© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Бестужев-Рюмин Михаил Павлович.


Бестужев-Рюмин Михаил Павлович.

Сообщений 11 страница 16 из 16

11

Из апрельских показаний 1826 г. 1

Цель, сношения, успехи Волконского, Давыдова, Барятинского в Петербурге мне известны весьма неопределительно... Пестель по возвращении своем из Петербурга сказывал нам, что после долгих прений он уговорил Северную Директорию принять «Русскую Правду», и что Никита Муравьев свою конституцию (также республиканскую) должен был истребить. Изъявлял также сильное негодование на всех важных членов тамошнего общества, говоря, что они в совершенном бездействии и оттого осердились на Барятинского, что сей последний внушал деятельность. Пестель хвалил только вновь принятых членов Федора Вадковского и Свистунова и сказывал, что им поручил распространять общество в его смысле. Но о согласии Северного общества на истребление всей императорской фамилии, даже Елисаветы Алексеевны, никогда нам Пестель не говорил.

Матвей Муравьев, возвратясь из Петербурга, жаловался на неловкость Пестеля, говоря, что вместо того чтоб адресоваться к чувствам, он ласкал самолюбие каждого из важных членов и тем только вселил к себе более недоверчивости, что новопринятых членов он охлаждал скучным толкованьем своей «Русской Правды», что часто об ней заводил разговоры с людьми, которые никогда в политические вопросы не углублялись: как то Свистунов, Вадковский, Поливанов, Анненков, Депрерадович, и что по отъезде своем он оставил токмо распри.

Но подобно Пестелю Матвей Муравьев жаловался на бездейственность Северного общества, говоря, что Трубецкой, Никита Муравьев, Тургенев проводят время в беспрерывных политических прениях и тем связывают руки Оболенскому и Рылееву. Что над сей бездейственностью смеялся и Митьков. Что Рылеев намеревался сформировать Морскую управу и уже начал принимать флотских членов. По имени помню только Матюшкина2.

План знал Матвей Муравьев только один (кажется сочинения Трубецкого). Предположено было, лишив государя жизни и отправив на корабле остальных особ императорской фамилии за границу, избрать государем великого князя Александра Николаевича, и, пользуясь его малолетством, ввести и утвердить новые постановления. Когда же сей порядок вещей укоренится и масса народная к нему приобвыкнет и привяжется, то принудить молодого государя подписать отречение от престола, и провозглася сей поступок его необыкновенно великодушным, со всеми почестями, отправить его в Пруссию (это называлось в Петербурге действовать с прикрытьем застрельщичей цепи)...

На третьем заседании у Андреевича взял я присягу и говорил речь, которую излагаю с полной откровенностью. (Ее сообщал я Артамону Муравьеву, Матвею Муравьеву, Сергею Муравьеву, Пестелю, Трубецкому и Корниловичу.) Вот она:

[Речь на заседании Общества соединённых славян] 3

Век славы военной кончился с Наполеоном. Теперь настало время освобождения народов от угнетающего их рабства, и неужели русские, ознаменовавшие себя столь блистательными подвигами в войне истинно отечественной - русские, исторгшие Европу из-под ига Наполеона, не свергнут собственного ярма и не отличат себя благородной ревностью, когда дело пойдет о спасении Отечества? - счастливое преобразование коего зависит от любви нашей к свободе. Взгляните на народ, как он угнетен4. Торговля упала, промышленности почти нет, бедность до того доходит, что нечем платить не только подати, но даже недоимки. Войско все ропщет.

При сих обстоятельствах нетрудно было нашему Обществу распространиться и притти в состояние грозное и могущественное. Почти все люди с просвещением или к оному принадлежат, или цель его одобряют. Многие из тех, коих правительство считает вернейшими оплотами самовластия - сего источника всех зол - уже давно ревностно нам содействуют. Самая осторожность ныне заставляет вступить в общество, ибо все люди, благородно мыслящие, ненавистны правительству: они подозреваемы и находятся в беспрестанной опасности.

Общество, по своей многочисленности и могуществу - вернейшее для них убежище. Скоро оно восприемлет свои действия, - освободит Россию и, быть может, целую Европу. Порывы всех народов удерживает русская армия - коль скоро она провозгласит свободу, все народы восторжествуют. Великое дело свершится, и нас провозгласят героями века.

Показание Спиридова, Тютчева и Лесовского совершенно справедливо5. Пыхачев также правду говорит, что я часто читал наизусть стихи Пушкина (Дельвиговых я никаких не знаю). Но Пыхачев умалчивает, что большую часть вольнодумческих сочинений Пушкина, Вяземского и Дениса Давыдова нашел у него еще прежде принятия его в общество.

Стихи Паскевича получил я в Лещине от него самого. Одни писаны рукою Жукова с поправкою Паскевича, а другие - рукою Рославлева.

Стихи Паскевича, как их получил, так и отдал их Тютчеву или Громецкому - сего уже не помню. Но говорил о них Артамону Муравьеву и Пестелю. Списков же с них никому не давал. Рукописных экземпляров вольнодумческих сочинений Пушкина и прочих столько по полкам, что это нас самих удивляло.

Принадлежат ли сии сочинители обществу или нет, мне совершенно не известно. Я Дельвига никогда не видал, С. Муравьев с ним не знаком. С Пушкиным я несколько раз встречался в доме Алексея Николаевича Оленина в 1819 году, но тогда еще был я ребенком. С. Муравьев с тех пор, что оставил Петербург, Пушкина не видал.

Вольнодумческие стихи Пушкина в рукописях распространились по всей армии, а между прочим и в Мариупольском гусарском полку6.


1 Дальнейшее извлечено из показаний Бестужева-Рюмина (см. «Восстание декабристов», т. IX, стр. 109 и сл.), данных в ответ па предъявленные ему 5 апреля 13 вопросов (см. там же, стр. 100 и сл.). Приводятся наиболее существенные ответы (см. там же, стр. ИЗ и сл.), из содержания которых ясны вопросы Следственной комиссии, заданные Бестужеву-Рюмину в связи с показаниями других членов Тайного общества.

2 Лицейский товарищ А.С. Пушкина и один из его близких и любимых друзей. Фёдор Фёдорович Матюшкин (1799-1872) к Тайному обществу не принадлежал. В опубликованных показаниях К.Ф. Рылеева и других декабристов, моряков - членов Северного общества - имя его не упоминается.

Матюшкин тотчас после окончания лицея в 1817 г. поступил в морскую службу. В знаменитом «19 октября» 1825 г. Пушкин писал о Матюшкине:

«...С лицейского порога
Ты на корабль перешагнул шутя...».

Все годы деятельности Тайного общества декабристов Матюшкин провёл в далеких морских экспедициях и кругосветных плаваниях. Материалы к его биографии собраны в книге Н.А. Гастфрейнд, Товарищи Пушкина по Царскосельскому лицею, т. II, Спб. 1912, стр. 1-116. Матюшкину посвящена книга Б. Вадецкого «В морях твоя дорога» (М. 1945), название которой взято также из произведения А.С. Пушкина «19 октября».

3 Печатается по тексту дела Бестужева-Рюмина (см. «Восстание декабристов», т. IX, стр. 117).

4 К этому месту Бестужев-Рюмин сделал следующее подстрочное примечание: «Сие почерпнуто мною из известной речи о причинах упадка торговли в России, которую Швейковский привёз из Петербурга» (см. «Восстание декабристов», т. IX, стр. 117).

5 Извлечено из ответа на вопрос Следственной комиссии о принадлежности к Тайному обществу «сочинителей» стихов, «по содержанию своему означающих неистовое вольномыслие» (см. «Восстание декабристов», т. IX, стр. 108).

6 Последний абзац приводится из исследования М.В. Нечкиной «О Пушкине, декабристах и их общих друзьях» (см. «Каторга и ссылка», кн. 4 (65), М. 1930, стр. 19).

В показании упоминается: Матвей Иванович Пыхачёв, офицер конной артиллерии. «Пораженный» агитацией Бестужева среди солдат, «старался убегать от Муравьева и Бестужева»; по отбытии двухмесячного заключения в крепости повелено выпустить и перевести в другую роту, «доносить о поведении» (см.«Восстание декабристов», т. VIII, стр. 158).

Антон Антонович Дельвиг (1798-1831) - поэт, товарищ Пушкина по Лицею, один из его ближайших друзей. Следственная комиссия знала, что он член «Зелёной лампы», но, «видя, что общество сие не имело никакой политической цели, оставила оное без внимания» (см. там же, стр. 81).

Денис Васильевич Давыдов (1784-1839) - знаменитый партизан 1812 г., поэт, писал басни и сатирические стихи.

Алексей Николаевич Оленин (1763-1843) - президент Академии художеств, писатель, археограф; в его доме собирались представители всех областей культуры.

12

Из майских показаний 1826 г. 1

Я считаю обязанностью доложить Комитету, что часто, дабы увеличить мою репутацию, С. Муравьев, писанные мною бумаги, многим членам показывал. Таким образом, речь против истребления остальных особ императорской фамилии читал Трубецкому, речь славянам и письмо Гродецкому читал Корниловичу; может быть, по той же причине, оное письмо читал и Мошинскому, не уговаривая его убедить поляков на покушение против жизни цесаревича...

