© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Завалишин Дмитрий Иринархович.


Завалишин Дмитрий Иринархович.

Сообщений 1 страница 10 из 55

1

ДМИТРИЙ ИРИНАРХОВИЧ ЗАВАЛИШИН

(13.06.1804 - 5.02.1892).

Лейтенант 8 флотского экипажа.

Родился в Астрахани.

Отец - Иринарх Иванович Завалишин (20.11.1769 - 21.08.1821), генерал-майор, шеф Астраханского гарнизонного полка, впоследствии - генерал-инспектор путей сообщения; мать - Мария Никитична Черняева (ск. 1810); отец вторым браком был женат на Надежде Львовне Толстой (12.03.1774 - 8.08.1854, Москва, Новодевичий монастырь), за ней в Казанской губернии 280 душ.

Воспитывался в Морском кадетском корпусе, куда поступил кадетом - 2.06.1816, гардемарин - 10.06.1816, унтер-офицер - 12.02.1819. Выпущен мичманом - 3.03.1819, определен преподавателем в Морской корпус - 28.05.1820, с 17.08.1822 по 10.05.1824 в кругосветном плавании на фрегате «Крейсер» под командованием М.П. Лазарева от Кронштадта до о. Ситха и Калифорнии и обратно до порта Ново-Архангельск, лейтенант - 12.12.1824 (со старшинством с 21.04), поступил по расписанию в 8 флотский экипаж и находился «при береге» - 25.01.1825.

Пытался создать организацию под названием «Орден восстановления», написал его устав и принял в него несколько членов (русских и иностранцев). Осенью 1822 написал из Лондона письмо Александру I с просьбой призвать его к себе, вследствие чего по возвращении в Россию по высочайшему повелению доставлен 31.01.1824 в Петербург, по рассмотрении составленной им записки, в которой речь шла об «Ордене восстановления», А.С. Шишков объявил 3.12.1824, что Александр I признаёт идею Завалишина «неудобоисполнимою». Вопрос о членстве Завалишина в Северном обществе оспаривается рядом исследователей и до сих пор окончательно не решён. 14.12.1825 находился в Симбирской губернии в отпуске.

Приказ об аресте - 30.12.1825, арестован в Симбирске, доставлен в Петербург, допрошен и 18.01.1826 освобождён. В январе-феврале 1826 начальник «модель-каморы» и модельной мастерской при музее Адмиралтейского департамента. Вновь арестован у дежурного генерала Главного штаба - 2.03.1826 и содержался в Главном штабе, переведён в Петропавловскую крепость - 4.04.1826. Прошением на высочайшее имя, «изъясняя о своей невинности, просил лично быть представленным его величеству для открытия всей истины и доказать неприкосновенность свою к какому-либо преступлению», на что 13.04 высочайше повелено объявить Завалишину: «Что если он действительно невинен, то должен тем более желать, чтобы законным и подробным образом исследованы были все имеющиеся против него показания» (письмо председателя Следственного комитета А.И. Татищева А.Я. Сукину 13.04, № 610), 9.06.1826 Татищев уведомил А.Я. Сукина для объявления Завалишину в ответ на его просьбу к Николаю I сослать его в монастырь в Тобольскую губернию, что «он должен ожидать решения суда».

Осуждён по I разряду и по конфирмации 10.07.1826 приговорён в каторжную работу вечно, срок сокращён до 20 лет - 22.08.1826. Отправлен из Петропавловской крепости в Сибирь - 18.01.1827 (приметы: рост 2 аршина 41/8 вершков, «лицо смугловатое, глаза серые, нос посредственный, туповат, волосы на голове и бровях тёмно русые»), доставлен в Читинский острог - 24.02.1827, прибыл в Петровский завод в сентябре 1830, срок сокращён до 15 лет - 8.11.1832 и до 13 лет - 14.12.1835.

По окончании срока указом 10.07.1839 обращён на поселение в Читу. После амнистии 26.08.1856 остался в Сибири, разоблачал злоупотребления местной власти и генерал -губернатора Восточной Сибири гр. Н.Н. Муравьёва-Амурского, печатал статьи в «Морском сборнике» и «Вестнике промышленности», затем печатание статей было запрещено. По представлению Муравьёва высочайше повелено выслать из Читы в Казань «под бдительный полицейский надзор» - 9.02.1863, отправлен из Читы - 14.08.1863, по прибытии в Казань разрешён перевод в Москву, отправлен из Казани - октябрь 1863.

Жил в Москве, где и умер, похоронен в Даниловом монастыре (могила не сохранилась).

Мемуарист, публицист, этнограф, автор антиправительственных стихотворений.

Жены: первая - Аполлинария Семёновна Смольянинова (5.01.1812 - 6 [7 – по надгробию].12.1845, похоронена в Чите), дочь горного чиновника Семёна Ивановича Смольянинова; вторая (с 1871) - Зинаида Павловна Сергеева (ск. 1890).

Дети:

Иринарх (20.08.1874 - 20.04.1875, Москва, Данилов монастырь);

Мария (1872 - 1919), девица;

Вера (1873 - 1924), девица;

Дмитрий (17.08.1884 - 18.08.1885, Москва, Данилов Монастырь);

Зинаида (30.04.1876 - 1956, СПб, Красненькое кладбище), замужем за Иваном Ивановичем Еропкиным ( 4.04.1870 - 1916, погиб под Ригой);

Екатерина (1882 - 1919), девица.

Братья:

Ипполит (8.09.1809, Астрахань - 1880-е, Самара), первый (или один из первых) в России политических провокаторов. Учился в Артиллерийском училище (1823). В 1826 подал Николаю I донос на своего брата, обвиняя его в создании тайного общества, шпионаже и т.п. После установления ложности доноса разжалован в рядовые и осенью того же года сослан на службу в Оренбург, где учредил тайное общество и затем представил начальству список заговорщиков. Приговорён к смертной казни, заменённой каторгой в Нерчинских рудниках (1827), с 1828 содержался в Читинской тюрьме, в 1830 вместе с другими декабристами переведён в тюрьму Петровского Завода, где находился до 1839. Был удалён оттуда в 1842 на поселение в Западную Сибирь (г. Курган до 1856, затем выслан в Пелым и Ялуторовск), где занялся писанием доносов на своих товарищей (А.Ф. Бригена, Д.А. Щепина-Ростовского), угодил в тюрьму и даже подвергся наказанию розгами. Манифест 1856 об амнистии декабристов к нему применён не был. С 1860 жил в Туринске, в 1863 - в Тюмени; в последний период жизни - в Самаре. Писатель, писал на сибирском материале рассказы, путевые заметки. Известны его переводы из Дж. Байрона. Автор «Описания Западной Сибири» в 3 т. (1867); часто выступал под псевдонимом Ипполит Прикамский. Жена -  Авдотья Лукинична Сутурина;

Николай;

Александр.

Сёстры:

Екатерина (26.05.1803 - 10.02.1880, Москва, Новодевичий монастырь);

Надежда.


ВД. III. С. 217-405. ГАРФ, ф. 109, 1 эксп., 1826 г., д. 61, ч. 43.

2

Дмитрий Иринархович Завалишин

Дмитрий Иринархович Завалишин родился 13 июня 1804 г. в Астрахани. Его отец, генерал-майор Иринарх Иванович Завалишин, был военным начальником Астраханской губернии, включая "Кавказскую инспекцию" от Каспийского до Черного моря. "Мать моя, - вспоминал декабрист, - Марья Никитична, урожденная Черняева, была, по общему свидетельству, женщина редких качеств".

Когда отец вышел в отставку, семейство Завалишиных отправилось сначала в Могилевскую губернию, а затем в Тверь. Вскоре умерла мать. Образованием и воспитанием сына стал заниматься отец. У них в доме была большая библиотека, и Дмитрий увлекся астрономией и географией. Он "подолгу стоял перед географическими картами, развешанными по стенам в кабинете отца".

Завалишин начал вести дневник. Впоследствии он убедился, что почти каждодневные беседы с самим собой имели важное значение как для сохранения в памяти наиболее ценных фактов, так и для развития представлений об окружающем мире. Дневник он вел на нескольких иностранных языках, в том числе на древнегреческом. "Я,- писал он,- знал наизусть не только отдельные лучшие места первоклассных писателей древней и новой литературы, но и целые поэмы".

В 1816 г. Завалишин был определен в Морской кадетский корпус. Окончив его и получив звание мичмана, плавал на судах Балтийского флота.

С 1820 г. Завалишин начал преподавать в Морском кадетском корпусе, где читал морскую географию, астрономию, высшую математику и различные предметы, "относящиеся до морского дела". На допросе в следственном комитете он показал: "Я слушал постоянно лекции в Медико-хирургической академии, Горном корпусе, посещал Обсерваторию, Академию художеств, библиотеки, даже заводы и мастерские, изучая производство разных ремесел и искусств".

Деятельность Завалишина как естествоиспытателя начинается с кругосветного плавания под начальством М.П. Лазарева. Членам экспедиции вменялось в обязанность во время плавания вести попутные гидрометеорологические, магнитные, астрономические наблюдения и собирать сведения географического характера. Более того, подчеркивалось в инструкции, за "особливо сделанные примечания" для пользы наук офицерам будет выражена благодарность.

На фрегате "Крейсер" имелась хорошая библиотека: сочинения И.Ф. Крузенштерна, Г.А. Сарычева, Ю.Ф. Лисянского, Дж. Кука. Кроме того, на каждый корабль было выдано по два оттиска карт из подготавливавшегося к печати Атласа Тихого океана с той целью, чтобы во время плавания была проверена их достоверность и собраны замечания, "нужные к поправке оных, дабы с верностью можно было издать в свет сей Атлас".

Во время плавания на фрегате "Крейсер" каждые сутки измерялись температура воздуха и атмосферное давление, выполнялись геомагнитные и астрономические наблюдения, о чем делались соответствующие записи в корабельных журналах, которые и по сей день служат науке. Эти исследования являлись частью беспрецедентной для первой четверти XIX в. ученой деятельности русских моряков, положивших начало глобальному изучению атмосферных процессов и магнитного склонения на просторах Мирового океана, включая полярные области планеты.

В этих наблюдениях принимал участие и Завалишин, посвятивший плаванию на фрегате "Крейсер" несколько статей и трудов. Ему было всего 19 лет, когда он был зачислен в число участников экспедиции Лазарева. С ним Завалишин познакомился еще в 1819 г. Лазарев пытался определить гардемарина "сверх комплекта" на шлюп "Мирный", но получил отказ, а по возвращении из южнополярного плавания он вспомнил о молодом офицере. "Я получил однажды в исходе 1821 года,- писал Завалишин,- от адмирала Беллинсгаузена записку, в которой он просил меня прибыть к нему безотлагательно. Когда я явился, он передал мне письмо М.П. Лазарева, который, возвратясь из экспедиции к Южному полюсу и находясь в отпуску, писал мне "по секрету", что, вероятно, будет назначен снова в кругосветное плавание". Лазарев приглашал Завалишина в число своих офицеров. О такой чести можно было лишь мечтать.

Во время подготовки экспедиции судьба свела Завалишина с Павлом Степановичем Нахимовым, будущим выдающимся флотоводцем и руководителем героической обороны Севастополя. "Мы, - писал Завалишин, - условились жить и на фрегате вместе и для того соединили две свои небольшие каюты в одну, что дало нам возможность лучше разместиться, и наша каюта сделалась как бы малою гостиною, куда обыкновенно собирались наши товарищи для искренней беседы. Нахимов стал неразлучным моим товарищем, сопровождавшим меня повсюду... Я брал его с собою и в Лондон, и в разъездах моих на острове Тенерифе, в Бразилии, в Австралии, в Отаити, в Калифорнии и пр., так что его прозвали наконец моей тенью".

17 августа 1822 г. фрегат "Крейсер" в сопровождении шлюпа "Ладога" вышел из Кронштадта. Во время пребывания в Англии Завалишин посетил Гринвичскую обсерваторию и картографическое заведение Арроусмита, где приобрел запас карт для экспедиции. Он решил осматривать достопримечательности посещаемых им стран и знакомиться с их природой. Когда экспедиция находилась на вулканическом острове Тенериф, он поднялся на вершину его самой высокой горы, затем посетил ботанический сад и долину Оритаву. В Бразилии Завалишин совершил восхождение на Сахарную голову, часто ездил в "загородную плантацию" академика Г.И. Лангсдорфа.

Переход от Бразилии до Вандименовой Земли (Тасмании), продолжавшийся около трех месяцев, был опасен и труден. В последние 17 дней одна буря сменяла другую. Шел дождь, град, снег, "а иногда все вместе".

Из-за непрерывной ненастной погоды путешественники не имели возможности определить положение корабля по астрономическим наблюдениям и вынуждены были довольствоваться счислением по лагу и компасу. "Конечно, - писал Завалишин, - офицеры употребляли все свое старание для достижения возможной точности, но никто не мог ручаться, какую разницу могли производить не подлежащие измерению морское течение, неравномерность хода корабля в промежутках измерений и изменяющееся склонение магнитной стрелки компаса, определение которого само требует астрономических наблюдений. А между тем опасность была близка, уже и в случае неверности счисления мы могли наткнуться на берег в то время, когда считали бы себя еще далеко от него, а пасмурность и туман препятствовали увидеть берег заблаговременно. Было еще невыгодное обстоятельство - барометр предвещал усиление бури". И все же кораблям удалось не только вовремя заметить берег, но и в шторм благополучно войти в порт Дервен.

Завалишин отмечал, что на Вандименовой Земле русские моряки были приняты необычайно радушно. В одной из статей, посвященных плаванию, он дает характеристику хлебопашества и скотоводства, описывает город Хобарт, в котором насчитывалось более 6 тыс. жителей, более подробно отмечает характерные черты климата и природы.

Путь до Таити был опасным из-за множества коралловых островов и подводных коралловых рифов, не означенных на карте. По своим гидрометеорологическим условиям это плавание значительно отличалось от плавания в тропическом поясе Атлантического океана. "Там - отсутствие бурь, штилей и дождей, - писал Завалишин, - здесь - проливные дожди по нескольку дней и бури, сопровождающиеся электрическими явлениями. Сноснее всего, конечно, были для парусного судна штили, потому что при отсутствии ветра, чем останавливалось плавание, море редко, однако, было спокойно, а при штиле качка бывает несноснее потому, что размахи корабля не удерживаются напором силы ветра в паруса и хлопанье парусов наводит особенную тоску. Причиною волнения при безветрии, или так называемой "зыби", надо предположить или неулегшееся волнение, что происходит позже прекращения ветра, или нагоняемое волнение из других мест, где уже начинался снова ветер или не затих прежний".

На страницах труда Завалишина содержится немало замечаний метеорологического характера. В сочетании с опубликованными измерениями температуры и давления воздуха, которые велись в течение трехлетнего вояжа, они не только представляют исторический интерес, но и могут быть использованы современными исследователями.

На пути к Таити фрегат налетел на подводный коралловый риф. По словам Завалишина, это была отдельная ветвь кораллов, которая сломалась от удара о корабль. "Действительно,- вспоминал декабрист,- когда в Ситхе разгрузили фрегат, то в носовой части найден был кусок коралла, который, пробивши наружную обшивку, сломался и заткнул собою пробоину. Но, будь риф сколько-нибудь обширнее, фрегат неминуемо разбился бы".

8 июне 1823 г. путешественники достигли острова Таити, где Лазарев дал отдых команде. "Мы имели случай, - писал Завалишин, - наблюдать на Отаити, где мы пробыли две недели, нравы и обычаи островитян Великого океана... Нас, русских, отаитяне очень любили, и, начиная от дворца до самой бедной хижины, не было больше праздника, как если кто из нас посещал их". В "Записках" декабрист рассказал о животном и растительном мире острова, о минеральных его богатствах, о благоприятных климатических условиях и щедрых дарах природы, когда "трех каких-нибудь деревьев хлебного плода достаточно для прокормления человека круглый год".

Далее "Крейсер" направился к берегам Русской Америки. 2 сентября 1823 г. фрегат находился у острова Ситха, а на следующий день в Новоархангельске встретился с "Аполлоном". На Сихте Завалишин вместе с другими офицерами смог уделить "немало времени на осмотр местности и на исследование положения колоний и быта как русских, так и алеут и туземного населения".

9 ноября в Новоархангельск прибыла "Ладога". Она привезла важные сообщения: крейсерство военных судов ограничивалось прибрежными водами. 14 ноября "Крейсер" в сопровождении "Ладоги" вышел к берегам Калифорнии. По выходе из Ситхинского залива они попали в жестокий шторм. Завалишин командовал в то время вахтой. Заметив "падение ртути в барометре", он принял необходимые предосторожности. Около полуночи начало рвать паруса на обоих судах. Палуба и снасти покрылись льдом. Трудно было удержать руль, но еще труднее менять в ночи паруса, когда "ветер рвал все из рук". Однако моряки выстояли и 1 декабря прибыли в Сан-Франциско.

Свои впечатления о пребывании в этих землях Завалишин впоследствии описал в статье "Воспоминания о Калифорнии в 1824 г.", опубликованной в "Русском вестнике" (1865, № 11), и в "Кругосветном плавании". Он побывал в Сан-Рафаэле, Сан-Франциско-Солано, Сан-Пабло, Сан-Хосе, Санта-Кларе, Санта-Крус, Маринозе. Он посетил берега реки Сакраменто, где предполагал устроить новые русские поселения (недалеко от этих мест находилось поселение Росс, основанное Российско-Американской компанией в 1811 г.). "Мне случалось, - писал Завалишин, - делать в одни сутки 150 верст верхом, а в одну поездку я объехал 600 верст в четверо суток". Его "всевозможные исследования" были подчинены одной цели - расширить русское поселение Росс до реки Сакраменто, тем более что эти земли отличались "превосходным климатом, богатейшей почвой, прекраснейшим положением на Великом океане с одним из лучших в мире портов".

Весной 1824 г. фрегат "Крейсер" возвратился в Новоархангельск, а осенью Завалишин был в Петербурге. 7 ноября в столице произошло страшное наводнение. В тот день Завалишин с Ф. Лутковским, родственником адмирала В.М. Головнина, готовил документы для начальника Морского штаба. Они так увлеклись работой, что не заметили, как вода заполнила двор. Лишь после того как через окно в комнату потекли струи, они заволновались, но через дверь выбраться не смогли: ее заклинило. Морякам сверху бросили связанные жгутом простыни, и так они спаслись. Затем с несколькими морскими офицерами на трех шлюпках Завалишин отправился спасать людей в Коломне и Екатерингофе. Пострадавших от наводнения они привозили к К.П. Торсону, а тот размещал их в пустых палатах морского ведомства, где жил сам.

"Работа наша при плавании по улицам, - вспоминал Завалишин, - была нелегкая и даже очень опасная... Справляться с лодками, особенно при приеме в них людей, было очень трудно вследствие страшной силы ветра, срывавшего при том с кровель железные листы, черепицы и доски, с труб - кирпичи, с фонарных столбов - фонари, со стен - вывески и пр., это все летало в разных направлениях и могло наносить людям даже смертельные удары. Нас бог миловал, хотя в одну лодку и попали свернутый как бы трубкою железный лист и затем кирпич; но лист ударил в самый нос лодки, а кирпич только вскользь, слегка задел одного гребца.

Между тем в приемных палатах принимались все возможные меры для облегчения положения доставляемых нами пострадавших от наводнения людей. От адмирала Головнина, от Торсона и от других живших в этом доме офицеров и чиновников были принесены самовары, чай и сахар; детей, которые были в намокшей одежде, сейчас раздели и в ожидании, пока наберут им платье или просушат бывшее на них, завернули в теплые одеяла; из соседней булочной забрали все печенье, которое не подверглось подмочке; гребцов накормили у адмирала Головнина на кухне, и как промокшую их одежду нескоро можно было просушить, то морские канониры дали им свое платье и шинели. Я с действовавшими со мною офицерами пошел к Торсону обогреться, напиться чаю и посоветоваться о том, что нужно и можно делать далее; туда же пришло вновь несколько офицеров и чиновников предложить и свои услуги".

