© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Завалишин Дмитрий Иринархович.


Завалишин Дмитрий Иринархович.

Сообщений 51 страница 55 из 55

51

XXXII


Министерство

Внутренних Дел.

Начальника

Казанской губернии.

По Канцелярии.

27-го Ноября 1863 года.

№ 9299.

Копия.

Господину Начальнику Иркутской Губернии.

494

От 25-го Октября сего года за № 8185, я просил Ваше Превосходительство о сообщении Г. Московскому Обер-Полициймейстеру распоряжения, относительно тарантаса, данного в г. Иркутске пересылавшемуся из г. Читы в Москву дворянину Дмитрию Завалишину.

Усматривая ныне из уведомления Московского Обер-Полициймейстера, что по отзыву дворянина Завалишина, упомянутый тарантас оставлен сопровождавшим его жандармом Бандурою в Нижнем-Новгороде на станции вольных почт, я вместе с сим сообщил о сохранении этого тарантаса до получения о нем распоряжения Вашего Превосходительства, Г. Начальнику Нижегородской губернии.

Уведомляя о сем Ваше Превосходительство, я имею честь покорнейше просить о распоряжении Вашем, какое будет угодно сделать осказанном тарантасе, сообщить Г. Нижегородскому Военному Губернатору.

Верно: Начальник Отделения П. Родионов.

52

Письма Д.И. Завалишина из Читы к Е.П. Оболенскому и И.И. Пущину

Ни один из декабристов не вызывал такой разноречивой оценки его личности и деятельности, как Дмитрий Иринархович Завалишин. Товарищи по восстанию: Свистунов, Фролов, Беляев, Волконский, равно как и делопроизводитель Следственной Комиссии А.Д. Боровков, а вслед за ними некоторые позднейшие историки и вообще лица, писавшие об этой эпохе (Богучарский, Щёголев, М. Семевский, М. Попов, Головачёв, С. Чернов и др.), справедливо подчёркивали отрицательные черты его характера и, в частности, болезненное самомнение и проистекающее отсюда слишком субъективное освещение им событий.

Однако, наряду с этим, другие декабристы, и в особенности И.И. Горбачевский и А.Е. Розен, а также известный бытописатель Сибири С. Максимов, отмечали его выдающиеся способности и заслуги, проявившиеся главным образом во время проживания его на поселении в Чите. О Завалишине нет ещё ни одной объективной и исчерпывающей биографии.

Писавшие о нём не задавались целью полного критического отбора материала, касающегося этой интересной личности, а основывались или на собственных его свидетельствах о своей жизни, не всегда надёжных, или-же на суждениях лиц, явно ему враждебных; между тем многообразие его общественной деятельности, начавшейся ещё до 14 декабря (особенно в Калифорнии), а затем продолжавшейся в подготовительный к восстанию период и уже после ликвидации восстания - в Сибири, где ему пришлось стать в соприкосновение с Муравьёвым-Амурским и другими государственными деятелями этой отдалённой окраины, представляет несомненный исторический интерес.

Если засим фактические данные, сообщаемые самим Завалишиным, освещены им не всегда правильно, с приданием к тому же собственной личности гиперболического рельефа, то, с другой стороны, его мучительный подчас самоанализ, тоска по нравственному идеалу, его стремление к утверждению правды на земле, его отношения к браку, как средству нравственного самоусовершенствования, в связи с его простотою и скромностью в жизни, воздержанием от мяса, вина и табака, - все эти личные его свойства и черты человеческих переживаний справедливо останавливали на себе внимание такого сердцеведа, как Л.Н. Толстой, который, со своей, - разумеется, более психологической, нежели исторической, - точки зрения признавал записки Завалишина самыми важными из всех записок его товарищей.

В литературе о декабристах недавно замечено вскользь (Ю.Г. Оксманом), что рассуждения Завалишина иногда совпадали с постулатами самого Толстого, - и это совершенно справедливо. Разница только в том, что Толстой и в личной жизни наиболее близко подходил к своим постулатам, а Завалишин рвался к ним, болел, быть может, по ним, но не всегда мог справляться с порочными сторонами своего характера.

Из внешних обстоятельств жизни Завалишина заслуживает упоминания, навеянное, очевидно, масонскими тенденциями того времени, учреждение им, 19-летним ещё лейтенантом, «Ордена Восстановления» (совершенно не получившего, к слову сказать, распространения).

