», которая, в свою очередь, дала ему «порученность» разработать и заключить с поляками договор. Видимо, тогда и определился статус Бестужева-Рюмина: не будучи боярином, он не мог вести переговоры от имени общества. При этом у Бестужева-Рюмина состоялась первая встреча с Пестелем, предупредившим начинающего конспиратора о возможности получить «несколько пуль в лоб», если тот решится на предательство.

Собственно, платформа для объединения обществ была. Согласно «Русской правде» Польша в случае победы русской революции получала независимость, а независимость поляки считали главной целью своего заговора. «Итак, по правилу народности (иначе говоря, в соответствии с правом наций на самоопределение. – О.К.) должна Россия даровать Польше независимое существование» - так гласил программный документ Южного общества.

Но одно дело – теоретические рассуждения о «правиле народности», а совершенно другое – решимость действовать практически. Участники съезда, заслушав доклад Бестужева-Рюмина, согласились на переговоры с поляками, но реально предоставить Польше независимость, отторгнув от России немалую территорию, они еще не были готовы. «Его предложение было даже поводом некоторого негодования между сочленов», - показывал на следствии Волконский. А генерал Орлов, судя по его показаниям, узнав о переговорах, сказал Бестужеву: «Вы сделали вздор и разрушили последнюю нить нашего знакомства. Вы не русский; прощайте».

Бестужева-Рюмина это не остановило. Похоже, он считал, что независимость Польши не слишком высокая цена помощи поляков при подготовке и проведении русской революции. В сентябре 1823 г. он совершает «вояж» в Вильно, где, по показаниям М.И. Муравьева-Апостола, «должен был снестись с одним посланным от польского общества». География последующих переговоров Бестужева-Рюмина с поляками прослеживается по свидетельствам Волконского: кроме Вильно, эти переговоры велись в Киеве, Житомире, Василькове и Ржищеве.

Бестужев-Рюмин свидетельствовал, что в переговорах с поляками Сергей Муравьев практически не участвовал, «ни во что не входил», что вполне достоверно. Из анализируемых Л.А. Медведской архивных источников видно, что Муравьев действительно редко присутствовал на совещаниях с поляками и довольствовался ролью наблюдателя. Польский заговорщик подполковник Северин Крыжановский рассказывал: «Муравьев говорил мало, и хотя я всегда обращал речь к Муравьеву, но Бестужев не давал ему отвечать, а только сам все говорил». Естественно, если бы Муравьев стремился активно участвовать в дискуссии, Бестужев-Рюмин вряд ли мог помешать ему это сделать. Роль Бестужева в переговорах с поляками оценила и Следственная комиссия: ему ставилось в вину «составление умысла» «на отторжения областей от империи», в то время как Сергей Муравьев оказывался виновен лишь в участии в этом умысле.

Переговоры с Польским патриотическим обществом проходили успешно. Выполняя данное ему в Киеве поручение, Бестужев предложил полякам заключить договор, текст которого он направил для окончательного утверждения в Директорию. По договору Польше предоставлялась независимость, при этом поляки могли «рассчитывать на Гродненскую губернию, часть Виленской, Минской и Волынской».

Кроме того, русские заговорщики брали на себя обязанность «стараться уничтожить вражду, которая существует между двумя нациями», считая, что «в просвещенный век» интересы «всех народов одни и те же и что закоренелая ненависть присуща только варварским временам». Поляки же, в свою очередь, обязаны были признать свою подчиненность южной Директории, начать восстание в Польше одновременно с восстанием русских, помешать великому князю Константину вернуться в Россию, блокировать расквартированные на территории Польши русские войска, не давая им выступить. Польское патриотическое общество обязывалось предоставить русским заговорщикам сведения о европейских тайных обществах, а также после победы революции признать республиканский порядок.

За успехи в переговорах с поляками директор Южного общества Юшневский выразил Бестужеву-Рюмину благодарность.

Стоит отметить, что в начале 1825 г. переговоры с поляками взялся вести сам Пестель. Причем, по его собственным показаниям, подготовленный Бестужевым текст договора был отвергнут. С польскими эмиссарами Пестель обращался не так, как Бестужев. «Во всех сношениях с ними, - показывал Пестель на следствии, - было за правило принято поставить себя к ним в таковое отношение, что мы в них ни малейше не нуждаемся, но что они в нас нужду имеют, что мы без них обойтиться можем, но что они без нас успеть не могут; и потому никаких условий не предписывали они нам, а напротив того – показывали готовность на все наши требования согласиться, лишь бы мы согласились на независимость Польши».

Вопрос о территориальных уступках полякам Пестель старался вообще не поднимать на переговорах. Результат был тоже другим. Вмешательство председателя Директории погубило все дело. Поляков оскорбил тон русского заговорщика, которому еще самому предстояло доказать свое право решать вопросы польской независимости. Начавшись в январе 1825 г., официальные переговоры Пестеля с Польским патриотическим обществом тогда же и были прерваны, хотя, конечно, неофициальные контакты продолжались. Зато в ходе переговоров с поляками выяснилась главная функция Бестужева-Рюмина в тайном обществе – функция, так сказать, партийного строительства.

Второе важнейшее предприятие Бестужева-Рюмина по укреплению структуры заговора – присоединение к Южному обществу радикально настроенного Общества соединенных славян.

О «славянах» и уставе их организации рассказал Бестужеву и Муравьеву капитан Пензенского пехотного полка А.И. Тютчев, бывший семеновец. «Я просил Тютчева, - показывал на следствии Сергей Муравьев, - стараться достать сей устав, что он действительно через несколько дней и исполнил». Правда, как и при переговорах с поляками, от непосредственных переговоров со «славянами» Муравьев опять-таки самоустранился. На этот раз вовсе. «Сношения между нашим и славянским обществами, - показывал Муравьев, - были препоручены Бестужеву, сам же я непосредственно с оными не сносился». Бестужева «славяне» считали инициатором объединения, именно он – председатель всех объединительных совещаний. Слияние обществ произошло летом 1825 г. во время маневров 3-го пехотного корпуса под украинским местечком Лещином, недалеко от Житомира.

Переговоры со «славянами» оказались весьма трудными. Слишком серьезными оказались различия в понимании конечных целей и задач заговора, на что указывает известное исследование С.С. Ланды «Дух революционных преобразований». Членов Южного общества не увлекала идея славянского единства, «славяне» были далеки от идеи немедленной военной революции. Тем не менее Бестужев-Рюмин заставил «славян» (как до того поляков) прислушаться к своему мнению.

В тайной организации Бестужев был известен как непревзойденный оратор. Многие «южане» на следствии вспоминали его выступления на различных совещаниях; существовали и письменные варианты этих «речей» - так характеризовал свои выступления сам Бестужев-Рюмин. Пламенным оратором, который «имел агитаторские способности, чувствовал их в себе и любил говорить», называла Бестужева-Рюмина М.В. Нечкина. О «неистовой страсти», которой были пронизаны его выступления, писал Н.Я. Эйдельман. М.К. Азадовский даже утверждал, что они должны «занять свое место в истории русской литературы». Между тем при анализе пересказов этих так называемых речей приходится признать, что эффект их обусловлен не только и не столько природной пламенностью или страстностью оратора, сколько профессионализмом.

Бестужев, судя по документам, не доверял импровизациям: почти все выступления сначала записывал, редактировал и только потом произносил – в полном соответствии с правилами риторики. Приемам же ораторского мастерства учил будущего декабриста А.Ф. Мерзляков, литератор и филолог, друг В.А. Жуковского, получивший в 1804 г. в Московском университете кафедру российского красноречия и поэзии. Мерзляков был автором популярного учебника красноречия «Краткая риторика, или Правила, относящиеся ко всем родам сочинений прозаических». К 1820-м годам учебник выдержал несколько изданий.

«Слово, речь в тесном смысле означает рассуждение, составленное по правилам искусства и назначенное к изустному произношению. Сие рассуждение заключает в себе одну какую-нибудь мысль, которая объясняется или доказывается для убеждения слушателей», - внушал Мерзляков своим воспитанникам. Главной же мыслью для Бестужева-Рюмина была идея присоединения «славян» к Южному обществу, к ней он и сводил все выступления. Мерзляков, следуя риторической традиции, учил, что оратор должен «действовать не на один только разум человека, но и на все его душевные силы», причем сначала следует «привязать к себе все его внимание». Именно так, приковывая к себе внимание слушателя, удивляя его, Бестужев-Рюмин начинал всякие переговоры. И с поляками, и со «славянами».

Первая реакция собеседника, как правило, была отрицательной. Экзальтированность, горячность и при этом обтекаемость бестужевских формулировок способны были скорее оттолкнуть, чем приблизить к себе слушателя. По показаниям того же полковника Северина Крыжановского, напор Бестужева в первый момент обескуражил поляков. По «Запискам» Горбачевского, Бестужев при первой встрече и на «славян» произвел неблагоприятное впечатление. Это подтверждается показаниями «славян» на следствии. Однако в обоих случаях заговорщик сумел заинтересовать своих слушателей, поставленная цель была достигнута.

Мерзляков считал, что, после того как первая цель будет достигнута, следует пускать в ход систему аргументов и доводов, помня, что «убеждение рассудка» служит оратору средством достижения другой цели – «сильнейшего воспламенения страстей»: только так, «воспламеняя страсти», можно «действовать на волю». Бестужев-Рюмин точно следовал риторическим правилам. При этом разжечь страсти было не так уж и сложно. Молодые армейские заговорщики, не успевшие повоевать, мечтали о «своем Тулоне», хотели заслужить благодарность своего отечества и горели жаждой немедленного действия.

Именно поэтому «славянам» было сразу же предложено стать знаменитыми. По словам прапорщика-«славянина» В.А. Бечасного, уже на первом заседании Бестужев говорил, что «довольно уже страдали» и «стыдно терпеть угнетение», что «все благомыслящие люди решились свергнуть с себя иго», ведь «все унижены и презрены слишком – а в особенности офицеры». А значит, «благородство должно одушевлять каждого к исполнению великого предприятия – освобождению несчастного своего отечества». В итоге – «слава для избавителей в позднейшем потомстве», «вечная благодарность отечества». Данный довод повторялся на каждом из собраний. «Великое дело совершится, и нас провозгласят героями века», - убеждал Бестужев «славян».

Для того, чтобы стяжать славу, одних слов недостаточно. Требовалось немедленно перейти к делу. Цель же славянского общества, объединение всех славянских племен в единую федерацию, оставалась весьма отдаленной. «Ваша цель, - доказывал Бестужев-Рюмин, - очень многосложна, а потому едва ли можно достигнуть ее когда-нибудь».

Южане предлагали «славянам» другую цель, достижимую – установление в России республики и освобождение народа от «угнетения». Для этого нужно не так уж и много: произвести военную революцию и убить императора. «Поэтому, если хотят променять цель невозможную на истинно для России полезную, то они должны присоединиться к нашему обществу», - объяснял подпоручик.

Изучая объединительные речи Бестужева-Рюмина, нетрудно убедиться, что практически все они построены на, мягко говоря, недостоверной информации. Так, он сообщил «славянам», что «для исполнения сего предприятия в 1816 г. писана была конституция и очень хорошо обдумана, которую князь Трубецкой возил за границу для одобрения к известнейшим публицистам» - «великим умам» эпохи. Как известно, в 1816 г. в обществе еще не было никакой конституции, да и через девять лет далеко не все заговорщики оставались едины в своих конституционных устремлениях. Конечно, князь Трубецкой «конституцию» за границу не возил и везти не собирался, соответственно и никакого одобрения у известнейших публицистов она не получала.

«Дабы присоединить их («славян» - О.К.) к нашему обществу, нужно было им представить, что у нас все обдумано и готово. Ежели бы я им сказал, что конституция написана одним из членов, то «славяне», никогда об уме Пестеля не слыхавшие, усумнились бы в доброте его сочинения. Назвал же я «славянам» Трубецкого, а не другого, потому что из членов он один возвратился из чужих краев; что живши в Киеве, куда «славяне» могли прислать депутата, Трубецкой мог бы подтвердить говоренное мною, и что быв человек зрелых лет и полковничьего чина, он бы вселил более почтения и доверенности, нежели 23-летний подпоручик» - показывал Бестужев-Рюмин на следствии.

«Славянам» было рассказано и об огромных военных силах, которыми располагало Южное общество. Дабы убедить их, Бестужев при помощи С.И. Муравьева-Апостола устроил общее собрание «славян» и Васильковской управы. «Славяне» «застали у Муравьева и Бестужева блестящее общество видных военных, перед которыми им пришлось бы стоять на вытяжку на каком-нибудь параде или случайном разговоре», - отмечает М.В. Нечкина. Присутствие на собрании полковых командиров (А.З. Муравьева, В.К. Тизенгаузена, И.С. Повало-Швейковского) и нескольких штаб-офицеров должно было произвести, и, конечно, произвело на «славян» должное впечатление.

Аргументация Бестужева-Рюмина в беседах со «славянами» дает возможность судить о его методах на переговорах с польскими эмиссарами. Полякам, как уже отмечалось выше, было объявлено, что «в просвещенный век, в который мы живем», вражда наций – анахронизм, «интересы всех народов одни и те же», а «закоренелая ненависть присуща только варварским временам». В беседах же со «славянами» Бестужев использовал совсем иной аргумент: «Надобно больше думать о своих соотечественниках, чем об иноземцах». Россия противопоставлялась иным странам: «Мы, русские (курсив мой – О.К.), должны иметь единственно в предмете на твердых постановлениях основать свободу в отечественном крае». А после присоединения Общества соединенных славян к Южному обществу Бестужева-Рюмин и вовсе запретил «славянам» общаться с поляками.

Правда, порой Бестужев действовал методом проб и ошибок. Ошибки случались, когда заговорщик отступал от теории своего учителя и пытался апеллировать не к чувствам, а к разуму собеседников. На одном из совещаний он, например, попытался развить мысль о материальных выгодах, которые участники революции могут получить после ее победы. М.В. Нечкина обращает особое внимание на свидетельство одного из участников этого совещания, утверждавшего, что Бестужева-Рюмин, «со слезами в глазах, указывая на свои подпоручьи погоны, повторял, что “не в таких будем, а в генеральских”. По мнению Нечкиной, «славяне» были возмущены столь явным меркантилизмом васильковского лидера, Бестужеву с трудом удалось отвлечь их внимание от инцидента.

И это одна из немногих ораторских неудач Бестужева на переговорах. В целом же речи убедили «славян». Немедленные активные действия, исполнение патриотического долга, «слава в позднейшем потомстве» - таким нехитрым набором идей Бестужев подчинил себе волю молодых офицеров. Они услышали то, что хотели услышать.

Чтобы окончательно закрепить победу, на одном из последних заседаний Бестужева-Рюмин потребовал (и получил) от «славян» клятву «не щадить своей жизни для достижения предпринятой цели, при первом знаке поднять оружие для введения конституции». И «сию клятву подтвердили, целуя образ, который Бестужев снял со своей шеи». Со «славян» также было взято слово до начала переворота не выходить в отставку и не просить перевода в другую часть». При этом ученик Мерзлякова, свидетельствовали «славяне», хвалил их «решимость приступить к перевороту и старался внушить еще более рвения к достижению сей цели». Для убедительности Бестужев потребовал полный список членов Общества соединенных славян и отметил в нем тех, кто готовился в цареубийцы. О том, что список, как требовали правила конспирации, сразу же был сожжен, «славяне» не догадывались.