Здесь повторяю, что пылким своим нравом, увлекая Муравьева, я его во все преступное ввергнул. Сие готов в присутствии Комитета доказать самому Муравьеву разительными доводами. Одно только, на что он дал согласие прежде нежели со мной подружился - это на вступление в общество. Но как он характера не деятельного, и всегда имел отвращение от жестокостей, то Пестель часто меня просил то на то, то на другое его уговорить. К несчастию Муравьев имел слишком обо мне выгодное мнение, и верил мне гораздо более нежели самому себе. Это все общество знает...2

Крыжановский мне сказывал, что в бытность гвардии в Литве польское общество получило сведение о существовании общества под названием Вольные Садовники. Мне показалось, что Крыжановский говорил, что оное находится в Курляндии - и я в сем мнении тем более уверился, что знал, что в гвардии нет Вольных Садовников; ежели бы они были в Литве, я думал, то они бы составляли отрасль Польского общества, а я помню,что Крыжановский мне сказывал, что это общество независимо от mix. Он говорил мне также, что не одно наше общество желает вступить в сношения с поляками; я это отнес и к Вольным Садовникам. В ответах, желая показать чистосердечие, я сказал все, как моя память мне представляла. Подробностей разговора с Крыжановским я никак не в состоянии вспомнить.

Подпоручик Бестужев-Рюмин.

1 Извлечено из показания 7 мая 1826 г. (см. «Восстание декабристов», т. IX, стр. 145). Настоящее заявление Бестужева-Рюмина представляет собой самоотверженное выступление в защиту своего друга С. И. Муравьёва-Апостола.

2 Следующее заявление извлечено из показания 14 мая.

13

Воззвание  1

Бor умилосердился над Россиею, послал смерть тирану нашему. Христос рек: не будьте рабами человеков, яко искуплены кровью моею. Мир не внял святому повелению сему и пал в бездну бедствий. Но страдания наши тронули всевышнего - днесь он посылает нам свободу и спасение. Братья - раскаемся в долгом раболепствии нашем, - и поклянемся: да будет нам один царь на небесе и на земли Иисус Христос.

Все бедствия русского народа проистекали от самовластного правления. - Оно рушилось. Смертью тирана бог ознаменовывает волю свою, дабы мы сбросили с себя узы рабства, противные закону христианскому. Отныне Россия свободна. Но как истинные сыны церкви, не покусимся ни на какие злодейства и без распрей междуусобных, установим правление народное, основанное на законе божием, гласящем: да первый из вас послужит вам.

Российское воинство грядет восстановить правление народное, почерпнутое из христианского закона, основанное на святом законе. Никаких злодейств учинено не будет. - Итак, да благочестивый народ наш пребудет в мире и спокойствии и умолит всевышнего о скорейшем свершении святого дела нашего. Да служители алтарей, доныне оставленные в нищете и презрении злочестивым тираном нашим, молят бога о нас, восстановляющих во всем блеске храмы господни.


1 Печатается по тексту, опубликованному в деле С.И. Муравьёва-Апостола (см. «Восстание декабристов», т. IV, стр. 256).

14

Письмо M.П. Бестужева-Рюмина к А.И. Чернышёву

Литература о декабристах бедна материалами, касающимися Михаила Павловича Бестужева-Рюмина. Поэтому особый интерес приобретает приводимое ниже письмо его к генерал-адъютанту А.И. Чернышёву.1

Образ Сергея Муравьёва-Апостола как бы затмил собою «юного друга» его, у которого, по словам П.И. Пестеля, была одна душа с Муравьёвым. Правда, оба друга действовали заодно и были всегда почти неразлучны. Но при этом роль подпоручика пехотного Полтавского полка в делах Южного общества была настолько значительна, что на допросах Верховной Следственной Комиссии Бестужев-Рюмин, отклоняя улики о влиянии на него С. Муравьёва-Апостола, имел основание сказать: «не он меня, а я его втащил в пропасть». Не надо, конечно, это понимать слишком буквально. М.Ф. Орлов, в известной записке своей о тайных обществах, ошибался, когда говорил: «Бестужев-Рюмин совершенно особое лицо, которого все считают бестолковым и которого один Муравьёв превозносит гением».2 

Достаточно известна деятельность Бестужева-Рюмина и её последствия в истории сношений Южного общества с польскими тайными обществами и обществом Соединённых Славян по вопросу о совместных действиях для освобождения России. Помимо того, согласно окончательному плану революционных выступлений Южного общества, проектированных на 1826 г. (во время лагеря), предполагалось юного подпоручика Полтавского полка сделать начальником 3-го корпуса, с которым он должен был идти на Москву, в то время как Пестель поднял бы восстание во второй армии и овладел бы Киевом, а Сергей Муравьёв-Апостол поехал бы в Петербург и там принял командование гвардией.3 

Печатаемое письмо касается участия отставного штабс-капитана Иосифа Викторовича Поджио в делах Общества и, по мнению Бестужева-Рюмина, должно было служить обстоятельством, «смягчающим» виновность подсудимого. Оно направлено было прямо на имя генерал-адъютанта А.И. Чернышёва, ведавшего в Верховной Следственной Комиссии дела Южного Общества. Друг человека, бывшего, но выражению Пестеля, «trop pur», вспомнил в каземате крепости об обстоятельстве, которое могло бы улучшить его участь, и поспешил довести об этом до сведения Верховной Следственной Комиссии. 

Главный судья и следователь декабристов, император Николай I, повелел начальнику штаба барону И.И. Дибичу препроводить письмо Бестужева-Рюмнна к министру юстиции, князю Д.И. Лобанову-Ростовскому, для предложения его Верховному Уголовному Суду.4 Лобанов-Ростовский передал письмо но назначению, а оттуда оно направлено было в комиссию, «занимающуюся разрядом разных степеней винности для совокупного рассмотрения с обстоятельствами, относящимися к Иосифу Поджио, находящемуся также в числе подсудимых Верховного Уголовного Суда».

Трудно сказать, послужило ли вмешательство Бестужева-Рюмина к облегчению вины Иосифа Поджио, так как последний, несмотря на свой, хотя и несколько запоздалый, отказ от Общества, Верховным Уголовным Судом был отнесён к четвёртому разряду и приговорён к пятнадцатилетним каторжным работам.

В литературе о декабристах Иосиф Поджио более известен по страстной и трагической любви к своей второй жене, дочери сенатора А.М. Бороздина, Марии Андреевне, родственнице одного из начальников Каменской управы - В.Л. Давыдова, чем по деятельности в Южном обществе.5 Родной брат осуждённого но первому разряду пылкого итальянца и революционера Александра Поджио, выражавшего готовность покуситься на жизнь Николая уже после катастрофы на Сенатской площади, не отличался ни революционным темпераментом, ни особой преданностью делам Общества. По собственным показаниям, он «первые вольные мысли» заимствовал в 1820 г. не по внушениям других, а от чтения книг и журналов («Constitutionel»), укрепились же эти мысли в его уме при виде «Соединённых Американских Штатов в столь блестящем положении против того, что они были до войны с Великобританией, и сравнивая цветущее положение Англии и Франции с жалким состоянием Испанского королевства».6 

Иосиф Поджио был принят в Общество в апреле 1824 г. В.Л. Давыдовым. В это время Бестужев-Рюмин задумывал так называемый Белоцерковский план. Иосиф Поджио всегда принципиально соглашался с необходимостью смерти императора для введения в России республиканского строя. При предполагавшемся покушении на жизнь Александра I в Белой Церкви, он по собственному желанию предложил быть предводителем заговорщиков, которые должны были привести в исполнение намеченный план, и об этом сообщил М.П. Бестужеву-Рюмину. Правда, он быстро «раскаялся» в своём намерении, как сам говорит на допросах пред Следственной Комиссией. Тем не менее, во время пребывания вместе с В.Л. Давыдовым у Пестеля в том же 1824 г., И. Поджио говорил Пестелю о своём участии в Белоцерковском плане и подтвердил, «что если до какого-нибудь дела дойдёт, то, конечно, устранит личные свои обязанности и будет там, где и другие». Последнюю фразу, по собственному его признанию, И. Поджио сказал несколько двусмысленно, затая в себе иные намерения, единственно для того, чтоб «понравиться» Пестелю.

После того, как Пестель был арестован, и на юге начались аресты прочих членов Общества, а Александр Поджио вёл сношения с Волконским, чтоб освободить Пестеля и других арестованных, Иосиф Поджио решил не принимать никакого участия в делах Общества. За обедом у Янтальцева, где присутствовали В.Л. Давыдов, Александр Поджио и другие, ещё остававшиеся на свободе члены Общества, Иосиф Иоджио объявил, что он отказывается от Общества, и предложил тост за здоровье тех. кто «отретировывается». После этого он и брата своего Александра просил никогда не говорить ему ничего о политике. В заключение своих показании И. Поджио на допросе Следственной Комиссии заявил: «Действия для Общества с моей стороны совершенно никакого не было; участия в действиях прочих членов также не принимал ни малейшего; но, будучи членом Тайного Общества, в разговорах случалось мне, что говорил в духе и смысле Общества».7 

Такова формальная сторона дела участия И. Поджио в Тайном Обществе. 

Какое же время имеет в виду в своём письме к А.И. Чернышёву М.П. Бестужев-Рюмин, говоря: «когда Общество перестало считать Поджио в числе заговорщиков»? В письме прямо указано, что это было тогда, когда Поджио собрался во второй раз жениться,8 т. е. около 1825 г., а мы знаем, что в 1824 г. он предлагал Обществу самым решительным образом свои услуги. Общество их приняло, хотя намеченный план но случайным обстоятельствам не был приведён в исполнение. Но из показаний как самого И. Поджио, так и его брата, видно, что И. Поджио вышел из Общества около 21 декабря 1825 г.; следовательно, до этого времени он в Обществе всё-таки участвовал, хотя и не был активен.