10 ноября Завалишин вместе с Торсоном сопровождал начальника Морского штаба А.В. Моллера в его поездке в Кронштадт. Выяснилось, что военно-морская крепость сильно пострадала от наводнения. "Особенно страшное зрелище,- писал декабрист,- представляли военные корабли. Дело в том, что вследствие слишком экономичного отпуска денег на морское ведомство вся материальная часть его дошла до крайней степени запущения, отчасти, впрочем, и по злоупотреблениям, которые только прикрывают недостаток средств. Оттого и случилось, что ко времени наводнения военная гавань была уже так засорена, что в северо-западном углу отмель выходила уже из-под воды. И вот жестокою бурею, сопровождавшею наводнение, все корабли сорвало с канатов, которыми они были прикреплены к стенкам гавани, и отнесло в засоренный угол, сбивши всех их в кучу. Когда же вода, поднявшаяся было на большую высоту и на отмели, затем сбыла, то все корабли очутились на мели, а один лежал даже совсем на боку, так что за невозможностью стащить его с мели никакими средствами приходилось снять с него верх и даже совсем сломать его. Все боны и плавучие мосты, соединяющие отдельные стены гавани, были также сорваны и отнесены в ту же груду, которую образовали снесенные военные корабли и куда нанесло течением и прибило ветром множество всякого хлама и из города, так как военные корабли образовали тут нечто вроде плотины, не допускавшей уносить за гавань, в море, все что неслось по направлению к ним.

Трудно, конечно, исчислить все виды бедствий, которым подверглись несчастные жители города, особенно в низменных местах, и тем более что обывательские дома в Кронштадте были в то время все почти деревянные и одноэтажные".

Когда декабристы вышли на Сенатскую площадь, Завалишин находился в отпуске в Симбирске. 5 января 1826 г. его арестовали и 16 января доставили в Петербург. Вскоре он был освобожден. 18 января Моллер направил предложение Адмиралтейскому департаменту употребить Завалишина "на службу в оном по ученой части соответственно его способностям и с тем вместе препоручить ему состоящую при Музеуме модель-камеру". Но едва Завалишин успел принять опечатанную после ареста Н.А. Бестужева мастерскую, как 2 марта он снова был арестован.

При обыске на квартире Завалишина были обнаружены "редкости", привезенные из плавания на фрегате "Крейсер". В описи значатся два головных украшения индейцев из перьев, индейская гребенка, японский молитвенник, "костяная штука жителей Берингова пролива, веер жителей Сандвичевых островов" и другие предметы обихода обитателей земель, расположенных в Тихом океане. Там же было обнаружено 15 книг географического содержания. В их числе значатся "Путешествие вокруг света" Крузенштерна, описание плаваний Кука, лоция Антильских островов, атласы Американского побережья, "Хронологическая история путешествий в восточные моря" капитана Дж. Бурнея.

Кроме того, у Завалишина было изъято несколько записок, в которых содержались предложения по преобразованию управления Русской Америкой, основанные на "всестороннем исследовании" не только промыслов, но и географического положения русских поселений. В одной из записок дано описание острова Ситха со "столицей" Русской Америки - крепостью Новоархангельск.

"Весь остров покрыт горами и каменными холмами, нет нигде ровного места,- писал декабрист.- Леса непроходимы. Деревья по каменистому грунту, не имея достаточной глубины для распространения кореньев, стоят нетвердо и уступают первому сильному порыву, ветра. На разрушении их вырастают другие, и часто ветвь его, образуя новое дерево, той же участи подвергается, и, таким образом, они, падая одно на другое, высокие холмы образовали. Нельзя ступить ни шагу, чтобы не провалиться. Расчищать такие леса требует и много времени, и много людей, огнем истребить невозможно. Разрушительная стихия сия не имеет действия над лесами Ситхи, вечная сырость напитала их до такой степени, что при всех усилиях сжечь дерево оно много что ветвей своих лишается. Прибрежные воды покрыты бездною мелких каменистых островков..."

Предлагая переместить главное правление Русской Америки из Новоархангельска в гавань Св. Павла на острове Кадьяк, Завалишин считал необходимым "рассмотреть географическое и местное положение обоих, качество земли и климат, средства пропитания, промыслы как причины, определяющие удобства, выгоды и безопасность сих заселений". Завалишин находил географическое положение Новоархангельска крайне невыгодным, поскольку крепость весьма отдалена от остальных русских поселений на северо-западных берегах Америки. Ее положение на краю русских владений в Америке делает крепость уязвимой и в оборонительном отношении, тем более что она не господствует над соседними холмами. "Качество земли и климат, - продолжал Завалишин,- увеличивают невыгоды заселения. Везде каменистый грунт земли представляет ужасные затруднения в разрабатывании ее и весьма мало вознаграждает труды".

Кадьяк в сравнении с Ситхой предоставлял наибольшие удобства для размещения там управления Русской Америки: прежде всего находится в центре русских владений и одинаково удален от всех заселений. Гавань Св. Павла гораздо глубоководнее и безопаснее, чем рейд Новоархангельска, и в нее могут заходить большие суда. "Почва земли на Кадьяке несравненно лучше, нежели в Ситхе, - отмечал Завалишин. - Так что все овощи могут поспевать на открытом воздухе. Обширные пастбища дают средства содержать достаточное количество скота и даже лошадей, что послужит немалым облегчением в работах и сократит число нужных людей. Рыбы здесь множество и превосходного рода. Что же касается климата, то оный хотя и холоднее Ситхи, но суше и здоровее".

Географические работы Завалишина о Калифорнии, русском селении Росс, Русской Америке были подчинены задаче укрепления политического могущества и влияния своего Отечества. Его предложения так и не вышли за пределы следственного комитета, в фондах которого они сохранились до нашего времени.

Несмотря на арест, Завалишину удалось получить книги из своей библиотеки. Тюремщики и судьи смотрели на него с изумлением. "Они, - вспоминал декабрист, - никак не могли понять, каким образом человек, которому угрожает смертная казнь и во всяком случае вполне безнадежная будущность, может возиться с греческими и латинскими книгами..." Завалишина сначала отправили на Нерчинские рудники, а затем в Читинский острог.

"В числе занятий наших в каземате, - писал декабрист,- не было недостатка и в настоящих ученых трудах, и в самостоятельных изысканиях. По части естественной истории особенно замечательны были братья Борисовы. Старший, несмотря на то что был полупомешанный, собрал замечательную коллекцию насекомых и придумал сам новую классификацию, совершенно тождественную с тою, которая гораздо спустя уже была предложена Парижской академии и принята ею. Меньшой брат нарисовал акварелью виды всех растений даурской флоры и изображения почти всех пород птиц Забайкальского края. Вольф сделал разложение минеральных вод, которыми так богат край. Комендант по указаниям минералогов составил замечательную коллекцию минералов. Метеорологические наблюдения за десять лет были переданы в Берлинскую академию и очень ценились ею. По части прикладных наук Николай Бестужев изобрел новую систему часов, Арбузов - новый закал стали и пр. Литературные произведения были очень многочисленны. Не говоря уже о переводах, было много и самостоятельных творений. Поэтические произведения Одоевского и басни Бобрищева-Пушкина заняли бы с честью место во всякой литературе. Корнилович и Муханов занимались изысканиями, относившимися к русской старине, и пр. Занятия политическими, юридическими и экономическими науками были общие, и по этим предметам написано оыло много статей".

После амнистии декабрист развернул широкую кампанию в печати о нуждах Приамурья и Восточной Сибири. Благодаря содействию Ф.Ф. Матюшкина несколько его статей было напечатано в известном прогрессивном журнале "Морской сборник", который приобрел в Сибири необычайную популярность. Критические выступления Завалишина пришлись не по вкусу петербургским властям, и он поселился в Москве. Но и здесь Завалишин не прекращал активной литературной и общественной деятельности. Последние годы своей жизни он посвятил созданию обширных "Записок декабриста", отрывки из которых печатались в журналах. Завалишин скончался 5 февраля 1892 г., на 89-м году жизни.

В. Пасецкий

3

Калифорнийские приключения Дмитрия Завалишина

Д.И. Завалишин родился в Астрахани в семье шефа Астраханского гарнизонного полка Иринарха Завалишина. В 1821 году закончил Морской кадетский корпус.

В 1822–24 годах на фрегате «Крейсер». под командованием Михаила Лазарева совершил кругосветное путешествие. Находясь в Англии написал письмо императору Алeксандру I, в котором указал на извращение Веронским конгрессом идей Священного Союза.Завалишин был приглашен на аудиенцию, но когда он прибыл в столицу, последняя переживала наводнение, вследствие чего личное свидание Александра с Завалишиным не состоялось.

Письмо было передано на обсуждение особого комитета. В этот же комитет поступила просьба Завалишина о разрешенииучредить особый «Орден Восстановления». Завалишину было передано, что государь находит идею этого общества увлекательной, но неудобоисполнимой, хотя формально ему не запрещается учредить этот орден. Из учрежденного «Ордена Восстановления» получилось общество полумистического характера, облеченное всеми атрибутами масонства и задавшееся целью личным примером своих членов содействовать поднятию нравственности и бороться со злом всеми законными средствами. (К слову сказать, членов в обществе было один человек).

В 1824 году Кондратий Рылеев привлек Дмитрия к участию в «Северном тайном обществе». В конце декабря 1825 года по доносу родного брата Ипполита Завалишин арестован в Симбирске, доставлен в Санкт-Петербург и в августе 1826 года за участие в государственном преступлении сослан на каторжные работы в Сибирь сроком на 20 лет.

В течение 13 лет отбывал каторгу в Нерчинских рудниках. В 1839 году отправлен на поселение в Читу. После амнистии 1856 года занялся изучением Восточной Сибири. Участвовал в исследовании бассейна Амура, рек Ингода, Онона и Шилки, помогал Павлу Казакевичу готовить первый сплав войск по Амуру. Написал несколько работ о Восточной Сибири, Дальнем Востоке и Русской Америке.

За обличительные статьи против местной администрации в 1863 году выслан из Читы в Казань; в том же году переехал в Москву, где и умер, пережив всех остальных декабристов.

Описываемые далее события заняли в бурной молодости декабриста Дмитрия Завалишина всего несколько месяцев, во время его нахождения в составе экипажа кругосветного фрегата «Крейсер», посещавшего в 1823 году Русскую Америку и Калифорнию. Обо всем, что произошло с ним за 79 дней, проведенные в Калифорнии зимой 1823-1824 годов, Завалишин рассказал в ходе следствия по делу декабристов и в своих статьях, написанных после амнистии 1856 года. Характеристику последнему типу источников дал российский исследователь истории Русской Калифорнии Алексей Истомин: «К воспоминаниям Завалишина необходимо относиться с большой осторожностью, учитывая не только возможные ошибки мемуариста, но прежде всего глубочайший и, как иногда считают, болезненный субъективизм Завалишина, склонного к преувеличению собственной роли. ... Вместе с тем, по нашим предварительным наблюдениям, Завалишин в своих текстах редко обманывает сознательно: искажение информации, как правило, происходит непроизвольно и, видимо, незаметно для самого автора».

Калифорния, по показаниям Завалишина, находилась в состоянии безначалия, не подчинялась Мексике и в то же время не считалась независимой. Сложившаяся ситуация позволила Завалишину всерьез задуматься о добровольном присоединении этой мексиканской провинции к России.

Русский лейтенант стал готовить заговор с целью свержения Луиса Аргуэльо - президента «тайной хунты», управлявшей Калифорнией. Новый президент, по плану заговорщика, должен будет разрешить русское заселение Калифорнии и обратиться к Александру I с просьбой о принятии провинции в российское подданство. Опорой заговора Завалишин видел настоятелей миссий, а кандидатом в президенты – коменданта Санта-Барбары Хосе Антонио де ла Герра-и-Нориегу.

Великолепно владея испанским языком, Завалишин нашел среди монахов очень внимательных слушателей, которые в целом одобряли его замыслы, хотя и выражали опасение, что «Александр слишком занят, чтобы помнить о таком бедном уголке земли, как Калифорния».

«Великий магистр Ордена Восстановления» предложил своим калифорнийским «соратникам» вступить в «Орден», существовавший только в его воображении. Их реакция на предложение самозванного магистра неизвестна. Переписка, которую «магистр» вел с «участниками» заговора была односторонней, каких-либо письменных ответов от своих адресатов Завалишин не получил. (А с «главным кандидатом» на пост президента Нориегой лично даже не встречался.)

Сложно сказать, чем закончилась бы авантюра с переворотом, если бы не внезапное отплытие фрегата «Крейсер» из Сан-Франциско в Русскую Америку. Оттуда Завалишин срочно отбыл в Санкт-Петербург на аудиенцию к императору.

В столице Дмитрий познакомился с адмиралом Николаем Мордвиновым, который рекомендовал калифорнийского фантазера правителю канцелярии Главного правления Российско-американской компании поэту Кондратию Рылееву. Идеи Завалишина оказали сильное впечатление на директоров РАК, которые самостоятельно изыскивали возможности закрепления русского присутствия в Калифорнии.

Завалишин с его связями и опытом общения в среде калифорнийцев виделся директорам идеальной кандидатурой на пост правителя конторы селения Росс. В ночь после восстания декабристов директор компании Иван Прокофьев сжег большую часть документов и писем, которые связывали руководство компании с заговорщиками. В число уничтоженных попали многие автографы Завалишина. Но сохранилась записка о колонии Росс, датированная 1825 годом, которую можно считать программным заявлением Завалишина по вопросу территориальной экспансии в Калифорнии.

В записке предлагалось расширить русские владения от 42-й параллели до залива Сан-Франциско, а вглубь материка – до реки Сакраменто.

Главными проблемами русской экспансии Завалишин видел нехватку людей и медлительность в занятии новых мест. Первую проблему он предлагал решать за счет крепостных крестьян, выкупленных РАК у бедных и малоземельных помещиков (это решение давно вынашивалось руководством компании). Дмитрий предупреждал, что «места сии должны быть заняты немедленно, ибо уже последнее ныне время основаниям колоний, и ежели в самом скором времени она не будет основана, исчезает надежда, чтоб когда-либо можно сие было сделать».

В середине 1825 года Завалишин поступает на службу в РАК и начинает готовиться к исполнению своей новой должности, но встречает препятствие в лице императора, который не решился отпустить нового правителя в колонии, опасаясь, «чтобы какою-нибудь самовольною попыткою Завалишина привести в исполнение обширные его планы он не вовлек Россию в столкновение с Англией и Соединенными Штатами».

Завалишин остался в России.

4

Елена Говор

"Австралия и Полинезия" - забытый очерк декабриста Д.И. Завалишина

В сентябре 1826 г. экипаж фрегата "Крейсер", незадолго перед тем вернувшийся из кругосветного плавания, был вызван на допросы следственной комиссией по делу декабристов. Разыгрывалась драма, которую еще не раз будет являть русская история: их недавний сослуживец лейтенант Дмитрий Иринархович Завалишин по доносу родного брата обвинялся в тягчайших преступлениях - государственной измене, шпионаже в пользу Англии, намерении во время кругосветного плавания стать "невозвращенцем".

К чести капитана М.П. Лазарева, офицеров П.С. Нахимова, И.П. Бутенева, М.Д. Анненкова, Е.В. Путятина и других надо сказать, что они единогласно утверждали, что во время плавания не заметили никаких особых сношений Завалишина с иностранцами. Благодаря солидарности моряков, обвинения, грозившие ему смертной казнью, были отклонены, и Завалишин, арестованный первоначально лишь за недонесение об известных ему "преступных" замыслах декабристов, был приговорен к ссылке в Сибирь на вечную каторгу; в "Росписи государственным преступникам" о нем говорилось, что он "умышлял на цареубийство.., возбуждая к тому словами и сочинениями..."

За плечами 22-летнего юноши, следовавшего в 1827 г. из Трубецкого бастиона Петропавловской крепости в Читинский острог, уже была жизнь, богатая таким количеством событий и поступков, что ей могли бы позавидовать многие его современники. Он торопился жить, как будто предчувствуя, как мало вольных лет ему будет отпущено и сколько еще времени ему придется провести в подневольном и поднадзорном состоянии. Судя только по началу пути Д.И. Завалишина, заложенным в нем способностям, интересам, он мог бы стать одним из выдающихся людей своего времени.

Отданный в 12 лет в Морской кадетский корпус, он уже в 16 был назначен там преподавателем, проводя занятия по астрономии, высшей математике, механике, высшей теории морского искусства. В то же время он постоянно продолжал учиться. "Я слушал ... лекции в Петербургском университете, в Медико-хирургической академии, в Горном корпусе.., посещал обсерваторию, Академию художеств, библиотеки, даже заводы и мастерские", - писал он. К тому времени Завалишин уже владел десятью европейскими и древними языками.

В 18 лет, осознав всю глубину разложения государственного аппарата, он отваживается в одиночку вступить в борьбу, создает "Орден восстановления" и, уже находясь на борту "Крейсера", отправляет Александру I письмо с просьбой призвать его к себе. Он готов был пожертвовать своей мечтой, отказаться от заманчивой экспедиции, надеясь, со всей наивностью юности, раскрыть царю глаза на необходимость искоренения злоупотреблений и восстановления законности. К счастью, высочайшее повеление о возвращении Завалишина в Петербург застало его лишь в 1824 г. уже у берегов Русской Америки, и он успел совершить путешествие, воспоминания о котором освещали его тяжелую жизнь еще не одно десятилетие.

Александр I, ознакомившись с планами "Ордена восстановления" Завалишина, признал его Идеи "неудобоисполнимыми" и несвоевременными. Разочаровавшись в возможности сотрудничества с верхушкой государственного аппарата, Завалишин летом 1825 года сблизился с К. Рылеевым и другими членами Северного общества (вопрос о его членстве в этом обществе до сих пор остается открытым) , ведя одновременно агитацию среди моряков и привлекая новых членов в свой "Орден восстановления".

Характерно, что большое значение он придавал личному самоусовершенствованию его членов. В самом восстании декабристов Завалишин участия не принял, находясь в это время в Казани, где он распространял "Горе от ума" Грибоедова, но вскоре был арестован, подвергнут многомесячному следствию и сослан в Сибирь. Отбыв 20-летнюю каторгу и будучи амнистирован в 1856 г., он постепенно перешел к историко-публицистическому труду, а после переезда в Москву в 1863 г. литературная работа стала основным источником его существования. Умер Д. Завалишин позже всех декабристов - в 1892 г., на 88 году жизни.

По мнению специалистов, написано им было больше, чем кем-либо другим из участников декабристского движения, однако оценки его вклада в историю общественной мысли диаметрально противоположны. Пустая личность, фантазер и фанфарон, по мнению одних, и прототип героев Л.Н. Толстого Пьера Безухова и декабриста Петра Лабазова, по мнению других; человек, чьи записки Толстой считал "самыми важными" из записок декабристов, и к чьим многочисленным работам историки долгое время относились негативно.

Однако время со всей очевидностью показало, что материалы Завалишина, посвященные кругосветному плаванию, представляют несомненный интерес для историков и этнографов и спустя более чем полтора века, а о нравственном, гражданском облике, круге знаний и интересов молодого моряка свидетельствуют и сама его жизнь, и его работы.

Материалы экспедиции, отправленной в 1822 г. на фрегате "Крейсер" и шлюпе "Ладога" в колонии Российско-американской компании для охраны ее берегов, были отчасти опубликованы. Наибольшую ценность представляет собой книга командира "Ладоги" А.П. Лазарева "Плавание вокруг света на шлюпе Ладоге в 1822, 1823 и 1824 годах", вышедшая в Петербурге в 1832 г. Краткая информация о плавании содержалась и в рапортах М.П. Лазарева, командовавшего "Крейсером".

Д.И. Завалишин также несколько раз обращался к своим впечатлениям. Первая его публикация - "Кругосветное плавание фрегата "Крейсер" в 1822-1825 гг. под командою Михаила Петровича Лазарева" - появилась в 1877 г. в журнале "Древняя и новая Россия" (№ 5-7, 9-11).