Используя лишь свои ораторские способности, Бестужеву не всегда удавалось достичь задуманного. И тогда в ход шли другие методы. В частности, для укрепления структуры тайного общества Бестужев умело использовал интригу. Пример того – история с майором пензенского пехотного полка Михаилом Спиридовым. Михаил Матвеевич Спиридов происходил из богатой семьи русских аристократов. По материнской линии он был внуком знаменитого историка М.М. Щербатова, по этой же линии Спиридов приходился родственником и самому Бестужеву-Рюмину. Скорее всего, Бестужев и Спиридов были знакомы с детства; по крайней мере, точно известно, что старший брат Бестужева Николай в 1810-х годах жил в московском доме Спиридовых.

Майор Спиридов вступил в Общество соединенных славян непосредственно перед его слиянием с Южным и по прямой просьбе Бестужева-Рюмина. По мнению М.В. Нечкиной, «по типу своему этот человек более подходил к Южному обществу, и, вероятно, Муравьев и Бестужев надеялись на то, что этот знатный по происхождению дворянин, родственник князьям Щербатовым, будет проводником их замыслов в скромной среде Соединенных славян». «Но, - продолжает Нечкина, - надежды их не оправдались, и Спиридов стал вести себя самостоятельно, противореча руководителям Васильковской управы».

В частности, Спиридову не понравился «Государственный завет» - составленное Бестужевым под диктовку Пестеля и предоставленное «славянам» краткое изложение основ будущей конституции демократической России. Майор желал бы, в частности, видеть свою страну не республикой, а конституционной монархией, не соглашался с идеей отмены сословий и предложенными Пестелем путями решения национального вопроса в России. На многие пункты документа он написал свои возражения. Эти возражения майор пытался высказать Бестужеву и просил гласного обсуждения вопроса. Однако Бестужева-Рюмин убеждал «славян» в том, что рассматривать данный документ на объединительных совещаниях совершенно лишнее – «из сего могут произойти ссоры и несогласия». А когда Спиридов попытался настоять на своем, началась, по мнению «славян», так называемая «интрига подпоручика Бестужева-Рюмина насчет отдаления майора Спиридова».

На одном из совещаний (проходившем в отсутствии Бестужева) Спиридов был избран посредником между «славянами» и «южанами», что означало предоставление майору прав руководителя управы, боярина. И суть интриги состояла как раз в том, чтобы не допустить подобного развития событий. Бестужев потребовал нового собрания «для поправления сей ошибки».

Но выборы уже прошли, отменять их итоги было неудобно. По крайней мере, среди демократически настроенных «славян» это было не принято. И Бестужев нащупал единственно возможный в таком случае ход: он решил изменить структуру подчинения «славян» Южному обществу. Предложил назначить не одного посредника, а двух: одного от пехоты, другого – от артиллерии. Из руководителя управы тайного общества посредник превращался в представителя профессиональной группы в Васильковской управе. Одним из посредников все же остался непокорный майор, другим был избран артиллерийский подпоручик И.И. Горбачевский.

Если подводить итоги объединительной деятельности Бестужева в среде «соединенных славян», следует признать, что на самом деле члены Славянского общества не были интересны Бестужеву ни как личности, ни как носители определенных идей, ни даже как представители иной формы конспиративной организации. На следствии, опровергая одно из показаний «славян», он скажет: «Я даже не припишу этого их раздражению против меня, но только малому навыку мыслить и некультурности». И добавит в другом показании: «Я из “славян” пятой доли не знал, ибо видел их толпою, и то только три раза», «как “славяне” были многочисленны и незначащи, то разделя их на управы, я не давал себе труда узнавать поименно членов, предполагая в случае нужды снестись с начальниками управ».

В связи с этим следует признать справедливым вывод М.В. Нечкиной: Бестужев смотрел на членов Общества соединенных славян «как на орудие революции, пушечное мясо», и в ходе объединительных совещаний «ловко провел ”славян”».

Кроме ораторского дарования и умения вести интригу, подпоручик Бестужева-Рюмин обладал и незаурядным актерским талантом, что подтверждается историей его взаимоотношений с собственным полковым командиром полковником В.К. Тизенгаузеном.

Василий Карлович Тизенгаузен был в 1824 г. принят в Южное общество Сергеем Муравьевым-Апостолом. Среди декабристов он был одним из самых старших, к 1826 г. ему уже исполнилось 46 лет. За плечами полковника был немалый боевой опыт: в армии он начал служить в 1799 г., в военных действиях принимал участие с 1808 г. Принятый в общество всего лишь с правами брата, Тизенгаузен не был убежденным заговорщиком, желание «порвать» с заговором возникало у него постоянно. Чтобы быть подальше от васильковских лидеров, он добивался перевода в другой полк или возможности выйти в отставку.

«Подполковник Муравьев при брате (Матвее Муравьеве-Апостоле. – О.К.) своем, и, помниться, при подпоручике Бестужеве-Рюмине на коленях усерднейшим образом просил меня неотступно оставить намерение мое», - показывал Тизенгаузен на следствии. Причем васильковским лидерам, чтобы удержать полковника от исполнения его намерений, пришлось даже прибегнуть к помощи Пестеля. «Просили меня Бестужев и Муравьев в разговоре с Тизенгаузеном прилагать много жару и говорить о начале действий в 1825 году», «ибо по его характеру сие им нужно», - показывал Пестель.

Позднее, после ареста в январе 1826 г., Тизенгаузен понял, что главная его вина состояла не в участии в заговоре как таковом, а в попустительстве преступным предприятиям подпоручика Бестужева-Рюмина. Пользуясь этим попустительством, Бестужев имел прекрасную возможность путешествовать по делам общества по Украине, Польше и России. «Он был главным связующим звеном между заговорщиками», - утверждал начальник штаба 1-й армии барон К.Ф. Толь, и эти слова были справедливы.

Кроме упоминавшихся выше Вильно, Киева и Житомира, Бестужев-Рюмин много раз бывал в Тульчине, Каменке и Линцах - месте квартирования штаба Вятского пехотного полка, которым командовал Пестель. В 1823 г. он тайно совершил поездку в Москву для «склонения некоторых членов к содействию» в деле реализации Бобруйского заговора, предусматривавшего военное восстание и «арестование» императора на летнем смотре под городом Бобруйском. Бывал Бестужев и в Хомутце - полтавском имении Муравьевых-Апостолов, и в Умани - месте службы князя Волконского. Известно, что в 1823-1825 гг. он месяцами жил в Василькове у Сергея Муравьева. Между тем дисциплина требовала нахождения всех офицеров в полку. В отношении же бывших семеновцев, сосланных на юг после «истории» 1820 г., лишенных права не только на отставку и отпуск, но даже и на командировку, это правило должно было действовать и вовсе без исключений.

На следствии Тизенгаузен убедил себя в том, что виновником всех его бед был именно Бестужев-Рюмин. И пытался дать ответ (не только следствию, но прежде всего самому себе), как же он, в общем уже немолодой полковник, поддался обаянию обер-офицера, и не только не «отстал» от общества, но и постоянно нарушал воинскую дисциплину. Практически в каждом своем показании он сам (без давления Следственного комитета) возвращается у этой теме. «Несмотря на либеральные идеи Бестужева, - написал он в одном из таких показаний, - я всегда его считал за пустого и нимало не опасного для общества офицера. – Суждения его мне всегда казались столь странными, что я часто над оными смеялся и принимал за бредни. – Он никогда почти не выдерживал моего взгляда, и мне кажется, что он меня очень боялся; ибо почти всегда, когда я только начинал укорять его за бессмысленные его рассуждения и неосновательность оных ему доказывать, то он обыкновенно молчал, потупя взор вниз. – Вижу, и ясно, что я в нем ошибался, и сильно ошибался! – Кто в состоянии проникнуть все изгибы черной души?».

Это показание весьма примечательно. Если не принимать во внимание его эмоциональный тон, то надо признать, что Тизенгаузен довольно точно описал характер своих отношений с Бестужевым-Рюминым. Действительно, скорее всего, начались отношения с насмешек старшего и опытного полковника над молодым прапорщиком. Однако Тизенгаузен ошибается, и ошибается сильно, утверждая, что Бестужев его боялся. Его подчиненный был в тайном обществе на равных не только с полковниками, но и с генералом Волконским, к его мнению прислушивался Пестель, он вел сложнейшие переговоры с польским обществом и «славянами». По заговорщицкой «табели о рангах» Бестужев-Рюмин был на две ступени выше Тизенгаузена.

Бестужев-Рюмин, видимо, быстро нащупал слабую струну своего полкового командира: Тизенгаузен кичился перед ним опытностью, считал себя вправе поучать его, укорять за «бессмысленные рассуждения». Бестужев не возражал, умело играя роль покорного слушателя – «молчал, потупя взор вниз». И взамен получал не только полную свободу передвижения, но и казенные подорожные: путешествовать частным образом бывший семеновец не мог.

Справедливости ради надо отметить, что в двадцатых числах ноября 1825 г. Тизенгаузен арестовал подпоручика сроком на десять дней. Причиной ареста послужила почти полуторамесячная отлучка Бестужева из полка, все это время он жил в Василькове у Муравьева. Правда, через несколько дней полковник отпустил подпоручика из-под ареста по уважительной причине – у Бестужева в Москве скончалась мать и серьезно заболел отец.

Бестужев-Рюмин обещал Тизенгаузену поехать в Киев и оттуда подать корпусному командиру просьбу об отпуске. Но, как известно, вместо Киева он снова поехал в Васильков. Последовавшее через несколько дней восстание черниговцев заставило его оставить первоначальные намерения. «Бестужев должен быть изверг, чудовище! – Как забыть так скоро кончину матери и просьбы умирающего отца? – Гнусное чудовище и тогда, если адская роль, чтобы только меня обмануть ложными письмами из Москвы, была его изобретения или выдумана его другом Муравьевым», - сокрушался по этому поводу арестованный командир полтавцев.

Последний период существования Южного общества декабристов , как известно, ознаменовался тяжелым кризисом в его руководстве. Ситуация эта была в 1935 г. проанализирована М.В. Нечкиной. Она впервые – и справедливо – заговорила о том, что этот период прошел под знаком острого соперничества двух южных руководителей: Пестеля и Сергея Муравьева-Апостола. Впоследствии ее выводы были подхвачены и другими исследователями. Собственно, главный пункт разногласий Пестеля и Муравьева состоял в тактической последовательности действий.

Помимо упований на Петербург как на место, где и должна начаться хорошо подготовленная военная революция, был уверен в том, что первым шагом в революции должно было стать уничтожение императорской фамилии. В отличие от него Сергей Муравьев настаивал на том, что убивать всю «фамилию» не нужно, достаточно «лишить жизни» одного государя, а восставать нужно немедленно – и не в Петербурге, а на юге. Примером для подражания была для Муравьева испанская революция, поднятая подполковником Рафаэлем Риего в 1820 г. Революция эта началась вдалеке от столицы и завершилась победой инсургентов.

Тактические разногласия сопровождались и острым соперничеством двух руководителей. Современникам Пестель был известен как властный, спокойный и холодный прагматик, сторонник крайних мер в отношении не только царской семьи, но и будущего государственного строительства. Готовя военную революцию, он постепенно прибирал к рукам своих собственных воинских начальников, используя при этом подкуп и шантаж. В тайном обществе Пестеля уважали и боялись, но не любили, многие подозревали его в желании узурпировать власть после победы революции и называли «русским Бонапартом».

Сергей Муравьев-Апостол воплощал в себе романтический дух тайных обществ. Политические взгляды Муравьева были весьма расплывчаты, о возможных последствиях будущего переворота он почти не думал. Революцию он считал результатом не длительной подготовки, но горячей революционной импровизации. Властность, жесткость и рассудочность Пестеля были для него неприемлемы.

«Васильковская управа была гораздо деятельнее прочих двух и действовала гораздо независимее от Директории, хотя и сообщала к сведению то, что у нее происходило», - сообщал Пестель на следствии. «В Тульчине подчеркнуто рассматривали нас скорее как союзников общества, нежели как составную его часть», - подтверждал его слова Бестужев-Рюмин. Однако вопрос о роли самого Бестужева в этом кризисе никогда историками не ставился, предполагалось, что он безусловно поддерживал своего друга в споре с Пестелем.

Судя по документам, позиция Бестужева-Рюмина была сложнее. Сложность эту первым подметил в 1825 г. полковник С.П. Трубецкой, руководитель Северного общества, личный враг Пестеля и близкий приятель Сергея Муравьева. Приехав в Киев, Трубецкой поставил перед собой задачу ограничить влияние Пестеля на юге и сделал ставку на сепаратные переговоры с Васильковской управой. «Я видел, - показывал Трубецкой на следствии, - что хоть он (Бестужев-Рюмин. – О.К.) и не доверяет во многом Пестелю, в коем он видит жестокого и властолюбивого человека, но между тем обольщен его умом и убежден, что Пестель судит весьма основательно и понимает вещи в их настоящем виде. Я старался оспаривать принятые Бестужевым мысли Пестеля понемногу, чтобы тем вернее достичь моего намерения».

Зная о близости Бестужева к председателю южной Директории, Трубецкой хотел сделать Бестужева своим агентом во вражеском стане, поручил ему наблюдать за Пестелем. Трубецкой был убежден, что Бестужев-Рюмин действительно выполняет его просьбу. Но когда, основываясь на показаниях Трубецкого, следователи задали Бестужеву вопрос, «что побуждало их (заговорщиков. – О.К.)к сему наблюдению и что вы успели заметить особенного в поступках Пестеля», в ответ они получили резкую и эмоциональную отповедь. «Я не знаю, что комитет разумеет под словом наблюдать. Намерения его были нам известны; - шпионить за ним не было нужно, и никто бы сего не осмелился мне предложить», - написал он.

3

Показания Бестужева-Рюмина содержат несколько метких характеристик личности и дел председателя Директории. Самая известная из них – в его показании от 27 января 1826 г.: «Пестель был уважаем в обществе за необыкновенные способности, но недостаток чувствительности в нем был причиною, что его не любили. Чрезмерная недоверчивость его всех отталкивала, ибо нельзя было надеяться, что связь с ним будет продолжительна. Все приводило его в сомнение; и через это он делал множество ошибок. Людей он мало знал. Стараясь его распознать, я уверился в истине, что есть вещи, которые можно лишь понять сердцем, но кои остаются вечною загадкою для самого проницательного ума».

Приведенная цитата позволяет сделать вывод: Бестужев действительно хорошо распознал лидера южан, как распознал он и поляков, и «славян», и своего полкового командира. В отличие от многих не слишком проницательных современников он не обвиняет Пестеля в бонапартизме. Он говорит о другом: доверчивый романтический век диктует человеку соответствующую линию, манеру поведения. Человеку недостаточно чувствительному, недоверчивому скептику невозможно рассчитывать на благоприятное мнение о себе. Тем не менее, как свидетельствуют бестужевские показания, сам он относился к Пестелю не так, как все.

1823, 1824 и 1825 годы – время постоянных контактов Бестужева и Пестеля. Именно на Бестужева-Рюмина возложили ответственную роль связного между Васильковской управой и Директорией. Взаимная неприязнь Пестеля и Муравьева была известна всему обществу. Муравьев свое негативное отношение к Пестелю даже не пытался скрывать. И во многом благодаря позиции Бестужева между ними не произошло окончательного разрыва.

Пестель был для Бестужева-Рюмина безусловным и авторитетным лидером, мнением которого он очень дорожил. Так, рассказывая следствию об итогах голосования в 1823 г. по вопросу о судьбе императорской семьи, он заметил: «Пестель спросил потом у нас: согласны ли мы с мнением общества о необходимости истребления всей императорской фамилии. Мы сказали, что нет. Тут возникли жаркие и продолжительные прения: Муравьев в своем мнении устоял, а я имел несчастие убедиться доводами Пестеля». Характеризуя поведение в заговоре Сергея Муравьева, Бестужев показывал, что чистота сердца и бескорыстие его друга «были признаны всеми его знакомыми и самим Пестелем» ( курсив мой. – О.К. ). При этом он отмечал, что своими отношениями с Пестелем погубил Муравьева-Апостола, поскольку «характера он не деятельного и всегда имел отвращение от жестокостей, то Пестель часто меня просил, то на то, то на другое его уговорить».