Быть может, мы не ошибёмся, если выскажем предположение, что, в фразе Бестужева-Рюмина: «et moi, sachant qu'il allait se remarier, je lui ai demandé, s'il persistait toujours â être conspirateur?» и далее: «depuis ce temps la Société n'a plus compté Joseph Poggio au nombre des conspirateurs» термин conspirateur употреблён в особом специальном смысле «заговорщика», т. е. исполнителя заговора против жизни Александра I. 

Согласно показаниям декабристов, члены Южного Тайного Общества называли себя революционерами, а те, которые должны были принимать участие в покушении на жизнь царствующих особ, назывались заговорщиками. Тогда понятно будет, что после отрицательного ответа И. Поджно на вопрос Бестужева-Рюмина - остаётся ли он при своём намерении быть в числе заговорщиков, Общество перестало его считать таковым, т. е. «заговорщиком»,9 в том смысле, как это понималось в Южном обществе, а не членом Общества. Членом Общества, как мы видим, он оставался до самого конца 1825 г. и отказался от него тогда, когда собственно надежды декабристов уже были достаточно разбиты. 

Бестужев-Рюмин, указывая на уход Поджио из числа именно «заговорщиков», хочет ослабить тяжесть грозившего ему наказания не только как члену Общества, но и как пожелавшему принять участие в покушении на жизнь царствующей особы. Иначе трудно объяснить и самое письмо Бестужева-Рюмина, так как Поджио, как мы видели, оставался членом Общества до самого разгрома декабристов, а для правительства, конечно, не важно было, как смотрело на Поджио само Общество. 

Н. Богданова

1 Бумаги Н.Ф. Дубровина, № 332.   

2 Довнар-3апольский, «Мемуары декабристов», Записка о тайных обществах генерал-майора Орлова, стр. 8.   

3 Бумаги Н.Ф. Дубровина, №№ 297-332: показания М.П. Бестужева-Рюмина. 

4 В бумагах Н.Ф. Дубровина сохранилась переписка но этому вопросу между бароном И.И. Дибичем и князем Д.И. Лобановым-Ростовским. См. Бумаги Н.Ф. Дубровина, № 332.

5 Брак заключён был по страстной горячей любви обеих сторон. Мария Андреевна хотела последовать за мужем в Сибирь, но её отец разными происками устроил так, что судьба её мужа после суда над декабристами осталась для неё неизвестной в течение 8 лет. За это время отцу удалось убедить свою дочь выйти во второй раз замуж.

6 Бумаги Н.Ф. Дубровина, № 332: показания И.В. Поджио.

7 Бумаги Н.Ф. Дубровина, № 332: показания И. Поджио. 

8 От первой жены у И. Поджио осталось много детей, и его друзья не советовали ему вступать во второй брак, так как он был не богат. 

9 Из показаний Следственной Комиссии как самого И. Поджио, так и В.Л. Давыдова, видно, что цель Общества - республика в России, через революцию и истребление всей царствующей фамилии ему, И. Поджио, была известна ещё при самом вступлении в Общество. Бумаги Н.Ф. Дубровина, № 332.

15

Mon Général.

En repassant dans ma mémoire les affaires de la Société où j'ai eu le malheur de prendre part, je me suis rappelé d'une chose fort importante, qui n'est point connue du Comité; et quoique une déposition faite a présent, soit un peu tardive, j'ai pensé qu' alors qu'il y va du sort d'un homme, il n'est jamais trop tard de dire tout ce qui peut servir à le rendre moins affreux - et l'attention scrupuleuse avec laquelle le Comité examinait les choses aggravantes ef atténuantes, me porte à croire que la deposition actuelle sera prise en considération.

Quelques mois après avoir donné son consentement à tremper dans la conspiration Joseph Poggio passant par Wassilkoff s'est arrêté chez nous - et moi sachant qu'il allait se remarier, je lui ai demandé, s'il persistait toujours à vouloir être conspirateur. Il me repondit en ces termes (en presence de son frère Alexandre):

«J'ai donné mon consentement dans un moment d'exaltation; mais a présent que je sais ajouter de nouvelles obligations à celles que j'ai déjà envers une famille nombreuse dont le sort est lié au mien, puisque dans le monde entier elle n'a d'autre soutien que moi - comment voulez-vous que je persiste dans un dessin, qui de tous ceux que l'on peut former est le plus périlleux».

Depuis ce tems, la Société n'a plus compté Joseph Poggio au nombre des conspirateurs.

Etant mal avec Poggio, depuis son mariage, Voire Excellence ne peut croire, que j'ai de la partialité pour lui; mais j'ai cru de mon devoir, aussitôt que je me suis rappelé d'une chose de cette importance, de la soumettre au Comité; et comme j'ignore, si à présent un papier formel serait reçu, je prends la liberté d'écrire à Votre Excellence.

J'ai l'honneur d'être avec la consideration la plus distinguée et beaucoup de reconnaissance

Mon général

Votre très humble Serviteur

Michel Bestougefl-Rumine

11 Juin 1826.

Перевод:

Генерал.

Пробегая в своей памяти дела Общества, в котором я имел несчастие участвовать, я вспомнил об одном важном обстоятельстве, которое осталось неизвестным Комитету; и, хотя показание, делаемое сейчас, может быть несколько запоздало, я думаю, что, когда дело идёт о судьбе человека, никогда не бывает поздно сказать всё, могущее послужить к тому, чтоб сделать её менее ужасной. И тщательное внимание, с которым Комитет рассматривал обстоятельства, как усиливающие, так и смягчающие виновность, заставляет меня думать, что настоящее показание будет принято во внимание.

Несколько месяцев спустя после данного им согласия вступить в заговор, Иосиф Поджио, проездом через Васильков, остановился у нас, и я, зная, что он собирается жениться во второй раз, спросил его, остаётся ли он при своём намерении быть в числе заговорщиков. Он мне ответил в следующих выражениях (в присутствии своего брата Александра):

«Я дал своё согласие в момент возбуждения, но в настоящее время, когда мне приходится прибавить ещё новые обязанности к тем, которые я имею по отношению к многочисленному семейству, коего судьба связана с моею, потому что в целом мире оно не имеет другой опоры, кроме меня, как хотите вы, чтоб я твёрдо держался прежнего намерения? Оно представляется наиболее опасным из всего того, что может случиться».

С этих пор Общество не считало Поджио в числе заговорщиков.

Так как я был в дурных отношениях с Поджио со времени его женитьбы, ваше превосходительство не можете подумать, что я пристрастен к нему; но я считал своим долгом, вспомнив о таком важном обстоятельстве, довести его до сведения Комитета, и так как я не знаю, могла ли бы в настоящее время быть получена официальная бумага, я осмеливаюсь писать вашему превосходительству.

Имею честь оставаться с совершенным почтением и большою признательностью, генерал, вашим покорнейшим слугою.

11 июня 1826.

Михаил Бестужев-Рюмин.

16

Страница из жизни декабриста М.П. Бестужева-Рюмина

В замечательных, но мало кому известных Воспоминаниях академика - историка Константина Николаевича Бестужева Рюмина (род. в 1829 г., ум. в 1897 г.), родного племянника казненного в 1826 г. декабриста Михаила Павловича Бестужева Рюмина, находим лишь два, притом досадно кратких, упоминания о последнем: перечисляя сыновей своего деда, братьев отца своего, Николая Павловича, он пишет:

«Пятый [сын] Михаил Павлович служил сначала в кавалергардах, потом в Семеновском полку; переведенный в Московский (Полтавский. - Б.М.) полк вместе с С.И. Муравьевым-Апостолом, который его очень любил (бабушка незадолго до смерти всем хвалилась письмами Муравьева), он принял участие в заговоре и был казнен 13-го июля 1826 года»; далее, говоря об отце своем, он замечает, что тот «оставил значительную библиотеку, исключительно русскую. По-французски он знал, как все люди его времени», и прибавляет в скобках: «дядя Иван Павлович писал по-французски свой путевой журнал; дядя Михаил Павлович вел всю свою переписку по-французски; у меня сохраняются его письма к Мартынову по тому случаю, что отец мешал его браку, с кем - не знаю; говорят, что ему трудно было по-русски давать ответы даже в Следственной Комиссии».

Интригующее указание на письма М.П. Бестужева-Рюмина, о котором мы вообще так мало знаем, не могло, естественно, не привлекать особенного к себе внимания, но удовлетворить законное и понятное любопытство не представлялось возможным, так как архив покойного историка, любовно хранившийся его ученицами - Е.П. Павловою и В.М. Раппапорт, до последнего времени не был вполне разобран и только теперь, переданный ими в Пушкинский Дом Академии Наук, стал доступен изучению. В нем, действительно, нашелся пакетик - конверт с адресом на имя К.Н. Бестужева-Рюмина и с карандашною на нем пометою последнего: «Письма М.П. Бестужева-Р[юмина] к Мартынову»; но в пакетике оказались, к сожалению, не письма, а лишь одно письмо декабриста к Мартынову и копия ответа на него Мартынова, а также подлинное, писанное декабристом П.А. Мухановым, предсмертное завещательное распоряжение Бестужева-Рюмина, продиктованное последним Муханову для сообщения родственникам.

Эти три документа мы и сообщаем ниже ввиду выдающегося их интереса, так как они дают некоторые жизненные черты одного из виднейших декабристов, притом в пору его самой горячей деятельности в Южном Тайном Обществе, - автора, совместно со своим, также казненным, другом - С.И. Муравьевым-Апостолом, известного «Катехизиса». Они интересны в особенности потому, что мы обидно мало знаем о Бестужеве-Рюмине, одном из пяти казненных: «дело» о нем Следственной Комиссии еще не опубликовано, писем его не существует в печати, за исключением одного отрывка из письма его к отцу, от 29 декабря 1820 г., по поводу перевода из юнкеров л.-гв. Семеновского полка в армейский Полтавский полк, да двух писем к А.И. Чернышеву - от 28 января 1826 г. и за месяц до казни - от 11 июня 1826 г.; к тому же и близкие к нему лица оставили нам рассказы главным образом о политической деятельности Бестужева-Рюмина, почти не касаясь его, как человека.