Названный Орден, ставивший, по уставу, своею целью насаждение просвещения и правды в мире, защиту угнетённых, покровительство бедным, целомудрие, воздержание от житейских пристрастий и нравственное самоусовершенствование своих членов, вместе с тем преследовал и политическую задачу - ограничение самодержавия. Позднее устав этот, по собственному признанию 3авалишина, был переделан в республиканском духе. Следуя при этом изречению, что «нет пророка в своём отечестве» (как он сам выражался), и придавая Ордену значение интернациональное, Завалишин, в первую очередь, стремился обосновать этот Орден в Калифорнии, куда забросила его судьба во время кругосветного плавания с адмиралом Лазаревым с тем, чтобы впоследствии сделать упомянутую страну базою для распространения Ордена и его идей во всем мире.

В материалах следственного дела о Завалишине, хранящихся (в копиях) в рукописном Отделении Библиотеки Академии Наук среди других бумаг академика Н.Ф. Дубровина, имеются весьма интересные подробности пребывания Завалишина в Калифорнии. Здесь, наряду со сведениями о его попытках побудить местные органы управления  к провозглашению независимости этой области от Мексики, с целью присоединения её затем к России, имеются данные, рисующие Завалишина в странном освещении и наглядно обнаруживающие, что его теоретические рассуждения о нравственном самоусовершенствовании наталкивались на какие-то скрытые дефекты его собственной психической организации.

С Рылеевым Завалишин познакомился при посредстве адмирала Н.С. Мордвинова, но он долго с ним не сходился и был как бы в оппозиции к тайному обществу, возлагая надежды в деле политического переустройства России более на свой Орден, нежели на это общество. В целях устранения конкуренции, он даже имел намерение донести на заговорщиков. В следственном деле сохранилась копия такого обращения его к Александру I от 20 июля 1825 г.: «Если не ошибаюсь, великая опасность грозит тебе, России, Европе; но более сказать не могу, пока не увижу тебя лично». По показаниям Завалишина, у него были и ещё попытки донести на декабристов, пока, наконец, вследствие своего тщеславия и желания играть историческую роль, он сам не был втянут в заговор. Впрочем из некоторых заявлений Завалишина видно, что он, подобно Ростовцеву, никого не хотел называть по имени.

Приговором Верховного Уголовного Суда он был признан виновным в том, что «умышлял на цареубийство и истребление императорской фамилии, возбуждая к тому словами и сочинениями, и принадлежал к тайному обществу, с знанием сокровенной цели». Высланный на каторгу в Читу, в числе государственных преступников 1-го разряда, он здесь занимался изучением иностранных языков и даже древне-еврейского, с которого переводил священное писание; с товарищами он не очень ладил, хотя с некоторыми (Оболенский, Пущин; сошёлся на «ты», как это видно из печатаемых ниже его писем.

По окончании срока каторги в Петровском Заводе, Завалишин в 1839 году снова вернулся в Читу; здесь женился и остался на жительстве, несмотря на амнистию 1856 года. Он принял близкое участие в делах по устроению Восточной Сибири, так как с его знанием краевой жизни представители власти безусловно считались, пока он не стал в явный конфликт с Муравьёвым-Амурским, особенно обострившийся вследствие разоблачения им в печати тёмных сторон деятельности местных администраторов. Это обстоятельство послужило основанием к насильственной высылке его в 1863 году в Европейскую Россию. Он поселился в Москве, где, в 60-летнем возрасте, в 1864 г. женился вторым браком на дочери тит. сов. Зинаиде Павловне Сергеевой. От этого брака он имел двух сыновей и 4 дочерей, из коих в настоящее время жива лишь одна дочь - Зинаида Дмитриевна (по второму мужу Еропкина), с четырьмя своими сыновьями. Завалишин умер в 1892 году. 88-летним старцем, скромно проживая в меблированных комнатах в Москве; похоронен он на кладбище Данилова монастыря.