Некоторые эпизоды из кругосветного плавания вошли и в его знаменитые "Записки декабриста", первый вариант которых был написан еще в Сибири, но затем уничтожен самим Завалишиным, опасавшимся расправы со стороны местной администрации. Текст записок был восстановлен Завалишиным после возвращения в Москву, но при его жизни так и не увидел света. Эти две публикации хорошо известны специалистам и служат основными источниками информации о плавании "Крейсера". Однако существует еще цикл очерков Завалишина об этом плавании, имеющих большую ценность, но не привлекших внимания специалистов.

История их создания такова. В начале 1880-х годов, разбирая архив умершей сестры, Екатерины Иринарховны, Завалишин отыскал подлинники своих собственных писем родным из кругосветного плавания, "содержащих изо дня в день все подробности" о посещенных им местах. Это позволило ему подготовить ряд очерков с общим подзаголовком "Из воспоминаний бывшего моряка", посвященных о. Тенерифу, Бразилии, Тасмании, Океании, колониям Российско-американской компании, и опубликовать их в 1883-1884 гг. в "Московских ведомостях", где он был постоянным сотрудником. В предисловии он сам противопоставляет их широко известному краткому обзору в "Древней и новой России", отмечая, что этот обзор "был писан больше по памяти и притом обнимая целое путешествие не мог подробно распространяться об отдельных эпизодах".

Теперь же Завалишин получил возможность с документами в руках восстановить события 60-летней давности. Не исключено, что стимулом к этой публикации послужило и его крайне тяжелое материальное положение, необходимость содержать жену и четырех маленьких детей. По воспоминаниям современников, в то время заработок его в "Московских ведомостях" составлял не более 5 руб. в месяц, и он ютился с семьей в номерах Скворцова на Моховой. "Я не могу ... ни писать спокойно, ни иметь времени выправлять написанное, - писал он в одном из писем в те годы, - ... теперь я уже 2,5 года живу в одной [комнате] с детьми и должен писать среди шума и беспрерывных отвлечений".

Сравнение всех текстов Завалишина, посвященных плаванию "Крейсера", показало, что цикл очерков в "Москвоских ведомостях" представляет собой текст наиболее полный и почти не повторяющий другие публикации. Здесь мы остановимся лишь на австрало-океанийской части этих очерков.

"Крейсер", на котором находился Завалишин, в 1823 г. по пути к Ситхе посетил Хобарт на Тасмании, о-ва Раиваваэ и Таити. Текст о Тасмании печатался в трех номерах "Московских ведомостей" и составляет в общей сложности полторы газетных страницы. В Хобарте "Крейсер" и "Ладога" простояли около трех недель, давая отдых команде и запасаясь продовольствием, водой, дровами и углем. Ссыльная колония на Тасмании едва насчитывала в то время два десятка лет истории, а население Хобарта составляло около 7 тыс. человек.

Первые сведения о состоянии и проблемах развития молодой колонии Завалишин получил вскоре после приезда во время обеда у губернатора У. Сореля, где кроме русских моряков присутствовал местный "свет" - главный пастор, начальник города, главный доктор, начальник военного отряда и др. "Разговор был исключительно деловой и в высшей степени интересный, особенно для меня, - вспоминал Завалишин, - который уже и в то время занимался положением Сибири как места ссылки" (№ 21).

Завалишин видел преимущества Тасмании в том, что здесь наряду с ссыльными с самого начала "стали селиться и добровольные переселенцы, привлекаемые умеренным климатом" (№ 21). Его собеседники считали, что ссылка тормозит развитие земледелия, т.к. колонисты опасаются основывать фермы далеко от Хобарта. "Только мужеству моряков-фермеров, не побоявшихся добровольно переселиться к нам, - приводит Завалишин слова губернатора, - мы обязаны, что имеем нечто вроде земской полиции; а дерзость и искусство наших беглых каторжников ... таковы, что они умудряются даже обдирать медную обшивку у стоящих на рейде судов" (№ 21).

Завалишин видел не только экономические причины успешной колонизации Тасмании, но уделил внимание и этнопсихологическому аспекту - "характеру и привычкам" англичан, "делающим колонизацию успешною" (№ 23). В очерке он привел ряд "поучительных" примеров, показывающих глубокие различия между английским (вернее, уже австралийским) и русским подходом к колонизации.

Отправившись раз ревизовать рабочий отряд матросов, занимавшийся заготовкой дров и угля в 40 верстах от Хобарта вверх по р. Дервент, Завалишин заблудился и не без опаски спросил дорогу у встреченного им на пустынном берегу человека, которого он сперва принял за беглого каторжника. Оказалось, что это первый житель недавно основанного города, которого Завалишин просто не заметил. "Колониальное начальство назначило тут быть городу, ... - рассказывал ему поселенец, - выпланировали местность, разбили на участки, обозначили улицы, площади и прочее..." Застройку своего участка он начал с возведения каменной изгороди. "Ну, думаю я, это не по-нашему", - заключает Завалишин (№ 23).

Интересен с психологической точки зрения и его рассказ о местном кузнеце, выполнявшем заказы М.П. Лазарева и представшем после окончания работ перед изумленными моряками настоящим джентльменом, которого они сначала даже не узнали. Характерна и такая деталь - в доме у кузнеца (которого и жена, кстати, никогда не видела в рабочей одежде) Завалишин обнаружил хорошую библиотеку карманных изданий английских классиков, а ведь происходило это в колонии, основанной совсем недавно. И уж совершенно необычным будущему русскому декабристу показалось единодушное мнение горожан Хобарта, что у них три домашних друга: пастор, доктор и полицеймейстер. Более странного для русского уха сочетания, чем полицеймейстер и домашний друг, нельзя было и придумать (№ 23).

Завалишин, как и другие русские моряки, с удовольствием описывает радушный прием, оказанный им жителями Хобарта и окрестностей, поведение которых было лишено "холодности и гордости, в которых привыкли упрекать британцев" (№ 21). Напротив, перед уходом кораблей жители попросили на память русский военный флаг, который решено было сохранять при городском управлении (№ 23).

Но Завалишина более всего "интересовала новая для нас природа, чем какие-либо развлечения в городе". Вскоре после приезда ему вместе с врачом "Крейсера" Петром Алиманом удалось организовать конную экспедицию во внутренние районы острова. Три дня они провели в седле, хорошо вооруженные против диких и каторжных, ночевали под открытым небом (№ 21).

Людей на протяжении всей поездки им встретить не довелось, но нетронутая дикая природа началась сразу за последней фермой у Хобарта. Завалишин подробно описывает разнообразные тасманийские эндемики. Во время экспедиции Алиман собирал ботаническую коллекцию, сопровождавший их матрос-егерь Курков настрелял много птиц для изготовления чучел. Особенно заинтересовали русских путешественников эвкалипты.

"В Россию мы первые привезли сведения о свойстве этого дерева уничтожать производящие лихорадку злокачественные испарения на болотистых местностях", - писал Завалишин (.№ 21). Однако и сообщение об этом докторов экспедиции П. Алимана и П. Огиевского, и выступление в печати самого Завалишина уже после возвращения из ссылки прошли незамеченными, и в России сведения о свойствах эвкалипта стали распространяться лишь после удачной интродукции его в Алжире.

В этом же очерке Завалишин отмечает, что их экспедиция первая привезла в Россию черных лебедей, белого ястреба, новоголландского филина и других птиц, а сам он сдал в Академию наук "7 огромных ящиков со всеми возможными разновидностями кораллов", но на "труды русских по ученой части слишком мало обращали тогда внимания, ... (и) об этих и о многих других доставленных нами вещах нигде не сделано было и помину" (№ 21). Имеются сведения и об изъятой у Завалишина при аресте этнографической коллекции.

Как известно, во время стоянки на Тасмании часть команды "Крейсера", находившаяся на заготовке дров в 40 верстах от Хобарта, взбунтовалась. В официальном донесении капитала М.П. Лазарева было упомянуто лишь о побеге матроса С. Станкевича. Завалишин в очерке в "Древней и новой России" впервые рассказал об этом бунте, затем гораздо более подробно остановился на этом эпизоде в "Записках декабриста".

Оказалось, что существует и третий, наиболее подробный текст Завалишина, посвященный этим событиям, - очерк "Адмирал граф Евфимий Васильевич Путятин: воспоминания бывшего сослуживца и начальника", опубликованный в "Московских ведомостях" в 1883 г. (№ 300, 301). Здесь, уже после смерти Путятина, Завалишин впервые смог назвать всех участников разыгравшихся событий.

Оказалось, что начальником отряда взбунтовавшихся матросов был именно Путятин, которого М.П. Лазарев недолюбливал и сначала обвинил во всем происшедшем. Завалишин подробно останавливается на взаимоотношениях своих сослуживцев, на своей роли в разрешении конфликта и в восстановлении доброго имени Путятина, поскольку подлинным виновником недовольства команды был жестокий старший офицер И. Кадьян.

Возвращаясь к очерку "Австралия и Полинезия", отметим и ряд интересных фактов, связанных с посещением "Крейсером" о. Высокий (Раиваваэ) в группе Тубуаи. Если М.П. Лазарев в официальном донесении лишь упоминает, что "5 июля усмотрели остров Высокий", то Завалишин в своем очерке описывает, как их экспедиция специально в течение двух дней занималась поисками этого острова, чтобы уточнить его положение, отклонившись для этого от прямого курса к Таити и следуя некоторое время по параллели (№ 25).

Русские моряки считали, что островитяне не имели еще контактов с европейцами, не видели кораблей (они имели лишь сведения об открытии острова в 1791 г. В.Р. Браутоном и уточнении его местоположения Дж. Бассом). Ныне известно, что на этом острове еще в 1775 г. побывала экспедиция Т. Гаянгоса и Андиа-и-Варелы, материалы которой были опубликованы в начале XX в.

Во всяком случае контакты с внешним миром у раивавайцев были в то время минимальные. В подзорную трубу русские моряки видели, как при приближении "Крейсера" огромная толпа туземцев собралась на берегу и махала руками, "как будто они хотели отогнать прочь от себя или испугать явившееся им нежданно чудовище" (№ 25). С большим трудом удалось пригласить часть островитян на корабль и завязать обмен.

Завалишин, в частности, отмечает, что моряки выменивали у них "гребки или весла с весьма искусною резьбой". Интересен еще один факт: среди раивавайцев оказался полинезиец, имевший уже контакты с европейцами и знавший немного английский язык. "Он переезжал с острова на остров ... на своей лодке, но цели своей доездки не объяснил", а от предложения доставить его на Таити отказался, - пишет Завалишин (№ 25). На Раиваваэ он прибыл за месяц до прихода "Крейсера". Учитывая высокий авторитет, которым этот полинезиец пользовался у жителей острова, можно предположить, что это был один из странствующих проповедников секты ареои.

Не останавливаясь подробно на пребывании русских кораблей в зал. Матавай на Таити, описанном уже Завалишиным в "Древней и новой России", отметим лишь, что очерк в "Московских ведомостях" отличает острая антиевропейская направленность, чего нет, например, у А.П. Лазарева и врача П. Огиевского, также описавших пребывание экспедиции на Таити. Если во внутренних районах острова Завалишин почувствовал гармонию "между красотой природы и видом, обстановкой и образом жизни" таитян, то на побережье, в зал. Матавай, перед ним предстало общество, зараженное уже такими европейскими пороками, как пьянство, разврат, торгашество и попрошайничество. Особенно назойливыми просителями показались ему члены королевской семьи.

Завалишин глубоко интересовался традиционным образом жизни таитян, все свободное время проводя во внутренних районах острова. Как и многие другие путешественники, он стремился постичь причины особого стиля и ритма жизни таитян; он отмечает иное, чем у европейцев, отношение к времени, к материальным ценностям, бескорыстие и природное благородство туземцев. "Мы заставали их почти всегда сидящих и мирно беседующих, потому что досуга у них много, - пишет он. - Все, что мы давали им добровольно, они принимали, по-видимому, скорее как знак памяти, нежели вознаграждение" (№ 25).

Большое значение Завалишин придавал географическому фактору, естественным условиям, древней гармонии человека и природы. Причем на Таити он проницательнее, чем его спутники, обнаружил, как под воздействием вторжения европейцев эта хрупкая связь разрушалась - у прибрежных таитян изменялись ценностные ориентиры, манера поведения, жизнеспособность, что в конечном итоге вело к нравственной деградации и вымиранию коренных жителей. Как видно из материалов следственной комиссии по делу декабристов, опыт, приобретенный Завалишиным в кругосветном плавании, оказал большое влияние на формирование его мировоззрения будущего декабриста.


Опубликовано в: Конференция по изучению Австралии и Океании. Тезисы докладов. Москва, Наука, 1989, с. 25-34.

5

Публицистика ссыльных декабристов и её влияние на сибиряков

Автор: Бобков Анатолий Кириллович

Ссыльные декабристы и в Сибири занимались литературной и публицистической деятельностью. Многие из них писали записки, статьи, литературные произведения. Но правительственные чиновники не желали допускать к журналистике государственных преступников, а потому в ответ на просьбу Д.И. Завалишина о разрешении публиковать статьи, из канцелярии А.Х. Бенкендорфа в Иркутск сообщили: «…а желание его, Завалишина, печатать свои произведения не может быть удовлетворено».

Завалишину и другим государственным преступникам отказано в праве заниматься литературным творчеством.

Такого позволения не спрашивал М.С. Лунин. Он и в ссылке продолжал борьбу с правительством, распространял нелегально политические статьи, известные под заглавием «Письма из Сибири». В одном из писем читаем: «Заключенный в казематах, десять лет не переставал я размышлять о выгодах родины. Думы мои всегда клонились к пользам тех, которые не познали моих намерений. В ссылке, как скоро переменились обстоятельства, я опять начал действия наступательные».

В 1838 году М.С. Лунин написал работу «Взгляд на русское тайное общество с 1816 до 1826 года». Она позволяет лучше понять Лунина, его общественно-политические воззрения, идейную позицию: «Теперешняя власть, у которой на все доставало смелости, дошла до того, что ей надо всего бояться. Ее общий ход не что иное, как постепенное отступление, под защитой корпуса жандармов, перед страхом тайного общества, который охватывает ее со всех сторон. От людей можно отделаться, но он их идей нельзя. Сердца молодого поколения обращаются к сибирским пустыням, где великие ссыльные встают посреди мрака, в котором хотят их скрыть. Жизнь в изгнании есть непрерывное свидетельство истины их начал».

Лунин размышляет, анализирует, сравнивает и делает выводы о правильности революционных начал в декабристском движении.

Незадолго до своего ареста М.С. Лунин написал статью «Взгляд на дела Польши 1840», где писал о политике царизма в отношении Польши.

«Никогда русские не думали о покорении своих братьев, никогда они не предполагали предписывать им законы и не претендовали на какое-либо социальное или политические превосходство над ними. Они предлагают им не благодельную опеку, а согласованность воли и соединение усилий к одной цели, которую они провозглашают». Здесь же М.С. Лунин заявляет, что «репрессивные меры» в отношении народа, борющегося за свою независимость, «никогда не находят поддержку и сочувствие в русском народе».

До нас дошло несколько публицистических работ М.С. Лунина (большинство бумаг было уничтожено в 1841 г.), но те, что мы имеем сегодня, говорят о том, что до конца своих дней он оставался глубоко преданным идеям 14 декабря 1825 года. Во имя распространения идей декабризма Лунин погиб, погиб несломленный, погиб, распространяя всеми возможными ему средствами идеи 14 декабря.

Основная мысль публицистических статей, памфлетов М.С. Лунина – неизбежность революционного взрыва при самодержавном строе. Он намечает пути для распространения революционных идей. Среди них такие, как пропаганда революционных идей в армии, снижение авторитета жандармского правительства, выявлением ничтожности его политики и призрачности великодержавного значения царской России в системе европейских государств. Средства для действительного укрепления международного положения России – в подъеме культуры, путем освобождения трудового народа, просвещения его, введения представительного образа правления и полной гласности во всех областях государственной и общественной жизни.

Лунин – публицист и политический борец, великолепный стилист,  все эти грани таланта соединены в творчестве, вобравшем в себя лучшие человеческие качества этого незаурядного человека. О том, какое значение он придавал публицистике, можно понять из его предисловия к «Письмам из Сибири».

«Письма из Сибири» по своему политическому содержанию обратили на себя внимание правительства: «Генерал-губернатор передал мне повеление не писать в течение года. Запрещение излагать свои мысли свидетельствует о важности их… Такое запрещение в политике обыкновенно невыгодно действует для власти, от которой происходит…»

«Письма» М.С. Лунина нашли своего читателя в передовых кругах русского и, конечно же, сибирского общества.

В Иркутске возникло дело по обвинению нескольких человек в распространении его «сочинений». По этому делу привлекался декабрист В.А. Бечаснов, живший в Смоленщине, а также чиновники Иркутского генерал-губернатора. Как показывают хранящиеся в архиве документы, «…письма читались и в купеческих, и в чиновничьих кругах Иркутска, Читы и нашли определенное сочувствие и поддержку».

По выходу в 1839 году на поселение Д.И. Завалишин избрал местом своего жительства Читу, где он тотчас принимает деятельное участие в просвещении, изучении края.

Дмитрий Иринархович Завалишин до тонкости изучил Забайкальский регион. «…Долгое время до назначения и прибытия весьма медленно назначаемых служащих, безвозмездно исполнял должность офицера Генерального штаба по съемкам и составлению карт, путей сообщения, по составлению плана города, землемера, по распланировке города и отводу земель, архитектора по постройке казенных зданий, медика по надзору за тифозными госпиталями, оказывал пособие жителям собственными лекарствами, советника, мирового посредника, учителя и пр.» Чиновники пользовались его указаниями.

Кроме того, он занимался в Чите садоводством, выписывал много книг, вел обширную переписку с товарищами. Был в курсе всех дел администрации. И видел злоупотребление местных чиновников и самого Н.Н. Муравьева.

«Я очень дорожу вашей памятью», - писал И. Горбачевский Д. Завалишину 10 июня 1848 года. Слова эти, принадлежащие одному из самых уважаемых деятелей декабристского движения, еще более укрепляют во мнении, что декабрист Завалишин – одна из значительных фигур в движении первых дворянских революционеров.

«Я всегда отдавал и отдам справедливость моим товарищам и всегда скажу, что у людей, действовавших в 1825 году, есть одно, чего никак нельзя у них отнять и цену чему никак нельзя уменьшить – это готовность жертвовать всем тем, чем люди более всего дорожат и чего более всего добиваются в жизни».

Это слова из записок Д.И. Завалишина. Они, пожалуй, наиболее полно отражают суть отношения одного из участников декабристского движения к декабристам.

По инициативе генерал-губернатора Восточной Сибири Н.Н. Муравьева началось освоение Амура. Жители Забайкалья, а более всего казаки, переселялись на постоянное жительство на эти земли. При этом встречались факты насильственного переселения, а также воровство средств, отпускаемых переселенцам со стороны государственных чиновников и купцов, неудачный выбор мест для постоянного жительства. Все эти факты вызывали резкую критику демократически настроенных кругов и в Сибири, и в России.

«Допустить, чтобы это так продолжалось, было нельзя, не рискуя безвозвратною гибелью края; вот почему, когда все увещевания оказались тщетными, Д.И. Завалишин решился раскрыть в печати настоящее положение дела и на Амуре, и в Забайкалье».

Д.И. Завалишин пишет ряд статей. В них он выдвигает новый для феодально-помещичьей России – капиталистический путь освоения богатств Амурского края. В 1857-1861 годах он опубликовал статьи в «Морском сборнике», а позднее, в 1882-1888 гг., в газете «Восточное обозрение», где критикует то, как осваивается новая территория.

«Грузы не доходили до Амура, растаскивались чиновниками, а частью до Амура замерзали во льду. В поселениях по Амуру свирепствовали болезни, и цинготная в особенности», - это строчки из статьи Д.И. Завалишина в «Морском сборнике». Подробно разбирая навигацию на Амуре, а также неудачные попытки торговли, хозяйственной деятельности, заселения Амурского края, он пишет: «Суету мертвящую выдаем за плодотворную деятельность, эффекты за сущность дела, из-за количества произведенного как-нибудь искажаем качественность действия; механическую перестановку выдаем за органическое развитие; истощаем самый капитал, чтобы высказать огромность временно приносимых процентов».