Как точно заметил Трубецкой, Бестужев принял «мысли Пестеля», стал сторонником его политических взглядов и методов руководства тайной организацией. Из показаний Бестужева-Рюмина не видно, что он был в чем-то не согласен с «Русской Правдой». Содержание программного документа он знал очень хорошо и довольно точно излагал. Введение в России республики, отмена крепостного права, 10-летняя диктатура Временного верховного правления – все эти крайне радикальные для той эпохи положения Бестужев-Рюмин в целом одобрял.

Бестужев, как и Пестель, полагал, что далеко не все современники готовы разделить эти взгляды. Людей надо убеждать, а для убеждения хороши все средства, даже и не вполне честные. Судя по ходу и итогам его организаторской деятельности, эту истину Бестужев усвоил хорошо. В отличие от него Пестель не учился у Мерзлякова и, убеждая оппонентов, апеллировал прежде всего к их разуму, пытался сделать их своими сознательными союзниками, что удавалось далеко не всегда. «Мы и тогда очень часто не разделяли его намерений, но не могли ему противоречить по преимуществу его способностей, и по влиянию, которое он имел над нами», - писал член Тульчинской управы Н.В. Басаргин. Обобщая это и другие показания, современный исследователь С.А. Экштут считает: «Пестеля невозможно было переспорить, но он оставлял людей нравственно и эмоционально не удовлетворенными». Бестужев-Рюмин же не старался переспорить, он адресовался к чувствам собеседников и был в деле общения с людьми более удачлив.

И Пестель, и Бестужев-Рюмин использовали в конспиративной деятельности нечестные с точки зрения «чистой морали» методы. «Моральный релятивизм» и макиавеллизм в политике были столь же свойственны Бестужеву, как и Пестелю, только у Бестужева они были разбавлены изрядной долей профессиональной ораторской чувствительности. Более того, подводя итоги организационной деятельности Бестужева-Рюмина в Южном обществе, можно с уверенностью сделать вывод, что Бестужев был достойным и причем лучшим учеником Пестеля в деле строительства и укрепления тайной организации.

«При отъезде Трубецкого из Киева, - показывал Бестужев-Рюмин на следствии, - было положено нами тремя ( т.е. им самим, Сергеем Муравьевым и Трубецким. – О.К. ), что он предложит Северному обществу по введении Временного правления составить комитет из числа членов для сочинения конституции»; конституция же эта не должна была иметь своим источником отвергаемую Трубецким «Русскую Правду». Уважая Пестеля, дорожа его мнением, голосуя за «Русскую Правду», Бестужев тем не менее договаривался с Трубецким о фактической изоляции южного лидера и его конституционных разработок в случае победы революции.

Бестужев-Рюмин был достаточно молод. Вполне естественно, что его путь конспиратора был тернист, на этом пути он делал много непростительных ошибок. Ошибки он делал и при решении вопроса объединения со «славянами», и при переговорах с поляками. Так, известно, что в декабре 1824 г. он с ведома Сергея Муравьева и в обход всех правил конспирации написал письмо польским заговорщикам. В письме, по некоторым сведениям, содержалась просьба убить цесаревича Константина Павловича. Однако князь Волконский, который, собственно, и должен был передать письмо полякам, отвез его Пестелю. «Директория истребила сию бумагу, прекратила сношения Бестужева с поляками и передала оные мне и князю Волконскому», - показывал Пестель на следствии.

В 1825 г., скорее всего, по вине Бестужева-Рюмина были прерваны «сношения» между Васильковом и Каменкой. Согласно опубликованному в 1926 г. Б.Л. Модзалевским письма Бестужева-Рюмина к своему родственнику С.М. Мартынову отец декабриста запретил ему жениться на племяннице декабриста Давыдова Екатерине Бороздиной. Исполнив волю отца и отказавшись от женитьбы, Бестужев тем самым скомпрометировал ни в чем не повинную молодую девушку. Именно на это время – 1824 г. – как раз и приходится ссора руководителя Каменской управы с Муравьевым и Бестужевым. «Известно всем, что мы с ним ( Сергеем Муравьевым-Апостолом. – О.К. ) разошлись неприятно, по особенным обстоятельствам», - показывал на следствии Василий Давыдов. «Я же более году не имел никаких сношений с Давыдовым», - вторил ему Сергей Муравьев.

Стоит отметить, что если причиной ссоры действительно был отказ Бестужева жениться на племяннице Давыдова, то реакция каменского руководителя на его поведение была, по представлениям той эпохи весьма мягкой. Сходная житейская история явилась в сентябре 1825 г. причиной знаменитой дуэли К.П. Чернова с В.Д. Новосильцевым, закончившейся смертью обоих участников.

К чести Бестужева-Рюмина, несмотря на все допущенные ошибки, результаты его организационной деятельности в Южном обществе оказываются не менее значительны, чем результаты деятельности Пестеля. Кроме того, именно осторожный Пестель принял в общество главного декабристского предателя, капитана Аркадия Майбороду. Не обошлась без «своих» предателей – А.К. Бошняка и И.В. Шервуда и Каменская управа. Но ни один доносчик не проник в общество по вине Бестужева-Рюмина. Видимо, ему действительно лучше удавалось распознать людей, чем тульчинским и каменским руководителям.

Если с Пестелем Бестужева-Рюмина связывали деловые отношения, то с Сергеем Муравьевым-Апостолом – близкая личная дружба. Обстоятельства, при которых дружба возникла, нам практически неизвестны. Сами друзья-заговорщики предпочитали на следствии не распространяться на эту тему, в результате до нас дошло лишь одно смутное показание Бестужева: «Муравьев мне показал участие, и мы подружились. Услуги, кои он мне в разное время оказывал, сделали нашу связь теснее».

О том, как возникла дружба, повествует запись Евгения Якушкина, сына декабриста И.Д. Якушкина: «Бестужев был пустой малый и весьма недалекий человек, все товарищи постоянно над ним смеялись, - Сергей Муравьев больше других. «Я не узнаю тебя, брат, - сказал ему однажды Матвей Иванович Муравьев, - позволяя такие насмешки над Бестужевым, ты уничижаешь себя, и чем он виноват, что родился дураком?». После этих слов брата Сергей Муравьев стал совершенно иначе общаться с Бестужевым, он стал заискивать его дружбы и всячески старался загладить свое прежнее обращение с ним. Бестужев к нему привязался, и он также потом очень полюбил Бестужева». Данная запись восходит к воспоминаниям самого И.Д. Якушкина: «В Киеве Раевские, сыновья генерала*, и Сергей Муравьев часто поднимали его ( Бестужева-Рюмина. – О.К. ) на смех. Матвей Муравьев однажды стал упрекать брата своего за его поведение с Бестужевым, доказывая ему, что дурачить Бестужева вместе с Раевскими непристойно». Финал истории с насмешками над Бестужевым в мемуарах И.Д. Якушкина соответствует тому, что сообщает его сын.

Другие современники о причинах возникновения этой дружбы не думали, а только констатировали ее факт. Причем пылкость взаимоотношений Муравьева и Бестужева подчас вызывала удивление и неприятие и у них, и у позднейших исследователей. Так, в одном из писем брату Матвей Муравьев-Апостол, сетуя на то, что Сергей говорит о Бестужеве-Рюмине «не иначе, как со слезами на глазах», называл его мнимым другом. А упоминавшийся ранее генерал М.Ф. Орлов характеризовал их отношения таким жестоким образом, что историки до сих пор еще не решаются пользоваться этой характеристикой в своих исследованиях: «…около Киева жили Сергей Муравьев и Бестужев, странная чета, которая целый год хвалила друг друга наедине».

«Сантиментальной и немного истерической взаимной привязанностью двух офицеров, похожей на роман» считал отношения Муравьева и Бестужева историк Г. Чулков. И даже Н.Я. Эйдельман удивлялся, анализируя непонятную дружбу «видавшего виды подполковника с зеленым прапорщиком». Между тем ничего странного и непонятного в этой дружбе нет, а есть целый ряд домыслов и легенд, разбивающихся при знакомстве с фактами. Во-первых, Муравьев и Бестужев были не только друзьями, но и родственниками. Мать Бестужева-Рюмина, Екатерина Васильевна, урожденная Грушецкая, состояла в кровном родстве с Прасковьей Васильевной Грушецкой, мачехой декабристов Муравьевых-Апостолов. Скорее всего, познакомились будущие декабристы еще до службы в Семеновском полку.

Во-вторых, не совсем правы те современники и историки, которые рассуждают о большой разнице в возрасте между Муравьевым и Бестужевым. Сергею Муравьеву-Апостолу было в 1826 г. 29 лет, в то время как Бестужеву-Рюмину в тюрьме исполнилось 25. Разница между ними – всего четыре года. Правда, Муравьев был участником Отечественной войны и заграничных походов и имел военный опыт, которым не обладал Бестужев.

Образовательный уровень обоих тоже был примерно равным: Муравьев сначала учился в частном пансионе в Париже, затем окончил инженерный корпус в Петербурге. Бестужев, хотя не учился за границей и в корпусе, получил блестящее домашнее образование. И наконец, было много общего в их характерах: у обоих за внешней сентиментальностью, энтузиазмом и экзальтацией скрывалась железная воля и решительность. Родственники, однополчане, почти ровесники, близкие друг другу по духу, по образованию, они просто не могли не подружиться. Укрепили же дружбу общие семеновские «несчастия» и участие в заговоре.

Рассказы же И.Д. Якушкина и его сына о «насмешках» и последующем раскаянии Муравьева следует признать явным вымыслом. Зная характер Сергея Муравьева, трудно поверить, что он насмехался над кем-нибудь вообще, тем более над своим родственником и однополчанином. Да и особая атмосфера в Семеновском полку, тот дух офицерского братства, которыми всегда отличались семеновцы, не позволили бы ему это делать ни в Петербурге, ни в Киеве.

Следует отметить, что в делах тайного общества Муравьев и Бестужев-Рюмин отнюдь не «составляли одного человека». Между ними существовали и политические разногласия: Муравьев не одобрял радикализма своего друга по вопросу о судьбе императорской фамилии. Еще в январе 1823 г. Бестужев, вняв убеждению Пестеля, дал согласие на «убиение» императора.

_________________

*Сыновья знаменитого героя войны 1812 г. генерала Н.Н. Раевского Александр (в 1825 г. отставной полковник) и Николай (в 1825 г. полковник Харьковского драгунского полка) были близкими приятелями С.И. Муравьева-Апостола.

Муравьев же долго противился этому. Не нравилась Муравьеву и бестужевская решительность при решении вопроса о судьбе цесаревича Константина. Когда Бестужев-Рюмин, исполняя отданный Пестелем приказ, стал требовать от поляков «немедленного истребления цесаревича», Муравьев заметил своему другу: «Зачем хочешь ты взять на себя преступления другого народа, не довольно ли уже того, что мы вынуждены были согласиться на смерть императора?»

Функции Сергея Муравьева в Южном обществе коренным образом отличались от тех, которые исполнял Бестужев-Рюмин. Муравьев не занимался партийным строительством, он был лидером военным, разрабатывал конкретные планы вооруженного выступления. И здесь Бестужев-Рюмин действительно был в курсе всех его приготовлений и являлся его верным помощником. Но при этом в деле непосредственной подготовки военной революции он не был ни инициатором, ни главным исполнителем.

Для Бестужева-Рюмина вполне естественным оказалось участие в восстании Черниговского полка. Он играл активную роль в событиях, предшествовавших мятежу: предупредил Сергея Муравьева-Апостола и его брата Матвея о готовившемся аресте, «отклонил» упавших духом братьев от самоубийства, пытался наладить связь со «славянами» и добиться от них вооруженной помощи. Но о самостоятельных его действиях в ходе самого военного мятежа нам ничего не известно. Отнюдь не склонный на следствии выгораживать себя за счет Муравьева, он тем не менее утверждал на допросе: «Я почти машинально следовал за полком и в распоряжениях (как всем известно) участия не брал».

В данном случае Бестужев-Рюмин, скорее всего, говорит правду. Восстание Черниговского полка – звездный час и в то же время логический финал жизненного пути «русского Риего» Сергея Муравьева-Апостола. «Революция наподобие испанской» была его мечтой, его страстью. Сделав попытку осуществить свою мечту, он ни с кем не пожелал впоследствии разделить ответственность за события , утверждая на допросах, что «все возмущение Черниговского полка было им одним сделано». Помощь Бестужева, не имевшего боевого опыта, никогда не командовавшего ни одним солдатом, была, кроме всего прочего, бесполезной для Сергея Муравьева. Как известно, пример Риего не повторился: запланированная заговорщиками военная революция за три дня похода черниговцев превратилась в стихийный солдатский бунт, без труда подавленный верными правительству артиллерийской батареей и несколькими гусарскими эскадронами. При усмирении восстания Сергей Муравьев-Апостол был тяжело ранен.

Подробный анализ поведения Бестужева-Рюмина на следствии в задачу данной статьи не входит – это тема отдельного исследования. Позволю себе высказать лишь некоторые общие соображения.

Тактика, которую первоначально приняло следствие по отношению к Бестужеву, была тактикой запугивания. По мемуарному свидетельству А.Е. Розена, на одном из начальных допросов в Зимнем дворце следователь В.В. Левашов угрожал заговорщику: «Вы знаете, императору достаточно сказать одно слово, и вы прикажете долго жить». Но вскоре выяснилось, что пугать его – занятие бесперспективное. Ни разу во время следствия Бестужев-Рюмин не попросил ни о прощении, ни о снисхождении к себе. Если в первые дни следствия он находился в состоянии нравственного смятения, вызванного разгромом мятежа черниговцев и ранением Сергея Муравьева, то уже к середине января 1826 г. он из такого состояния вышел. У него появилась своя линия поведения, которой он придерживался до самого конца следствия.

Бестужев-Рюмин пытался вести со следствием сложную и опасную игру. Игра эта представляла собой попытку договориться с властью, показать ей, что идея насильственных реформ возникла не на пустом месте, доказать хотя бы частичную справедливость идей тайного общества, даже дать власти некоторые полезные советы. Более того, понимая свою значимость в делах тайного общества, в начале следствия Бестужев-Рюмин попытался договориться напрямую с императором. Еще на юге, на одном из первых допросов он просил позволения написать государю. Сразу же по приезде в Петербург, 24 января, он был допрошен императором.

Как следует из письма, которое Бестужев написал Николаю I через два дня после свидания, заговорщик хотел рассказать своему монарху «все о положении вещей, об организации выступления, о разных мнениях общества, о средствах, которое оно имело в руках». «В мой план входило также говорить с Вами о Польше, Малороссии, Курляндии, Финляндии. Существенно, чтобы все то, что я знаю об этом, знали бы и Вы», - объяснял Бестужев-Рюмин. Из этого же письма явствует, что Николай I не оправдал надежд арестованного мятежника: его совершенно не интересовало мнение подпоручика о положении вещей, ему нужны были лишь фамилии участников тайных организаций. Верный тактике запугивания, император кричал на него, был строг. Разговор с царем привел Бестужева-Рюмина «в состояние упадка духа». В письме Бестужев просил Николая «даровать» ему еще одну встречу, потому что «есть много вещей, которые никогда не смогут войти в допрос; чего я не могу открыть вашим генералам, о том бы я сообщил очень подробно Вашему величеству».