В настоящем сборнике печатаются два письма Завалишина к декабристу Е.П. Оболенскому: одно - по поводу кончины первой жены Завалишина, где он излагает свои интимные мысли о значении для него этого брака и анализирует свои душевные переживания, вызванные смертью жены; другое - о Чите и её судьбах. Эти письма до некоторой степени пополняют материал по тем же вопросам, заключающийся в «Записках» Завалишина, так же, как и третье помещаемое здесь его письмо на имя И.И. Пущина о Калифорнии, с которою, как мы видели, его связывали и первая любовь, и первая политическая мысль.

Оба адресата приводимых писем - декабристы первого разряда: Оболенский, бывший блестящий офицер, старший адъютант при начальнике всей пехоты гвардейского корпуса; Пущин, лицейский товарищ А.С. Пушкина, променявший, по идейным соображениям, мундир гвардейской конной артиллерии на службу в Московском Надворном Суде. Они вместе отбывали каторгу в Чите, куда Пущин прибыл с некоторым опозданием, будучи переведён сюда из Шлиссельбургской крепости; вместе же были переведены в Петровский Завод, а затем в 1839 году на поселение, первоначально в Туринск (сюда Оболенский переехал несколько позднее, а именно в 1842 г.), потом в Ялуторовск, Тобольской губернии. В Ялуторовске они жили на одной квартире, пока Е.П. Оболенский не женился на няне внебрачного сына Пущина Варваре Самсоновне Барановой. Еще в Чите и Петровском Заводе Оболенский и Пущин старались сблизить державшегося особняком Завалишина с колонией декабристов, которая, по-видимому, также несколько его чуждалась, особенно по приезде к ним в Сибирь брата его Ипполита, известного своею провокаторскою деятельностью. Позднее два благородных друга приглашали Завалишина переселиться к ним в Ялуторовск, но он, как видно из письма от 9 октября 1848 г., отклонил это предложение.

По амнистии 1856 года Оболенский и Пущин выехали в Европейскую Россию, причем Пущин, женившись на вдове декабриста Фон-Визина, Наталье Дмитриевне, урождённой Апухтиной, поселился в имении её Марьине, Бронницкого уезда Московской губернии, а Оболенский обосновался в Калуге, в доме сестры своей Натальи Петровны. Вскоре (в 1859 г.) Пущин, прибывший из Сибири уже с расшатанным здоровьем, сошёл в могилу, а через 6 лет за ним последовал и Оболенский.

Печатаемые три письма Завалишина хранятся в Рукописном Отделении Библиотеки Академии Наук, среди бумаг академика Н.Ф. Дубровина, за № 311.

А.В. Петров. 1925 г.

53

Д.И. Завалишин - Е.П. Оболенскому

1.

Чита. 9 Октября 1848-го года.1

Письмо твое, любезнейший Евгений Петрович! я получил, только не знаю от чего, как-то поздно. Множество причин - к чему исчислять их? - постоянно лишающих меня нужного спокойствия духа, не дозволили мне в скорости отвечать тебе. Благодарю тебя за твое дружеское отношение, ты все сказал, что можно было сказать, хотя конечно и знаешь, что один только Бог может дать снова истинную жизнь сердцу, как дает жизнь и плоти. Я и не отчаиваюсь, но только и не обольщаю себя надеждою, потому что не знаю: почтет ли это он нужным, и будет ли на то его воля, чтоб, по надежде твоей, для меня могла быть еще будущность более светлая и отрадная. Если разуметь ее, как обыкновенно, в мирском смысле, то сомневаюсь, и вот почему: если бы дело шло только о мирских утратах, то это было бы конечно возможно, даже вероятно; потому что тогда, и в собственных усилиях, и в изменении внешних обстоятельств, человеку представляются довлеющие средства постепенно к забвению, утешению, возрождению новых желаний и целей, и с тем вместе - к новым радостям земным и счастью.

Но тут совсем другое дело. Вот видишь ли! Долго нужно было бы беседовать даже изустно, чтобы объяснить тебе особенность моего положения. То, что со мною случилось, чрезвычайно важно для истории внутреннего человека; это случай не каждодневный. Не прими это за язык самолюбия.

Чтоб покончить разом со всяким подозрением на этот счет, я скажу тебе, что по строгому испытанию себя я не тот, каким хотел и стремился быть, и даже не тот, каким бывал иногда. Но это также однакож безусловно справедливо, что внутреннее развитие и совершенствование были не только главным, но даже исключительным началом меня руководившим - без сознания успеха в этом не было для меня возможности счастья; и все остальное имело всегда важность только как содействие или противодействие этому; от того и казалось может быть, что не только вещественные обстоятельства, но даже вещи, к которым в действительности я был всегда очень чувствителен, приязнь или вражда: одобрение или недоразумение; лесть или клевета, были недействительны против меня.