Печатаемые же нами теперь письма вводят нас в интимную сторону его жизни, сообщая о матримониальном плане Бестужева-Рюмина: план этот не осуществился из - за нежелания родителей декабриста, обращавших большое внимание на материальную сторону предположенного сыном союза, и, быть может, не совсем доверявших вкусу и выбору сына; неудача должна была сильно огорчить пылкого и влюбленного молодого человека и, - кто знает, - быть может, именно она толкнула его на путь решительного протеста и заставила с тем большею решимостью пойти к конечной развязке предприятия: неудачная служба в Кавалергардском полку, из которого он вынужден был уйти в другой полк - Семеновский, затем замешанность в восстании Семеновцев и перевод из столицы в армейский провинциальный полк, без права отпусков и отставки, и крушение надежд на личное счастье с любимою образованною девушкою, в связи с общею романтическою настроенностью, о которой он сам упоминает в письме к Мартынову, - все это могло сильно повлиять на 22-летнего молодого человека и, наряду с атмосферой Тайного Общества и его деятелей, оказать воздействие на его умонастроение в последний год его жизни - от конца 1824 г. до конца 1825 г. Письмо Бестужева-Рюмина, подтверждая слова его племянника-историка о привычке декабриста к французскому языку и о предпочтении последнего русскому, показывает, что языком этим он владел в совершенстве не только по существу, но и в смысле формы: так изящен и легок его слог и так он литературен.

Вот текст этого письма Бестужева-Рюмина; ниже мы даем его перевод и сообщаем сведения об адресате письма и о девушке, о которой в нем говорится, а также об местах текста, требующих пояснений.

Wassilkow 16 Novembre 1824.

Cher Cousin! - Y-avait-il donc nécessite de recommander a Mouravvieff de me persuader que vous me voulez du bien? - Suis je donc assez bas, pour oublier tous les bienfaits dont vous m'avez comblé? - L'ingratitude ne s'accorde pas d'ailleur avec la tournure d'esprit romanesque que vous vous plaisez à me supposer. - Non, cher ami, ce n'est pas dans des eclogues qu'aspirent à figurer les jeunes gens du siècle; - on ne se laisse plus entraîner par le sentiment; - (out le monde est calculateur; - il n'y a pas jusqu'à Schercmctcff et Bachmakoff dont ce ne soil la marotte; - et si vous prenez la peine d'examiner le train de vie de la plupart des jeunes gens que vous connaissez, - vous les verrez faire beaucoup moins de faux pas par excès de sensibilité ou d'enthousiasme, que par des combinaisons mal conçues!

J'ai passé bien du tems à refléchir à mes affaires de famille: - et au pied sur lequel je serai dans le inonde à vingi trois ans. sans rang, et avec peu de fortune; - et aux tracasseries sans cesse renaissantes que j'ai vues dans les ménages les mieux assortis: - et enfin, aux désagrémens aux quels j'exposais ma femme en l'enfermant pour un tems indéfini à Rjystchew; - j'ai fait plus.- j'ai représenté tout cela à Catherine et à son oncle Bazilc Dawidoff, avec qui je suis intimement lié. Je vous donne ma parole d'honneur, que je n'ai rien dissimulé, ni même pallié. - Lh bien! - Rien ne rebute Catherine, - et ses parens promettent une dot raisonnable, (car j'ai souvent répété que je n'étais pas riche j - et un changement de carrière aussitôt que l'Empereur nous aura accordé notre grace. - Quant à notre genrp de vie actuel- il est on ne peut pas plus connu à son oncle Rayewsk\, qui a un assez grand nombre de mes confrères sous ses ordres; - et Rayewsky aime fort sa nièce, et me témoigne beaucoup de bonté. - Peut être les choses n'en seraient pas là où elles sont, sans les espérances dénuées de fondement dont nous a berné le bon mais sot Wolchonsky à son départ pour Pétersbourg, ou. disait-il. m'obtiendrait pour le moins un semestre pur le moyen de ses parens.

A présent, cher Cousin, il s'agit d'obtenir le consentement de mes parens, - et pour cela, je compte sur mon ancien bienfaiteur. - Oui, ce n'est que vous qui pourrez leur faire comprendre ce qui est nécessaire pour mettre leur fils marié, sur un pied convenable dans le inonde; - et ils ne résisteront pas à votre éloquence. - L'année passée, quand j'ai été à Moscou, Maman m'a exprimé le désir de me voir marié de son vivant, afin qu'elle puisse monter convenablement mon ménage; - chose, qui disait-elle, me dérangerait fort, si j'avais à la faire de la part qui me revient. -

Mon cher Cousin, vous avez tant de savoir faire, et tant de crédit auprès de mes estimables parens, (qui depuis un tems, ne cessent de me répéter le contentement que je leur cause) que je ne doute nullement du succès, si vous avez la bonté de vous intéresser activement à mon sort.

Comme je connais assez mes parens, pour savoir, qu'ils seraient en proie à de vides et inutiles inquiétudes, s'ils apprenaient cette affaire d'une autre bouche que de la mienne, je vous en conjure donc, envoyez moi pour eux, une longue lettre que je leur porterai moi - même, dès que j'obtiendrai un semestre de quelques jours pour Moscou. - Mes parens me sauront gré, d'avoir consulté sur la chose qui me tient le plus à coeur un homme aussi sage que vous, - et en même tems votre lettre produira son effet. - Au reste, cher cousin et ami, disposez de tout comme vous le jugerez nécessaire, ce n'est pas à l'écolier à donner des leçons à son maître; - je remets entièrement mon sort entre les mains d'un homme qui a prouvé par de nombreux bienfaits, combien il portait d'attachement à son

Cousin dévoué et reconnaissant.

M. Вestоugeff-Rumine.

P. S. Wolkonsky m'a conté toutes les conversations qu'il a eues avec vous. - Combien j'ai eu d'admiration et de reconnaissance pour le tact que vous avez montré. - Vous m'avez fait plus de bien ici, que vous ne pouvez vous l'imaginer. - Je baise les mains à ma chère Cousine pour l'amitié qu'elle me conserve.- Elle me fera l'honneur de croire que je sais l'apprécier.- J'embrasse Sophie de tout mon coeur. - Je pars pour la S-te Catherine à Kamenka chez la doyenne de la famille; à mon retour, je vous écrirai une lettre bien détaillée.

J'ai encore unе prière à vous faire, cher cousin, - c'est de me répondre aussitôt que possible', - car il peut se faire que je parie pour Moscou dans le courant du mois prochain. - Si je irai pas eu le plaisir de vous écrire plutôt, - c'est que j'ai passé un mois à monter la garde, et ce n'est qu'hier que votre lettre m'a été remise.

Перевод:

Дорогой кузен! Нужно ли было настаивать, чтобы Муравьев, убеждал меня в том, что вы желаете мне добра? Разве я так низок, чтоб забыть все благодеяния, которыми вы меня осыпали? Неблагодарность ведь не согласуется с романтическим умонастроением, которое .вам угодно предполагать во мне. - Нет, дорогой друг, молодые люди нашего века стремятся блистать не в эклогах; теперь не позволяют себе больше увлекаться чувством; все занимаются вычислениями; нет никого, вплоть до Шереметева и Башмакова, кто бы не предавался Этому; и если вы дадите себе труд обследовать образ жизни большинства молодых людей, вам знакомых, вы увидите, что они делают гораздо менее ошибок от излишка чувствительности или пылкости, чем от плохо рассчитанных комбинаций!

Я провел много времени за размышлениями о моих семейных делах, и о том, в каком положении буду я в свете в 23 года от роду, - без чина и с небольшим состоянием, а также о тех беспрестанно вновь возникающих заботах, которые мне приходилось видеть даже в таких союзах, в которых муж и жена наилучше подходят друг к другу: наконец, о тех неприятностях, которым я подвергну мою жену, заперев ее на неопределенное время в Ржищеве. Я сделал больше. - я представил все это Catherine и ее дяде Василию Давыдову, с которым я нахожусь в самых дружеских отношениях. Даю вам честное слово, что я ничего при этом не скрыл, даже не прикрыл. И вот, - ничто не пугает Catherine, и родители ее обещают достаточное приданое (так как я часто повторял, что я не богат) и перемену моей служебной карьеры как только Государь дарует нам прощение. Что касается нашего теперешнего образа жизни, то он самым точным образом известен дяде ее - Раевскому, у которого под начальством служит довольно много моих товарищей, и Раевский очень любит свою племянницу и выказывает ко мне много доброты. Быть может, дела не были бы в том положении, в котором они находятся, без тех ни на чем не основанных надежд, которыми нас морочил добрый, но глупый Волконский при отъезде своем'в Петербург, где, говорил он, он выхлопочет мне, по крайней мере отпуск, через своих родных.

В настоящее время, дорогой кузен, дело состоит в том, чтобы получить согласие моих родителей, и в этом отношении я рассчитываю на своего прежнего благодетеля. Да, только вы один сможете заставить их понять, что необходимо для того, чтобы поставить их женатого сына приличным образом в свете, - и они не устоят против вашего красноречия.

В прошлом году, когда я был в Москве, Матушка выражала мне желание видеть меня женатым при своей жизни, для того, чтобы она могла сама приличным образом обставить мое домашнее хозяйство, - что, по ее словам, очень расстроило бы мои дела, если бы это пришлось делать из части имения, которая причитается на мою долю.