Его статьи по Амуру показывают, что, хорошо зная Забайкалье и Приамурье, он выдвигает свои пути освоения. По идее Завалишина, переселение должно проводиться по принципу добровольности, без принуждения, а не под ружьем, как это зачастую происходило. «Процесс переселения должен идти по плану, но никак не стихийно», - читаем в статье Д.И. Завалишина в «Морском сборнике». Итак, плановость и предварительный выбор удобных мест для жительства – это, по Завалишину, второе условие для успешного освоения Амура. И третье условие – это строгий контроль и наказание, как военных, так и гражданских чинов, обворовавших переселенцев. Он также предлагает широкое привлечение российского капитала на Амур.

Посредством публицистики Д.И. Завалишин подробно разбирает деятельность администрации. В своих статьях, касающихся Амура, он встает на сторону угнетенных, бесправных, дает уничтожающую по своей сути характеристику чиновникам и купцам, наживающим барыши на бедах широких народных масс.

Академик М.В. Нечкина во вступительной статье ко второму тому трехтомника «В сердцах Отечества сынов» замечает, что «именно публицистика определяет главное содержание и характер общественно-политической практики декабристов в Сибири».

А что же происходило в те годы на берегах Амура? Обратимся к документам, хранящимся в Иркутском государственном архиве. Возьмем «Всеподданнейший отчет начальника Амурской области за 1858 год». На странице 11 читаем: «…в некоторых местах от порчи семян или позднего их посева у переселенцев или вовсе не было урожая, или только возвратились одни семена».

Еще одни документ той поры: «Командир Амурского казачьего батальона доверенному Амурской торговой компании, 18 января 1860 года:

…При личном свидании с г. Белоголовым, 10-го месяца я объяснил ему положение батальона, не обеспеченного продовольствием… Белоголовый не понимает, что такое голод в поселении 1000 душ, и не умеет разграничить право купца с обязанностями человека. В обоих случаях я не считаю себя вправе допустить людей пухнуть с голода…»

Отношение от 19 октября 1862 года к генерал-губернатору Восточной Сибири, подписанное Управляющим Морским Министерством и штаб-доктором флота: «…В воинских командах на Амуре болезненность вообще, и цинготная болезнь в особенности, крайне увеличивается и смертность от последней болезни между нижними чинами сухопутного войска чрезвычайно велика. Причины этого зла… приписываются существующему дурному, тесному помещению, изнурению людей при работах на рубке и возке леса, при усиленных постройках и при разных воловых работах, без обращения ближайшим начальством надлежащего внимания на состояние погоды, и без снабжения людей соответственно обстоятельствам и трудам одеждою и пищею».

Безотрадная картина нарисована в этих бумагах правительственными чиновниками. Переселенцы и солдаты переносили огромные лишения: голодали, мерзли. А ведающие освоением Амура, мошенничеством наживали себе состояние.

В публикациях Д.И. Завалишина нашли отражение многие факты, изобличающие администрацию Муравьева-Амурского. В газете «Восточное обозрение» уже много лет после отъезда из Сибири за 17 июня 1882 года была опубликована статья «Природа и человек в деле колонизации». Статью Д.И. Завалишин написал, проживая в Москве. В ней он как бы подводит черту в полемике, которую когда-то вел с Муравьевым-Амурским, с официальной Россией.

«Главная операция в освоении Амура состояла в снабжении и отправлении караванов или сплавов с продовольствием. Казалось бы, что тут-то и будет приложено все старание, знание и искусство, порядок и благовременность; но на деле выходило, однако, вот что: так как за сплав давали награды, то и посылались фавориты, и притом такие, которым… ни за что другое дать награды было нельзя. За интригами, кому получить место, начальник, назначенный для сплава, приезжал почти всегда поздно, нередко, когда все уже замерзало. …Иногда частью, а иногда и весь караван погибал. Погибал с миллионным грузом, собранным таким насилием, и после такого труда и хлопот населения. И все это повторялось каждый год».

Статьи Д.И. Завалишина нашли столь широкое признание среди передовой общественности России, что царские сановники из Сибирского комитета прислали исполняющему обязанность генерал-губернатора Восточной Сибири М.С. Корсакову отношение от 25 октября 1862 года, где читаем: «…в министерства поступили разные сведения и доносы о беспорядках и злоупотреблениях, существующих в Амурском и Приамурском крае, и что подобного рода сведения и доносы поступили даже в редакции некоторых издаваемых правительством журналов».

Муравьев-Амурский и Корсаков, не на шутку встревоженные разоблачительными статьями Завалишина, добились его высылки… из Сибири.

Высланный из Сибири, он отправляется в Казань, не успев даже ликвидировать имущественные дела, однако в Казани генерал-губернатор отказал ему в жительстве, и Д.И. Завалишин проследовал в г. Москву.

В.И. Штейнгейль был одним из тех декабристов, кто еще до восстания на Сенатской площади хорошо изучил Сибирь, где он долгие годы провел, работая в разных должностях.

Будучи привлеченным к следствию, Штейнгель из крепости обращается со страстными, публицистическими письмами, где анализирует причины появления тайных обществ, рисует отрицательную картину внутренней жизни России в царствование Александра I.

В Сибири В.И. Штейнгейль создал главные по значению из дошедших до нас публицистических статей – это «Сибирские сатрапы», «Дневник путешествия из Читы в Петровский завод» и записанные, литературно-обработанные и отредактированные им воспоминания В. Колесникова «Записки несчастного».

Небольшая по объему статья «Сибирские сатрапы» стала «наиболее ярким выражением протеста декабристов против самовластия сибирской администрации…». Здесь В.И. Штейнгейль дает характеристику администрации Сибири за 60 лет. Перед взором читателя проходит целая галерея сибирских правителей разного ранга, которые обладали почти безграничной властью и смотрели на вверенный им край, как на собственную вотчину. «Все это чиноначалие просто деспотствовало, - писал Штейнгейль. – Взятки, интриги, своекорыстие, приспособленчество, угодливость разлагали весь аппарат управления. Среди местной администрации Сибири царили пьянство, разврат, бессмысленная жестокость».

В.И. Штейнгейль в статье «Сибирские сатрапы» не делает выводов и заключений, но в подтексте легко читается решительный протест против самодержавно-крепостнической царской России.

В предисловии к «Запискам несчастного, содержащие путешествие в Сибирь по канату», он вскрывает произвол судебной системы в России, когда достаточно тайного доноса – и без суда и следствия человека подвергают наказаниям.

«Одна и та же идея лежит в основе обоих сочинений: произвол не случайная прихоть отдельных чинов, а закономерное порождение всей системы русского самодержавия».

Высылка из Ишима в Тару последовала после того, как В.И. Штейнгейль написал по поручению Тобольского губернатора Ладыженского успокоительные воззвания к крестьянам.

«Штейнгейль продолжал нелегальную публицистическую деятельность, реагируя на злободневные вопросы сибирской жизни. Его заметки и памфлеты ходили в списках по всей Сибири. На введение новой питейной системы в 1846 г. он откликнулся статьей «Некоторые замечания сибиряка Простакова на положение в питейных сборах с 1847 по 1851 г.», которая нарасхват разошлась в списках во время торгов в Москве. Сочинения его распространялись под различными псевдонимами, нередко анонимно, поэтому многие из них не выявлены до сих пор».

Писец из канцелярии волынского губернатора, 17 лет от роду Дунцов (настоящая его фамилия) бежал из дома, раздобыл где-то чужие документы на имя дворянина Выгодовского, окончил школу и поступил канцелярским служащим в Ровенский нижний земский суд. Член общества Соединенных славян. Осужден по VII разряду: приговорен в каторжную работу на один год. Затем отправлен на поселение в г. Нарым Томской губернии.

«За ослушание и дерзость против местного начальства при производстве следствия об употреблении им в официальной жалобе оскорбительных на счет некоторых должностных лиц выражений, предан по распоряжению начальника губернии суду и заключен в Томский тюремный замок».

При аресте отобраны и представлены в III отделение рукописи на 3588 листах, «наполненные самыми дерзкими и сумасбродными идеями о правительстве и общественных учреждениях, с превратными толкованиями некоторых мест Св. писания и даже основных истин христианской религии». Был приговорен к наказанию плетьми и ссылке в Иркутскую губернию, но по произволу властей направлен в Вилюйск. Лишь в 1871 г. переведен в с. Урик, но жил в Иркутске.

Причиной второй ссылки декабриста, выходца из крестьян, явилось его публицистическое творчество. Десятки статей, заметок, набросков о российской действительности и сибирском произволе.

Все бумаги декабриста были уничтожены, в III отделении сохранилась лишь «Выписка из бумаг государственного преступника Выгодовского». Она очень интересна. Хотя из этого обозрения трудно понять, сколько было сочинений, какие из них являлись вполне законченными. Но общее направление и стиль определяются достаточно ясно. Перед нами убежденный и непримиримый враг самодержавия и феодально-крепостнического строя, враг официального христианства, защитник интересов рабочего народа и крестьян.

В статьях «О свободе свободных», «О политических изгнанниках» Выгодовский писал: «Что на земле существует и красуется политическим бытием и жизнью, то в ссылке заживо умерло вечной смертью, лишено политического бытия и живота, а существует в уничтожении, отгорожено от мира и деяний политических, находится в преследовании и страдании».

В бумагах этого дела есть выписки из статьи о Николае I, который «удавил сперва пять человек на виселице, а потом уже отправился в Москву под венец короноваться». Чиновник, составлявший выписку из этой статьи, осмелился включить в неё и строки, в которых Николай I именовался «прохвостом», более похожим на «кавалергардского флангового», чем на «вождя-царя».

Следует отметить, что все сочинения Выгодовского имеют ярко выраженный публицистический характер. В них затронуты явления из самых разнообразных жизненных сфер, трактуются вопросы экономические, исторические и т.д., но все это лишь повод и материал для рассуждений общественно-политического характера. Его сочинения, судя по сохранившимся фрагментам, представляют собой страстные публицистические статьи.

П.Ф. Выгодовский писал статьи высокого гражданского пафоса; в них постоянно звучала мысль о лучшем будущем России, России без царя и самодержавия, без рабства и угнетения.

Уцелевшие отрывки из статей выдают в декабристе П.Ф. Дунцове-Выгодовском интересного публициста, стоявшего на позициях близких к революционно демократическим. Он один из немногих первых русских революционеров, оставшихся верным идеалам юности. Ни ссылки, ни лишения, не сломили его.

На поселении В.Ф. Раевский занимался земледелием, подрядами, продолжал вести большую литературно-публицистическую деятельность. Непримиримый противник самодержавия и крепостничества, он выступал за демократические реформы. В борьбе, которую вели петрашевцы Ф.Н. Львов, М.С. Буташевич-Петрашевский, разночинец М.П. Шестунов, декабрист Д.И. Завалишин и другие, Раевский выступал против крепостнических нравов. В серии публицистических очерков под названием «Сельские сцены», опубликованной в 1858 году, в неофициальной части «Иркутских губернских ведомостей» был помещен лишь первый вводный очерк, остальные до нас не дошли.

«…Раевский был неустрашим до конца дней своих и искал сближения с новым поколением революционеров-демократов, интересовался ими, был знаком и вел теоретические беседы со С.Г. Стахевичем, сосланным за революционную пропаганду в начале 60-х годов».

Вводный очерк к «Сельским сценам» написан в хорошей литературной манере, с примерами, которые говорят о большой гражданской смелости автора.

«М.М. бил своеручно семилетнюю девочку до того, что она долго была больна и лишилась ума, за то, что она не знала и не смела дать показаний против матери в вымышленном разврате по желанию его благородия… Как другой В.В. раздел крестьянина, туго привязал к столбу и бесчеловечно бичевал его почти целый день за то, что лошади понесли, когда сам его благородие понужал гнать нещадно лошадей, бывши навеселе…»

От примеров Раевский в своем предисловии следует к выводам: «Как поправить так сильно вкоренившееся зло? Очень трудно, но возможно. Прежде всего, пусть те, которые вымогают себе право крестьян, будут сами примером веры, справедливости, честности, бескорыстия, человеколюбия, трезвости уважения к законам и точного выполнения их! А если это требование слишком велико, так пусть они откажутся от присвоенного ими права и не выказывают своих пороков на теле тружеников, которые в поте лица добывают хлеб и для себя и для тех, которые отстаивают право сечь их и держать в невежестве».

Как видим, В.Ф. Раевский со всей силой и беспощадностью бичует крепостников. А между строк можно прочитать и скрытый подтекст критики самодержавно-крепостнической России.

В письме Раевского к декабристу Батенькову от 29 сентября 1860 года читаем: «Относительно настоящего и будущего России я с сожалением смотрю на все. Сначала я с жадностью читал журнальные статьи, но, наконец, уразумел, что все эти вопросы: гласность, советы, стремление, новые принципы, прогресс, даже комитеты – игра в меладу. Государство, где существуют привилегированные и исключительные касты и личности выше законов, где частицы власти суть сила и произвол без контроля и ответственности, где законы практикуются только над сословием или стадом людей, доведенных до скотоподобия, там не гомеопатические средства необходимы. В наше время освобождение крестьян было ближе к делу».

М.А. Бестужев известен и как литератор-публицист. Сохранилось несколько его статей. Одна из них опубликована в газете «Кяхтинский листок» и называется «Поездка в Кяхту». Она написана в форме письма к сестре Елене. Такая форма публикации статей, очерков в газетах тех дней обусловлена цензурным гнетом. Ведь письмо можно было приписать мнению частного лица.

В статье М.А. Бестужев описывает окрестности, красоты природы и, как бы, между прочим, отмечает бедность и нищету русского и бурятского населения, рассказывает о произволе чиновников. Чувствуется, что статья написана человеком, знающим и любящим простых людей и далекий край за Байкалом.

В пору обострения революционной ситуации в России в 50-60-е годы М.А. Бестужев вместе с Д.И. Завалишиным выступал против бесчеловечных методов освоения и заселения Амура. Отдельные исследователи, и в частности Н.Я. Эйдельман отмечают, что М.А. Бестужев был автором корреспонденций и статей, опубликованных на страницах герценовского «Колокола».

Интересными являются его письма, отправленные весной 1856 года с Амура декабристу В.И. Штейнгелю. Обличающие амурскую политику правительства, письма ходили в Петербурге из рук в руки. В одном из писем Завалишину читаем: «…как ты не обвиняй графа (Н.Н. Муравьева), коренное зло есть половинные меры и недостаток энергии в высшем правительстве». Здесь же Бестужев сообщает, что «письма попали в руки царя».

Публицистика М.А. Бестужева разоблачала самодержавно-крепостнический строй России, бичевала ее государственную машину, и звала к исправлению и ниспровержению существующей политической системы в России.

М.А. Бестужеву, как и другим публицистам-декабристам, приходилось действовать в сложных условиях, требовавших от него и смелости, и изобретательности. Находя разнообразные формы для своих выступлений, используя легальные возможности и создавая произведения, предназначенные для нелегального распространения, М.А. Бестужев вписал яркую страницу в декабристской публицистике.

Идеи свободы, правды в весьма завуалированной форме звучит в статьях и письмах М.А. Бестужева. Здесь же мы найдем ряд оценок политической жизни. Автор довольно прозрачно намекает на закономерность и прогрессивность политических преобразований. «Род человеческий самыми переменами, самыми мнимыми разрушениями зреет и усовершенствуется», - писал М.А. Бестужев.

Лучшие годы отдал М.А. Бестужев Сибири. О Сибири, ее людях он написал много теплых слов. Он многое сделал для нравственного развития сибиряков. Можно и нужно говорить о влиянии Бестужева на общественно-политическую жизнь Сибири. Так, сохранились свидетельства, что его статьи читались в салоне Ротчевой, библиотеке Шестунова и встречались сибиряками с большим одобрением».

Ряд историков, и среди них академик М.В. Нечкина, С.Ф. Коваль, Г.П. Шатрова, С.В. Житомирская и др. в своих трудах ставят вопрос о влиянии публицистики декабристов на общественно-политическую жизнь в Сибири. Этот тезис выдвигали в своих статьях Ф.А. Кудрявцев и С.Ф. Коваль. Публицистика посредством взглядов, мыслей, убеждений, выражаемых ею, формирует мышление и позиции людей, влияя на их практическую деятельность, особенно в тех условиях, в которых они находились. «Статьи декабристов показывают, что и последние годы своей жизни в Сибири они выступали как проводники передовых общественно-политических взглядов…»

Это мнение историка, а вот что пишут очевидцы, хорошо знающие события и общественно-политическую жизнь тех лет: «…узнавши, что особенно оживленные разговоры о дуэли ведутся в частной библиотеке Шестунова, он (генерал-губернатор Н.Н. Муравьев) распорядился немедленно закрыть ее, а самого Шестунова выслал административным порядком за Байкал». А разговоры в библиотеке велись вокруг передовой статьи Ф.Н. Львова о дуэли, помещенной в неофициальной части «Иркутских губернских ведомостей».

И декабристы, и петрашевцы прекрасно это понимали и широко использовали журналистику для пропаганды своих воззрений на страницах газет «Иркутские губернские ведомости», «Амур», «Кяхтинский листок».

В ряде изданий, ставших библиографической редкостью, есть свидетельства современников декабристов и петрашевцев об их общественно-политической деятельности в Сибири. Историк и этнограф С.В. Максимов пишет: «Независимо от врачебного и всякого другого рода пособия, от посещения больных и страждущих, декабристы являются защитниками народа против злоупотреблений администрации двояким действием: или представительством в высшей администрации, которая могла смело положиться на добросовестное их указание, или обуздывая низшую администрацию нравственным своим влиянием, так как были примеры, что люди, самые закоренелые в злоупотреблениях, совестились перед ними, когда боялись, что действия их будут открыты». Как видим, декабристы оказывали положительное воздействие даже на закоренелых в злоупотреблениях людей.

Декабристское движение сильно тем, что слово каждого декабриста, устное и письменное, было словом общественного деятеля, более того – общественно-политического деятеля. Авторитет этого слова в России был необычайно высок.  Декабристы поддерживали свои идеи, а вернее не изменяли им, и не забывали их, будучи в Читинской и Петровской тюрьмах. На поселении часть их них стали активными участниками общественно-политической жизни в Сибири.

Следует заметить, что уже с конца 1840 - начала 50-х годов в разных городах Сибири, а именно Нерчинске, Кяхте, Иркутске сложились своеобразные центры передовой общественно-политической мысли. Ее носителями были сибирские купцы Бутины, Лушниковы, Кандинские, Баснины. Они привозили из столицы десятки, сотни книг, выписывали газеты. Средоточием передовой мысли, демократических идей в 50-е годы стали библиотеки В.И. Вагина и М.П. Шестунова, а также салон Е.П. Ротчевой в г. Иркутске.

Жизнь декабристов в Сибири, в ссылке – важная страница в общественно-политической жизни России. Декабризм как идейно-политическое течение и после 1825 года оказывал большое влияние на жизнь России и Сибири, сибиряков в особенности. И это влияние выражалось в яркой публицистике: газетной, журнальной, нелегальной и эпистолярной.


Настоящий материал опубликован: Сибирская ссылка: Сборник научных статей. Иркутск: Изд-во «Оттиск», 2009. – Вып. 5 (17). – С. 373–388.

6

Завалишины в Кургане

История Кургана связана даже с теми декабристами, которые сами никогда не были в нашем городе. Например, с Дмитрием Иринарховичем Завалишиным. В Кургане в разное время жили его брат, дочь и внуки. Дмитрий Иринархович, лейтенант 8-го флотского экипажа, преподаватель астрономии, высшей математики, механики, теории морского искусства и других предметов в Морском корпусе, был арестован как член Северного общества, хотя это никогда не было доказано.