Однако второй аудиенции у царя Бестужев-Рюмин не получил и был вынужден договариваться с генералами. В показании от 4 февраля он писал: «Можно подавить общее недовольство самыми простыми средствами.

Если строго потребовать от губернаторов, чтобы они следили за тем, чтобы помещичьи крестьяне не были так угнетаемы, как сейчас; если бы по судебной части приняли меры подобно мерам великого князя Константина; если бы убавили несколько лет солдатской службы и потребовали бы от командиров, чтобы они более гуманно обращались с солдатами и были бы более вежливы по отношению к офицерам; если бы к этому император опубликовал манифест, в котором он обещал бы привлекать к ответственности за злоупотребления в управлении, я глубоко убежден, что народ оценил бы более эти благодеяния, чем политические преобразования. Тогда тайные общества перестали бы существовать за отсутствием движущих рычагов, а император стал бы кумиром России».

Для того, чтобы эти и подобные им идеи были восприняты адекватно, Бестужеву требовалось доказать свою готовность сотрудничать со следствием. Следовательно, его показания наполнены развернутым изложением замыслов заговорщиков, весьма подробно он пишет о взаимоотношениях с Польским патриотическим обществом. Не менее детально он рассказывает о революционных планах Васильковской управы, о цареубийственных проектах Пестеля, Артамона Муравьева, Василия Давыдова и многих других участников Южного общества. Кроме того, логика игры вела к называнию фамилий известных ему участников заговора.

Особенно не повезло «соединенным славянам». По-прежнему, видимо, считая их «пушечным мясом», в показаниях от 27 января Бестужев впервые заявил, что в ходе объединительных совещаний «славяне» сами вызвались «покуситься» на жизнь императора. Он вспомнил о находившемся у него, а затем уничтоженном списке «славян», в котором были помечены те, кого готовили на роль цареубийц. И утверждал, что большинство «славян» сами внесли себя в список.

На этих показаниях Бестужев-Рюмин настаивал почти до самого конца следствия. Однако в мае ему были предложены очные ставки со «славянами», и он был вынужден согласиться с тем, что почти все они попали в злополучный список заочно, благодаря самому Бестужеву, а также славянским посредникам Горбачевскому и Спиридову.

Правда, в игре со следствием Бестужев-Рюмин соблюдал некую грань, за которую он не переступал никогда. Этой гранью была возможность доказать свою искренность за счет Сергея Муравьева-Апостола.

То, что подполковника Муравьева-Апостола, руководителя военного мятежа, не оставят в живых, было понятно всем (в том числе и самому Муравьеву) с самого начала следствия. Бестужев же самоотверженно бросался защищать своего друга, пытался взять на себя как можно большую часть его вины. В бестужевском показании от 5 апреля читаем: «Не он (Сергей Муравьев. – О.К.) меня, а его втащил за собою в пропасть». Эту мысль он развивал и потом, в показаниях от 7 мая: «Здесь повторяю, что пылким своим нравом увлекая Муравьева, я его во все преступное ввергнул. Сие готов в присутствии Комитета доказать самому Муравьеву разительными доводами. Одно только, на что он дал согласие прежде, нежели со мной подружился, - это на вступление в общество». «Это все общество знает. А в особенности Пестель, Юшневский, Давыдов, оба Поджио, Трубецкой, Бригген, Швейковский, Тизенгаузен».

Составляя показание, Бестужев, скорее всего, рассчитывал получить очные ставки не только с Сергеем Муравьевым, но и со всеми «знающими». И, предупреждая возможное запирательство со стороны товарищей по заговору, добавлял: «Каждому из них, буде вздумает отпереться, я многое берусь припомнить».

Но ни сложная игра Бестужева-Рюмина, ни его самоотверженность по отношению к Сергею Муравьеву не нашли понимания у следователей. Генералы не простили ему высказанного в письме к царю пренебрежения к собственным персонам. Все время следствия его подозревали в неискренности, в том, что на допросах он показывает не всю правду. «В представленных комитету ответах ваших вы сокрыли некоторые важные обстоятельства, о коих имели совершенную известность и о коих теперь собраны достоверные сведения», «комитет, имея все средства уличить вас в том, о чем вы говорите превратно, или вовсе умалчиваете, не желает однако же лишать вас возможности к добровольному открытию всего вам известного» – такие фразы содержатся почти в каждом вопроснике, адресованном Бестужеву. Почти три месяца – половину февраля, март и апрель 1826 г. – заговорщик содержался в тюрьме в ручных цепях.

В связи со следствием по делу Бестужева-Рюмина стоит вернуться к вопросу о причинах позднейшего отторжения его личности и дел современниками. Именно на следствии в сознании декабристов начал формироваться прижившийся в позднейшей мемуаристике миф, изложенный в начале данной статьи. Согласно ему сопредседатель Васильковской управы был экзальтированным «зеленым юнцом», ничего полезного для тайного общества не сделавшим, при этом еще глупым и необразованным. Отчасти виновником возникновения мифа, особенно в отношении собственной необразованности, был сам Бестужев-Рюмин. Очевидно, еще в ходе следствия его товарищам по заговору стало известно, что он просил у генерала Чернышова разрешения отвечать на вопросы по-французски, потому что «более привык к этому языку, чем к русскому». В просьбе было отказано «с строжайшим подтверждением чрез коменданта, чтобы непременно отвечал на русском языке».

На самом деле Бестужев писал по-русски не хуже, чем по-французски. Хотя его показания и поражают точностью подбора слов, образованностью и грамотностью, (естественно, в рамках грамматических представлений начала XIX в.), ему не простили признания в неумении объясняться на русском языке. В позднейших мемуарах этот факт нашел отражение в комичной истории с французскими словарями, которые будто бы Бестужев листал в своей камере, чтобы переводить свои ответы с французского на русский. Одного эпизода, правда, недостаточно, чтобы в глазах современников один из главных руководителей заговора превратился в не умеющего вести себя в приличном обществе «недоумка». Процесс же этого превращения хорошо виден, в частности, из показаний А.З. Муравьева и мемуаров И.Д. Якушкина.

В 1823-1825 гг. двоюродный брат Сергея Муравьева-Апостола полковник Артамон Захарович Муравьев был, как известно, командиром Ахтырского гусарского полка, боярином Южного общества и одним из самых активных членов Васильковской управы. А.З. Муравьев показывал: «Приходил ко мне Ахтырского полка майор Линдинер, я, чтобы говорить с ним, принял его в доме. По прошествии нескольких минут входит Бестужев расстегнутый (в расстегнутом мундире. – О.К.): меня это до того взорвало, что он так мог явиться при штаб-офицере, что хотя по несчастным моим с ним связям я и не мог ему ничего сказать и не сказал, но в душе почти решился с ним прервать все и совсем». По его словам, негодование по этому поводу он выразил Сергею Муравьеву-Апостолу, на что получил от кузена недоуменный ответ: «Может ли тебя такой вздор обидеть?»

Скорее всего, такая ситуация имела место. Расстегнутый мундир руководившего Васильковской управой подпоручика полковник мог воспринять как неуважение, даже вызов. Правда и то, что какое-то неудовольствие по данному поводу было высказано им Сергею Муравьеву.

Реакция же Сергея Муравьева была вполне адекватной. Подполковник очень мягко напомнил двоюродному брату, что в военной иерархии положение полкового командира и подпоручика несравнимо, зато в иерархии тайного общества у них один чин боярина, по должности же Бестужев старше, а коль так, то непорядок в обмундировании все-таки мелочь.

Очевидно, в 1825 г. Артамон хорошо понял намек. На следствии он лукавил, когда говорил, что после этого случая решил оставить общество. Полковник очень дорожил своим статусом боярина, был слишком включен в вертикаль заговора; страх прослыть нерешительным в глазах Сергея Муравьева-Апостола преследовал его все годы пребывания в тайном обществе. Совершенно точно известно, что ни до, ни после этого случая он не пытался выйти из заговора. Напротив, его горячность и упорство в подготовке цареубийства пугали даже не страдавших трусостью васильковских лидеров.

Иван Дмитриевич Якушкин (на момент следствия отставной гвардейский капитан) излагает в мемуарах другой эпизод: историю с неудачной поездкой Бестужева-Рюмина в 1823 г. в Москву. Целью поездки было привлечение московских членов распущенного Союза благоденствия, в частности и самого мемуариста, к исполнению Бобруйского заговора. Бобруйский заговор подразумевал начало военной революции летом 1824 г. в ходе высочайшего смотра войск под городом Бобруйском. После развала союза Якушкин отошел от общества и ему было предложено – от имени Сергея Муравьева вновь вступить в тайную организацию. По показанию Бестужева, Якушкин вступить в общество отказался, так как «был того мнения, что время политического преобразования России еще не настало».

На следствии Якушкину удалось обойти этот эпизод молчание, он отозвался полным неведением о Бобруйском заговоре. Однако в мемуарах он подробно его описывает, предлагая совершенно иную причину своего отказа возобновить членство в обществе. Согласно мемуарам причина состояла в недоверии Якушкина к Бестужеву-Рюмину, он сомневался в том, чтобы Сергей Муравьев дал этому «странному существу» «какое-нибудь важное поручение к нам». При этом Бестужеву было в лицо сказано, «что мы (бывшие московские участники Союза благоденствия. – О.К.) не войдем с ним ни в какое сношение».

«После оказалось, что он точно приезжал от Сергея Муравьева с предложением к нам вступить в заговор, затеваемый на юге против императора», - сообщает мемуарист. Однако вряд ли этому свидетельству можно доверять. Если даже признать, что Якушкин действительно не верил в возможность дружбы и тесных конспиративных связей Муравьева и Бестужева, сомнительно, чтобы он об этом сказал самому Бестужеву, оскорбив тем самым дворянина и офицера. И конечно же, если бы дело обстояло именно так, Бестужев не стал бы на следствии повествовать о политических разногласиях Якушкина с участниками Южного общества.

Вернее другое: в ходе следствия перестала существовать привычная для заговорщиков иерархия чинов тайного общества. Бывшие южные бояре, мужи и братья, боевые офицеры и генералы еще могли представить себя – без ущерба для самолюбия – наравне или даже в подчинении генерал-майора Волконского, полковника Трубецкого, полковника Пестеля, подполковника Муравьева-Апостола. Но представить себя в подчинении 25-летнего армейского подпоручика было выше их сил.

На следствии в показаниях Артамона Муравьева и Михаила Орлова, Василия Тизенгаузена и Александра Поджио и многих других и наметилась своеобразная реакция отторжения личности и дел Бестужева-Рюмина. Спустя годы эта реакция перешла в воспоминания (в частности, в мемуары Якушкина) и начались кочующие из текста в текст рассуждения о его неопытности, странности, неумении вести себя, малозначимости его дел, о его ненормальности.

Сам же Бестужев-Рюмин и те руководители заговора, к которым он был особенно близок, оценивали его роль в тайном обществе совершенно по-иному. В письме к царю Бестужев говорил о себе как о вожде заговора, пригодном к тому же к осуществлению революции. Сергей Муравьев-Апостол утверждал на следствии, что самое большое влияние на Южное общество имели три человека: он сам, Пестель и Бестужев-Рюмин.

В заговоре Бестужев-Рюмин, как и многие другие декабристы, нашел то, чего был лишен в обычной жизни – возможность самореализоваться. Он хотел стать дипломатом и стал им – в рамках тайного общества. Он учился искусству убеждать и сумел применить свои познания в деле построения заговора. Военная карьера его прервалась из-за «семеновской истории», но он сделал карьеру в Южном обществе. Бестужев мыслил себя лидером, решающим судьбы страны. Он и стал таким лидером. Он планировал революцию, вел переговоры, занимался партийным строительством и всюду добивался тех результатов, которых желал.

В связи с этим следует признать, что Верховный уголовный суд действительно не ошибся, высоко оценив его статус и роль в тайном обществе. Подпоручик Полтавского пехотного полка Михаил Бестужев-Рюмин, проходивший в приговоре под № 4, был признан виновным в том, что «имел умысел на цареубийство, изыскивал к тому средства, сам вызвался на убийство блаженной памяти государя императора и ныне царствующего государя императора, избирал и назначал лиц к свершению оного; имел умысел на истребление императорской фамилии, изъявлял оный в самых жестоких выражениях рассеяния праха*, имел умысел на изгнание императорской фамилии и лишение свободы блаженной памяти государя императора и сам вызвался на совершение сего последнего злодеяния, участвовал в управлении Южным обществом, присоединил к оному Славянское, составлял прокламации и произносил возмутительные речи, участвовал в сочинении лже-Катехизиса, возбуждал и приуготовлял к бунту, требуя даже клятвенных обещаний целованием образа, составлял умысел отторжения областей от империи и действовал в исполнении оного, принимал деятельнейшие меры к распространению бунта привлечением других, лично действовал в мятеже с готовностию пролития крови, возбуждал офицеров и солдат к бунту и взят с оружием в руках».

_________________

*Здесь цитируются показания члена Общества соединенных славян В.А. Бечасного: «Когда Бестужев говорил о истреблении династии, то припоминаю себе, что отозвался в следующих выражениях: “надобно и самый прах их по земле развеять”».

4

Кавалергарда век недолог

Давид Рохленко

Неожиданная архивная находка свидетельствует: М. Бестужев-Рюмин не собирался быть военным.

“Если явилась бы необходимость, я приказал бы арестовать половину нации ради того, чтобы другая половина осталась незараженной”, – заявил Николай I после восстания декабристов. На самом деле к следствию были привлечены 579 человек, 121 из них предан суду. Репрессиям подверглись также более трех тысяч солдат и матросов.

Все подследственные должны были в письменной форме ответить на вопросы: “Где воспитывались вы? Если в публичном заведении, то в каком именно, а ежели у родных или родственников, то кто были ваши учителя и наставники? В каких предметах старались вы наиболее усовершенствоваться? Не слушали ли сверх того особых лекций? В каких науках, когда, у кого и где именно? С какого времени и откуда заимствовали вы свободный образ мыслей?”

Отвечая на них, двадцатичетырехлетний подпоручик Полтавского пехотного полка Михаила Павлович Бестужев-Рюмин написал: “Воспитывался я в родительском доме. Брал уроки у Р. Сен-Жерман, Зонненберга, Шрама, Ринардиона. Также у Профессоров: Мерзлякова, Цветаева, Чумакова и Каменецкого. Старался я более усовершенствоваться в Истории, Литературе и иностранных языках. Готовился я быть дипломатом. Никаких особенных лекций я не слушал”.

“Первыя либеральные мысли, – писал далее декабрист, – почерпнул я в трагедиях Вольтера, которыя к моему несчастию слишком рано попались мне в руки. После, приготовляясь к экзаменам учрежденному на основе указа 1809 года Комитету, я тщательно занимался Естественным правом, Гражданским, Римским и Политическою Экономиею. Таковыя занятия дали мне наклонность к Политике”1.

Бестужев-Рюмин называет четырех профессоров Московского университета и сообщает о подготовке к экзаменам в Комитете, учрежденном при этом университете. Неясно, однако, сдавал ли экзамены будущий декабрист, а если да, то с каким результатом?

Собирая материал для написания романа “Декабристы”, Л.Н. Толстой обратился к племяннику Михаила Павловича, известному историку К.Н. Бестужеву-Рюмину с просьбой рассказать все, что он знает о своем дяде. Константин Николаевич, родившийся через три года после его казни, сообщил, в частности, писателю, что “меньшего из братьев – Михаила дед и бабка (отец и мать декабриста. – Д.Р.) долго держали при себе, бабка его особенно любила. Воспитателем был француз-гувернер (имя которого я, к сожалению, позабыл). Когда дед переехал в Москву, Михаилу Павловичу взяли, более для приличия, русских учителей. Мерзляков и Цветаев давали ему уроки, но все напрасно”.