Дорогой кузен, у вас столько умения и столько веса в глазах, моих почтенных родителей (которые за последнее время постоянно говорят мне о том, что они мною довольны), что я нисколько не сомневаюсь в успехе, если вы будете столь добры, что захотите деятельно заняться моею судьбой.

Так как я достаточно знаю моих родителей, то я уверен, что они впадут в пустое и бесполезное беспокойство, если узнают обо всем этом от кого - либо другого, а не от меня самого; поэтому, умоляю вас, пришлите мне для них пространное письмо, которое я отвезу им сам, как только получу отпуск на несколько дней для поездки в Москву. Родители мои будут довольны, что я посоветовался о деле, которое так близко меня касается, с таким мудрым человеком, как вы, и в то лее время письмо ваше произведет благоприятное действие. В конце концов, дорогой кузен и друг, располагайте всем, как вы сочтете нужным, - не ученику давать наставления своему учителю, - предаю всецело свою судьбу в руки человека, который многочисленными благодеяниями доказал, сколько привязанности он имеет к своему преданному и благодарному кузену

М. Бестужеву-Рюмину.

P. S. Волконский передал мне все свои разговоры с вами. Как я был восхищен и благодарен вам за проявленную вами тактичность. Вы мне сделали этим добра больше, чем можете себе вообразить. Целую ручки милой моей кузины за расположение, которое она ко мне сохраняет. Она сделает мне честь, поверив, что я умею это ценить. Обнимаю Софи от всего моего сердца. Я еду к Екатеринину дню в Каменку к старейшей представительнице семьи; по моем возвращении напишу вам подробное письмо.

У меня еще к вам просьба, дорогой кузен, - ответить мне как можно скорее, так как может случиться, что я поеду в Москву в течение будущего месяца. Если я не написал вам раньше, то Это потому, что я провел целый месяц в карауле и только вчера ваше письмо было мне передано.

*  *  *

Выше мы указали, что письмо Бестужева-Рюмина определено его племянником-историком, как письмо к Мартынову; последнего, как мы видели, декабрист называет своим кузеном: и действительно, у него был такой кузен - муж его двоюродной сестры Марии Степановны Мартыновой, рожденной Поскочиной, а именно Савва Михайлович Мартынов, - тот самый Мартынов, которого упоминает, как известного карточного игрока, Пушкин в своем Дневнике от конца 1833 года, наряду с игроками же Сухозанетом и Никитиным. Это был весьма оригинальный человек, и о нем дошли до нас живые показания Вигеля и С.М. Загоскина (сына известного писателя и внучатного племянника Мартынова).

Вигель рассказывает о том, как Мартынов (он родился в декабре 1780 г.), сперва небогатый Пензенский помещик, постепенно нажил себе большое состояние, ведя карточную игру сперва в Пензе, затем в Москве и, наконец, в Петербурге, где он и умер в мае 1864 г. Загоскин, называющий своего дядю человеком весьма умным и любезным, к тому же настоящим вольтерьянцем, сообщает, что он жил в прекрасной и богатой обстановке, ведя крупную игру в Английском клубе, нередко проигрываясь дотла, но снова отыгрываясь. В любопытном дневнике В.П. Шереметевой, рожд. Алмазовой, относящемся ко времени ее пребывания в Петербурге в октябре 1825 г. - феврале 1826 г., имя С.М. Мартынова, его жены и детей упоминается постоянно и всегда с чувством любви и большого уважения, на которые не влияла репутация Мартынова, как отъявленного карточного игрока.

Как видим, и декабрист Бестужев-Рюмин и его родители также не смущались этою репутациею и относились к своему родственнику с большим почтением, ценя, очевидно, его практический ум, знание людей и жизни и деловые способности, а также и доброту сердца. При первом же свидании с супругами Мартыновыми В.П. Шереметева писала родным: «Ни тот, ни другой не переменилась, только она очень пополнела и нарядна; они пригласили нас в субботу к ним обедать; они нанимают дом за 9.000 рублей в год, а Шереметевы мне сказали, что тратят они 100.000 рублей в год, - это уже кругленькая сумма. Вот какова судьба людей на этом свете...». «Савва Михайлович сказал мне, что он купил землю с 1.200 душами крестьян за 600.000 рублей; я думаю, что он имеет более 1.000.000 рублей денег в Ломбарде...

Дом их великолепно меблирован, а Николенька (13-летний сын Мартыновых) - гений в музыке...». «Sophie выросла, опа уже взрослая барышня, маленького роста и некрасива, но кажется приятна...; как она рисует, - прелесть». «Как они открыто живут», пишет она 23 октября: «какой отличный и изящный стол и во всем такой же grand genre; 15 лет тому назад, я думаю, Марья Степановна не надеялась так жить. Сколько у них вещей, и какое щегольство! Дочь очень любезна; она обещала мне нарисовать что-нибудь, - у нее хороший талант к рисованию». «Утром приехал Мартынов, Савва Михайлович», пишет она в другой раз, - «оставался почти все утро; я его очень люблю, у него много хорошего...; у него к вам маленькая слабость, поэтому я его люблю еще больше».

Через месяц после декабрьского восстания, 15 января 1826 г., В.П. Шереметева записала в своем Дневнике-письмах: «была сегодня утром у m-me Мартыновой; она больна. Известие, что ее двоюродный брат Бестужев замешан, ее расстраивает...». Нет сомнения, что страшная смерть этого двоюродного брата, Бестужева-Рюмина, человека молодого, образованного, любезного, близко ей и ее детям знакомого, должна была сильно поразить М.С. Мартынову и ее мужа, еще столь недавно принимавшего участие в матримониальных планах своего двоюродного брата. Об этих планах ранее ничего не было известно.

Из письма Бестужева-Рюмина с достаточною точностью можно вывести, что он хотел жениться на дочери Александра Львовича Давыдова, племяннице H.Н. Раевского и В.Л. Давыдова, своего старшего друга и сочлена по Южному Тайному Обществу.

Екатерина Александровна Давыдова была старшею дочерью А.Л. Давыдова от брака его с известною красавицею Аглаею Антоновною де-Грамон, дочерью эмигранта, бывшего пера Франции герцога де-Грамона; родилась она в 1805 или 1806 году и, следовательно, была года на два моложе Бестужева-Рюмина. Зная, как жили Давыдовы, легко составить себе представление о том воспитании, которое получила она в доме родителей. Давыдов, после выхода в 1815 г. в отставку генерал-майором, проживал в Каменке, сделавшейся, с начала 1820-х годов, центром, где съезжались члены семьи H.Н. Раевского и его братьев Давыдовых - Василия, а изредка, вероятно, и Петра Львовичей, их родственники и друзья, будущие члены Тайного Общества; бывал там не раз, как известно, и Пушкин, обративший к Аглае Антоновне Давыдовой, не отличавшейся большою строгостью нравов, стихотворение «К Аглае» (1821 г.) и недвусмысленную эпиграмму «Иной имел мою Аглаю» (1822 г.); к самому А.Л. Давыдову относится известное послание Пушкина 1824 г. «Нельзя, мой толстый Аристинп» и стихи в 1-й главе «Евгения Онегина», в которых поэт намекает на его излишнюю доверчивость к жене и называет его:

Рогоносец величавый,
Всегда довольный сам собой,
Своим обедом и женой.

Сохранилась еще следующая заметка Пушкина, в которой он, рассказывая о Давыдове, скрыл его имя под тремя звездочками: «В молодости моей случай сблизил меня с человеком, в коем природа, казалось, желая подражать Шекспиру, повторила его гениальное создание. *** был второй Фальстаф: сластолюбив, трус, хвастлив, не глуп, забавен, без всяких правил, слезлив и толст. Одно обстоятельство придавало ему прелесть оригинальную: он был женат. Шекспир не успел женить своего холостяка. Фальстаф умер у своих приятельниц, не успев быть ни рогатым супругом, ни отцом семейства... Вот черты из домашней жизни моего почтенного друга. Четырехлетний сынок его, вылитый отец, маленький Фальстаф III, однажды, в его отсутствии, повторял про себя: "какой папенька хлаблий! как папеньку госудаль любит!" Мальчика подслушали и кликнули. "Кто тебе это сказал, Володя? - Папенька, отвечал Володя". -

Наконец, к младшей дочери Давыдовых - подростку Аделаиде - Пушкин в 1822 г. написал стихи: «Играй, Адель, не знай печали...». Имеется несколько рассказов о семье этих Давыдовых и об их шумной и широкой жизни в богатой Каменке, - между прочим, известный красочный рассказ декабриста И.Д. Якушкина и несколько слов Пушкина; поэт и Якушкин встретились в Каменке в Екатеринин день 1820 г., и вот что поэт писал Гнедичу 4 декабря 1820 г. после разъезда гостей: «теперь нахожусь в Киевской губернии, в деревне Давыдовых, милых и умных отшельников, братьев генерала Раевского. Время мое протекает между аристократическими обедами и демагогическими спорами. Общество наше, теперь рассеянное, было недавно - разнообразная и веселая смесь умов оригинальных, людей известных в нашей России, любопытных для незнакомого наблюдателя. Женщин мало, много шампанского, много острых слов, много книг, немного стихов...».

Упоминая о младшей дочери А.Л. Давыдова, 12-летней Аглае, в которую Пушкин вообразил себя тогда влюбленным, Якушкин умалчивает о старшей, 15-летней Екатерине: это объясняется тем, что последняя была уже в это время, по-видимому, в Екатерининском Институте, в Петербурге, куда затем была отвезена и Аглая. По крайней мере, в институтском дневнике известной А.О. Россет (Смирновой) за 1821 г.. в рассказе о посещении Института Александром I, сообщается, как «все восхищались голосами Давыдовых-Грамон».