Его младший брат Ипполит, юнкер Артиллерийского училища, уже после ареста старшего брата написал на него донос, в котором припутал и свою сестру. Донос был сплошным вымыслом и настолько отвратительным, что Ипполит был исключен из училища и отправлен по пересылке солдатом в Оренбург. Всю жизнь его будет преследовать болезненная потребность доносительства. Когда по этапу Завалишин прибыл во Владимир, местный губернатор граф Апраксин, сожалея о его загубленной молодости, сделал ему некоторое снисхождение, о котором Завалишин немедленно донес в Петербург и сердобольный граф лишился своего места.

Дойдя в начале 1827 г. до Оренбурга, Завалишин нашел там тайное общество масонского типа, состоявшее из юнкеров и молодых офицеров. Объявив себя членом петербургского тайного общества, он вошел в доверие к местным вольнодумцам, а в апреле уже составил донос на 33 человека на имя военного губернатора Эссена. Под стражу было взято 8 человек, но и Завалишин был арестован. Находясь под караулом, он пытался замешать в дело еще много лиц и даже послал донос в Петербург о злоупотреблениях самого Эссена, который для губернатора не имел никаких последствий. 12 августа 1827 г. Николай I подписал приговор, по которому трое офицеров оренбургского гарнизона и Завалишин были осуждены на каторжные работы в Сибирь сроком от 3-х до 6-ти лет. Все четверо были отправлены в Нерчинские рудники, а в конце 1830 г. они оказались в Петровской тюрьме, куда были переведены и декабристы.

Как вел себя Завалишин, рассказывает в своих воспоминаниях декабрист Фролов: «…он пел и посвистывал, проходя мимо нас, не выказывая ничем ни малейшего раскаяния, ни стыда, ни хоть сожаления о молодых людях, которых он погубил. Я шесть лет пробыл с ним в одной ограде и при встрече с ним проходил, не обращая на него внимания. Так же и все поступали». Со временем Ипполит Завалишин, оставаясь в каторжных работах, получил возможность жить вне острога. Вел он себя заносчиво. 23 июля 1842 г. управляющий Петровским железным заводом капитан Таскин отправил рапорт генерал-губернатору Восточной Сибири Руперту, в котором доносил, что вынужден был заковать Завалишина в кандалы за его дерзкое поведение. В ответ на этот рапорт генерал-губернатор приказал «употреблять Завалишина в тяжкую работу скованным в течение одного месяца». Петровский завод облегченно вздохнул, когда Ипполит Завалишин был переведен в Верхнеудинск, а потом в Курган.

Приехав в Курган в 1850 г., Завалишин нашел здесь декабристов Ф.М. Башмакова, А.Ф. Бригена, Д.А. Щепина-Ростовского, которые никаких отношений поддерживать с ним не собирались. Он же свою деятельность в Кургане начал с того, что в марте отправил графу Орлову, начальнику 3-го отделения, поэтический опус «Рукопись о государственной эпопее», в котором славил династию Романовых. Резолюция 3-го отделения гласила: «Хотя сочинение Завалишина исполнено хорошего духа, но написано тяжелыми стихами и без всяких литературных достоинств, а потому оставить рукопись без внимания».

Как раз в это время сгустились тучи над Бриггеном, в связи с делом крестьянина Власова, несправедливо обвиненного в убийстве и взятого под защиту декабристом. Бригена переводят в Туринск. Но Завалишин уже успел настрочить донос и на него, и на Башмакова, и на Щепина-Ростовского. Из Туринска Бригген пишет Евгению Оболенскому 1 июня 1851г.: «…по случаю глупого завалишинского доноса… я забочусь не о себе, а о старике Башмакове и Ростовском и опасаюсь, чтобы пьяный и дерзкий Тарасевич (курганский городничий – А.В.), внушаемый злодеем Завалишиным, не наделал больших неприятностей этим господам, которые не всегда бывают осторожные».

Через месяц с небольшим, 7 июля, Бриген сообщает тому же Оболенскому: «…этого мало, чтобы донос этого поношения рода человеческого, называемого Завалишиным, остался без действия, а надобно, чтобы он вместе с негодяем Тарасевичем был бы за это наказан… Надобно знать, как этот Завалишин на всех перекрестках трубит про бедную М.Н. Волконскую, что она вторая Мессалина, самый же снисходительный его отзыв об наших, с коими он находился в Петровском, это глупец или дурак… Конечно, все это заслуживает презрения, но… если ругательства переходят в действия – и еще какие-то следует принять меры, чтобы унять такую гадину». Дружба Завалишина и курганского городничего была скоротечной.

По доносам Завалишина тобольский губернатор В.М. Энгельке назначил произвести следствие чиновнику Тобольского губернского правления Угрюмовскому, но Завалишин заподозрил его в пристрастии и написал об этом генерал-губернатору Западной Сибири Г.Х. Гасфорду, прибавив попутно донос о грабительствах и взятках своего друга Тарасевича. После расследования, курганского городничего отправили в отставку с выговором от Совета главного управления. Но следствие шло и по делу Завалишина. В октябре 1851 г. Бриген пишет Оболенскому: «Я жду только, чтобы меня запросили и тогда я этого отверженника Завалишина… загромлю и совершенно уничтожу, и буду требовать, чтобы, руководствуясь Уложением, его бы публично за ложный донос наказали через палачей».

Через четыре года Гасфорд в рапорте Дубельту от 5 октября 1855 г. указывал, что за короткий срок Завалишин под своим и чужим именами сочинил в Кургане 183 кляузы. Завалишин создавал себе ореол борца за справедливость, и к нему потянулись крестьяне с жалобами на власть. Гасфорд указывал в своих рапортах, что Завалишин особенно увлекал своими неблагонамеренными советами и обещаниями крестьян, которые по простоте своей доверяли ему. Он возбудил поселенцев из внутренних губерний к жалобам на неудобство будто бы отведенных им мест и на притеснение местного начальства. Кроме того, он гласно, и притом в оскорбительных выражениях, порицал действия полиции, оказывал неуважение к местной власти, во всех поступках проявлял характер беспокойный, дерзкий и необузданный.

12 ноября 1854 г. по распоряжению генерал-губернатора Завалишина посадили в курганский острог, обвинив в ябедничестве, в подстрекательстве разных лиц к подаче несправедливых жалоб, в буйстве и пьянстве и по подозрению в хищении у одного курганского купца 50 рублей серебром. 19 мая 1855 г. из Туринска в Курган возвращается А.Ф. Бриген, вновь поступает на службу в суд и ему, по странному стечению обстоятельств, приходится судить Завалишина. В письме к Ив. Ив. Пущину от 14 июня Бриген пишет: «Этот несчастный человек, о коем никто не скажет доброго слова, теперь мне даже жалок. Жена его валяется у меня в ногах в тщетном уповании, что я могу много сделать, тогда, как он сам вооружил весь свет против себя. Телесного наказания он избегнет… но ссылки не избавится ни в каком случае. Он исключен из списка государственных преступников, следовательно, лишился и пособия».

Под стать Ипполиту Иринарховичу была и его супруга. Он женился в Петровском заводе на дочери отставного служителя Луки Сутурина – Авдотье. Она была моложе Завалишина на 16 лет и по дерзости характера мало уступала мужу. В Кургане на свое имя она купила дом, одобрила решение мужа взять положенные ему 15 десятин земли. 30 августа 1850 г. тобольский окружной землемер Завьялов выехал на межу, чтобы нарезать Завалишину положенный участок земли из дач, прежде отводимых А.Е. Розену с товарищами, вблизи Бошняковского озера. Бриген предполагал, что после заключения в острог Завалишина лишат пособия, но ходатайства Авдотьи Лукиничны не пропали даром. Пособие продолжали платить.

По приказу Тобольской казенной палаты от 23 мая 1856 г. и согласно отношению курганского городничего от 19 июня 1856 г. государственным и политическим преступникам и «жене государственного преступника Завалишина, содержащегося в тюремном замке», выдали пособие, общей суммой 514 руб. 28 коп. Авдотья Лукинична и ее мать штурмовали письмами царя, начальника 3-го отделения Орлова, шефа жандармов Долгорукова в надежде, что «сквозь тьму неправды возьмет верх русская правда». В свою очередь Гасфорд в официальных бумагах в Петербург обвинял Завалишина во всех смертных грехах и упрашивал царя, чтобы дело о нем было скорее кончено, и чтобы Западная Сибирь была избавлена от этого злонамеренного и дерзкого человека. В одном из донесений генерал-губернатор писал: «я просил бы как милости удалить из Кургана и округа с запрещением вообще иметь пребывание в городах и многолюдных местах Западной Сибири».

В 1857 г. Ипполит Иринархович был переведен из Кургана в Пелым. Тобольская казенная палата 3 июля предписала курганскому казначейству немедленно выдать из экстраординарной губернской суммы курганскому городничему Адаму Бучковскому 24 руб 24 коп серебром на прогоны до Пелыма, «следующие поселенцу из государственных преступников Ипполиту Завалишину». Завалишин срочно уехал один, сопровождаемый конвоем, жена осталась в Кургане, чтобы продать усадьбу. Сразу после водворения в Курган Авдотья Лукинична купила у крестьянина Бурцова Ефима усадьбу размером 12х30 саженей на улице Дворянской в Троицком приходе, с деревянным одноэтажным домом. Теперь ей был нужен покупатель. Найти его удалось только через год. 2 июля 1858 г. Авдотья Лукинична продала усадьбу за 242 руб.85 коп серебром; заплатив 23 рубля пошлины в казначейство, она выехала к мужу. Так закончилось пребывание в Кургане семейства Ипполита Иринарховича – брата декабриста Дмитрия Иринарховича Завалишина.

Через 60 лет в Кургане оказывается семейство Зинаиды Дмитриевны Еропкиной, дочери Дмитрия Иринарховича Завалишина. Шестеро детей Дмитрия Иринарховича (4 дочери и 2 сына) родились в Москве от второго брака, после его возвращения из Сибири. Зинаида Дмитриевна родилась 30 апреля 1876 г. и была четвертым ребенком в семье. Уже будучи замужем, она окончила с отличием медицинский институт в Петербурге. Специальностью своей избрала женские и детские болезни. Совершенствовалась в Германии и Париже. Владела французским, немецким и английским языками, знала латынь и греческий. Еропкина сменила несколько мест службы. Работала в московском и тверском земствах, в санатории чахоточных в Крыму, в клинике детских болезней при Петербургской Военно-медицинской академии, преподавала в университете и медицинском институте. Перед революцией работала школьным санитарным врачом и врачом охраны материнства.

Зинаида Дмитриевна рано овдовела, имея на руках пятерых детей. Когда началась гражданская война, она оказалась вместе с детской колонией на Урале, а потом судьба забросила ее в Курган. Это был уже 1919 год. В городе царила разруха, все врачи были мобилизованы, и Зинаида Дмитриевна оказалась единственным дипломированным врачом. На ее плечи легла организация курганского советского здравоохранения. Она одновременно исполняла обязанности главного врача крестьянской больницы, переименованной во 2-ю Советскую, возглавляла организованную ею детскую больницу – 3-ю Советскую и была врачом коммунальных столовых помощи голодающим. 22 сентября 1919 г. был организован уездный отдел здравоохранения, а при нем коллегия, председателем которой назначили З.Д. Еропкину. Кроме работы в городе, приходилось часто выезжать в уезд. Дома оставались дети. В Кургане с нею было четверо сыновей. Старший из них, Митя, был для братьев за мать и за отца. Но это не мешало ему прекрасно учиться, увлекаться физикой и астрономией, много читать. В 1923 г. он уезжает в университет. В 1925 г. уезжает и Зинаида Дмитриевна с сыновьями. Но связь с Курганом не прервалась.

Дмитрий Еропкин постоянно пишет письма своей любимой учительнице Любови Васильевне Крючковой. Он рассказывает об учебе, о посещении музеев и присылает открытку, на которой изображен фрагмент картины А.Иванова «Явление Христа Марии Магдалине». Он пишет на обороте: «Эта картина (я ее видел) написана тем самым Ивановым, о котором писал Гоголь в своей «Переписке с друзьями». Он только недавно оценен, как надо. За это время был на опере «Князь Игорь» Бородина и балете «Фея кукол». Дмитрий находил время на знакомство с искусством, хотя заниматься приходилось много. Он обещал стать выдающимся ученым. Уже в 1929 г., вскоре после окончания университета, он присылает Л.В. Крючковой сборник «Доклады Академии наук СССР» со своей статьей «К определению поглощения в атмосферах планет». В 1934 г. Еропкин выступает с докладом на конференции «Теория стратосферы с точки зрения астрофизики». Он высылает публикацию в Курган с надписью «Дорогой Любови Васильевне Крючковой от автора – бывшего ученика Д. Еропкина. 22.4.1935».

На следующий год Любовь Васильевна узнает, что Дмитрий арестован. 22 декабря 1936 г. она пишет письмо президенту Академии наук СССР, депутату Верховного Совета СССР Комарову. «Владимир Леонтьевич! Вам, имя которого знают в нашем Союзе, пишет учительница, проработавшая в одном из городов Челябинской области бессменно 18 лет. Я получила письмо от матери своего бывшего ученика Д.И. Еропкина (он работал в Пулковской обсерватории и был секретарем Академии по отделу изучения стратосферы). Она пишет о сыне. Письмо тяжелое, полное страданий. Я не знаю, что он сделал, что с ним случилось. Вижу только глубокое волнение за участь сына. У ней горячая надежда на Вас, Владимир Леонтьевич, как свидетеля большой работы ее сына в науке…

Д.И. Еропкина я знала с 12 лет. Он учился несколько лет в нашей курганской школе. Это был живой и пытливый ум… Его любовь к работе, необыкновенная начитанность, интерес к науке выделяли его из среды товарищей. Уже в те годы он читал необыкновенно много, уже двенадцатилетнего его занимали и Фламмарион и Кеплер. Знаю, что первые годы его ученья в университете дались ему тоже в трудах… Я не переставала следить за ним. Сведения по газетам, сообщения окружающих доносили весть о нем как о работнике, целиком ушедшем в науку. Я видела его дипломную работу, статьи в бюллетене Академии, заметку о его последнем труде (Озонирование неба) в «Известиях» 1935 года. Я верила в него, как большого будущего работника науки. Ваше слово веско. Вы знаете о его работоспособности. Вам судить его…».

Прошел год. Академик Комаров не помог. 15 декабря 1937 г. Зинаида Дмитриевна пишет: «Дорогая Любовь Васильевна! Вот уже 3,5 месяца, как мой бедный Митечка томится в совершенной изоляции. За все это время ни одной строчки не получила от него, кроме подписи на передаче! Пишу ему и открыточки с обратным ответом, посылаю деньги с обратной распиской и ничего ему, наверное, не передают, ответа не получаю. Пишу и толкаюсь во все двери, но толку мало. Из Москвы был запрос прокурору ЛВО, бываю у него раз в месяц на приеме, вылепилось, что враги Мити так ужасно мстят ему за то, что он, будучи ученым секретарем КИСО (коллегия по исследованию солнца), исключил их из числа членов. Сейчас вижу, что туберкулез ему обеспечен, т.к. сидит на северную сторону без света и воздуха, не говоря уже о психике.

Писала отчаянные письма Е.П. Пешковой (бывшая жена М. Горького). Она возглавляет помощь политзаключенным, но получила официальную бумажку, что надлежит мне обратиться к прокурору! Стараюсь поддерживать его питанием, посылаю все самое лучшее, не знаю, доходит ли? Каждый раз перед закупкой гоняю по больным по городу до 2 часов ночи, была на волосок от смерти – лежала под автобусом, к счастью, он остановился. Но ушиб был такой, что думала без паралича не обойтись. Знаю, случись что со мной, Митя совсем погибнет, потому что братья и невестки очень мало заботятся о нем! Кажется, писала Вам, что Комаров был здесь и не принял меня, хотя очень просила это сделать через жену его. Знакомые партийцы сейчас от всего и от меня открещиваются. Так и умрешь за правду, не добившись ее!».

Дмитрий Еропкин, названный в честь деда – декабриста, погиб в 1937 г. Сама Зинаида Дмитриевна прожила до 1956 г. До самой смерти она не порывала связи с Курганом, посылая и получая редкие весточки от Любови Васильевны Крючковой.

А.М. Васильева

7

Дмитрий Завалишин

В 2003 г. в серии «Биографии и  мемуары» вышла книга «Дмитрий Завалишин. Воспоминания». Это переиздание «Записок декабриста Д.И. Завалишина», вышедших первым изданием в Мюнхене в 1904 г. и  русского издания, вышедшего в 1906 г. Таким образом, его воспоминания не  переиздавались 100 лет. Этот главный труд Завалишина всегда вызывал недоумение исследователей и  встречал самые противоречивые оценки. Для многих историков декабристского движения «Записки» просто сомнительный документ, другие часто и  охотно ссылаются на сообщенные Завалишиным факты и  наблюдения, наконец, Л.Н. Толстой считал эти «Записки» самыми важными из всех опубликованных декабристских мемуаров.

По словам известного исследователя декабристской темы М.К. Азадовского, «Записки» Завалишина отмечены « неровным, резким, чаще всего пристрастным отношением к своим товарищам, с чертами болезненного, не  знающего сдержек самолюбия, с явно субъективной окраской многих фактов». Еще до появления в свет «Записок» вокруг имени Завалишина разгорелась страстная полемика в связи с опубликованием в «Отечественных записках» № 10 за 1869 г. статьи С.В. Максимова, посвященной декабристам. Максимов в своей работе в значительной степени использовал материалы и  сообщения Завалишина.

Эта полемика с еще большей силой возгорелась, когда на страницах «Русской старины» в 1881 г. появилась глава воспоминаний Завалишина, опубликованная уже им самим. Выступившие в печати декабристы П.Н. Свистунов и А.Ф. Фролов весьма резко отнеслись и к «Запискам» и к личности самого мемуариста. Фролов отмечал, что Завалишин вымысел выдает за действительный факт, что «необузданное пылкое воображение, тревожившее автора, одарено способностью превращать невидимое в видимое, фантазию в действительность». Эти возражения декабристов и явились одной из причин, по которым дальнейшее печатание «Записок » было прекращено. Целиком «Записки» увидели свет уже после смерти автора.

Личность Д.И. Завалишина также вызывала и  вызывает самые разноречивые оценки. По словам одного из его биографов «это оригинальная личность с огромными достоинствами ума и  с большими недостатками сердца и  характера». М. Азадовский дает следующую характеристику Завалишину: «Это был весьма незаурядный деятель, прекрасно образованный, с большим общественным темпераментом, вместе с тем человек крайне тщеславный, с болезненно развитым самомнением и наличием в характере несомненных черт авантюризма».

Д.И. Завалишин окончил Морской кадетский корпус в 1819 г. После годичного пребывания на службе способный молодой офицер был назначен кадетским офицером в Морской корпус для преподавания астрономии и высшей математики. Желая получить хорошую морскую практику, он принял предложение М.П. Лазарева совершить кругосветное плавание на парусном фрегате «Крейсер». В 1822-1824 гг. он посетил Данию, Англию, Бразилию, Австралию, Калифорнию, Аляску. В 1822 г. он написал из Лондона письмо Александру 1 с просьбой принять его, чтобы открыть только ему одному известную тайну.

В 1824 г. он был отозван в Петербург, где представил проект Вселенского Ордена Восстановления – организации масонского типа, преследующей цель восстановить правду, порядок и законные власти через нравственное преобразование людей. Александр I нашел идею «Ордена» увлекательною, но неудобоисполнимою, что крайне огорчило молодого офицера. В показаниях на следствии он представлял «Орден» как своеобразную общественную организацию для пропаганды идей Священного Союза.

В «Записках» же он изображает «Орден» своего рода революционной организацией, с которой он хотел слить тайное общество. Кроме проекта «Ордена Восстановления» Завалишин представил ряд проектов, касающихся Российско-американской компании, но они также не были приняты. По рекомендации сенатора Мордвинова Завалишин принимал участие в делах компании. Представил ей записку, резко критиковавшую русские трактаты с Англией, Соединенными Штатами.