Я даже часто и сам себя спрашивал: не есть ли это недостаток любви? Но по строгом испытании находил сердце свое вполне любящим, вполне чувствительным к приязни или неприязни, к хвале или неодобрение Но тут же неодолимая сила заставляла меня все-таки  подчинять все главному началу, так что даже и тогда, когда немного труда стоило бы мне, чтобы приобрести хвалу или приязнь; избежать в чем вражды или хулы, я должен был подавлять самое сильное желание, постоянно напоминая себе одно, что человек есть только то, что он есть перед Богом, а не то, что во мнении людей.

Хотя с другой стороны, однако же, умышленно никогда не подавал повода к недоумению - если же поводы и случались, то это выходило само собою, не непосредственно от моей воли - причина моих действий, чувствительности к одному по-видимому неважному; равнодушие к другому, что казалось другим важным, истекало логически из начала меня руководившего - не отрекшись от него, я не мог бы поступать иначе.

Если бы чему нибудь, или кому нибудь, что не могло и не должно было иметь влияния на внутреннее развитие мое и усовершенствование, я допустил бы иметь это влияние, то, само собою разумеется, что подобное развитие не могло бы иметь места - а это было бы неизбежно, если бы я допустил себе, даже под увлечением любви назидающей, объясняться на каждом шаге, не только делать это, но заботе о приятных для себя отношениях. Еще менее если бы делал что-либо только для лучшего устройства себе внешних обстоятельств или для наслаждения внешними вещами. Как вещественные, так и душевные удовольствия, радость, спокойствие могли существовать для меня только при сознании достижения внутренней цели, а вовсе не от такого или другого мнения, от обладания тем или другим; от таких-то или других обстоятельства.

Так и женитьбу, не мною возбужденную, возникшую не по преднамеренному желанию, я принял только относительно этой цели, без страсти и самообольщения, по смирению, потому только, что она явилась и предложена была мне в таких обстоятельствах и с такими проявлениями, что я имел право принять ее, как Богом посланную опору человеческой слабости, как средство ко взаимному совершенствованию, как содействие к взаимному спасению - говорю истину - отсюда и пояснение тех неимоверных трудов полного самоотвержения, какие я понес для женитьбы, лишенный до такой степени всяких мирских приманок: напротив с перспективою еще таких вещей, которые были бы способны отвратить самую слепую плотскую страсть; как напр. человеку в моем положении, без средств, решиться принять на свое попечение еще целое, и притом большое семейство моей жены.

Потому-то теперь, когда далее все это самоотречение не только, не имело тех последствий, какие я вправо был ожидать и для себя (а ее счастье и спасение я ставил еще выше своего); - но когда я чувствую, что даже очутился в худшем состоянии нежели был до того, - ты можешь понять безнадежность моего горя и невозможность, без особенной, непосредственной воли Божией, его исцеления.

Земные утраты можно все заменить и ожить для новых радостей. Если же бы какие-нибудь и были незаменимыми, то по сознанию, что все-таки и мы имели свою долю счастья и ею воспользовались, чувство справедливости и благодарности и за это должно успокоить наше сердце. Но сознание, что этот союз не привел к достижению той высшей цели, для которой одной он и был заключен - это один только Бог может изгладить из памяти, оправдав человека пред собою, - а доколе это будет в памяти, я чувствую, что не только счастье, но даже спокойствие для меня невозможно.

От того отьятие жены не есть главное. Этот удар потому только был для меня так силен, так страшен, что лишил надежды на исправление всего, именно в те минуты, когда это показалось возможным, когда причины зла раскрылись из ее исповеди, - потому что пока жив человек, все кажется еще возможным, но будь у нас уверенность в невозможности уже той цели, для которой было совершено все; тогда самая смерть была и для нее и для меня случаем желанным. Жизнь для нас была - лишь тою жизнью, какую предполагали и для которой соединялись - для другого она не могла иметь нужных условий, и следовательно была не нужна.