Дочь Смирновой по поводу этого упоминания объясняет: «их мать - урожденная Грамон» и прибавляет: «Оне были в старшем классе... У них обеих были прекрасные голоса». - Смерть, в 1833 году, А.Л. Давыдова изменила положение его семьи: вдова с обеими дочерьми уехала во Францию, где сама Аглая Антоновна вышла замуж за маршала (с 1840 г.) Франции графа Ораса Себастиани (ум. в 1851 г.), бывшего при Людовике-Филиппе министром иностранных дел, и умерла 21 февраля 1842 г.: Адель Александровна, принявшая католичество, поступила в монастырь Sacré Cœur в Париже, а Екатерина Александровна или, как ее звали в детстве, Китти, некогда предмет любви Бестужева-Рюмина, стала женою графа де-Габриака, и умерла 75 лет от роду в Париже 15 февраля 1882 г.

Брак с Е.А. Давыдовой, если бы он состоялся, поставил бы Бестужева-Рюмина в исключительное положение и связал бы его родственными отношениями с целым рядом знатнейших фамилий: графом В.Г. Орловым, а через него - с гр. Паниными, Новосильцовыми и другими, через Давыдовых же - с Раевскими, Самойловыми, Волконскими, Бороздиными и т. д.; но браку этому воспротивились родители декабриста и тем изменили всю дальнейшую судьбу своего сына. Сообщая своему кузену о неблагоприятном для него решении родителей, С.М. Мартынов отвечал на романтическое письмо Бестужева-Рюмина обстоятельно, спокойно и убедительно, стараясь охладить его пыл и привести его к убеждению, что жениться он, действительно, не должен и не может, что женитьба в его положении будет поступком опрометчивым, неблагоразумным, - вопреки мнению и самого Бестужева, и его верного друга С.И. Муравьева - Апостола.

Réponse à Michel Bestougeff.

Avant d'avoir reçu ta lettre, cher ami, j'ai déjà fait quelques demarches auprès de tes parents, mon intention étoit de les sonder sans te compromettre, mais leur réponse ne m'a que trop prouvé que je me trompe rarement dans mes suppositions; tous les deux ont jette feu et flamme, de manière que j'ai eu toutes les peines du monde pour pallier tant soit peu la chose; malgré cette chaleur un peu outrée, je t'avoue pourtant, mon ami, que tout ce que me dit ta mère là dessus n'est que bon sens et vérité et je me serois avili à mes propres yeux, si je voulais combattre des idées, qui s'accordent parfaitement avec les miennes. - Oui, cher ami, je te repète que dans ta position tu ne peux qu'être malheureux par le mariage; la jeune personne, que rien ne rebute maintenant, s'abuse comme toi sur l'avenir et se repentira de même, d'ailleurs quand on a un peu d'expérience on sait que c'est le langage ordinaire de toutes les jeunes personnes qui veulent se marier. Qu'un amoureux dise à sa bien aimée, que deux jours après son mariage il doit aller s'établir au fond de la Sibérie, je lui reponds d'avance, qu'on est heureuse de le suivre en exil, que l'amour embellit les deserts et tous ces grands mots auquels l'inexpérience seule attache quelque idée.

J'ai eu tort de parler de ton affaire à Mouravieff, d'autant plus qu'il paroit que nous nous comprenons mal; par exemple il me dit dans sa dernière lettre, qu'il voit avec peine, que malgré ses soins il n'a pu parvenir à me persuader que tu.es un jeune homme d'esprit et de mérite; si je pensois autrement il est bien sûr que je ne me serois jamais occupe de toi, quand on a affaire 5 un jeune homme sans moyens on Pabondonne à Ja sainte Providence qui peut le conduire où bon lui semble; puis ton ami met tout son zèle à te deffèndre dans un cas où tu n'a nul besoin de defense, pareeque je ne t'accuse de rien; la chose par elle-même n'est point blâmable, ses résultats seuls doivent être heureux ou funestes, et voilà ce dont il s'agit, Mouravieff plein d'amitié pour toi, mais ne pouvant juger de ces choses, pareeque les circonstances qui doivent nécessairement influer sur ion sort lui sont cachées, auroit du s'en reposer sur mon experience et sur Pamitié qui ne t'a été que trop prouvé, il me paroit que je n'ai pas eu besoin de lui dire quels sont les motifs qui m'obligent à te détourner de ton projet il auroit pu m'en croire sur parole, s'il me suppose tant soit peu de bon sens et de principes.

D'après ce que me disent tes parents que (on mariage les mettroit au tombeau et qu'ils ne peuvent ajouter rien à ce qu'ils te donnent actuellement, je crois que la lettre que lu me demandes seroit inutile, l'éloquence ne produit de l'effet, que quand elle est fondée sur la vérité, autremeii! c'est un enfantillage, un jeu de mots, qui nous ennuyé sans pouvoir nous persuader.

Je ne sais comment j'ai pu te faire quelque bien par ma conver sation avec Volkonsky, mais il est certain que je ne m'en suis fait à moi; j'étois presque endormi pendant notre entrevue, et je te jure que si j'avois à parler à un singe ou à un perroquet, il me seroit impossible de ressentir plus d'ennui.

Перевод:

Еще до получения твоего письма, дорогой друг, я уже сделал некоторые шаги перед твоими родителями: я намерен был пощупать почву у них, не впутывая самого тебя: однако, ответ их доказал мне только то, что я редко ошибаюсь в своих предположениях; оба прямо возмутились, так что я с величайшим трудом мог хоть немного сгладить дело. Несмотря на эту несколько преувеличенную горячность, уверяю тебя все-таки, мои друг, что все, что но этому поводу говорит твоя мать, вполне благоразумно и истинно, и что я унизился бы в своих собственных глазах, если бы пожелал оспаривать мысли, которые совершенно сходятся с моими. Да, дорогой друг, повторяю тебе, что в твоем положении ты можешь быть только несчастлив, женившись; молодая особа, которую сейчас ничто не пугает, обманывает самое себя относительно будущего так же, как и ты, и также раскается; однако, когда имеешь немного опыта, знаешь, что это общий язык всех молодых людей, которые желают пожениться. Пусть влюбленный скажет своей возлюбленной, что через два дня после брака он должен поселиться в глубине Сибири, - я вперед отвечу ему: будут счастливы последовать за ним в ссылку, любовь-де скрашивает пустыни - и все высокие слова, которым одна неопытность придает некоторое значение.

Я напрасно говорил с Муравьевым о твоем деле, тем более, что, кажется, мы плохо понимаем друг друга; например, он говорит мне в своем последнем письме, что, к сожалению, несмотря на все свои старания, он не смог меня убедить в том, что ты умный и достойный молодой человек; но еслиб я думал иначе, я, несомненно, никогда бы не принимал в тебе участия; когда имеют дело с молодым человеком без этих данных, предоставляют его святому Провидению, которое пусть и ведет его куда ему угодно. Впрочем, твой друг употребляет все свое усердие к тому, чтобы защитить тебя в обстоятельствах, в которых ты не имеешь никакой необходимости в защите, ибо я ни в чем тебя не обвиняю; дело само по себе не заслуживает ни малейшего порицания - и только одни последствия его должны быть счастливы или гибельны. Об этом-то и идет речь; Муравьев полон к тебе дружбы, но, не имея возможности судить об этих вопросах, - так как обстоятельства, которые необходимо должны влиять на твою судьбу, от него скрыты, - должен был бы в этом случае положиться на мою опытность и на дружбу, которая была тебе хорошо доказана; мне кажется, что я не обязан был говорить ему, какие побуждения заставили меня отклонять тебя от твоего проекта: он мог бы поверить мне в этом на-слово, если предполагает во мне хоть немного здравого смысла и убеждений.

После того, что твои родители говорят мне, - что твоя женитьба сведет их в могилу, и что они не могут ничего прибавить к тому, что они дают тебе в настоящее время, - я думаю, что письмо, которое ты у меня просишь, будет бесполезно: красноречие производит эффект только тогда, когда оно основано на истине, - без этого оно просто ребячество, игра словами, которая нам наскучает, не будучи в состоянии нас убедить.

Не знаю, как я мог сделать тебе что-либо доброе разговором моим с Волконским, но достоверно, что это я сделал не для себя: я почти что заснул во время нашего свидания; клянусь тебе, что если бы я говорил с обезьяной пли с попугаем, мне невозможно было бы испытывать большую скуку.

*  *  *

Так кончилось неудачное сватовство М.П. Бестужева-Рюмина. Во всем этом эпизоде он рисуется нам романтически-пылким; такою же пылкою, по-видимому, была и Е.А. Давыдова, после кратковременного знакомства с молодым человеком заявлявшая готовность разделить его судьбу, несмотря на то, что он не только не скрыл, но даже и не прикрыл перед нею довольно невыгодного положения, в котором он тогда находился и в служебном, как переведенный из гвардии в армию, и в материальном, как не имеющий состояния, отношении.