Неожиданная находка в Центральном историческом архиве Москвы (ЦИАМ) по-новому освещает этот вопрос. Оказалось, что в делах правления университета за 1818 год под номером 147 хранится “Дело о выдаче аттестата испытывавшемуся в Комитете испытаний Михайле Бестужеву-Рюмину”. Этот Комитет был создан при Московском университете в соответствии с указом Александра I “О правилах производства в чины по гражданской службе и об испытании в науках для производства в коллежские асессоры и статские советники”.

Правила эти должны были способствовать повышению уровня образования чиновников, “дабы положить наконец предел искателям чинов без заслуг”. Чиновник, имеющий определенный стаж работы и положительный отзыв начальства, не мог рассчитывать на повышение, “пока не представит свидетельства от одного из состоящих в Империи университетов, что он обучался в оном с успехом наукам, гражданской службе свойственным, или что, представ на испытание, заслужил на оном одобрение в своих знаниях”.

В январе 1818 года шестнадцатилетний Михаил Бестужев-Рюмин обратился в Комитет испытаний с просьбой допустить его к сдаче экзаменов. Очевидно, мечтавший о дипломатической карьере юноша рассчитывал, что получение университетского аттестата позволит ему начать карьеру не с должности мелкого канцелярского служащего, а в чине 8-го или 9-го класса – коллежского асессора или титулярного советника. Хранится в деле № 147 копия аттестата.

Как видно из этого документа, “дворянин Михайла Бестужев-Рюмин в испытании, учиненном ему от Комитета...” показал “хорошие” и “очень хорошие” знания по всем предметам, вместо одного иностранного языка продемонстрировал знание трех, успешно выполнив перевод с французского, немецкого и английского языков на русский. Следует отметить, что во время испытаний экзаменаторы не использовали еще один возможный вариант оценки – “достаточные знания”, что соответствует сегодняшней “тройке”. Таким образом, вопреки информации своего племянника, основанной, видимо, на неточных за давностью времени сведениях от родственников, Михаил Бестужев-Рюмин брал уроки у профессоров вовсе не напрасно.

Аттестат был подписан 23 февраля 1818 года ректором университета Иваном Геймом и деканами Антоном Прокоповичем-Антонским и Львом Цветаевым и скреплен университетской печатью. Однако Бестужев-Рюмин не воспользовался полученным документом. Он поступил на службу в Кавалергардский полк, куда был зачислен юнкером 13 июля того же года. Трудно сказать, что стало причиной такого решения. Скорее всего, юноша подчинился воле родителей, следовавших традициям большинства дворянских семей посылать сыновей на военную службу.

Получая аттестат, Бестужев-Рюмин не знал, что через пять лет станет активным членом Южного общества, сыграет важную роль в объединении его с Обществом соединенных славян, возглавит вновь созданную Славянскую управу Южного общества, проведет успешные переговоры о совместных действиях с польскими революционерами, в конце декабря 1825 года станет ближайшим помощником Сергея Муравьева-Апостола во время восстания Черниговского полка, а после его разгрома будет схвачен с оружием в руках, привезен в Белую Церковь, откуда 19 января 1826 года его доставят закованным в Петербург... Верховным уголовным судом Павел Пестель, Кондратий Рылеев, Сергей Муравьев-Апостол, Михаил Бестужев-Рюмин и Петр Каховский были приговорены к четвертованию, которое “по высокомонаршему милосердию” было заменено повешением.

Судя по воспоминаниям декабриста Николая Басаргина, Бестужев-Рюмин не думал о возможности вынесения ему смертного приговора. “Теперь желаю только, – говорил он, – чтобы меня не разлучили с Сергеем Муравьевым, а если нам суждено провести остаток дней в заточении, то по крайней мере, чтобы мы были вместе”. Его желание исполнилось, но иным, трагическим образом: оба декабриста пошли вместе на эшафот.

Хмурым туманным утром 13 июля 1826 года смертников вывели из казематов Петропавловской крепости. “Все спокойно смотрели на приготовления к казни, кроме Михайлы Бестужева, – вспоминал в своих “Записках” Иван Якушкин. – Он был очень молод, и ему не хотелось умирать”.

Какое фатальное совпадение двух дат! Ровно восемь лет назад, в тот же день 13 июля, юный Бестужев-Рюмин надел юнкерский мундир. Невольно возникает мысль: если бы вместо этого он воспользовался полученным университетским аттестатом и поступил на гражданскую службу, то, может быть, впоследствии осуществилась бы его мечта, а в историю русской дипломатии вошла бы яркая фигура высокообразованного человека, преданного идеалам свободы и социальной справедливости. Впрочем, как и история народа, так и судьба отдельного человека не терпит сослагательного наклонения...

1 “Восстание декабристов. Материалы”, т. IX. М., 1950, с. 49. Цитаты приведены с сохранением грамматических особенностей оригинала.

5

О.И. Киянская

Декабрист М.П. Бестужев-Рюмин в оценке современников

Декабрист М.П. Бестужев-Рюмин – фигура парадоксальная. Один из пяти казненных, один из главных деятелей движения, но если о других деятелях написана большая литература, то о нем почти никакой литературы нет, за исключением двух-трех статей, написанных в двадцатые годы. И очень мало известно о его личности и делах. Я полагаю, что главная причина этого – оценки современников. С одной стороны, существует убеждение современников, которое подтверждается известной фразой Пестеля на следствии, что Бестужев-Рюмин составляет одного человека со своим другом Сергеем Муравьевым.

С другой стороны, есть многочисленные негативные отзывы о нем. Например, Михаил Орлов пишет: «Бестужев с самого начала так много наделал вздору и непристойностей, что его к себе никто не принимает».

Михайловский-Данилевский считал, что Бестужев-Рюмин «играл в обществе роль шута, вел себя так ветрено, что над ним смеялись».

Декабрист Басаргин: сердце у Бестужева-Рюмина «было превосходное, но голова не в порядке». И.Д. Якушкин: Бестужев «взбалмошный и совершенно бестолковый мальчик, странное существо», «в нем беспрестанно появлялось что-то похожее на недоумка». Такого рода большинство оценок, данных самими декабристами.

В связи с этим возникают две проблемы.

Во-первых, кем был реально Бестужев-Рюмин, был ли он «недоумком», правы ли мемуаристы, или они не правы. Если они правы, то, собственно, за что его казнили, если они не правы, то возникает вторая проблема – с чем были связаны такие отзывы, откуда такая интерпретация его личности?

Его биография мало изучена. Он происходил из обедневшей семьи, его отец был отставным городничим маленького городка Горбатова. Он был пятым ребенком в семье. Несмотря на это, получил очень хорошее домашнее образование.

Сначала служил в кавалергардах, затем в семеновском полку, затем произошла семеновская история, после чего он оказался в армии в Полтавском полку. В 1822 г. вступил в тайное общество (общепризнанная дата 1823 г. – неверна). Через год он становится руководителем управы и определяет свои функции в тайном обществе. Это – партийное строительство, говоря современным языком. На суде ему инкриминировались два эпизода: переговоры с Польским патриотическим обществом и присоединение Общества соединенных славян к Южному обществу. Здесь интересно, как именно он сделал то и другое. Сам он показывал на следствии, что мечтал стать дипломатом и только отец выбрал для него карьеру военного. У него был учитель Мерзляков, известный поэт и автор учебника по риторике, учебника, который много раз переиздавался и был очень популярен в начале 1820-х годов. Те знания, которые дал ему Мерзляков, Бестужев-Рюмин впоследствии применил в своей практической конспиративной деятельности.

Он был известен как автор многочисленных т. н. «речей», которые декабристы потом воспроизводили в своих показаниях и некоторые даже помнили наизусть, настолько они были яркими. При филологическом анализе этих речей выясняется, что они – не импровизация, а профессиональное построение по риторике Мерзлякова. Он делал их так, как его учили.

Его дипломатические переговоры проходили целый ряд этапов. Как отмечали многие польские заговорщики и члены Общества соединенных славян, первое впечатление, которое он производил на собеседника, было отрицательным. Он настораживал и обескураживал своей странностью, странностью своего поведения и напором, который он обрушивал на собеседника. Собственно, Мерзляков так и пишет, что для того, чтобы иметь успех в науке убеждать, прежде всего, нужно вызвать к себе интерес у собеседника. Бестужев так и делал. Кроме того, он выяснял, чего хотят собеседники, каковы их идеи, на чем они настаивают. На следующую встречу он приносил новую речь, где уже учитывались интересы собеседников. Выстраивалась система аргументов, призванных действовать не столько на разум, сколько на эмоции. В этом заключался важный риторический прием той эпохи.

Система аргументов, которую подбирал Бестужев-Рюмин, в каждом случае была своеобразна. Он не стеснялся прямой фальсификации. Известна история, когда он рассказывал «соединенным славянам», что в тайном обществе, к которому он принадлежит, уже есть конституция, одобренная знаменитыми западными публицистами, и от «славян» требуется только принять ее в качестве собственного программного документа. Потом на следствии он сам признался, что говорил неправду. В беседах с поляками, которые хотели прежде всего освобождения Польши, он избрал своим главным аргументом дружбу народов, говоря, что вражда народов есть анахронизм. А на переговорах с «соединенными славянами» он пытался увести собеседников от интернациональной идеи и сделать их сторонниками патриотического Южного общества, объясняя им, что нужно думать о русских, а не об иноземцах и запрещал им общаться с поляками. Таким образом, он подбирал различные аргументы для каждого конкретного случая.

«Славяне», молодые офицеры, горевшие жаждой славы, мечтали о своем «Тулоне» и о славе в потомстве. Эта идея и способствовала их вступлению в Южное общество.

В переговорах со «славянами» и поляками выяснилось, что Бестужев мастер не только риторики, но и интриги. Известен эпизод с майором Спиридовым, одним из лидеров Общества соединенных славян, который был избран посредником между Южным обществом и «славянским», приобрел статус руководителя управы, но был не согласен с «Русской правдой» и пытался возражать Бестужеву-Рюмину. Бестужев придумал другую структуру подчинения «славян» Южному обществу, в результате чего Спиридов превратился в представителя отдельной профессиональной группы в Васильковской управе Южного общества – пехоты.

Бестужев-Рюмин обладал незаурядным актерским мастерством, что сказалось, например, в его взаимоотношениях с полковым командиром, декабристом Тизенгаузеном. Уже на следствии Тизенгаузен вспоминал, что на самом деле не понимал, кто такой Бестужев-Рюмин, ему казалось, что это «маленький глупый мальчик», который его очень боится и внимательно выслушивает все его высказывания, а потом выяснилось, что Бестужев имел полную свободу передвижения по всей территории России, хотя это было запрещено для бывших «семеновцев», и что он совершенно не боялся своего командира, а просто умело играл свою роль.

Все эти качества Бестужева-Рюмина привели к тому, что итоги его деятельности в Южном обществе были очень внушительными. С поляками был заключен предварительный договор о совместных действиях. Общество соединенных славян вошло в состав Южного общества.

Можно сделать вывод, что мнение современников о Бестужеве, что это был недоумок, человек, не понимающий, чего он хочет, дурак и т. д., было предвзятым. На следствии он сам все время пишет о себе как о вожде, лидере, пытается добиться аудиенции у царя, рассказать ему о своих идеях и планах. Откуда же такое отторжение его личности и дел?

Скорее всего, такое отношение возникло на следствии, когда перестала существовать иерархия тайного общества, деление на «братьев», «мужей» и «бояр». Когда эта иерархия существовала, Бестужева-Рюмина никто «недоумком» не считал, ему подчинялись и многие были подвластны его обаянию. Но потом выяснилось, что они подчинялись обыкновенному подпоручику, совсем молодому человеку, и это было очень трудно перенести. И на следствии, в показаниях многих декабристов – Орлова, Якушкина, Артамона Муравьева  и других – началась эта реакция отторжения, а затем из следственных дел это перекочевало в мемуары.

Отзывы современников, на мой взгляд, не должны заслонять личность этого человека и выдающегося декабриста. Он «виноват» только в том, что был моложе многих.

И, конечно, личность эта достойна изучения.

6

M.П. Бестужев-Рюмин

Данные о политическом обществе       
       

По возвращении с театра войны среди гвардейцев образовалось Тайное общество с целью введения конституционного порядка посредством вооруженной силы. Это Общество имело отделения в армии и среди дворянства обеих столиц и даже в провинции. Поскольку не ограничивались приемом людей просвещенных и принимался туда всякий недовольный, число членов стало столь значительно, что оказалось необходимым созвать съезд в Москве, чтобы определить точно цель, к которой стремились, средства, которыми располагали, и те, которые можно было приобрести.

По предложению Тургенева большинством было постановлено, что вводимое правительство будет республиканским, по образцу Соединенных Штатов, но при условии сохранения территориальной неделимости.

Особенно способы действия вызвали упорные дебаты. Одни хотели избавиться от царя, а оставшихся членов царствующей семьи выслать за границу; другим внушало отвращение пролитие крови императора, и Сергей Муравьев написал тогда речь, в которой он сильно восставал против замышляемого убийства. В ней он предлагал овладеть доверием войск, захватить Москву и провозгласить там новый порядок. Предложение было отклонено под предлогом, что открытое восстание повлекло бы за собой несомненно гражданскую войну.

Спорили столько, что кончили непониманием друг друга. Реорганизация, которую хотели провести в Обществе, еще более ожесточила умы; наконец, под предлогом, что правительство все открыло, решили разойтись, а Общество было объявлено распущенным.

На юге Пестель протестовал против этого роспуска и реорганизовал Общество по новому плану. Оно переформировалось также и в Петербурге. Одна вента сформировалась и в Москве. Большое число членов было устранено. Другие же не возвратились совсем в Общество. Цель осталась та же, но Пестель заставил принять большинством искоренение царской семьи.

Сергей Муравьев вернулся и принял меня на киевских контрактах в 1823 г. Мы тотчас же выразили протест против истребления, и я написал речь об опасности кровавых мер (речь известна всему Обществу). С того времени снова начались разногласия, которые оставались до конца и производили множество столкновений. В Тульчине подчеркнуто рассматривали нас скорее как союзников Общества, нежели как составную его часть. Направление второй Главной управы, во главе которой мы были, не нравилось. Когда-нибудь станет известно, что Сергей Муравьев и я постоянно были умеренными членами в Обществе.

В тот же год мы поехали в Бобруйск, где приняли Швейковского и Норова (который в одно и то же время оставил Общество и службу). Узнав, что император будет делать смотр войскам, мы решили захватить его, заставить его подписать отречение, держать его под стражей и итти немедленно на Москву, увлекая по пути войска и осведомляя о себе народ прокламациями. Царствующий ныне государь также должен был быть арестован. Так как нас было только четверо в отделении, то я поехал в Москву с письмами к Михаилу Фонвизину и Михаилу Муравьеву, чтобы снова связать их с Обществом и привлечь нескольких молодых людей, которые прибыли бы в Бобруйск почти одновременно с императором и были бы включены в полки на предмет произведения арестов. Я не нашел в городе никого из тех, к кому я был направлен, и вернулся, говоря, что наш проект не может быть выполнен в этом году.

1824 год прошел без какого-либо другого выдающегося события, кроме нашего союза с поляками (о котором я буду говорить особо). Однако Общество делало успехи.

В 1825 году, услышав, как говорили, что император будет проводить смотр нашего корпуса, мы снова взялись за наш Бобруйский проект, но, уступая настояниям Директории и желанию большинства членов, мы согласились принести в жертву императора. Но мы держались твердо sa изгнание, но не за искоренение остальной семьи (это дело известное).
 