Итак мое горе не во внешнем, что может быть побеждаемо и внутреннею силою, и с изменением условий внешних, но именно в лишении внутренней силы, руководившей меня к высшей цели бытия человека - а эту силу может дать только сам Бог - от сознания этого я и не обольщаюсь надеждою на успех, ни от собственных усилий, ни от изменения внешних обстоятельств, потому что предвижу тщету всего этого для того одного, что так было бы нужно, хотя и думаю, что далек от отчаяния или уныния, потому что по внешней и умственной деятельности делаю все, что здоровье позволяет, не попуская себе умышленно упитываться горем.

И если я и обращаюсь постоянно мыслью к рассмотрению и поверке прошедшего; к испытанию своего состояния, то отнюдь не с намерением возбуждать себя к огорчению, а потому что считаю обязанностью разрешить самый важный для меня вопрос: была ли тут и моя вина и в чем она могла быть? Я испытываю себя без всякого пристрастия, но и без предубеждения, не поставляя преднамеренною целью ни самооправдание, ни самообвинение.

Я вовсе не то разумею, чтоб возможно было сомневаться, чтоб я не был виноват в таких вещах, какие свойственны обыкновенно слабости человеческой, - а говорю о той или такой вине, которая допустила или не отвратила того, что в развитии своем неизбежно должно было отклонить от цели. Все, что я знаю за собою, было только следствием, а не причиною; истекало из невозможности мне знать истину в этом деле; так что даже полное небытие всего этого способно было произвести по большей мере действие только отрицательное. Одно, что меня беспокоит и вводит в сомнение, не было ли какой ошибки где-нибудь или в чем-нибудь с моей стороны, положим даже, что отрицательно - что я, как сказал выше, допустил что-либо, или чего не предупредил. Это то именно, что я чувствую себя, как внутренний человек, в худшем состоянии, нежели был некогда, когда самые ошибки мои не тяготили сознания, потому что по слову Апостольскому: забывая прошлое, простирался всегда вперед; и когда раскрывал сам ошибку, или пока другие толковали о ней, я имел полное сознание, что уже отрешился от нее, как от минувшей болезни, и - стоял уже на высшей степени.

Теперь же полагая себя в худшем состоянии вследствие всего бывшего, а полагая в то же время, что это внутреннее состояние не должно зависеть ни от чего внешнего или чуждого, я и сомневаюсь, не было ли моей ошибки в чем, и стараюсь ее открыть в первоначальных своих действиях, как бы чисты и безукоризненны ни являлись они мне в намерении и исполнении. Но до сих пор я напрасно напрягаю свой ум; все что оказалось гибельным невозможно было предотвратить; потому что никакая человеческая мудрость не только не могла, но и не должна была того предусматривать иначе действия лишены были бы основания, были бы следовательно неправильны; и тогда в самых условиях является противоречие, если предположить возможность предвидения того, что открылось, потому что первым условием было бы: чтоб я не был тем, чем был и не имел бы той цели, какую имел. Потому что без этого, само собою разумеется, что я не только бы не чувствовал такого горя; но что и самого повода к нему не было бы, потому что не было бы причины к союзу.

А до какой степени безусловно я употреблял такие усилия, чтобы устранить бесчисленные препятствия, неведомо откуда возникавшая против нашего союза; я в то же самое время - говорю - непрерывно молился Богу со всем усердием и искренностью, к каким был только способен, не допускать этого союза, если он не должен служить к моему спасению, а паче того еще, ко счастью и спасению Аполинарии!

Благодарю тебя также за сведения, которые ты мне сообщаешь - до какой степени они могут быть полезны - решить трудно; я не могу пока делать предположений даже для следующего дня. Из сказанного выше тебе легко понять, что я лично для себя не могу иметь других желаний кроме так сказать отрицательных!» - отсутствие болезни, неприятностей, нужды, хлопот; дело для меня только в сравнении: от чего я больше подвергнусь тому или другому, оставаясь ли здесь, или переселяясь?