Надо сказать, что довольно многочисленные, но краткие отзывы о Бестужеве-Рюмине его товарищей и знакомых рисуют его в каком-то двойственном освещении. Человек, потерявший жизнь на страшной виселице, - он не вызывает к себе особенных симпатий. «Странное существо был этот Бестужев-Рюмин, пишет И.Д. Якушкин, - если про него нельзя было сказать, что он решительно глуп, то в нем беспрестанно проявлялось что-то похожее на недоумка. В обыкновенной жизни он беспрестанно говорил самые невыносимые пошлости и на каждом шагу делал самые непозволительные промахи. Выписанный вместе с другими из старого Семеновского полка, он попал в Полтавский полк, которым командовал полк. Тизенгаузен. В Киеве Раевские, сыновья генерала, и Сергеи Муравьев часто подымали его на смех. Матвей Муравьев однажды стал упрекать брата за поведение его с Бестужевым, доказывая ему, что дурачить Бестужева вместе с Раевскими неприлично. Сергей в этом согласился, и чтобы загладить вину свою перед юношей, прежним своим сослуживцем, он особенно стал ласкать его. Бестужев привязался к Сергею Муравьеву с неограниченной преданностью; впоследствии и Сергей Муравьев страстно полюбил его. Бестужев был принят на юге в Тайное Общество, в котором в это время происходило сильное брожение и требовались люди на все готовые. Тут Бестужев попал совершенно на свое место. Решительный до безумия в своих действиях, он не ставил никогда в расчет препятствий, какие могли встретиться в предпринимаемом им деле, и шел всегда вперед без оглядки...».

Сын И.Д. Якушкина, в своих замечаниях на Записки А.М. Муравьева, выражается о Бестужеве-Рюмине по поводу указанных отношений его к Сергею Муравьеву-Апостолу еще резче: «Бестужев был пустой малый и весьма недалекий человек; все товарищи над ним смеялись, Сергей Муравьев - больше других. "Я не узнаю тебя, брат, - сказал ему однажды Матвей Муравьев, - позволяя себе такие насмешки над Бестужевым, ты унижаешь себя; и чем виноват он, что родился дураком". После этого обращения Сергей Муравьев с Бестужевым совершенно изменился, - он стал заискивать его дружбы...».

Очень любопытна и более других полна характеристика Бестужева-Рюмина, сообщаемая известным историком А.И. Михайловским-Данилевским в его Записках. По его словам, Бестужев «играл в обществах роль шута, но не менее того был много употребляем заговорщиками, которые посылали его повсюду в виде миссионера или вербовщика; для сего он разъезжал по всей Малороссии и, декламируя против правительства, старался умножить число сообщников. Он находился в Семеновском полку во время случившегося там происшествия в 1820 г., и в чине юнкера был назначен в Полтавский пехотный полк. Он знал разные иностранные языки и одарен был счастливою памятью, но вел себя так ветренно, что над ним смеялись, особенно лее над непомерным его политическим вольнодумством, которое он везде и при всяком случае проповедывал. Он был во многих почтенных домах принят на самой дружеской ноге, например, у генерала Раевского в Киеве и у бывшего министра Трощинского, жившего недалеко от Лубен; им сего нельзя приписывать в вину, потому что в губерниях, особенно малороссийских, нельзя быть на счет общества столько разборчивым, как в столицах; скука заставляет иногда прибегать к людям, которых бы мы в больших городах бегали.

Бестужев почти не служил в полку, а разъезжал по Малороссии; таким образом часто бывал и в местах расположения нашей дивизии, на которую он имел виды... Он вел обширнейшую переписку на французском языке, на котором он очень хорошо изъяснялся словесно и письменно; в сем последнем я удостоверился из письма его к поэту Аркадию Родзянке, который мне оное показывал. Бестужев представлял из себя влюбленного во всех женщин и до того умел им нравиться, что со многими из них тоже вел переписку. Его принимали все, а особенно прекрасный пол, как веселого собеседника, над которым можно было забавляться; но никому в голову не приходило, чтоб человек столь рассеянный и ветренный мог быть заговорщиком. Будучи исполнен чтением французских книг, особенно тех, которые» писаны в революционном духе, он казался убежденным в неоспоримой их истине, как в сиянии солнца, и не мог представить, чтобы образованные люди не разделяли его правил; например, когда его взяли с Черниговским полком, то он сказал: "Меня наиболее удивляет, что гусары решились на нас ударить: там было столь много офицеров, отлично воспитанных..."

На горячность, пылкость Бестужева особенно указывает И.И. Горбачевский: «Энтузиазм Бестужева-Рюмина походил на вдохновение», пишет он, вспоминая о выступлениях Бестужева в среде членов Тайного Общества. Однажды на совещании Бестужев, по словам Горбачевского, с жаром вскричал: «Для приобретения свободы не нужно никаких сект, никаких правил, никакого принуждения: нужен один энтузиазм. Энтузиазм - продолжал он в исступлении - пигмея делает гигантом! Он разрушает все и он создает новое». Подробно рассказывая о Бестужеве-Рюмине и о его роли в деле слияния Южного Общества и Общества Соединенных Славян, Горбачевский все время, однако, относится к Бестужеву с некоторым недоброжелательством. Он как бы не находит ни слова симпатии, говоря о нем. В своем известном письме к М.А. Бестужеву Горбачевский сочувственно пишет о С. Муравьеве-Апостоле, а про Бестужева-Рюмина сообщает лишь несколько незначущих сведений, прибавляя загадочную фразу: «Я многое о нем знаю».

Волконский, о котором так неблагосклонно отозвался Бестужев-Рюмин в письме своем к Мартынову, не дает в своих Записках никакой характеристики этого сочлена своего по Тайному Обществу, а кн. С.П. Трубецкой так выражается о Бестужеве-Рюмине: «Отец мой был хорошо знаком с отцом Бестужева, которого и я знал; сын оказывал мне большую привязанность, я его полюбил и с сожалением видел, что сей молодой человек при добром сердце и хорошей душе увлекается чрез меру горячим воображением. Я старался выиграть его доверенность, чтоб успеть умерить запальчивость его воображения и исправить его образ мыслей».

Софья Васильевна Скалон (дочь писателя В.В. Капниста), описывая приезжавших к ним в Обуховку декабристов, о Бестужеве-Рюмине говорит, что это был «образованный молодой человек с пылкою душою, но с головою до того экзальтированною, что иногда он казался нам даже странным и непонятным в своих мечтах и предположениях. Дружба его с Сергеем Ивановичем [Муравьевым-Апостолом] была истинно-примерная, - за него он готов был броситься в огонь и воду». - Известие о смерти Александра I застало обоих друзей в доме Капниста, и мемуаристка свидетельствует, что трудно описать то состояние, в которое пришли они при этом: «они как бы сошли с ума, не говорили ни слова, но страшное отчаяние было на их лицах; они в смущении ходили из угла в угол по комнате, говоря топотом между собой. Бестужев-Рюмин, более всех встревоженный, рыдал, как ребенок, подходил ко всем нам и прощался с нами как бы навеки».

Неопределенный отзыв дает о нем H.И. Лорер: «Бестужев произвел на меня какое-то странное впечатление и показался мне каким-то восторженным фанатиком, ибо много говорил, без связи, без плана... Я оставался с ним холоден», прибавляет при этом Лорер, описывая встречу свою с членами Общества у Пестеля. Н.В. Басаргин, знавший его также по Южному Тайному Обществу, пишет: «Бестужев-Рюмин был очень молодой человек с самым пылким воображением; сердце у него было превосходное, но голова не совсем в порядке. Иногда (позже, уже во время содержания в Петропавловской крепости) он был необыкновенно весел, а в другое время ужасно мрачен. Преданный душою и телом Сергею Муравьеву-Апостолу, oн был одним из самых деятельных и самых неосторожных членов Общества. Он содержался в кандалах, его беспрестанно водили в Комитет и присылали каждый день новые вопросы. Я полагаю, что но своей пылкости и неосторожности он без умысла мог запутать своими ответами много таких лиц, которые без этого легко бы скрыли от Следственной Комиссии свое участие».

Далее Басаргин рассказывает, как, сидя в каземате рядом с Бестужевым-Рюминым, он бывал свидетелем того угнетенного и растерянного состояния духа, в котором находился его сосед (с ним он постоянно переговаривался через стену), как легко запутывал его Чернышев и другие члены Комитета, как он, окончательно сломленный душевно, готов был вперед соглашаться с тем, что показывали другие допрашиваемые, готов был даже подписывать их показания, не читая; он не способен был на какие-либо увертки и, по-видимому, оговаривал самого себя и других, не только ничего не скрывая, но далее, быть может, в порыве Экспансивности или отчаяния, наговаривал на себя лишнее. «Пылкость его характера не допускала середины, пишет Басаргин: в обыкновенных даже сношениях своих, при известии о каком-либо дурном поступке, - особенно когда дело шло об угнетении сильным слабого, он возмущался до неистовства»: он первый вызывался на цареубийство, а между тем, сколько мог понять его умный Басаргин, «это был самый добрый, самый мягкий, скажу более - самый простодушный юноша, который, конечно, не мог бы равнодушно смотреть, как отнимают жизнь у последнего животного».

Один из чиновников Следственной Комиссии, А.Д. Боровков, наблюдавший поведение Бестужева-Рюмина и слышавший его показания во время следствия, характеризует его словами: «восторженный, отчаянный, деятельный, вкрадчивый, способный увлекать и словом, и энергиею. Он торжественно проповедывал свободомыслие, читал наизусть вольнодумные сочинения, раздавал с них копии, составлял прокламации, говорил речи, возбуждая к преобразованию правления», и т. д. Греч, оставивший характеристики многих декабристов, про Бестужева-Рюмина пишет, что лично он его не знал, но слышал, «что он был нечестивый, бестолковый фанатик, не знавший сам, что говорит и делает». Гр. Густав Олизар, рассказывая о том, как Бестужев-Рюмин дважды заезжал к нему в период организации восстания на юге, называет его «бедным сумасбродом». М.Ф. Орлов пишет, что Бестужева-Рюмина «все считали бестолковым» и лишь один Муравьев «превозносил его гением»; он называет их обоих «странною четою, которая целый год друг друга хвалила наедине, но Бестужев с самого начала так много наделал вздору  непристойностей, что его никто к себе не принимал, а Муравьев, обиженный за своего друга, перестал ездить и даже кланяться...».