Отсюда и началось его знакомство с К.Ф. Рылеевым. Он переделывает статуты своего Ордена в духе противоположном и  выдает их Рылееву как устав существующего Ордена Восстановления, членами которого состоят, по его словам, важнейшие люди разных государств, стремящиеся к преобразованию всех правительств в Европе и  Америке. Пропагандировал среди офицеров флота отмену крепостного права, введение республиканского правления, принял в несуществующий Орден несколько человек. Рылеев, который хотел привлечь Завалишина к тайному обществу, ознакомившись с уставом Ордена, нашел его двусмысленным, позволяющим трактовать его «и в пользу свободы народов и в пользу неограниченных властей».

Многое в рассказах и  поведении Завалишина показалось ему и его друзьям подозрительным, и он отказался от намерения принять Завалишина в общество. Однако в воспоминаниях Завалишин выставлял себя активнейшим членом Северного общества, которого предполагалось избрать одним из его директоров, но он не  вошел в общество, не желая быть послушным орудием Думы во главе с Рылеевым. Непосредственного участия в восстании Завалишин не  принимал. Арестован был вследствие неосторожных показаний морского офицера Дивова.

Следствие признало, что к тайному обществу Завалишин не  принадлежал, но «доказывал необходимость переворота, удобоисполнимость оного, возможность и  выгоду введения в России республиканского правления, осуждая всякое действие правительства». Осужден был по 1 разряду. Каторгу отбывал в Чите и Петровском Заводе (1827-1839). По словам декабриста Фролова в Читинском каземате разговорами о следствии, допросах и очных ставках выяснилась степень участия и  роль каждого при допросах.

Завалишин во время следствия показывал себя приверженцем правительства, действовавшим в его интересах, очными ставками изобличался в самом крайнем республиканском направлении. Взаимоотношения его с товарищами на каторге были неровными, что и нашло отражение в его «Записках», иногда переходящих в прямое «разоблачение» своих соузников и непрестанное, порой совершенно безудержное самовосхваление. Однако вычёркивать мемуары Завалишина из числа исторических свидетельств о 14 декабря. о пребывании декабристов на каторге, о его общественной деятельности на поселении, было бы неверно.

Как отмечает М. Азадовский, «Завалишин редко выдумывает факты или сознательно лжет, но в силу указанных свойств своего характера он чрезвычайно гиперболизирует свое значение и  сгущает краски, рассказывая о том, что ему почему-то неприятно». Исследователю необходимо отсеять все лишнее и  выявить рациональное зерно в его рассказе. Находясь на каторге , Завалишин был активным участником «каторжной академии», обучал товарищей математике, испанскому языку, астрономии. Учился сам, его познания удивляли соузников. Он переводил Библию с древнееврейского и греческого. У его потомков сохранилась небольшая тетрадка с этим переводом. Много времени отдавал изучению событий, связанных с восстанием, занимался изучением края, составил карту Забайкалья, был одним из инициаторов создания артели взаимопомощи, газетно-журнальной артели. В Петровском Заводе преподавал в казематской школе детям латынь и греческий. Придавая особое нравственно-воспитательное значение труду, освоил переплетное мастерство.

По окончании срока каторги в июле 1839 г. он был обращен на поселение в Читу. Через месяц, 27 августа 1839 г, женился на Аполлинарии Смольяниновой - дочери управителя Читинской волости С.И. Смольянинова. В 1845 г. жена умерла, но он продолжал содержать её семью зарабатывая на жизнь упорным трудом. В Чите он прожил 24 года. Для читинцев, этот период жизни Завалишина представляет наибольший интерес. Он увлеченно занимался сельским хозяйством. На 15 десятинах земли, представленных ему как поселенцу, он, по его словам, создал образцовое хозяйство. В его саду росла английская и чилийская малина, французская черная смородина и другие ягодные культуры. В огороде, кроме овощей, росли арбузы, виргинский табак. Он обучал жителей рациональному ведению хозяйства.

Несмотря на то, что на поселении декабристы были лишены политических и  гражданских прав, Завалишин занялся активной общественной деятельностью. Как человек весьма образованный, он быстро вошел в курс вопросов местной жизни. Всецело преданный интересам Забайкалья, декабрист разрабатывал проекты дальнейшего развития Сибири. Его компетентность заставляла неоднократно обращаться к нему за советом представителей сибирской администрации. Для сенаторской ревизии, проводившейся в 1844-1845 г., он составил записку, где, по его словам, «показаны значение и новые потребности Сибири и определено новое устройство Забайкальского края, - как для его благосостояния, так и в видах приготовления к рациональному занятию и устройству Амура».

В записке он изложил, какие меры необходимо немедленно принять для улучшения административного устройства, развития Сибири, улучшения быта народа. О своей общественной деятельности в Чите он пишет в воспоминаниях: «…я обратил полное внимание на улучшение хозяйства у народа, на устройство правильного медицинского пособия и на его образование. Для первого я выписал много различных хороших семян для даровой раздачи на опыты и доступных разумению простых людей руководств, а также и чертежей простых машин, и таким образом ввёл, например. со второго же года употребление молотильных катков. Относительно медицинского пособия… выписал хорошие популярные руководства, наиболее необходимые лекарства и устроил огород лекарственных трав. Наконец, относительно образования я настоял на возобновлении крестьянской и казачьей школ, закрывшихся было от недостатка учебных пособий, снабдив школы всем необходимым; и как только немного удосужился от домашних забот и устроил учебное для школы помещение в своем доме, то сейчас же занялся и сам обучением».

В своих «Записках» он уделяет много места своей деятельности, направленной на развитие Читы.. Эта деятельность выражалась, по его словам, в том, что он долгое время безвозмездно исправлял должность офицеров генерального штаба по съемкам и составлению карт путей сообщения, по составлению плана города, землемера по распланировке города и отводу земель, архитектора по постройке казенных зданий, медика по надзору за тифозными госпиталями и т.д. Имея в виду необходимость обращения Читы в город, Завалишин занимался изучением местности и, по его словам, составил план города и  употреблял свое нравственное влияние на горное начальство, чтобы все новые постройки соображались с этим планом. До нас не дошел план, составленный декабристом. Следует уточнить, что по распоряжению генерал-губернатора Восточной Сибири Н.Н. Муравьева-Амурского в Читу в 1852 г. были направлены топографы Попов, Щечилин и сотник Кукель для составления топографического плана Читы. Окончательно «Проект на устройство областного города Читы» был утвержден Александром 11 в 1862 г.

Хотя Д. Завалишин не указан в числе составителей плана, но, конечно он не стоял в стороне и принимал деятельное участие в этой работе, поэтому мы можем считать его одним из авторов плана Читы. Как смотрел Завалишин на свою роль в развитии Читы и края видно из его воспоминаний. Он называет себя «действительным правителем области», считает, что хотя он и не называется графом Читинским, но, что если Чита будет когда-либо известна, то именно потому что он в ней жил и действовал, что он будет жить в памяти этого края, как твердый защитник его и лучший устроитель. Конечно, взгляд его на свою роль и значение в местной жизни явно преувеличен, тем не менее полностью не доверять ему мы не можем. Тем более, что имеются свидетельства того большого авторитета, которым он пользовался не только у местного населения, но и у представителей власти. Надо отметить, что Завалишин правильно и дальновидно оценил административные и экономические предпосылки Читы. В письме к Оболенскому в 1850 г. он писал: «Будущность Читы несомненна и лучшее тому доказательство, что она имеет собственные силы для развития, это то, что она начала развиваться вопреки ошибочных распоряжений ведомства».

Время поселения Завалишина в Чите совпало с созданием Забайкальской области и возведением Читы в ранг областного города. Проведение этого в жизнь требовало от администрации усиленной работы. Первый военный губернатор Забайкальской области П.И. Запольский по рекомендации генерал-губернатора Восточной Сибири Н.Н. Муравьева-Амурского привлекал к содействию знающего местные условия Завалишина. Ахиллес-Заборинский (начальник штаба войск Восточной Сибири) в своей статье «Гр. Н.Н. Муравьев в 1848-1856 гг.» писал: «Завалишин при блестящем образовании, обладая обширным и светлым умом изучил до тонкости край. Чиновники пользовались его указаниями»…«Запольский, уезжая из Читы, без всякого стеснения открыто поручал Завалишину, лицу частному, надзор и распоряжения по управлению». Н.Н. Муравьев-Амурский в письме к адмиралу Козакевичу сообщал: «Дмитрий Иринархович делает просто чудеса. Чита растет как гриб; ваш адмирал умеет как-то все ставить на свое место» Имеется свидетельство Завалишина об его активном участии в сборе средств на ремонт Михайло-Архангельской церкви, которая к моменту прибытия его в Читу на поселение была уже очень ветхой. Благодаря его средствам, пожертвованию матери декабристов Муравьевых, денег, полученных от сбора среди населения, церковь была отремонтирована.

В мемуарах Завалишина много места отводится его отношениям с генерал-губернатором Н.Н. Муравьевым-Амурским. Первоначально генерал-губернатор благоволил к Завалишину, но потом произошел резкий разрыв.. Н.Н. Муравьев поставил своей задачей присоединение к России соприкасавшийся с Восточной Сибирью Амурский край. Обладая непреклонной волей, он с необычайной энергией принялся за осуществление этой цели. Забайкалье представляло собой главную базу для намеченного Н.Н. Муравьевым плана и поэтому здесь началась особенно напряженная деятельность. Завалишин с увлечением стал помогать в этом деле Н.Н. Муравьеву. Однако вскоре ему стало ясно, что генерал-губернатор не столько заботится об общественной пользе, сколько о своей карьере. Многие мероприятия были плохо подготовлены. Горные крестьяне-хлебопашцы были обращены в казаков, высланы из Читы, началось насильственное переселение на Амур, была произведена ломка горно-заводского дела. Поспешное и насильственное переселение казаков на Амур приводило к голоду, эпидемиям, человеческим жертвам. Освоение Амурского края сопровождалось взяточничеством, казнокрадством, беззакониями.

Конфликт между Муравьевым и Завалишиным не заставил себя долго ждать. Завалишин, понимая важность освоения Амура для России, не разделял общего увлечения амурским вопросом, предвидя то разорение Забайкалья, те бедствия для населения, которые не замедлили обнаружиться в результате действий Муравьева и его сподвижников. Убедившись в том, что он не может лично повлиять на ход дела, Завалишин решил прибегнуть к помощи печати. В 1858 г. в «Морском сборнике» была напечатана статья Завалишина «По поводу статей об Амуре», развязавшая полемику по амурскому вопросу. По словам Завалишина он написал более 200 статей, частично публиковавшихся в «Вестнике промышленности», «Морском сборнике» и др. В них он указывал на существенные оплошности, допущенные при заселении Амура забайкальскими казаками и штрафованными солдатами. А.М. Линден в своих «Записках», опубликованных в «Русской старине», 1905 г. пишет, что «кто в те времена был на Амуре, как, например, я, и видел воочию неприглядную картину переселения, - тот, разумеется, скажет, что Завалишин писал правду…»

Эти статьи, содержащие критику Н.Н. Муравьева, не затрагивали положительных моментов деятельности генерал-губернатора, ту колоссальную работу, которую проделал Н.Н. Муравьев по присоединению и заселению Амурского края. Статьи вызвали большой общественный резонанс, привели к конфликту с администрацией и послужили одной из причин выселения Завалишина в 1863 году из Читы. С октября 1863 г. и до конца жизни Д.И. Завалишин жил в Москве. Жизненная энергия била в Завалишине ключом. Он преподавал в начальных школах, принимал активное участие в комитете грамотности, обществе воспитательниц и учительниц, в благотворительных организациях и т.д. Активно сотрудничал в периодических изданиях: в журналах «Русская старина», «Древняя и новая Россия», «Исторический вестник», «Русский вестник». Он вел сибирский отдел в «Московских ведомостях», печатал свои воспоминания и статьи о воспитании, торговле, о Сибири и Америке, о кругосветном плавании, работал над своими мемуарами.

На 67-м году он женился на Зинаиде Павловне Сергеевой, дочери титулярного советника, и имел шестерых детей. Д.И. Завалишин умер последним из декабристов в 1892 г. Его дочь Зинаида, в замужестве Еропкина, умерла в 1956 г. Внуки декабриста: Борис Иванович (умер в 1995 г.) и Юрий Иванович (умер в марте 2006 г.) бывали в Чите - месте каторги и поселения их деда.

Н. Козлова

8

В.П. Столбов, Ивановский государственный химико-технологический университет

Д.И. Завалишин - историк событий 14 декабря 1825 года

Движение декабристов и восстание 14 декабря 1825 года и до настоящего времени занимает большое место в исторических исследованиях многих видных российских ученых. Зарождение декабристского движения и причины, побудившие к этому, программные документы тайных Северного и Южного обществ, материалы допросов декабристов, жизнеописания лидеров этого движения стали главными научными проблемами в исследованиях ученых. Однако при этом, в недостаточной степени исследовались личные записки, воспоминания самих участников восстания, к которым было отнесено около 600 человек, осужденных и отправленных по этапу в Сибирь. Также не в полной мере исследовались воспоминания свидетелей процесса подготовки восстания, косвенно или напрямую причастных к нему.

В конце 19 – начале 20 века стала издаваться мемуарная литература о событиях 14 декабря 1825 года, которые, по словам Л.Н. Толстого, «открывали глаза на реальные события, связанные с декабристами». Эти документы являлись ценным источником понимания мотивов участия в движении декабристов, их программных целей в видении будущего России. Конечно же, в сочинениях подобного рода прослеживается некоторый оттенок субъективизма и тенденциозности в освещении своей роли в движении декабристов и событиях на Сенатской площади 14 декабря 1825 года. Среди воспоминаний о декабристском движении выделяется работа «Записки декабриста» Д.И. Завалишина, изданная первоначально в Мюнхене (1904 г.), а затем в Москве (1906 г.).

Д.И. Завалишин не являлся прямым участником восстания на Сенатской площади. Но по решению следственной комиссии в деле о декабристах он был признан активным сторонником этого движения и был сослан в сибирскую ссылку. В период нахождения в ссылке, он записывал рассказы участников восстания. В сибирской ссылке у Д.И. Завалишина, как и у большинства сосланных декабристов, произошла трансформация взглядов на восстание, а также у него сложились определенные идеи касательно общественной и педагогической деятельности, оценки современной ему реальности.

Личность этого человека вызывала разноречивые мнения среди декабристов. Отрицательные мнения о нем высказывались в связи с тем, что якобы в ходе следствия по делу участников восстания Завалишин раскаялся и признавал свою вину, отказался от своих взглядов и убеждений, просил сослать его в Тобольский монастырь, чтобы загладить свою вину. В качестве положительных оценок личности высказывались мнения, характеризовавшие его как человека прогрессивных взглядов и патриота своей родины.

Д. Завалишин после возвращения из ссылки в 60-е годы 19 века занялся систематизацией своих записок и начал борьбу за их опубликование. В журнале «Русская старина» за 1882 год вышла его статья «Вселенский Орден Возстановления и отношения мои к Северному тайному обществу». Наброски материалов: «Декабристы в Москве» и «События 14 декабря 1825 года и мое беспристрастное суждение о нем» долгое время находились в рукописном отделе библиотеки имени Салтыкова-Щедрина в Санкт-Петербурге, в настоящее время они опубликованы.

На работы Дмитрия Завалишина обратила внимание академик М.В. Нечкина при исследовании материалов о движении декабристов, она оценивала его как одного из лучших историков дня 14 декабря 1825 года. По мнению этого исследователя, Д. Завалишин ставил себе сознательную цель восстановления событий 14 декабря 1825 г., выяснения причин поражения восстания с тем, чтобы ошибки подобного рода выступлений не повторялись. Академик М.В. Нечкина также обратила внимание и на то обстоятельство, что цель, поставленная Д. Завалишиным, предполагала обращение к будущим потомкам России. Об этом высказывался также историк С.С. Волк в исследовании «Исторические взгляды декабристов», вышедшем в 1958 году.

Следует также отметить, что в советской исторической науке встречались статьи, посвященные оценке тех или иных идей, высказываемых Д.И. Завалишиным в период сибирской ссылки. Так, в статье «Завалишин и Амурский вопрос» (1958 г.) обращалось внимание на критику декабристом царской политики по переселению казаков на Амур. В другой статье, вышедшей в этом издании в 1936 году «Дмитрий Завалишин – мечтатель о русско-американской компании», отмечалось, что в своих взглядах декабрист размышлял о вопросах геополитики, касавшихся организации русского предпринимательства в Калифорнии и переселения в эти земли крестьян.

Жизнь и деятельность Д.И. Завалишина являлась типичной для дворянской семьи. Он родился в 1804 году в семье суворовского генерала Иринарха Ивановича Завалишина, человека широко образованного, либерала по своим взглядам, яростно ненавидевшего аракчеевский режим. В семье была обширная библиотека, чтение книг в ней доставляло большое удовольствие сыновьям генерала. Часто Дмитрий присутствовал при разговоре отца с офицерами, в которых осуждалась аракчеевская политика. Систематическая учеба юноши началась с 1816 года в Петербургском морском корпусе, в котором готовились младшие офицеры для морской службы и корабельные инженеры. В этом же корпусе Дмитрий Завалишин слушал лекции В.К. Кюхельбекера по истории и литературе. Уже в 1817 году в качестве одного из лучших гардемаринов Дмитрий Завалишин совершил морскую экспедицию в порты Балтийского моря. В 1819 году в звании мичмана он был оставлен в качестве преподавателя астрономии и высшей математики, а через год он уже преподавал артиллерийскую и математическую науку. Кроме обучения в морском корпусе, Дмитрий Завалишин посещал занятия в университете, медико-хирургической академии, в Горном корпусе, академии художеств, а также изучал производство различных ремесел и искусств.

По воспоминаниям будущего декабриста, он стремился расширить свой кругозор в различных областях знания. Преподавательская деятельность Завалишина была настолько интересной для молодого офицера, что позднее он сформулировал свои педагогические идеи как систему методов и принципов обучения молодых офицеров. О педагогической деятельности Завалишина достаточно позитивно отзывался морской офицер, будущий адмирал Корнилов. Находясь на службе во флоте, молодой офицер замечал множество беспорядков и злоупотреблений, бездушие к своему делу со стороны отдельных офицеров, воровство и обман. Все это вызывало естественное желание найти способ для правильного развития общественного и государственного обустройства. Вместе с тем Завалишина интересовали вопросы внутренней и внешней политики царского правительства, которые отражали определенное недовольство в обществе. По его словам «…все возбуждало и направляло мысли и толки на предметы политические».

Нередко молодые офицеры встречались в обществе адмирала Головина, который имел широкие связи с офицерами Преображенского и Семеновского полков. В кругу морских офицеров и офицеров Преображенского полка ходили стихи-пародии на государя: «Царь наш немецко-русский, носит мундир прусский» или: «…Познай народ российский, а с ним весь мир, что прусский и австрийский я сшил себе мундир». Общение с офицерами и знакомство с передовыми мыслями о необходимости изменений в обществе, сформировали в Завалишине настроения недовольства и неудовлетворенности положением дел в стране, а также желание сделать как можно больше хорошего для России. В его натуре смешались чувства патриотизма, честолюбия, тщеславия, черт так характерных для эмоциональных личностей и максималистов в своих суждениях: «…Сердце мое было наполнено негодованием, видя такое зрелище в обществе, я восхотел исправить его».

Молодой офицер приходит к мысли о необходимости основать общество, целью которого было бы восстановление нравственных начал и их распространение. Такое общество, по мнению Завалишина, должно быть Вселенским, т.е. охватывающим все народы. Нравственные начала разовьются сами собой, если найти правильную идею. Стремясь к реализации своей идеи, Дмитрий Завалишин делает попытки добиться аудиенции у царя Александра I, который находился в Царском Селе. В этом поступке явно просматривается, насколько сильны были еще у Завалишина царистские настроения. Однако этой аудиенции не суждено было сбыться.

В 1822 году мореплаватель М.П. Лазарев, зная о талантах молодого морского офицера Завалишина, пригласил его для участия в кругосветном плавании на фрегате «Крейсер». В этом мореплавании принимали участие и морские офицеры, будущие адмиралы Нахимов и Путятин. Дмитрия Завалишина назначили главным ревизором экспедиции, ему также было поручено перестроить артиллерию по новому образцу. Хлопоты по обустройству и снабжению экспедиции позволили столкнуться с теми злоупотреблениями, которые царили в России. Вот как писал Завалишин об этом: «…Через это мне открылась глубина зла, разъедавшая основы России, уму было непостижимо, как это еще все держится. Всякий день открывалось новое явление, одно возмутительнее другого».