Прибыв в лагерь, мы узнали от Тютчева, бывшего семеновца, что существовало Общество под названием Соединенных славян и что оно действовало успешно. Я был приглашен на одно заседание. Я увидел там несколько артиллерийских офицеров из 8-й бригады и несколько пехотных офицеров 8-й дивизии; общее число простиралось до 20 человек. В большинстве артиллерийские офицеры мне показались очень решительными. Не так было с пехотинцами. Я назначил другое собрание в деревне по соседству с лагерем, и там те, которых я назвал на допросе, предложили себя для нанесения удара императору.

Тем временем мы постоянно собирались у Артамона Муравьева8. Одно собрание было у нас. Одно у Швейковского, в тот день, когда было получено известие, что у него отнят полк. Тогда Артамон стал настаивать на спешности действия. Он предложил себя для нанесения удара. На один момент все согласились с его мнением. Было решено послать Славян в Таганрог, чтобы уничтожить императора, арестовать Рота, Толя, вести их за корпусом, который немедленно направится на Москву. Мы же, Сергей Муравьев и я, однако, были того мнения, чтобы подождать смотра следующего года, на котором, как нам говорили, соберутся три корпуса и будет император. Приехавший на другой день после совещания Швейковский предложил то же самое; и проект был снова отсрочен.

В течение ноября месяца Артамон Муравьев приезжал в Васильков, опять настаивая на предложении начинать. Мы его от этого отговорили.

В ночь с 25 на 26 декабря прибыли жандармы, чтобы взять Муравьева, но он был в Любаре. Я поехал к нему. Мы с ним сговорились о том, что делать. Поднять на местах расквартирования неподготовленные войска было делом трудным. Хотя Артамон обещал присоединиться к нам, если мы выступим, но расстояние, которое необходимо было покрыть для достижения этого соединения, было велико. Полки, которые встречались на пашем пути, не были нашими. Все эти. обстоятельства нас обескуражили, и мы решили скрыться. Рассудив затем, что все равно мы неминуемо будем открыты, мы решили попытать счастья.

Я отправился уведомить Славян, чтобы они приготовили солдат к соединению с нами, лишь только мы появимся. Но, узнав, что местность в полном смысле слова наводнена жандармами, которые меня искали, я вернулся назад.

В это время подполковник Гебель в сопровождении жандармов приехал арестовать Муравьева. Но находившиеся там офицеры, в продолжении долгого времени озлобленные против Гебеля, бросились на него и нанесли ему несколько ударов штыками. Потом они захватили жандармов. На следующий день Муравьев во главе двух рот отправился в Васильков. Я присоединился к нему по дороге... Мы вошли в город. Принесли знамена. Муравьев приказал отпустить на волю солдат, содержащихся на гауптвахте, заставил принести к нему полковую кассу и провел ночь за подготовкой диспозиции похода.

Утром 31 декабря, после молитвы и чтения полковым священником рода катехизиса, Муравьев покинул Васильков. Мы отправились в Мотовиловку, где были соединения 1-я гренадерская и 1-я мушкетерская роты. Только часть мушкетерской роты присоединилась к нам. С этого времени настроение начало падать. Походы утомляли солдат. Порядок, который Муравьев хотел ввести, вызывал ропот; наконец, после четырех дней похода, подобного похоронной процессии, мы встретили на равнине Ковалевки конную артиллерию с несколькими эскадронами гусар.

(Артиллерия была из роты Пыхачева, члена нашего Общества.) Хотя мы имели возможность пробиться, но Муравьев предпочел лучше пожертвовать собой, чем назначать междоусобную войну. Он заставил войска сложить оружие {2-я гренадерская, которая была во главе колонны, это засвидетельствует.-- Примеч. М. Бестужева-Рюмина.}. Ни одного ружейного выстрела не было произведено. Но, несмотря на то, что можно было ясно различить, что происходило в колонне, нам вместо парламентера послали пушечное ядро, и пальба продолжалась. Картечный залп поверг Муравьева. Тогда я повторил приказ рассеяться и, подняв Муравьева, пошел с ним навстречу гусарам, которым мы сдались. Ипполит Муравьев, у которого были пистолеты, пустил себе пулю в лоб.
     

Примечания

       
"Данные о политическом обществе" - краткий обзор деятельности Бестужева-Рюмина в тайном обществе, составленный им в 1826 году по требованию Следственной комиссии.
 
Публикуется по изд.: Восстание декабристов. Материалы, т. IX. М., Госполитиздат, 1950.
       
Бестужев-Рюмин Михаил Павлович (1803-1826) - активный участник движения декабристов. Вместе с С.И. Муравьевым-Апостолом руководил Васильковской управой Южного общества. Один из организаторов восстания Черниговского полка. Казнен 13 июля 1826 года.
       
1. Съезд представителей всех управ Союза Благоденствия был созван в январе 1821 года в Москве. Чтобы рассеять подозрения правительства, которое знало о существовании общества из доноса, и удалить из него малоактивных членов, было решено формально объявить о роспуске Союза Благоденствия. В действительности же съезд постановил создать новую конспиративную организацию. Был принят новый устав, в котором указывало"", что "главная цель Общества состоит в том, чтобы приготовить государство к принятию представительного правления". Для достижения этой цели "признавалось необходимым действовать на войска и приготовить их на всякий случай". Таким образом, съезд послужил исходным пунктом для реорганизации общества. Он утвердил новую тактику, предусматривавшую применение оружия.
 
2. После Московского съезда на севере и юге возникли две крупные тайные организации - Северное и Южное общества, которые разработали программные документы (конституционные проекты), подготовили восстание 14 декабря в Петербурге а восстание Черниговского полка на Украине. Южное общество было создано весной 1821 года и состояло из трех управ: Тульчинской, Васильковской и Каменской. В руководящий центр общества - директорию - были избраны: П.И. Пестель, А.П. Юшневский и Никита Муравьев. Северное общество возникло в конце 1822 - начале 1823 года в Петербурге. Основание общества и его политическая деятельность на первом этапе связаны с именем Никиты Муравьева. Включение его в состав директории Южного общества диктовалось необходимостью координации действий тайных организаций.
 
3. Повало-Швейковский Иван Семенович (1790-1845) - полковник, командир Алексопольского полка, член Васильковской управы Южного общества. Осужден на двадцать лет каторги. С 1839 года - на поселении в Кургане, где и умер.
 
4. Норов Василий Сергеевич (1793-1853) - отставной подполковник, член Васильковской управы Южного общества. Осужден на пятнадцать лет каторги. С 1826 года - в Свеаборге, Бобруйске, в 1835 году переведен рядовым на Кавказ. С 1838 года жил в подмосковной деревне под надзором полиции. Умер в Ревеле.
 
5. Александр I.
 
6. Николай I.
 
7. Речь идет о переговорах, которые по поручению директории Южного общества Бестужев-Рюмин вел с польским революционным обществом о совместном выступлении против самодержавия.
 
8. Муравьев Артамон Захарович (1794-1846) - полковник, член Союза Спасения, Союза Благоденствия, Южного общества, командир Ахтырского гусарского полка. Осужден на двадцать лет каторги. С 1826 года - в Нерчинских рудниках, с 1839-го - на поселении в Иркутской губернии, в селе Большая Разводная.
 
9. Рот Л.О. - генерал-лейтенант, командующий 3-м корпусом 2-й армии на юге.
 
10. Толь К.Ф. - генерал-лейтенант, начальник штаба 1-й армии.
 
11. Гебель Г.И. - командир Черниговского полка.
 
12. Пыхачев Матвей Иванович (1791-186?) - капитан конно-артиллерийской роты, член Южного общества. Во время выступления Черниговского полка Пыхачев изменил тайной организации, перешел на сторону правительственных войск и 3 января 1826 года активно участвовал в подавлении восстания. Именно поэтому он не был подвергнут наказанию.
 
13.  Ипполит - И.И. Муравьев-Апостол (1806-1826), прапорщик, младший брат С.И. Муравьева-Апостола. Увидев, что восстание Черниговского полка подавлено, застрелился на поле битвы.

7

Михаил Бестужев-Рюмин

Михаил Павлович Бестужев-Рюмин родился 23 мая 1801 г. в деревне Кудрёшки Горбатовского уезда (ныне Богородицкий район) Нижегородской губернии. Бестужевы-Рюмины принадлежали к старинному дворянскому роду, их поместья располагались в Московской и Нижегородской губерниях. Отец будущего декабриста Павел Николаевич (1760-1826, Москва) служил "в военной и гражданской" службе, прошёл путь от коллежского асессора до надворного советника, несколько лет занимался питейными откупами в Васильсурском и Горбатовском уездах, последние годы служил городничим в Горбатове, а затем, выйдя в отставку, жил в Кудрёшках.

Женитьба Павла Николаевича на Екатерине Васильевне Грушецкой (р. 1748), владелице миткалевой фабрики в селе Ново-Никольском Звенигородского уезда Московской губернии, дала ему возможность упрочить своё экономическое положение. В приданое за Екатериной Васильевной отошли не только фабрика, но и имение Зименки в Семёновском уезде Нижегородской губернии. Позже Павел Николаевич приобрёл соседнее с Зименками село Ямново. За Бестужевыми-Рюмиными по ревизским сказкам насчитывалось 641 душа крепостных.

Павел Николаевич и Екатерина Васильевна жили дружно, неспешно, сытно, ничем не отличаясь от окружавших их помещиков. Сыновья, а их было пятеро (Иван (18.05.1789 - 15.05.1866), Николай (1790 - 1848), Владимир (убит в 1805 г. под Фридландом) и Александр), получили типичное домашнее образование. Самым младшим был Михаил. В детстве он увлекался историей, литературой, ему легко давались иностранные языки. Декабрист А.Е. Розен впоследствии вспоминал, что юный Бестужев-Рюмин "на французском языке выражался лучше и легче, нежели на русском". На зиму семья перебиралась в Нижний Новгород, как это делало большинство нижегородских помещиков.

В 1816 г. Бестужевы-Рюмины переезжают в Москву. Здесь Михаил частным порядком берёт уроки у профессоров Московского университета - Мерзлякова, Цветаева, Чумакова и Каменецкого, а также пользуется уроками Р. Сен-Жермена, Зонненберга, Шрамма и Ринардиона; занимается историей, естествознанием, литературой и иностранными языками.

13 июля 1818 г. по примеру старших братьев Михаил поступает на военную службу юнкером в Кавалергардский полк. 12 апреля 1819 г. он уже эстандарт-юнкер, а с 9 марта 1820 г. - подпрапорщик с переводом в лейб-гвардии Семёновский полк.

Но в Семёновском полку Михаил Бестужев-Рюмин прослужил всего несколько месяцев. Полк восстал, требуя смещения своего командира - аракчеевского ставленника полковника Шварца, замордовавшего нижних чинов вконец. Семёновцев усмирили, а полк расформировали. Многих офицеров, в том числе и Бестужева-Рюмина, перевели из гвардии в Полтавский пехотный полк (24.12.1820). Покидая С.-Петербург, он писал отцу: "Сию минуту, - 26 декабря 1820 года, - еду в Полтаву. Долго ли пробудем, неизвестно; есть надежда, что нас простят. Ради бога, не огорчайся, карьера может поправиться. В бытность мою в Петербурге не успел заслужить прежние вины, но новых не делал и впредь всё возможное старание употреблю сделаться достойным вашей любви. Прощайте. Бог даст всё переменится".

12 января 1821 г. М.П. Бестужев-Рюмин был произведён в прапорщики, 22 октября того же года - назначен батальонным адъютантом, 1 марта 1822 г. - переименован в фронтовые адъютанты и, наконец, 20 мая 1824 г. - произведён в подпоручики.

Переведённых в обычный армейский полк гвардейцев всячески преследовали. Им не давали отпусков и не принимали просьбы об отставке, не представляли к наградам. Даже к умирающей матери Михаила не пустили в отпуск.

Здесь он сближается с бывшим сослуживцем по Семёновскому полку Сергеем Ивановичем Муравьёвым-Апостолом, одним из руководителей тайного общества, который оказал большое влияние на формирование взглядов Михаила Павловича. Бестужев-Рюмин был горяч, энергичен, натурой увлекающейся до самозабвения. Видимо поэтому в Южное общество он принимается не сразу, а лишь в конце 1822 года. Избрав путь к освобождению крестьянства от крепостной зависимости и свержению самодержавия "посредством войск", члены тайного общества деятельно готовились к этому. Южное общество было разделено на три управы: центральной была Тульчинская управа под началом Павла Пестеля; начальниками Васильковской управы стали Сергей Муравьёв-Апостол и Михаил Бестужев-Рюмин; Каменскую управу возглавили князь Сергей Волконский и Василий Давыдов.

Михаил Павлович очень активен. В 1824 г. он "входит в сношения с варшавским тайным обществом", а через несколько месяцев открывает ещё одну тайную организацию - Общество соединённых славян. Оно возникло в местечке Решетиловка Полтавской губернии и действовало самостоятельно. Его члены были офицерами из малоимущего или разорившегося дворянства. Они были сторонниками народного выступления и были против военной революции и диктатуры. Однако Бестужев-Рюмин их убедил влиться в Южное общество. Позже, в апреле 1826 г. в своих показаниях он приводит свою речь, обращённую к членам Общества соединённых славян: "Век военной славы кончился с Наполеоном. Теперь настало время освобождения народов от угнетающего их рабства, и неужели русские, ознаменовавшие себя столь блистательными подвигами в войне истинно отечественной, русские, исторгшие Европу из-под ига Наполеона, не свергнут собственного ярма и не отличат себя благородной ревностью, когда дело пойдёт о спасении Отечества, счастливое преобразование коего зависит от любви нашей свободы?..

Порывы всех народов удерживает русская армия - коль скоро она провозгласит свободу, все народы восторжествуют, и нас провозгласят героями века".

Вслушайтесь в эти слова. В них весь Бестужев-Рюмин: пылкий, восторженный, благородный, беззаветно преданный освободительной идее. Не меньшей восторженностью и энтузиазмом дышит ещё один документ, созданный Михаилом Бестужевым-Рюминым. Это - "Проект воззвания народу". Михаил писал: "Все бедствия русского народа проистекали от самовластного правления. Оно рушилось. Смертью тирана Бог ознаменовывает волю свою, дабы мы сбросили с себя узы рабства, противные закону христианскому. Отныне Россия свободна. Но, как истинные сыны церкви, не покусимся ни на какие злодейства и без распрей междоусобных установим правление народное, основанное на законе Божьем, гласящем: да первый из вас послужит вам".

Наступил декабрь 1825 года. Южане раньше, чем члены Северного общества узнали о смерти Александра I и о доносах на тайное общество. В обстановке междуцарствия они ждали действий в С.-Петербурге, чтобы поддержать их военным выступлением на юге, но столица молчала. 13 декабря по доносу Майбороды на квартире генерала Байкова арестовывают Павла Пестеля. Разгром декабристов на Сенатской путает все планы. Многие члены Южного общества отказываются от выступления. Но Общество соединённых славян, несмотря на события в С.-Петербурге, без колебаний готовится к выступлению. Они надеятся, что их выступление на Украине приведёт к всеобщему восстанию. Попытки жандармов по осуществлению ареста руководителей Васильковской управы, подтолкнули Сергея Муравьёва-Апостола поднять восстание. 29 декабря 1825 г. оно началось.

Роты восставшего Черниговского пехотного полка сосредоточились на площади в Василькове. Здесь им был прочитан Катехизис, составленный Муравьёвым-Апостолом при участии Бестужева-Рюмина, в котором говорилось о том, что власть царя является делом богопротивным и присяга незаконна. 1164 человека под командованием Муравьёва-Апостола двинулись на соединение с другими полками. Попытки же членов Славянского общества поднять полки, в которых они служили, успехом не увенчались.