Положительного же чего либо, чтобы заставляло надеяться и для чего можно было бы рисковать, пока ничего нет. Подобное могло бы быть только одно: возвращение к родным. Итак единственная нить переселения была бы исполнить желание родных, которые не перестают меня упрашивать переселиться хотя бы в Иркутск; разумеется в таком случае лучше же уже было бы поближе. Но до сих пор в этом отношении я нахожусь в безвыходном круге: первое условие для переселения, особенно с перспективою новых хлопот по устройству и существованию, есть без сомнения здоровье, - а чтобы укрепить здоровье, нужны совсем другие условия, нежели те, в которых я нахожусь. Вот и теперь, я только что оправился от опасной болезни, которая по жестокости первых приступов, могла иметь дурной конец: тем более что некому было ни лечить, ни хлопотать, кроме самого себя.

Кланяюсь Ивану Ивановичу2 - письмо его я получил еще позже твоего - в скором времени постараюсь написать и к нему. По слухам у вас давно уже холера - как то Бог вас помиловал. У нас здесь обстоятельства тоже не совсем благоприятны - много больных - род повальной горячки. Урожай собственно в нашем месте также плохой - была сильная засуха. Пшеница у меня не возвратила и семена. Хотя в других местах урожай и лучше, но цены на хлеб вероятно будут все-таки высоки, по большим закупам в казну и на золотые прииски.

Эта промышленность, кроме возвышения цен, имела еще то вредное здесь влияние на рабочих, что чрезвычайно поощрила и без того очень сильное здесь расположение к непостоянству и отвращению от оседлой жизни и занятий. Теперь в ожидании найма к лету на прииски, никто не хочет идти в годовые работники по формальному обязательству, - так что нельзя быть обеспечену в постоянных работниках, и хотя опыт каждого года и доказывает им, что в сложности они имеют менее выгоды, нежели живущие при домах или по годовым условиям, но они предпочитают, поработав несколько времени на приисках, остальное время проводить в праздности и пьянстве, забираясь в счет следующего года. Вот почему здесь хозяйство делается год от году не только более безвыгодным, но даже невозможным человеку с нашими правилами и в нашем положении.

Только тем, кто имеет свои рабочие силы, или, потворствуя дурным склонностям рабочих, держат их в постоянном заборе, и тем удерживают их на каких хотят условиях, хозяйство может еще приносить выгоду - особенно хлебопашество.

Прощай, любезный Евгений Петрович! Желаю тебе милости Божией и мира душевного. Искренно расположен[ный] и преданный тебе.

Д. 3авалишин.

P. S. Состоишь ли ты в переписке с П.С. Пушкиным?3 уведомь меня о нем.


1 Сверху, над текстом, в левом углу, написано рукою кн. Е.П. Оболенского: «Получено Ноября 12-го, отвечено - 20».

Настоящее письмо написано Завалишиным под впечатлением смерти его первой жены, дочери начальника Нерчинских горных заводов, Аполлинарии Семёновны Смольяниновой. Отец её, Семён Иванович, в виду отсутствия коменданта, принял Завалишина, по прибытии его на каторгу в Читу. Завалишин не употреблял мясной нищи и получал обед из овощей от Смольянинова, жена которого Фелицата Осиповна, женщина религиозная, обратила внимание на узника, гулявшего во дворе острога с отпущенною бородою, в шляпе с широкими полями и с библией в руках. При посредстве жены декабриста Прасковьи Егоровны Анненковой, в 1829 году произошло сватовство, причём Завалишиину была предложена в невесты упомянутая Аполлинария Семёновна. Свадьба, однако, состоялась только в 1839 г., когда Завалишин, по его просьбе, был переведён на поселение в Читу.

Из печатаемого письма видно, что в отношениях Завалишина к жене были какие-то тягостные осложнения, была какая-то тайна, которая была открыта ему женою лишь перед смертью. Судя по запискам Завалишина, дело заключалось, будто бы, в том, что мать невесты не пожелала отпустить её в Петровский Завод, куда были переведены из Читы политические каторжане, а домогалась прибытия Завалишина в Читу (что в то время было совершенно невозможно). Завалишин, устроивший уже в Петровском помещение для жительства с молодою женою, получил от её матери ложное известие, что невеста его больна и приехать не может. Это-то обстоятельство, тяготившее, якобы, всю жизнь Аполлинарию Семёновну и ускорившее её кончину, и было открыто ею на духу священнику, а потом и мужу.

2 Пущину.

3 Павел Сергеевич Бобрищев-Пушкин, декабрист, отбывал каторгу в Чите, вместе с Завалишиным.