Во время кругосветного плавания Дмитрий Завалишин написал из Англии письмо царю Александру I в Верону, в которой проходил конгресс монархов стран участниц Священного Союза. Это письмо с планом обустройства России не нашло адресата. В экспедиции Дмитрий Завалишин интересовался государственным обустройством тех стран, в которых побывала флотилия. Он также был свидетелем бунта матросов против начальства, в котором он негласно становился на сторону бунтующих. В 1823 году экспедиция прибыла в Калифорнию. Увидев плодородные земли, обустроенные гавани, Завалишин мечтал обосновать здесь свое общество под названием «Орден Возстановления» и присоединить Калифорнию к России.

Имеются некоторые сведения о том, что он побуждал местное население к провозглашению независимости территории Калифорнии от Мексики с целью присоединения к России и превращению этой территории в плацдарм Ордена. В сути функционирования Ордена было много мистицизма, но вместе с тем надо отдать должное тому, что в программе Ордена четко вырисовывалась просветительская деятельность среди населения, распространение свободомыслия и восстановления прав граждан, внедрение прогрессивных порядков по образцу западноевропейских стран.

По возвращению из морской экспедиции Дмитрий Завалишин получил аудиенцию у царя Александра I, однако поддержки для реализации своих идей он не получил, но получил ответ о неприменимости его планов. В этот же период, после зарубежных плаваний, в 1824 году Дмитрий Завалишин получил приглашение адмирала Мордвинова к сотрудничеству в российско-американской кампании. Так произошла встреча молодого офицера с К. Рылеевым и Н. Бестужевым, которые попытались привлечь Дмитрия Завалишина к активному участию в Северном обществе. Это предложение не вызвало у Завалишина интереса, можно даже предполагать, что в Северном обществе он увидел своеобразную конкуренцию в реализации деятельности «Ордена Возстановления».

В свою очередь, со стороны Завалишина была предпринята попытка привлечь на свою сторону участников кружка К. Рылеева, на что лидер Северного общества резко отреагировал и решительно это отверг. Вместе с тем К. Рылеев видел в Завалишине и своего союзника, т.к. их объединяла одна цель, но пути и методы изменения общественного устройства России у них были разными. Взаимоотношения между К. Рылеевым и Д. Завалишиным оказались непростыми. К. Рылеев предупреждал Д. Завалишина, что если тот откажется от участия в действиях с членами тайного общества, то они будут решительно выступать против планов Д. Завалишина.

Как человек, в некоторой мере тщеславный и желающий играть ведущую роль в деле преобразования страны, Д. Завалишин попытался встретиться с царем, с целью предупреждения его об угрозе и объяснении этой угрозы как следствия злоупотреблений в управлении государством. Это обстоятельство еще раз свидетельствовало о монархических иллюзиях Д. Завалишина. Являлся ли Д. Завалишин членом тайного Северного общества? В силу имевшихся разногласий с К. Рылеевым, Д. Завалишин не вошел в члены Северного общества. На допросе Следственной комиссии К. Рылеев отрицал членство Д. Завалишина в тайном обществе.

Сам арест Д. Завалишина был совершен позднее, нежели арест активных членов Северного и Южного обществ. Как он писал в своих «Записках», его арест был осуществлен вовсе не по делу декабристов, а по ложному донесению на него братом Ипполитом. Д. Завалишину было предъявлено обвинение в государственной измене за якобы сотрудничество с иностранными государствами, а точнее с Бразилией. В архивах Следственной комиссии по делу декабристов Д. Завалишин был отнесен к 1-му разряду государственных преступников. Этот феномен можно объяснить лишь тем, что следствие могло преследовать любого человека с передовыми по тому времени взглядами.

К факту своего ареста Д. Завалишин относил также и предательство Арбузова и братьев Беляевых, которые на следствии представили его в качестве члена тайного общества. Конечно, Д. Завалишин мог быть, да и вероятно являлся, косвенным участников тайного общества и движения декабристов. На это обстоятельство указывала М.А. Нечкина. Будучи посвященным во многие дела Северного общества, и нередко присутствуя на его заседаниях, Д. Завалишин отмечал некоторые недостатки в деятельности тайного общества. По его мнению, в тайном обществе наблюдалось отсутствие единства мнений, а также присутствовало два течения, в которых сторонники Северного общества, возглавляемого К. Рылеевым и П. Пестелем, стояли за революционные преобразования, а члены Южного общества, сторонники Н. Муравьева, разделяли программу менее радикальных преобразований.

Если говорить о поддержке Д. Завалишиным той или иной программы тайного общества, то в вопросе о власти он был ближе к программе Н. Муравьева (ограниченная монархия), а в вопросе о земле – сторонником К. Рылеева и П. Пестеля (освобождение крестьян с землей). В самом Северном обществе настороженно относились к Д. Завалишину, высказывалось мнение о его доносе царю Александру I. К. Рылеев имел на руках письмо Д. Завалишина к царю, в котором косвенно упоминалось о тайном обществе, о возмущениях среди передовых людей российского общества порядками в стране, которые наталкивали их на путь революционных изменений. Но доказательства прямого предательства со стороны Д. Завалишина нет.

В 1825 году Д. Завалишин осознал провальность планов по организации Ордена. Это обстоятельство и настороженное отношение к нему самому со стороны членов Северного общества привели его к мысли уехать из Петербурга в Казань. Есть прямые доказательства, что во время своей поездки Д. Завалишин привез в Москву, а затем в Казань рукописную копию комедии А.С. Грибоедова «Горе от ума» (в музее истории Казанского университета на одном из стендов находится фотография Д. Завалишина и рукопись комедии «Горе от ума»). Во время этой поездки Д. Завалишин написал письмо К. Рылееву, в котором советовал распустить тайное общество и действовать открыто.

Содержание письма и обращения к лидеру Северного общества не нашли отклика у членов тайного общества. Таким образом, мы видим, что Д. Завалишин не занимал видного места в тайном обществе декабристов, но его связи с декабристами, замечания о деятельности общества, дают интересный материал для исследований декабристского движения.

После разгрома декабристских тайных обществ Д. Завалишин был арестован, но за недостаточностью прямых улик участия в тайном обществе он был освобожден. Царь Николай I имел информацию о Д. Завалишине по его работе в морском корпусе и в период кругосветного плавания. Исходя из этого, он назначил Д. Завалишина начальником морского музея и модельной мастерской, а позднее начальником научно-политической торговой экспедиции на остров Гаити. При таком положении он мог бы свободно бежать из России, этого он не сделал, мотивируя свое нахождение в стране желанием «прислушаться к мнению общества о неудавшейся попытке декабристов». В это же время Следственная комиссия по делу декабристов продолжала «раскручивать» следствие, выискивая среди участников движения слабых духом и неустойчивых людей, которые не могли выдержать допросов. Именно во время подобных допросов повторно всплыла фамилия Завалишина и ряда морских офицеров, что послужило поводом для его повторного ареста.

Первоначально на допросах Д. Завалишин стремился запутать дело следствия и ничего не говорил о своих товарищах. Однако позднее у него наступил сильный духовный кризис, результатом которого явилось прошение на имя царя с объяснением своей невиновности и неприкосновенности к какому-либо преступлению. В своем прошении он просил направить его в Тобольский монастырь. 13 июля 1826 года над Д. Завалишиным и его товарищами была совершена гражданская казнь на палубе адмиральского корабля. Решением Верховного Уголовного Суда Д. Завалишин в числе 31 участников движения был отнесен к преступникам 1 разряда, осужденных на смертную казнь, впоследствии замененную на пожизненную ссылку в Сибирь. 19 января 1827 года осужденные были отправлены Московским трактом в Сибирь.

Сибирский период жизни Д. Завалишина характеризовался следующими событиями. Находясь вместе с другими декабристами в Читинском каземате и придя в себя после душевного кризиса, он стал собирать материалы о 14 декабря 1825 года. Наряду с этим он много занимался самообразованием, изучал иностранные языки, перевел «Илиаду» Гомера и первые главы сочинений Фукидида и Тацита, занимался изучением Сибири и составил карты Забайкалья. В 1830 году декабристы были переведены в Петровский каземат при Петровском заводе. Именно этот период среди декабристов характеризовался как период определенной трансформации их взглядов на ход событий 14 декабря.

Д. Завалишин слушал рассказы участников восстания и вместе с другими декабристами пришел к выводу о том, что нужна была иная тактика с привлечением широкой общественности, в том числе, и народа, окружавшего восставших офицеров и солдат. Долгие размышления о причинах декабристского тайного движения привели Д. Завалишина к глубокому анализу событий 1825 года. В этой связи хочется отметить, что им был выделен тезис о закономерном характере появления движения декабристов и чисто русском феномене этого явления. В своей книге «Записки декабриста» Д. Завалишин приводил ответы декабристов на допросах о мотивах создания тайных обществ. «…Мы с полным убеждением и по совести, на основании всесторонних исследований, можем положительно отвечать, что, как и побуждение к преобразованию государства, так и допущение тех или иных средств для достижения цели истекали вполне из данного положения государства и общества, из данного самим государством воспитания и из собственных исторических примеров, – подражание же внешним примерам и образцам было только уже последующим и второстепенным явлением».

Таким образом, сама русская действительность была причиной возникновения декабристского движения. Другой важной причиной возникновения декабристского движения, по мысли Д. Завалишина, была Отечественная война 1812 года, которая дала сильный толчок к необходимости преобразования российской действительности и государства. Отечественная война 1812 года пробудила и высоко подняла сознание народного достоинства и «свободное обсуждение обстоятельств, ошибочных действий правительства, от гибельных последствий которого Россия избавится только самостоятельным действием, доблестью народа».

Не менее важной причиной возникновения декабристского движения, по мнению Д. Завалишина, являлась либеральная политика Александра I. «Игры» в либерализм способствовали появлению среди общества надежды на реформаторскую деятельность молодого тогда императора (признание конституции Франции, дарование конституции Польше, обещание подготовки конституции и в России).

Учитывая вышесказанное, отметим, что Д. Завалишин пытался найти истоки декабризма как социально-политического феномена в русской действительности, конкретной исторической обстановке того времени. Он стремился доказать появление этого феномена не как случайности, а как закономерности русской реальности. Взгляд на событие 14 декабря 1825 года Д. Завалишин изложил в статье «Событие 14 декабря и беспристрастное суждение о нем». 

«В общем историческом ходе вещей это явление – неизбежное как логическое последствие предшествовавших предварительно для данных условий. Д. Завалишин в своих «Записках» по истории декабристского движения также останавливается и на анализе тактики действий членов тайных обществ. В этом вопросе он доказывал, что военные революции в европейских странах не определяли тактику действий декабристов. По его мнению, многие декабристы видели в русской истории примеры к принятию насильственных переворотов, особенно частыми были ссылки на действия Екатерины II: «…если Екатерина II имела право так действовать на благо отечества, тогда тем более имеет право и всякий русский».

Подвергая анализу сам ход восстания 14 декабря 1825 года, Д. Завалишин большое место в нем отводил его организации. «…План был составлен основательно…, вся сущность плана заключалась в решении начинать восстание с тех частей гвардии, на которых можно было рассчитывать и немедленно вести их на полки, которые по всей вероятности примут участие в восстании. Однако составить план, по мнению автора «Записок», – еще не все: «…Весьма важно было найти людей, способных привести его в действие. В этом деле надо различать военную храбрость от политического мужества».

Главная ошибка организаторов восстания – выборы «диктатором» Трубецкого. По мнению академика М.В. Нечкиной, Д. Завалишин был прав в рассуждении по этому вопросу: «…декабристы, выбирая диктатора, недостаточно различали военную храбрость от политического мужества, редко совмещаемую в одном лице». К недостаточной организованности восстания Д. Завалишин относил и то обстоятельство, что в плане хода восстания не была заранее намечена замена Трубецкого на случай, если он не сможет руководить восстанием.

К ошибкам организаторов восстания автор «Записок» относил также непродуманность маршрутов следования войск к месту сбора восставших. Одной из главных ошибок в восстании Д. Завалишин считал нерешительность руководителей восстания.  «…Восставшие и правительство играли в поддавки. Неподвижность явно была принимаема всеми за знак нерешительности, что парализовало решимость всех полков, готовых и жаждущих случая принять также участие в восстании».

Ошибки организаторов восстания также заключались и в том, что они не использовали промахи самого правительства, они должны были захватить артиллерию, находившуюся на Сенатской площади, занять Петропавловскую крепость и захватить Зимний дворец. В ходе восстания сами действия носили спутанный характер, первоначально задуманный план был разрушен; действия отдельных полков, даже удачные, не достигали результата, т.к. между ними не было связи; общие распорядители отсутствовали на своих местах. Таким образом, обратив внимание на тактические ошибки организаторов восстания, Д. Завалишин тем самым более глубоко проанализировал события 14 декабря 1825 года, нежели другие декабристы – историки этого события.

При объяснении причин поражения восстания поднимался также вопрос об отсутствии помощи восставшим со стороны народа. На это обстоятельство указывали декабристы Якушкин, Поджио, Волконский и др. Д. Завалишин также обратил внимание на эту проблему. По его мнению, оторванность декабристов от народа объяснялась плохим знанием потребностей и желаний людей. От очевидцев и участников Московского полка на Сенатской площади он слышал рассказы о том, что большая часть простых людей, находившихся в это время на площади, говорили восставшим: « Доброе дело, господа. Кабы, отцы родные, вы нам дали ружья, али какое ни на есть оружие дали, то мы бы вам помогли, духом бы все переворотили». Декабристы боялись, что участие народа может отпугнуть от них какой-нибудь сочувствующий полк и вынудит их выступить против них самих; они боялись также возможного грабежа и насилия со стороны вооруженного народа.

Вместе с тем, автор «Записок» сам боялся участия народных масс в восстании декабристов, он также считал, что опасения декабристов в отношении участия народа в восстании, были вполне оправданными. История движения декабристов и восстания 14 декабря 1825 года в описании Д. Завалишина показывает на неоднозначность его оценок по сравнению с описаниями других историковдекабристов. Значимость его анализа истории декабризма заключается в четком определении этого движения как чисто российского феномена, имевшего корни в русской истории.

С 1835 года Д. Завалишин находился в Чите в сибирской ссылке. Здесь он вопреки всяческим запретам занимался педагогической деятельностью. Он также посвятил около десятка лет изучению Сибири, создал труды «Об особом административном и хозяйственном устройстве Забайкалья», «Описание Западной Сибири». После амнистии в 1856 году Д. Завалишина препроводили в Москву и учредили за ним бдительный надзор. В Москве он сотрудничал с рядом журналов, как то: «Русский вестник», «Русская старина», «Исторический вестник» и др. Он активно участвовал в жизни московской городской среды. На основе своих заметок о восстании 14 декабря 1825 года и записанных воспоминаний декабристов им была создана книга «Записки декабриста».

К последним дням своей жизни, т.е. к началу 90-х годов 19 века, Д. Завалишин являлся «последним декабристом», он умер в возрасте 88 лет 5 февраля 1892 года и похоронен в Даниловском монастыре, рядом с могилой  Н.В. Гоголя.

9

А.И. Нефедьева, старший научный сотрудник, Музея декабристов (г. Чита) 

Письма Д.И. Завалишина к Смольяниновым  из Петровского Завода

В 2014 г. исполнилось 210 лет со дня рождения декабриста Дмитрия Иринарховича Завалишина. Судьба этого декабриста тесно связана с Читой, так как ему суждено было провести здесь не только годы каторги, но и 24 года на поселении. Его деятельность на благо края была весьма разносторонней. Д.И. Завалишин занимался медицинской, педагогической деятельностью, изучал край, принимал активное участие в сборе средств на ремонт Михайло‑Архангельской церкви, которая к моменту прибытия его в Читу на поселение была ветхой. Именно в этой церкви в 1839 г. он венчался со своей возлюбленной Аполлинарией Смольяниновой, дочерью управляющего Читинской волостью С.И. Смольянинова. Их чувство было взаимным: Аполлинария ждала Дмитрия Завалишина долгих девять лет, на протяжении которых влюбленных связывали письма.

В фондах Забайкальского краевого краеведческого музея им. А.К. Кузнецова хранятся письма Д.И. Завалишина. Как отмечает библиограф М.К. Азадовский, который их исследовал, письма разного содержания: одни написаны декабристом в 1860‑е гг. из Москвы в Читу к сёстрам умершей жены; другие относятся ко времени каторги декабристов, в частности, периоду пребывания их в Петровском Заводе. Именно они дают представление не только о взаимоотношениях влюблённой пары, но и о жизни декабристов в целом, устройстве их быта, занятиях, самообразовании, отношениях с местным начальством. Письма, о которых пойдет речь, адресованы Аполлинарии Семеновне и Фелицате Осиповне Смольяниновым, его будущей жене и её матери, и относятся к 1830‑м гг. 

Послания Завалишина наполнены глубоким чувством долга, сопереживанием и заботой в отношении своей избранницы, хотя и отличаются некоторой пафосностью. В одном из них, от 11 октября 1831 г., декабрист пишет: «С большим нетерпением ожидал я письма твоего, милый драгоценный друг мой Аполлинария, как вдруг получил известие, что ты больна; хоть мне тут же пишут, что тебе стало полегче, но может ли это успокоить меня, когда я знаю, что у Вас нет никакой помощи, ни средств к лечению…

О, Аполлинария, живи друг мой, живи для меня, ибо в тебе надеюсь только найти жизнь… Поспеши написать ко мне; поспеши утешить меня, Аполлинария моя, друг сердца, друг души моей. С каким восхищением я увижу письмо твоё, где ты скажешь мне, что ты здорова опять, ангел мой Аполлинария, а потому прошу тебя, на сей же почте напиши хоть несколько слов… 

Пожалуйста, милой дружочек, береги себя; может быть ты много работаешь. Помни всегда Аполлинария, что одно только и поддерживает меня – это надежда соединиться с тобою, и в тебе найти всё, чего не нахожу в себе. Обнимаю тебя, сердечный друг мой, тысячу и тысячу раз целую тебя… Будь здорова и спокойна, Ангел мой, продолжай любить друга твоего, который обручен с тобою душою. Я люблю тебя, Аполлинария, и сладко мне повторять сие, я люблю тебя для себя, а ещё более для тебя, с каким наслаждением я скажу тебе сие сам, если Бог соединит нас…, с какой неизреченной радостью я буду слушать, когда ты скажешь мне, что любишь меня» [ЗККМ. ЧОМ 10094/5]. 

Несколько писем Завалишина, датированных 1837 г., относятся к периоду болезни Аполлинарии и выражают серьёзную озабоченность по поводу её здоровья. «Милый друг мой, Аполлинария, дражайшая возлюбленная невеста моя. Прошу Бога, чтобы это письмо застало тебя уже давно выздоровевшею; чтоб он сохранил тебя здоровою душою и телом до вожделенного нашего соединении, и чтоб оно наступило как можно скорее. Великая была бы мне печаль, быть в неизвестности о тебе, если бы не упование на милость Божию; и не несомненная надежда, что он, предназначив нас друг для друга, сохранит нас для взаимного счастья земного и вечного спасения… Будь здорова, душа моя; будь спокойна, мой ангел…

Поручаю тебя милости Божьей, Покрову Богородицы, хранению сил небесных и молитвам святых, благословляю тебя, благослови меня – твой верный и много, много любящий жених Дмитрий» [Там же, ЧОМ 10094/9].