3 января 1826 г. около деревни Ковалёвки, по дороге к Житомиру, Черниговскому полку преградил путь отряд генерала Гейсмара, высланный для усмирения восставших. Черниговцы были уверены, что войска присоединятся к ним, но те ответили на их призывы картечью. Сергей Муравьёв-Апостол был ранен в голову, пятеро офицеров, в том числе и Михаил Бестужев-Рюмин схвачены с оружием в руках.

А потом С.-Петербург, казематы Петропавловской крепости, допросы, допросы, допросы...

Декабрист Н.В. Басаргин вспоминал, что 11 июля 1826 г. Бестужева-Рюмина, обросшего за время заключения бородой, побрили, потом повели гулять в комендантский сад. Возвратившись с прогулки, он удивлялся, что вдруг к нему все сделались столь внимательны. "Я предчувствую, - прибавил он, - что это недаром. Не кончилось ли наше дело, и не увезут ли меня сегодня ночью в заточение на всю жизнь? Если вас освободят, то дайте знать обо мне родным и друзьям моим. Бога ради, оправдайте меня перед теми, об которых я вынужден был говорить во время следствия. Они могут подумать, что я намерением старался запутать их. Вы были свидетелями, как меня измучил Комитет. Теперь желаю только одного, чтобы меня не разлучили с Сергеем Муравьёвым, и если нам суждено провести остаток дней в заточении, то, по крайней мере, чтобы мы были вместе". Желание его исполнилось: его не разлучили с Муравьёвым-Апостолом. Но ему ни разу не приходило в голову, что им обоим предстоит казнь".

10 июля 1826 г. Михаилу Павловичу было оглашено решение суда. Приговор гласил: "Подпоручик Бестужев-Рюмин имел умысел на цареубийство: изыскивал к тому средства; сам вызывался на убийство блаженныя памяти государя императора и ныне здравствующего императора; избрал и назначил лиц к свершению оного; имел умысел на истребление императорской фамилии; изъявлял оный в самых жестоких выражениях рассеяние праха; имел умысел на изгнание императорской фамилии... участвовал в управлении Южного общества; присоединил к оному Славянское... лично действовал в мятеже с готовностью пролития крови; возбуждал офицеров и солдат к бунту и взят с оружием в руках". За данные преступления Бестужев-Рюмин был приговорён к четвертованию. Николай I "смягчил" приговор - "без пролития крови". Ранним утром 13 июля в числе пяти декабристов Михаил Павлович Бестужев-Рюмин был повешен на кронверке Петропавловской крепости...

8

Письмо М.П. Бестужева-Рюмина к П.Я. Чаадаеву 1

Кременчук2. 19 февраля 1821.

Почитая вас столь же хорошо расположенным ко мне как это было во время моего пребывания  в Петербурге, чему вы мне дали столько доказательств, я пишу вам, любезный Чедаев3, с тем, чтобы дать вам понятие о моем теперешнем положении и спросить вашего мнения о том, что мне делать. В Ромнах застаем мы командира корпуса; он принимает нас довольно хорошо, обещает помочь нам забыть свое несчастие4. Но что же выходит? Он сунул нас в учебный батальон, где муштруют по 7 часов в день, правда, обнадежив нас, что через три месяца мы будем произведены.

Всем вертит здесь князь Горчаков, начальник корпусного штаба; если бы вы могли доставить мне письмо к нему, то этим оказали бы мне изрядную услугу. Несмотря на уверения генерала Рота, несчастная участь все более и более меня тяготит. За исключением Рота и Горчакова, здесь нет никого, достойного упоминания. Командир корпуса направил меня в Кременчук вместо Полтавы, не желая, по его словам, разлучать с товарищами по несчастью. А между тем я здесь не слишком-то хорошо себя чувствую, потому что превыше всякой силы человеческой выносить вытягивание поджилок по 7 часов в день.

Вот все, что я в настоящую минуту могу вам сообщить о своем положении. Не знаю, что мне предпринять. Я приложу все силы, чтобы вырваться отсюда, и умоляю всех, кто принимает во мне участие, оказать мне в этом содействие. Ради бога напишите, могу ли я питать надежду, на обратный переход в гвардию, ибо

Нас настоящее страшит, коль не окрашено оно грядущим5.

Прощайте, любезный Чедаев; извините за разброд в письме: клянусь вам, я еще не пришел в себя; я так ошеломлен всем приключившимся со мной, так много событий стремглав сменяют друг друга, что у меня голова еще идет кругом. С ближайшей почтой я вам, впрочем, опишу наше путешествие. Если я испытал много огорчений и скуки, зато зародились новые мысли: я повидал много таких вещей, от которых волосы становились дыбом; отрадного было очень мало. Пока прощайте. Предаю себя вашему дружескому расположению и остаюсь с чувством искреннейшей привязанности

преданный вам М. Бестужев-Рюмин.

Поцелуйте за меня ручки у княгини Наталии Дмитриевны Шаховской и передайте мои лучшие пожелания ее мужу6.

Прощайте еще раз, любезный мой Чаадаев.

Я состою в 3 корпусе, которым сейчас командует генерал-лейтенант Рот. Письма адресуйте в Кременчук, в канцелярию генерала Рота, для передачи мне.

Михаил Павлович Бестужев-Рюмин (1803-1826) воспитывался дома под руководством виднейших профессоров Московского университета и нескольких иностранных учителей. 15-ти лет от роду поступил па службу в Кавалергардский полк. Через 2 года переведён в гвардейский Семёновский полк. После восстания Семёновского полка был переведён на юг, служил подпоручиком Полтавского пехотного полка.

В 1823 г. вступил в Южное общество, сразу стал деятельнейшим его членом. Вместе с Сергеем Муравьёвым-Апостолом стоял во главе Васильковской управы. В справке Следственной комиссии о революционной деятельности Бестужева-Рюмина указано: «Разъезжая для сношений с членами Общества, старался привлекать новых, рассеивал преступные мнения, читал вольнодумные сочинения, раздавал с них копии и возбуждал в молодых офицерах дух преобразования. В лагере, при местечке Лещине (1825) приглашал к себе солдат из бывших семёновских и возбуждал в них дух возмущения. Там участвовал в приобретении к Южному обществу Общества соединённых славян... требовал от них, чтобы приготовляли солдат к возмущению, заставил их клясться над образом, а пятерых склонил совершить цареубийство... находился в продолжение всего возмущения Черниговского полка, разделяя преступные его действия. Он с Сергеем Муравьёвым составил возмутительный Катехизис и Прокламацию» (см. «Восстание декабристов», т. VIII, стр. 33 и сл.).

Бестужев-Рюмин был арестован 3 января 1826 г. на месте разгрома Черниговского полка, его возили по разным местам расположения 1-й армии, допрашивали несколько раз; доставили в Петербург 19 января закованным и посадили в арестантский покой №17 Кронверкской куртины Петропавловской крепости (см. «Декабристы и их время», т. II, М. 1932, стр. 386). В крепость его отправил Николай I с запиской: «Присылаемого Рюмина посадить по усмотрению и содержать как наистроже» (см. П.Е. Щеголев, Декабристы, Гиз, М.-Л. 1926, стр. 273). Вскоре после этого Бестужева заковали в «ручные железа», которые сняли 30 апреля (см. «Восстание декабристов», т. VIII, стр. 281).

Верховный суд приговорил 23-летнего Бестужева-Рюмина к четвертованию. Николай I из царского «милосердия» велел его повесить. 13 (26) июля 1826 г. приговор был приведён в исполнение.

1 Письмо Бестужева-Рюмина к П.Я. Чаадаеву сохранилось в бумагах последнего в Рукописном отделе РГБ. Оно свидетельствует о связях молодого офицера Семёновского полка с передовыми кругами культурного общества эпохи Пушкина и декабристов. Письмо французское, опубликовано в 1928 г. в русском переводе (см. «Декабристы и их время», т. I, изд. Политкаторжан, М. 1928, стр. 210 и сл.).

2 Название города оканчивается во французском тексте буквою «к».

3 Фамилия адресата так и написана в подлиннике, по-французски, через букву «е». Но в конце письма - правильно.

4 Речь идёт о восстании Семёновского полка. После подавления восстания полк был расформирован; Бестужев-Рюмин, как и другие офицеры этого полка, был отправлен в армию, на юг.

5 В подлинном - французский стих.

6 Член Тайного общества Ф.П. Шаховской.

9

Автобиография

1 Михаила сын Павлов. От роду двадцать четыре года. 

2. Я веры греко-российской. Приверженность моя к закону известна многим членам общества (как то: Муравьевым, Швейковскому, Давыдову, Поджио). На исповеди и у святого причастия бывал я по удобности, но оная не каждый год встречалась.

3. Царствующему императору не присягал. (По той причине что несколько часов после того как мы узнали о восшествии его величества на престол, приехали жандармы за Муравьевыми. Что случилось после, Комитету известно.)

4. Воспитывался я в родительском доме. Брал уроки у Р. Сан-Жерман, Зонненберга, Шрама, Ринардиона. Также у профессоров: Мерзлякова, Цветаева, Чумакова и Каменецкого.

5. Старался я более усовершенствоваться в истории, литературе и иностранных языках. Готовился я быть дипломатом.

6. Особенных лекций я не слушал.

7. Первые либеральные мысли почерпнул я в трагедиях Вольтера, которые к моему несчастию слишком рано попались мне в руки. После, приготовляясь к экзамену, учрежденному на основании Указа 1809 года, я тщательно занимался естественным правом, гражданским, римским и политическою экономиею. (Все сии предметы требуемы.) Таковые занятия дали мне наклонность к политике. Я стал читать известных публицистов, из коих всего более вреда мне наделал пустословный де-Прадт.

Между тем везде слыхал стихи Пушкина, с восторгом читанные. Это все более и более укореняло во мне либеральные мнения. Имев однакоже в виду карьеру, я было прилепился к книгам военным. Но перевод в армию пресек все мои надежды; тут сделано было мне предложение вступить в общество; я имел безрассудность согласиться. Все остальное (как люди глубокомысленные легко поймут) было неминуемое последствие первого пагубного шага. Угрожаемый бедою, уплачивая себя софизмами, я ревностно содействовал к скорейшему достижению желаемой цели, не видя, что самый успех наш был бы пагубен для нас и для России. Но мне определено было раскрыть глаза уже в оковах.

В бытность гвардии в Москве в 1818 году, выдержав экзамен, я вступил в Кавалергардской полк; из оного перешел в Семеновский за несколько месяцев до возмущения2. Вместе с прочими подпрапорщиками переведен в армию, где'после был произведен в офицеры. В штрафах и под судом не бывал.

Подпоручик Бестужев-Рюмин.


1 Печатается по тексту дела Бестужева-Рюмина, опубликованного в издании Главного архивного управления МВД СССР (см. «Восстание декабристов», т. IX, ред. М.В. Нечкиной, А.А. Покровского и Г.Н. Кузюкова, Госполитиздат, 1950, стр. 49 и сл.), является ответом на вопросы Следственной комиссии, которые ясны из ответов. Написано собственноручно. Сохранены только особенности правописания, свойственные лично Бестужеву-Рюмину. Явные описки исправлены.

2 Имеется в виду возмущение Семёновского полка в 1820 г.

10

Из январских показаний 1826 г.

Число войск под начальством членов общества никогда не было многочисленно. Но мы считали на всеобщее негодование. Военные поселения в планы действий не входили (сие засвидетельствует Трубецкой, с коим я о сем предмете говорил очень пространно). Мы знали, что с существующим там остервенением без кровопролития не могло бы обойтиться. Сие мы паче всего стремились избегнуть. По той же самой причине не хотели мы возбуждать народ к возмущению (что можно видеть из прокламации). Мы желали, чтоб переворот был непродолжителен и не кровопролитен.

По мере как семеновские солдаты узнавали, что С. Муравьев в лагере, они к нему приходили. Все изъявляли величайшее негодование. Мы же им говорили, что если у них духу станет, то их участь скоро переменится. Чтоб теперь они ничего не предпринимали, но когда мы им действовать прикажем, чтоб они все делали, что нами повелено будет. Все то обещали. Клятвы с них никакой не брано.

Средства, которые Муравьев употреблял в отношении Черниговского полка, были еще более в его характере нежели в плане. Они состояли в хорошем обхождении и помощи нуждающимся. Солдат он не приготовлял. Он заранее был уверен в их преданности2.

Законодательная власть была вручена собранию депутатов, избранных народом.

Исполнительная власть была вручена Директории, состоящей из пяти членов (на сие общество не соглашалось). Сверх того долженствовал быть сенат, коему дана была власть надзирательная т. е....3

Если бы в собрании Законодательном большинство голосов потребовало закона, несообразного с хартиею, то Сенат сему должен был воспротивиться и проект не получил бы силу закона.

Для надзирания над властью исполнительною Сенат назначал при министерских и областных управах генерал-прокуроров, обязанность коих состояла в том, чтобы воспротивляться всему противозаконному, и о сем доносить Сенату, который виновных чиновников предал бы суду. Таким образом ответственность была бы прямая (directe), а не мечтательная как во Франции. Таким же образом все власти и все чиновники, не имея возможности распространить своих принадлежностей (как напр. Законодательное собрание и затем конвент), их бы собственная выгода состояла в том, чтоб свято исполнять свои обязанности; ибо сие единственное оставалось им средство быть вновь избранными или получить высшие места.

Уголовные законы должны были быть смягчены, против всех доныне существующих и приноровлены к правам и образу мыслей 19-го века (ибо Бентам говорит, что где законы мягкие, там и нравы смягчаются, где же они жестокие, там и нравы ожесточаются).

Но как вероятно бы открылись в Конституции, а особенно в Кодексе, недостатки, то коль скоро бы они были замечены, Собрание Законодательное или Сенат долженствовали созвать собрание депутатов нарочно для исправления недостатков. Совершив свое дело, оное собрание разрушалось4.

Россия была разделена на области, губернии и уезды. Исполнительная власть в областях была поручена управам, назначенным Директориею (а не председателем), а в губерниях и уездах - управам, избранным народом.

В областях были генерал-губернаторы, назначенные Сенатом для наблюдения за управами. В губерниях были губернаторы для востребования от управ всего, законом положенного.

Министерств было 10, именно: Внешних сношений, Финансов, Промышленности, Правосудия, Полиции, Просвещения, Духовных дел и Переводных дел, Военных сухопутных сил и Морских сил.

У каждого министра вместо канцелярии была управа, занимающаяся текущими делами и непосредственно отвечающая за все его предначертанные нижним управам противузаконные меры. При оной был генерал-прокурор Сената, коего обязанность состояла в том, чтобы все противузаконное остановлять и доносить об оном Сенату.

Министр предначертовал действия сей управе, и как само по себе разумеется, начальствовал над всеми прочими управами, к его части относящимися. Но внешние соображения для улучшения своего министерства вот истинная цель его назначения.

Вот краткое обозрение обязанности каждого министра.

Министерства Военное, Морское, Доходов, Промышленности оставались при их теперешних принадлежностях5.

Министр внешних сношений должен был все способы давать народам европейским для введения у них представительного правления. В Азии же он должен был распространять просвещение и поощрять народы к перемене правления. Он также должен был требовать от послов и прочих агентов, чтоб они сообщали ему все сочинения, открытия, одним словом все, к пользе или просвещению народа могущее способствовать - и сие он сообщал министру просвещения. Также все люди, чем-либо себя полезным ознаменовавшие, должны быть приглашены в Россию. Для сего представлялись им все возможные выгоды.

Министр просвещения, кроме известных его принадлежностей, должен был составить собрание ученых, которые бы из переданного министром внешних сношений извлекали бы все полезное для общества. И своими разборами и истолкованиями наставляли бы народ. Нет сомнения, все ими полученные сведения, не породили бы у них некоторые мысли, кои бы еще обогатили Россию. Все знаменитые писатели в каком бы то роде ни были, должны быть переведены на русский язык.