За возбуждением и страстною деятельностью в течение почти пятилетней жизни и службы на юге, в среде друзей и членов Тайного Общества, после восстания и его ликвидации, ареста и заключения в Петропавловской крепости Бестужев-Рюмин испытал период упадка духа и отчаяния, которому он предался с тою же экспансивностью и резкостью, которые составляли сущность его пылкой, экзальтированной натуры.

В крепости Бестужев-Рюмин находился в каземате № 16, рядом с другом своим Муравьевым-Апостолом; «нужно было утешать и ободрять его», пишет декабрист Розен, описывая уже предсмертные их часы, - и сторожа «не мешали им громко беседовать, уважая последние минуты жизни осужденных жертв. Жалею, что они не умели мне передать сущность последней их беседы, а только сказали, что они все говорили о спасителе Иисусе Христе и о бессмертии души. М.А. Назимов, сидя в 13-м нумере, иногда мог только расслышать, как в последнюю ночь С.И. Муравьев-Апостол, в беседе с Михаилом Павловичем Бестужевым-Рюминым, читал вслух некоторые места из пророчеств и из нового завета... Он не мог добровольно расстаться с жизнью, которую только начал; он метался, как птица в клетке, и искал освободиться, когда пришли к нему с кандалами. Пред выходом из каземата он сиял с груди своей образ Спасителя, несущего крест, овальный, вышитый двоюродного сестрою, оправленный в бронзовый обруч, и благословил им сторожа Трофимова. Я видел этот образ, предложил меняться, но старый солдат не согласился ни на какие условия, сказав, что постарается отдать этот образ сестре Бестужева. На этом образе дали клятву двенадцать членов Тайного Общества союзных славян».

Якушкин также рассказывает, что когда пятерым осужденным на смерть был объявлен приговор и исполнители пришли, чтобы надеть на них оковы, «все смотрели совершенно покойно на приготовления к казни, кроме Михаилы Бестужева: он был очень молод и ему не хотелось умирать. Ночью пришел к ним священник Мысловский с дарами. Кроме Пестеля, который был лютеранин, все они причастились. Когда после экзекуции нас ввели в каземат, их вывели перед собор. Был второй час ночи. Бестужев насилу мог идти, и священник Мысловский вел его под руку. Сергей Муравьев, увидя его, просил у него прощенья в том, что погубил его. Когда их привели к виселице, Сергеи Муравьев просил позволенья помолиться; он стал па колени и громко произнес: "Боже, спаси Россию и царя". Для многих такая молитва казалась непонятною, но Сергей Муравьев был глубоким христианским убеждением и молил за царя, как молил Иисус на кресте за врагов своих. Потом священник подошел к каждому из них с крестом...».

Все декабристы, рассказывающие о последних часах жизни своих пятерых приговоренных к смертной казни товарищей, передают, с большими или меньшими подробностями, о том, как готовил их к мученической и позорной смерти только что упомянутый священник Петр Николаевич Мысловский. Из рассказов этих мы узнаем, что все приговоренные находились в угнетенном состоянии духа, охотно искали утешения в беседе с духовником и жаждали опоры в религии. Бестужев-Рюмин едва-ли не более других четырех пал духом в томительные часы полуторых суток, протекших от выслушания приговора до момента казни. Но еще в ожидании приговора он счел необходимым, предчувствуя смерть, продиктовать своему соседу но каземату, Петру Александровичу Муханову, последнее распоряжение свое, поручив передать его родным для исполнения. Это волеизъявление изложено было Мухановым в один из ближайших после казни дней в следующей собственноручной записке, которая отражает смутное состояние духа и самого писавшего:

«Покойный Полтавского пехотного полка поручик Михаила Павлович Бестужев-Рюмин за несколько дней до кончины передал мне следующее:

«Всеусердно прошу Муханова дабы он написал домой, 1) чтобы почтенному духовнику моему Петру Николаевичу Мысловскому, не в награждение, но в знак душевной моей благодарности за советы его и попечение об исправлении моей совести выдано было 10 тысяч (десять тысяч) рублей и мои золотые часы. 2) Гарнизонной артиллерии поручику Михаиле Евсеевнчу Глухову в память мою и благодарность за его попечение и заботы десять тысяч рублей (10/т.). 3) В Киевскую Городскую тюрьму на улучшение пищи арестантам пять тысяч рублей (5/т.), которую сумму прошу доставить тамошнему губернатору от неизвестного для внесения в Приказ общественного призрения и обращать проценты оной по назначению. 4) Людей моих бывших со мною в Киеве, в полку, прошу отпустить вечно на волю, дав им награждение. Я уверен, что родные мои примут с доверенностью слова сии, переданные им сыном человека, оказавшего некогда великую услугу отцу моему, и сею надеждою успокоиваюсь, не имея средства письменно оставить сей единственной и последней моей прозьбы».

«Я нижеподписавшийся ручаюсь за достоверность сего и святою обязанностью поставляю объявить сие.

«По воле Всемогущего Бога будучи также под бременем тяжкого креста, я покорнейше прошу тех, через кого оное письмо будет переслано и кому оное будет доставлено, хранить оное тайною. Ибо исполняя обязанность человека и долг приятеля - я неосторожностью других могу быть подвергнут строгой ответственности.

«Сверх сего считаю приятнейшим известием будет горестным родственникам покойника знать, что он принес искреннее расскаяние во всех своих заблуждениях и отдал дух свой в руки Творца с верою на Отеческое его милосердие.

«Да будет воля покойника свята для его родственников.

«Петр Александров сын Муханов,

бывший Лейб Гвардии Измайловского полка Штабс-Капитан, ныне сосланный Высочайшим приказом от 12 июля в каторжную работу на 12 лет.

«Июля. 1826 года в Санктпетербургской Крепости.

*  *  *

Нам неизвестно, была ли исполнена, и как именно, предсмертная воля Бестужева-Рюмина, - но надобно думать, что была, ибо престарелый отец казненного был потрясен смертью своего младшего сына. Последнее видно из сохранившегося в архиве К. П. Бестужева-Рюмина письма Павла Николаевича Бестужева-Рюмина к Ник. Петр. Поливанову, писанного через два месяца после казни сына, 22 сентября 1826 г.: в нем он старческим почерком приписывал жене Поливанова, Марье Васильевне, свое истинное почтение и прибавлял, что пребудет с ним «до конца своей нещастной жизни». Об отношении его к М.С. и С.М. Мартыновым свидетельствует составленное им любопытное завещание, в котором он писал:

«1) во все продолжение жизни выполняя родительские обязанности против детей своих - майора Ивана и отставного капитана Николая, я по полюбовному разделу отдал им все родовое имение, не взяв себе далее указной части из недвижимого имения жены моей, ни из денег, после нее оставшихся; в замену всего этого, я согласился взять Московской губернии, Звенигородского уезда, сельцо Ново-Никольское, которое теперь, по обстоятельствам моим, решился продать племяннице своей Марье Степановой жене Мартыновой. А как дошли до меня слухи», прибавлял он: «может быть и несправедливые, что некоторые неблагонамеренные люди говорят, что я делаю сию продажу, будучи от тяжкой болезни в расстройстве ума, то для прекращения сей клеветы и избежания неприятностей, могущих встретиться покупщице, я делаю сие завещание, прося нижеподписавшихся свидетелей, которые бы, по неоднократному со мною свиданию, утвердили подпискою, что я сделал продажу в совершенном рассудке и памяти.

2) Когда всемогущему Богу угодно будет воззвать меня к себе, то все движимое мое имение, деньги и, буде найдутся, заемные письма предоставляю племяннице моей Марье Степановне Мартыновой, дети же мои ни во что по смерти моей не должны вступаться.

3) Друга моего и родственника Савву Михайловича Мартынова, во многих случаях доказавшего мне свою искреннюю привязанность, прошу устроить участь Василья Григорьева Калгина, крепостного человека полковника Поливанова, который усердно мне служил во время болезни моей. Я уверен, что он не отвергнет сей последней моей просьбы и сделает все, что нужно, для его пользы. В заключение прошу Всевышнего, чтоб сохранил детей моих, наставил их на путь истинный и удалил от тех бедственных заблуждений, которые погубляют нас в сем и будущем мире. Аминь».

На завещании подписались свидетели: священник Московской церкви девяти мучеников Иван Федоров, гвардии поручик Николай Алексеевич Бахметев, доктор Аркадий Алексеевич Альфонский и кригс-цалмейстер Григорий Столыпин.

Таким образом и после смерти декабриста С.М. Мартынов к его жена остались близки к его отцу. Последний, потеряв сперва жену, а через полгода и сына, и сам прожил уже недолго и скончался, по-видимому, вскоре же после составления своего завещания; могила его затеряна, - по крайней мере, она не отыскалась, когда составлялись «Московский» и «Провинциальный» Некрополи; не говорит о ней ничего и внук его, историк, хотя он, конечно, знал об обстоятельствах смерти своего деда и от отца, Николая Павловича, умершего в 1848 году, и от матери, Веры Николаевны, рожд. Поливановой, скончавшейся лишь в 1881 году. Надо думать, что страшная катастрофа, разразившаяся над семьею Бестужевых-Рюминых в течение года, с конца 1825 до конца 1826 г., вызывала желание как можно меньше и реже вспоминать о всем том, что случилось за это время, и была причиною забвения подробностей тогдашних грустных событий.

Б. Модзалевский


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Бестужев-Рюмин Михаил Павлович.