Довольно значительная группа писем относится к предстоящему бракосочетанию, что вызывает особый интерес. Как уже упоминалось, венчание состоялось в 1839 г., хотя на пути к нему, судя по переписке, были какие‑то препятствия. Так, в одном из писем декабриста есть намёк на то, что венчание могло бы состояться даже немного раньше. Например, в письме из Петровского Завода, датируемом весной 1839 г., говорится следующее: «Вам известно, что с первой минуты, как только объяснилась взаимная склонность наша, моя и Аполлинарии, и желание быть соединенными неразрывными узами брака, я употребляю все усилия для получения на это дозволения, и если оные не были увенчаны успехом, то, конечно, тому виною не недостаток стараний и трудов с моей стороны, а одна только необходимость препятствий. Таким образом, уступая только необходимости, я готов был, однако же, всякий раз употребить снова все усилия, не щадя трудов, невзирая на неприятности, если бы мог хотя одним днём только ускорить вожделенное соединение моё с дочерью вашей – Аполлинарией… 

Теперь обстоятельства стали благоприятны. Один из моих товарищей, А.Н. Сутгоф, по ходатайству господина коменданта получил разрешение от генерал‑губернатора на вступление в брак с дочерью бывшего здесь Ф.Ф. Янчуковского, не дожидаясь срока выхода на поселение. Вы понимаете, что такое благоприятное решение не позволило мне ни минуты ни колебаться, ни медлить, и что я тут же обратился к коменданту с просьбою, об исходатайствовании и мне подобного позволения. Я поспешаю уведомить вас об этом, чтобы вы успели сделать все нужные распоряжения для отправления Аполлинарии сюда таким образом, чтобы она была готова вступить в путь в тот же день, как будет вами получено известие о разрешении, чтобы она могла приехать сюда до наступления Петрова поста… 

Конечно, я очень понимаю, как тяжело будет отправить дочь одну, разлучиться хоть на короткое время с нею и не присутствовать при совершении нашей свадьбы, но не скорбите и не беспокойтесь об этом относительно её, потому, что она будет иметь хранителя невидимого, который будет бодрствовать над нею, лучше всякой человеческой заботы…» [Там же, ЧОМ 10094/12]. 

Предполагалось, что невеста приедет в Петровский Завод, где и должно было произойти венчание, но приезд не состоялся. Завалишин так рассказывает об этом в своих воспоминаниях: «Опасаясь, что если она сама (т. е. мать Аполлинарии) привезёт cвою дочь в Петровский Завод и там выдаст замуж, то мы, пожалуй, при моем выходе на поселение и не приедем в Читу. Мать моей жены на извещение моё о разрешении женитьбы, посланное с курьером, который должен был и проводить её и мою невесту из Читы в Петровский Завод, отвечала, что невеста моя очень больна и отправиться в дорогу не может… Поверив известию о болезни моей невесты, я, разумеется, и не подумал о напрасных приготовлениях, но устремил все свои усилия на то, как бы ей доставить своевременную помощь. И вот снова поскакал курьер с медицинскими пособиями, какие только можно было придумать при общих неопределённых указаниях, что невеста моя больна от простуды» [Завалишин, 2003, с. 493]. 

А вот что пишет Завалишин в письме к будущей тёще от 11 июля 1839 г. «…Если я не писал к вам, то единственно от того, что мог предполагать отправление ваше в дорогу; и при том не имел ничего особенного написать. Неизвестность на счёт места поселения всё ещё продолжается, хотя и ждём с каждой почтою разрешения. До тех пор ничего не могу сказать о дальнейших своих действиях, ниже подать и вам какой‑либо совет. Если бы это зависело от меня, то я давно бы был с вами; но, к несчастью, это не зависит не только от меня; но и от ближайших моих начальников. В том же, что с нашей стороны сделано всё, что было можно, для того, чтобы мне быть поселённому у вас в Чите, вы не должны сомневаться. А будет ли успех – ручаться никто не может. Скажу только вам, что ещё за два года я принимал все зависящие от меня меры к тому и потом не упускал никакого случая, чтобы не стараться обеспечить своё назначение в Читу. Мне особенно горько не быть с вами, зная вас больными, но я тут ничего не могу сделать…

Из письма вашего я вижу, что вы беспокоитесь, чтобы я не усомнился в вашей искренности и верности. Будьте спокойны: я думаю, что нам ни с той, ни с другой стороны нет нужды в подобных уверениях, а что будут люди думать, до того мне нет дела… Я никогда не требовал, чтоб вы могли отправиться в путь ко вреду вашего здоровья, и вполне уверен, что если что могло остановить вас, то это решительная невозможность. Я со своей стороны также всё старался устроить к лучшему, не жалея ни трудов, ни издержек, и вы сами это знаете. И если я решался подвергнуть вас беспокойству пути в последних обстоятельствах, то это для отвращения большего беспокойства впоследствии и ради большей пользы вашей в других отношениях… 

Тяжелее было бы тогда, когда бы мы имели упрекнуть себя в каком‑либо упущении или неправильном действии, а коль скоро с нашей стороны сделано было всё, что только возможно человечески, и всё было сделано искренно и с чистою совестью, то встреченные нами препятствия мы без клеветы на проведение и без обольщения имеем право отнести к воле божьей и ей покориться без ропота… Всё, что можно и нужно будет сделать, я сделаю и в своё время и вас уведомлю о том, что вам делать. Срок наш кончился и ожидаем с каждой почтою разрешения об отправлении и назначении мест» [ЗККМ, ЧОМ 10094/13]. Фелицата Осиповна пишет, что все эти годы ожидания «были временем страдания для Аполлинарии… Чувства её усиливались, а между тем неизвестность мучила» [ОР РНБ, ф. 706, д. 1, л. 6]. 

В письмах к Смольяниновым Завалишин уверяет: «Я люблю Аполлинарию и составлю её счастье. Я могу обрести покой только в тихой жизни супружества» [Там же]. Брачный союз этой пары был крепким, но не долгим: спустя шесть лет, в 1845 г., Завалишин похоронил молодую жену у стен Михайло‑Архангельской церкви. После смерти Аполлинарии декабрист не покинул Читу, продолжая заботиться о матери и сёстрах жены, став им ещё на многие годы поддержкой и опорой. 

В 1863 г. по причине конфликта с Н.Н. Муравьёвым‑Амурским Завалишин должен был покинуть город. Он поселился в Москве и уже в зрелом возрасте женился во второй раз на дочери чиновника Зинаиде Павловне Сергеевой. От этого брака родилось шестеро детей, из которых осталась в живых и продолжила род лишь одна дочь Зинаида. Д.И. Завалишин прожил долгую и деятельную жизнь. Он умер в возрасте 88 лет, пережив и свою молодую жену, и всех бывших со‑ узников – декабристов. Похоронен на кладбище Данилова монастыря в Москве.

Список литературы  

1. ЗККМ. ЧОМ 10094/5. ЧОМ 10094/9. ЧОМ 10094/12. ЧОМ 10094/13. 

2. ОР РНБ. Ф. 706. Д. 1. Л. 6. 

3. Дмитрий Завалишин. Воспоминания. М.: Захаров, 2003.

10

С.В. Максимов

Дмитрий Иринархович Завалишин

(из литературных воспоминаний)

По пути в Амур, командированный туда Морским министерством, я нашел Дм[итрия] Ир[инарховича] в городе Чите, только что переименованном (не совсем удачно) из «Острога» в областной город по его же указаниям и по представлению губернатора Запольского, на которого Завалишин имел огромное нравственное влияние как старожил и высокообразованный человек. Он жил в укромном теплом домике под горушкой, окаймляющей берег ничтожной речонки Читы, почти при самом впадении ее в неважную Ингоду, которая только по слиянии с Ононом получает значение, как приток судоходной Шилки, образующей вместе с Аргунью в свою очередь знаменитый Амур.

Пришел я к нему не за благословением на легкое дело личных наблюдений, когда тотчас же откроется перед глазами во всей простоте и наготе едва улаживавшаяся казачья жизнь в неизведанной стране, на непочатой первобытной почве, и сама она наглазно покажет образцы и подскажет выводы. Не поощрения искал я у него, когда половина трудного дела переезда нескольких тысяч верст уже завлекла так далеко, что поставила почти у самых ворот замка, заколдованного лишь на это короткое время. Случилось посещение сколько и потому, что никто, едущий на Амур и обратно, не обходил оригинального и уютного домика, принадлежавшего вдове горного полковника Смольянинова (теще Д.И. Завалишина), сколько и по той причине, что имелась уже в виду задача присмотреться и изучить быт ссыльных, в числе которых, как декабрист, состоял и он свидетелем событий в течение целых 30 лет.

Очень приветливо, по-сибирски, принял он незнакомого заезжего гостя и тотчас же поразил тем деликатным отношением к нему, что, зная хорошо причину приезда, ни одним словом не обмолвился об Амуре, не навязывал своих мнений, не забегал с сообщениями о новейших, полученных им оттуда сведениях от возвратившихся простых казаков и от проезжих гражданских и военных чиновников. Всю долгую беседу он занимательно и интересно сосредоточил на рассказах о житье-бытье его товарищей в этой самой Чите и потом в Петровском заводе. При прощаньи он поспешил извиниться в затруднении оплаты визита по своему настоящему общественному положению и по другим ясным для обоих причинам. Да пока и не понадобилось второй встречи.

Впечатление, полученное от первой, достаточно было сильно и твердо запечатлелось в памяти: среднего роста, сухой и подвижный старичок, судя по возрасту (уже тогда под 50 лет), по внешним приемам и по виду казавшийся нервным юношей. Только глубокие морщины на лице выдавали следы тяжело прожитого прошлого, и русый паричок не скрывал следов долгих лет, проведенных в неустанных умственных занятиях. Одетый в казакин особо оригинального покроя, он как живой восстает перед глазами через 30 лет, когда суетливо и непоседливо хлопотал об угощении и в то же время старался уловлять обрывавшиеся нити затеянных рассказов о давней казематной жизни, о своем нынешнем маленьком, но прекрасно устроенном домашнем хозяйстве, в которое обязательно входили разведение и акклиматизация тех овощей и плодов, каковые еще неизвестны были в Сибири: турецких огурцов, вишен, дынь и арбузов.

Поданные к кофе сливки своей поразительной густотой и ароматом показывали, что и домашнее скотоводство не ускользнуло от его внимания и было также образцовым. Несомненно было, что и сельская жизнь одинаково увлекала его живую натуру, как и книги, и литературные занятия, посвященные на этот раз исключительно Амуру и судьбе выселенных туда забайкальских казаков. Изумительна была его память, но не менее изумляла логичность в построении тем рассказов. Еще поразительнее оказывалась вся его внешность: и стройность фигуры, как остаток военной выправки (до времени несчастия он был лейтенантом флота), и необыкновенно сохранившаяся свежесть мыслей, физическая подвижность, как будто лета и невзгоды пронеслись над ним быстролетным метеором.

Когда в 1864 г. он вернулся в Москву 60-ти лет, ему не давали и сорока. Он во всю жизнь не курил, не выпил ни одной рюмки вина. В этой воздержанности своей от всяких крайностей и увлечений он отчасти указывал причину своей безболезненной и очень долгой жизни. Всякая встреча с ним, как первая, так и многие последующие, убеждала в том, что в нем цельно сохранился тип образованного военного александровских времен, получившего привычки и светскую науку прямо из первых рук, в самом Париже. Самая образованность как его самого, так и других более выдающихся его товарищей казалась мне не блестящею, но поверхностною, французского энциклопедического закала.

С изумительным прилежанием и при настойчивой воле, которая, между прочим, навела его на труд изучения древнего еврейского языка, Дм [итрий] Ир [инархович] сумел выделиться именно наибольшим запасом энциклопедических сведений и привычкой скоро прочитывать газеты и книги, быстро схватывая лишь самое существенное. Впрочем, этими способностями он отличался еще и до ссылки, и вот почему Ал[ександр] Ал[ександрович] Бестужев-Марлинский в письме (по-французски) двум братьям своим из Якутска в Читу посылал, между прочим, свой «привет и нашему Пик-Мирандоль, всеведущему Завалишину». Целомудренно сдерживая себя в самой ранней юности, он женился уже в зрелых летах, когда окончился срок тяжкого искупления его вины и он вышел на поселение. Дм[итрий] Ир[инархович] в обществе был приятным дамским собеседником и галантным кавалером в лучшем смысле слова.

Он умел нравиться женщинам не по одному только, что в совершенстве владел тонкими манерами и превосходным французским языком, как природный француз. Это, впрочем, дало ему возможность сближения с высшим московским обществом, а изящество и деликатность обращения с людьми позволяли укрепиться здесь твердою ногою, чтобы показать потом значительную энергию и положительную подготовку к тем делам милосердия и благотворений, которыми охотно берутся ведать и руководить дамы высшего московского слоя. Имея от роду уже около 75 лет, он женился в Москве на молодой особе (гувернантке) во второй раз и прижил с нею пятерых детей, из которых в последнее время жизни потерял четверых вместе с их матерью. Эти беспощадные удары судьбы один за другим и ускорили его смерть, хотя еще утром того дня он был бодр и свеж.

Насколько в самом деле в нем сохранилась феноменальная бодрость и свежесть внешнего вида, далеко не соответствующая глубокому старческому возрасту, показывает портрет его, снятый с него в Москве в последние годы и присланный им мне с другими. На одном известный художник Кипренский изобразил Завалишина в детском возрасте, на другом он фотографически изображен с натуры в классическом казакине, в котором я видел его впервые в Чите и который знаком был всем посетителям и прежде меня и потом. Дм[итрий] Ир[инархович] был очень беден и очень бережлив. Дмитрий Иринархович был чрезвычайно самолюбив в некоторых случаях, особенно в рассказах, устных и письменных, о своей разнообразной и долговременной деятельности. Это самолюбие его доходило иногда до крайностей ненужного хвастовства.

Но теперь на свежей могиле не место вдаваться в объяснение поводов такого странного явления, которое не иным казаться может, как болезненным, порожденным многими извинительными, но непобедимыми причинами. Корень скрывается там, куда по давности лет трудно уже теперь и проникнуть. Однако рядом с этим, и как заслоняющая ширма, выделяется его и полная отрешенность от всяких личных интересов, как черта, ярко рисующая характер всей его деятельности и проходящая красною нитью через всю его жизнь. Всякий раз, и в Чите сначала, и в Москве потом, приходилось изумляться его скромной нетребовательности, соображая в то же время, что он смолоду воспитан был в помещичьих достатках, с капризными вкусами, от которых, однако же, не могли отвыкнуть многие из его товарищей.

Дм[итрий] Ир[инархович] пожертвовал всеми удобствами и отказался навсегда от всяких удовольствий, отговариваясь, напр[имер], в Москве от всяких публичных обедов. В Чите он жил в небольшом домике тещи (а за смертью ее - свояченицы), довольствуясь тем малым, что давал ему огород про зимние запасы, небольшой скотный двор, доставлявший скопы для случайной продажи излишков на сторону, и теми денежными заработками, которые получались за литературные статьи из петербургских журналов и газет, заработками неверными, высылаемыми к тому же, за громадною дальностию расстояний, и несвоевременно и всегда очень поздно.

Самоотверженно отдавшись общественному служению, он уже во всю жизнь не помышлял ни о какой другой службе и решительно отказывался от предлагаемых мест, желая сохранить полную независимость.

В Чите он очищал свою совесть и соблюдал личную независимость от родственных средств улучшением и расширением чужого хозяйства, спрашиваясь, между прочим, советов у такого опытного хозяина, каковым далеко от Читы был в г. Селенгинске Ник[олай] Ал[ександрович] Бестужев, учивший его, как зажигать парники, улучшать породы картофеля, ходить за цветами и т. п. Он и работал неустанно в тех же видах, и писал статьи с лихорадочною поспешностью и по самым разнообразным вопросам. И живя в Москве, где, однако, удалось ему пристроиться в секретари тамошнего Комитета грамотности, он получал оттуда настолько содержания, чтобы кое-как питаться и ютиться в небольшой комнатке с перегородкой в номерах Скворцова по Моховой, против экзерциргауза, куда привел и молодую жену. Не оставляя и здесь литературных работ и получивши в свое заведование в «Московских ведомостях» М.Н. Каткова корреспонденции из Сибири и с Урала, он мог зарабатывать, по его собственному незлобивому и простодушному сознанию в одном из писем ко мне, не более пяти рублей в месяц. Отмеченные и проредактированные им статьи зачастую сплеча забраковывались.

Писательская и корреспондентская деятельность Д.И. Завалишина поистине была изумительна и в свою очередь феноменальна. Глядя на большую, вескую кипу писем, адресованных ко мне и по сей час сохранившихся, удивляешься и разнообразию занимавших его вопросов, и богатству сведений по любому из них. Мелким зернистым почерком, чрезвычайно своеобразным, четким и без помарок, но требующим если не лупы, то значительной привычки или сноровки, писал он о своей неизменно энергической деятельности на пользу народного просвещения и общественного благотворения. Терпеливо и чрезвычайно обстоятельно заносил он на корректурах поправки и потом досылал дополнения в письмах, когда понадобились мне запасы его, можно сказать, чудовищной памяти во время приготовления к печати в «Отеч[ественных] записках» большой статьи о декабристах под заглавием «Государственные преступники». Доброжелательно и дельно писал он о своих соображениях, когда понуждался я в его совете и указаниях для Народного календаря, изданного «Товариществом Общественной пользы», и т. под.

Перевезенный из Читы в Москву, Д.И. Завалишин почувствовал себя как будто вновь на свободе, которая притом же открывала ему более обширное поле деятельности в благоприятное время всяческих реформ и в виду такого обширного района, который представлял богатый и интеллигентный город. За все это время пребывания в пределах родной страны самая энергия его, неуставающая и беспокойная, даже несомненно удвоилась. В московских письмах он постоянно жалуется на недосуг по поводу спешных и неотлагательных занятий. Особенно много трудов потребовало от него секретарство в Комитете грамотности, дела которого находились в беспорядке. «Все дела (писал Дм[итрий] Ир[инархович]) до принятия мною звания секретаря заключались в нескольких листочках протоколов, которые я мог все уложить в боковой карман».

Вместе с тем он был деятельным членом и участником в комиссиях, духовной, педагогической по устройству курсов, а также по заведению фабричных школ. Одновременно он состоял членом попечительного совета о глухонемых, работал в интересах общества гувернанток, принимал большое участие в земской школе учительниц, совершенствованию которой много содействовал, не оставляя без участия и других начальных школ. Что комитетские и комиссионные занятия не были лишь номинальными и фиктивными - служат очевидным доказательством изданные им брошюры. Одна, основанная на личном опыте и наблюдениях, трактовала «Об исправительных заведениях для малолетних преступников и порочных детей», с которой он знакомил различные судебные учреждения и городские управления, рассылая экземпляры на свои скудные средства. Другая брошюра разъясняла смысл и значение принципов Общества попечительства о раненых и больных воинах, имевшая успех и сослужившая немалую службу в Москве, когда учреждался там отдел этого Общества. Третья брошюра «О швейных машинах» явилась именно в то время, когда общественное значение их у нас не было еще оценено в надлежащей мере.

Между тем автор ее старался везде в женских учебных заведениях вводить обучение работам на машинах. Все эти брошюры он охотно раздавал всем, кто не имел и малых средств к приобретению, или тем, которые могли двигать дело. Случилось так и на этот раз, что нашего доброхотного старателя стали осаждать просьбами искатели мест и работы из провинциального чиновничьего пролетариата, оставшиеся за штатом и устремившиеся в то переходное тяжелое время в богатую Москву за заработком куска хлеба. Для одних оказалась помощь в доставлении работы, для других помещением детей и подготовлением взрослых в учителя и учительницы. Очень длительное участие энергический и живой Дм[итрий] Ир[инархович] принимал в сформировании образцовой школы и непосредственно - педагогических лекциях. Мы видели его в числе распорядителей на этнографической выставке, хлопотливым деятелем в пушкинских празднествах в память великого поэта, которого Завалишин лично знал, встречая у Рылеева и с Кюхельбекерами.

Дм[итрий] Ир[инархович] имел полное право сказать (в одном из писем) о себе, что он «никогда еще в жизни не испытывал до сих пор ни разочарования, ни ослабления, и это потому, что не связывал никогда своей деятельности с условиями непременного видимого успеха. Я всегда считал, что сама деятельность, самая борьба - и есть цель жизни».


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Завалишин Дмитрий Иринархович.