Министр правосудия должен был из получаемых им сведений беспрестанно соображать, сходны ли законы с нравами, не опередило ли их просвещение, не пременяется ли образ мыслей, и когда какое-либо улучшение ему покажется нужным, то он излагает свои мысли в проекте, который он подает законодательной власти. Это министерство самое важное и требующее глубокомысленнейшего человека.

Министр духовных дел должен был быть из сословия духовного. Главная обязанность его - кроткими мерами преклонять идолопоклонников, принадлежащих России, к принятию христианской веры. Он также должен был посылать миссионеров в Азию, но людей самых просвещенных и одаренных способностями дабы они могли давать министерству сведения истинные о мыслях, степени образования и наклонности народов, у коих будут находиться.

Министр переводных дел главное был установлен для того, чтоб переворот мог происходить как можно нечувствительнее для всех тех, кои брали участие в прежнем правлении и для дворян вообще. Итак, имеющие принести просьбы или жалобы, желающие получить места, все долженствовали адресоваться к министру переводных дел. Им не воспрещалось подавать прошения в Собрание Законодательное, но министр был их особенный покровитель; и единственное средство ему сделать себе имя было, как можно тщательнее пещись об адресующихся к нему. Как все чиновники, пользующиеся арендами и прочими выгодами, не должны были терять награды за оказанные ими заслуги, то, буде что по новому учреждению от них долженствовало отойти, - дело было министра истребовать соразмерного вознаграждения, дабы никто правление, стремящееся основаться на нравственности, не мог укорять в неблагодарности.

Выборы народные происходили следующим образом:

Тысяча душ мужского пола уже составляла волость. В оной избирались два депутата. Один в уезд, другой в губернию.

Уездные депутаты, собравшись в городе, назначали чиновников управ, от прежних брали отчеты, и сверх того совещались о разных мерах для пользы уезда (сия последняя принадлежность вроде той, какую имеет в Англии «Высшая комиссия»).

Депутаты губернские то же самое делали в губерниях и сверх того избирали депутатов в Собрание Законодательное.

Директория (или председатель) избиралась Собранием Законодательным, яко представляющим народ. Собственная выгода же была сего собрания, чтоб Директория была наполнена людьми души возвышенной, а способности сверхобыкновенной, ибо тогда только издаваемые законы могут показаться во всем блеске и возбудить благодарность и удивление в народе.

Остальные части Конституции, особенно же одобренные обществом, более или менее похожи на соответствующие им в конституции Соединенных Штатов6.

Обе прокламации и катехизис были сочинены Сергеем Муравьевым и мною. Катехизис содержал выписки из священного писания в либеральном смысле, как то: Речь Самуила, Место из Евангелия, где Христос говорит: «Да больший из вас будет вам слуга. Не клянитеся всяко. Не молитесь лишнее яко язычники. Не будите рабами человека, яко искуплены кровью есте и проч.». Мысль о подобном сочинении издавна существовала в обществе. Ее подал катехизис, сочиненный испанскими монахами для народа в 1809 году7.

Общество соединенных славян было основано одним молдавским князем, имя коего я забыл. Первые члены были Борисовы. В сем обществе я нашел много энтузиазма, решительности, но порядка, цели, ясно определенной, и плана не было. Одно в сем обществе замечательно - то, что оно демократическое.

Славянское общество принимало и поляков8.

На киевских контрактах в 1824 году узнал я от Ходкевича, что в Польше существует общество, которое, узнав, что у нас такое же составилось, желает с оным вступить в сношения. Я о сем донес Директории, которая дала мне порученность заключить договор. Вот в чем он состоял:

Сношения с поляками

С нашей стороны

1. Россия, предпочитая иметь благодарных союзников наместо тайных врагов, по окончании своего преобразования отдает независимость Польше.

2. Будет сделано новое начертание границ, и области недовольно обрусевшие, чтобы душевно быть привязанными к пользе России, возвратить Польше.

3. При сем, кроме народности9, будут наблюдаться также и местные выгоды, кои останутся на стороне России, дабы она имела хорошую военную границу.

4. Поляки могут однакоже надеяться получить губернию Гродненскую, часть Виленской, Минской и Волынской.

5. С утверждения договора сего Русское общество будет оказывать покровительство полякам, имеющим дела в России - буде оные справедливы.

6. Общество Русское всеми мерами будет стараться искоренять ненависть, существующую между обоими народами, представляя, что в просвещенном веке, в котором мы живем, польза всех народов одинакова, а закоренелая ненависть есть принадлежность времен варварства.

7. Для дальнейших сношений с обеих сторон назначатся депутаты, порученности коих будут состоять в том: 1) Чтобы передавать своим Директориям все, что будет дано знать одним обществом другому, или что одним у другого потребуется. 2) Депутаты польские будут уведомлять Русское общество о том, что происходит в Европе. 3) Строго запрещается депутатам называть или требовать, чтоб назвали кого-либо из членов обоих обществ. 4) В случае, что Русский депутат познакомится с членами общества польского, или депутат польский с членами Русского общества, то отнюдь не открывать, что оба общества вступили в сношения. 5) Да происходит все между Директориями посредством депутатов. 6) Депутаты ни на что согласиться и ничего обещать без соизволения на то своих Директорий [не могут].

Со стороны поляков

1. Поляки обязываются все меры употребить какого бы то рода ни были, дабы великий князь Константин Павлович не мог возвратиться в Россию.

2. Восстать в одно время с нами.

3. Итти против Литовского корпуса, буде он объявит себя против нас.

4. Подавать нам все.помощи, в их возможности состоящие.

5. Устроить сношения между нами и прочими политическими обществами, существующими в Европе.

6. Уведомлять нас о всех важных вещах, коль скоро они дойдут до их сведения.

7. Действовать в продолжение революции таким образом, как им предпишется нашим обществом, коему они признают себя подвластными.

8. Принять правление республиканское.

По утверждению договора были назначены депутатами с нашей стороны Сергей Муравьев (который ни во что не входил) и я.

Со стороны поляков - Гродецкий и Чаркоский (сей последний также в делах участия не брал).

3) Сия статья до конца самого не была определена10.

4) Я совещания имел с Крыжановским, а потом с Гродецким в Киеве. Пестель также там виделся с Яблоновским. Волконский с ним имел свидание в Бердичеве.

5) Письмо я дал Волконскому запечатанное; он так же мне его и возвратил под предлогом тем, что письменные сношения запрещены. Письмо же оное было по причине той, что Гродецкий и особенно Чаркоский отклонялись от сношений с нами, и Пестель, заметив совершенное прекращение в действиях Польского общества, заключал, что оно легко может нам изменить и при начатьи революции у нас, вспомоществовать великому князю взойти на российский престол, ожидая независимости Польши от его благодарности, или выбрать его королем на основании конституции 3-го мая, к коей поляки весьма наклонны. Поводом подозрению Пестеля служил также ответ Крыжановского, что ни у одного поляка не были руки обагрены кровью царской.

6 и 7) Мошинский, маршал Волынской губернии. Ему поручены были сношения с Швейковским насчет Литовского корпуса в 1825-м году после того как у нас отобраны были внешние сношения.

8) Сие в договоре объяснено11.

9) В Вильну я ездил в 1823 году по делам собственным; тогда мы в сношении с поляками не были, и там я никакого депутата не видал12.

От Гродецкого узнал я, что Англия поддерживала тайно их Общество и обещала им значительную денежную помощь; что козни этой державы направлялись в особенности против России и она искала возможности вовлечь в восстание провинции, отошедшие к России по второму разделу Польши.

От Гродецкого же узнал я также, что в Богемии и даже в Венгрии образовались тайные Общества и если в эрцгерцогстве еще их нет, то это потому, что администрация там крайне благодушна.

Что касается Германии, то общеизвестно, что она полна тайными Обществами. По целям своим они различны.

Главное Общество желает объединения всех частей Германии в одну конституционную империю. Должен быть избран другой император, после смерти или отречения которого императорский престол остается снова не занятым.

Есть Общества, которые претендуют сделать Германию федеративной республикой по примеру Соединенных Штатов. Местом пребывания Собрания должен быть Ратисбонн.

Другие желают, чтобы Германия осталась разделенной на королевства, но с тем, чтобы короли дали им конституцию.

Все маленькие княжества желают присоединения к более крупным штатам, лишь бы последние обладали конституционными правлениями.

Особенные и недавние причины возникновения этих обществ суть: гнет, которым Меттерних отяготил всю Германию; поскольку множество мелких князьков лишилось владений, - оставшиеся притесняют своих подданных, дабы вымучить возможно более денег, чтобы иметь средства на случай своего низвержения.

Наконец, знаменитый Тугенбунд, который помог Германии сбросить иго Наполеона, потеряв покровительство государей, разбился на множество тайных Обществ, которые, как религиозные секты средних веков, важны лишь потому, что их преследуют. Возможно, если бы правительства попытались привлечь на свою сторону некоторых членов, выпустили бы какие-нибудь воззвания, смягчили бы управление (чтобы тем самым их обещания приобрели общественное доверие), то все проекты либералов истекли бы словесными заявлениями, поскольку рычагами действия они не располагали бы.

Я скажу то же и в отношении России. Можно подавить общее недовольство самыми простыми средствами:

Если строго потребовать от губернаторов, чтобы они следили за тем, чтобы помещичьи крестьяне не были так угнетаемы как сейчас; если бы по судебной части приняли меры, подобно мерам великого князя Константина; если бы убавили несколько лет солдатской службы и потребовали бы от командиров, чтобы они более гуманно обращались с солдатами и были бы более вежливы по отношению к офицерам; если бы к этому император опубликовал манифест, в котором он обещал бы привлекать к ответственности за злоупотребления в управлении; я глубоко убежден, что народ оценил бы более эти благодеяния, чем политические преобразования. Тогда тайные Общества перестали бы существовать за отсутствием движущих рычагов, а император стал бы кумиром России13.

Намерение было воспользоваться предполагаемым нами негодованием войск, дабы их увлечь за собою, представляя выгоды, кои их ожидают при введении нового порядка вещей. Считали же мы особенно на содействие конной артиллерии, Ахтырского полка, 8-й дивизии и 8-й артиллерийской бригады.

Мне Пестель сказывал, что он получал письма от Оболенского из Петербурга и от Нарышкина из Москвы. Что они его извещают о хорошем успехе дел наших и уверяют в содействии, коль скоро мы восстанем. О сем поручил мне Пестель уведомить Трубецкого.

Мнения, господствующие в Москве, различны. Кроме управы нашего общества, большое количество людей, оставивших службу и прежде принадлежавших нашему обществу, хотя в оное, после преобразования его не взошли, но сохранили тот же образ мыслей. Они дают тон обществам партикулярным. Сверх того носится слух, что значительное число людей старых, имеющих вес в общем мнении, составило общество для возведения на престол государыни Елисаветы Алексеевны.

Наконец (это я слышал от Ипполита Муравьева), народ волнуется, не желает Константина Павловича.

Пестель был уважаем в обществе за необыкновенные способности, но недостаток чувствительности в нем был причиною, что его не любили. Чрезмерная недоверчивость его всех отталкивала, ибо нельзя было надеяться, что связь с ним будет продолжительна. Все приводило его в сомнение и чрез это он делал множество ошибок. Людей он мало знал. Стараясь его распознать, я уверился в истине, что есть вещи, которые можно лишь понять сердцем, но кои остаются вечною загадкою для самого проницательного ума.

Я не знаю, что Комитет разумеет под словом наблюдать. Намерения Пестеля нам были известны, - шпионить же за ним не было нужно, и никто бы сего не осмелился мне предложить.

Дабы он видел Артамона и приятеля его Грибоедова, кои не могли остаться долго в Киеве. Грибоедов служит при Ермолове14.

Грибоедов в общество принят не был по двум причинам, мною тогда Матвею Муравьеву изложенным: 1) что, служа при Ермолове, он нашему обществу полезен быть не мог, 2) не зная ни истинного образа мыслей, ни характера Грибоедова, опасно было его принять в наше общество, дабы в оном не сделал он партии для Ермолова, в коем общество наше доверенности не имело. На мое мнение согласились и предложения Грибоедову не делали. Был же он не у меня, а проезжал чрез Киев вместе с Артамоном Муравьевым, и видел я его только два раза у Трубецкого. С. Муравьева тогда я просил приехать в Киев, дабы ему вышесказанное мнение сообщить. Он его опробовал.

Подпоручик Бестужев-Рюмин.


1 Извлечено из собственноручных ответов на вопросы, предъявленные Бестужеву-Рюмину Следственной комиссией 27 января 1826 г. в 36 пунктах (см. «Восстание декабристов», т. IX, стр. 50 и сл.). Печатается по тексту дела (см. там же, стр. 57 и сл.).

2 Дальше - ответы на § 6 вопросов Следственной комиссии; представляют собой изложение содержания «Русской Правды», как оно сохранилось в памяти Бестужева-Рюмина.

3 В подлинном строка не дописана.

4 Т. е. распускалось.

5 Т. е. обязанностях, круге деятельности.

6 Дальше - ответ па § 7 вопросов Следственной комиссии; интересен признанием, что Бестужев-Рюмин принимал ближайшее участие в составлении «Катехизиса», который считался произведением одного только С.И. Муравьёва-Апостола.

7 Дальше - ответ на § 12 вопросов Следственной комиссии; опущена часть показания с именами членов Общества соединённых славян.

8 Дальше - ответ на § 21 вопросов Следственной комиссии; содержит известный в литературе рассказ Бестужева-Рюмина о сущности переговоров Южного общества декабристов с Польским тайным обществом.

В деле Бестужева это изложение опубликовано в двух вариантах, написанных им собственноручно по-русски и по-французски. Русский вариант изложен в § 21 (см. «Восстание декабристов», т. IX, стр. 63 и сл.); французский изложен в дополнительном показании (см. там же, стр. 69 и сл.) и дан в деле также в современном русском переводе (см. там же, стр. 72 и сл.).

Основная часть французского изложения вполне соответствует русскому варианту, который и приводится в настоящей публикации полностью. Часть изложения, отсутствующая в русском показании, приводится здесь в переводе с французского.

9 Народности - т. е. национальных интересов обеих сторон.

10 Это - ответ на вопрос Следственной комиссии о том, кто из членов русского Тайного общества совещался с поляками о границах России и Польши. Следующие вопросы ясны из ответов.

11 Вопрос Следственной комиссии: «Сказывали ли вы Юшневскому, что цель польских обществ есть восстановление Польши в прежнем её виде...» (см. «Восстание декабристов», т. IX, стр. 54).

12 Дальнейший рассказ Бестужева-Рюмина имеется только во французском изложении; приводится здесь в современном переводе по изданию архива (см. «Восстание декабристов», т. IX, стр. 74).

13 На этом кончается дополнение Бестужева-Рюмина на французском языке к рассказу о переговорах с поляками. Дальнейшее - ответ на соответствующие вопросы Следственной комиссии от 27 января.

14 Это - ответ на вопрос комиссии, зачем приглашал Бестужев-Рюмин к себе С.И. Муравьёва-Апостола, когда у Бестужева находились А.З. Муравьёв и А.С. Грибоедов и кто такой Грибоедов. Подробнее Бестужев-Рюмин говорил об отношении Грибоедова к Тайному обществу в показании от 19 февраля 1826 г. Здесь показание приводится вслед за ответом на З6-й вопрос по опубликованному П.Е. Щёголевым следственному делу Грибоедова (см. П.Е. Щёголев, Декабристы, 1926, стр. 91).


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Бестужев-Рюмин Михаил Павлович.