54

2.

Чита 1850. - Октября 14-го.1

Любезный Евгений Петрович! Дружеское письмо твое от 7-го Июля я получил довольно уже давно, хотя и позднее, нежели как должно бы ожидать по расстоянию - кажется немножко позднее известий от того же времени из Америки - но что делать! Конечно для меня приятно было бы получать и чаще ваши письма; но я нисколько не в претензии за замедление ответами. Кто по опыту знает, как и мелочные и важные заботы домашней жизни и нездоровье, распложая недосуги и нерасположение, уводят время часы за часами, дни за днями, тот не станет обвинять другого в том, что и с ним легко может случиться.

Очень порадовался твоей радости и поздравляю тебя с новорожденным сыном2. Дай Бог тебе как говорят возрастить его Богу во славу, людям на пользу и себе на утешение. Справедливо говоришь, что будущность от нас закрыта; и следовательно не знаем, что готовит она нам вперед и в детях, как и во всем житейском, радость или горе. По крайней мере, имея детей, имеем возможность к радости; только то, что не существует, если не угрожает горем, зато лишено и возможности к утешению. Потому то мне всегда казалось, да и теперь так кажется, что для меня было бы большим облегчением; если бы у меня были дети, хотя слышал многих и таких, которым это кажется иначе.

Нынешний год был у нас очень неблагоприятен. Здешний климат и без того не славится постоянством; но нынешний год составлял притом исключение к худшему. Ни жар, ни холод, ни ясная погода, ни дождь; ничто не было ни в пору, ни в меру - и результатом всего этого вышел плохой урожай, который после подобного же урожая прошлого года поднял цену хлеба теперь с осени, следовательно самое дешевое время до 2 р. 50 к. пуд. Между тем Чита наша оживилась прибытием войск и сделалась важным пунктом.

Может быть для вас не без интереса будет проследить судьбу ее со времени нашего отбытия. Вы помните, как были благоприятны для нее обстоятельства во время нашего пребывания. Урожай на все, на хлеб и овощи; изобилие денег быстро подняли ее; но за то воспоминание о том времени живет в народе, облеченное совершенно в поэтический колорит, как предание о золотом веке - что для иных впрочем было, как вы знаете, и не иносказательно, а сущею действительностью.

После нашего отбытия Чита совершенно упала - конечно виноваты и жители, истратив легкомысленно без труда добытые деньги; но справедливость требует сказать, что и обстоятельства были крайне неблагоприятны. Девять лет сряду плохой урожаи - к тому же и общее оскудение края вследствие худого управления не могло не отразиться на селении. Когда я приехал сюда в 1839 году, я нашел Читу буквально в развалинах и жителей от постоянного неурожая совершенно, как говорят, обескураженных. Могу сказать, что только мои убеждения и пример заставили многих решиться на посев в 1840 г. - и странное дело - в этом действовала не сила доводов, а какая-то темная надежда, что может быть с возвращением секретного воротятся те времена, о которых сохранилась поговорка: при секретных всем были богаты, а после них ничего не стало. Как бы то ни было как нарочно надежды оправдались, и паче чаяния - 1840 год был необыкновенно урожайный и дал, как говорят, вздохнуть народу.

Со всем тем некоторые неблагоприятные обстоятельства продолжали еще действовать. Так, например, в глазах заводского ведомства, не умевшего оценить положение Читы, она потеряла совершенно важность, и оно, уничтожая в ней различные отрасли своего управления, дошло до того, что в 1844 году уничтожило здесь комиссионерство, полицию и волость, именно в такое время, когда в них начала сказываться самая настоящая нужда. Потому что важность Читы заключается не в одном только центральном положении, содержащему узел всех возможных сообщений, но и в изменении характера пути.

Летом сухопутное сообщение изменяется здесь в водяное сплавом по реке, зимою колесный провоз (между В[ерхне-]Удинском и Читой нет постоянного снега, а обозы и летом и зимою идут на телегах) - на санный. Таким образом во всякое время здесь необходимо производится перекладка и передача - и Чита неизбежное место складки. Двойное следствие этого - стечение со всех сторон народа и торговые сделки делали именно более нежели где нибудь необходимым пребывание полиции и управления.

Легко можно было предвидеть, что ни на одно место в крае развитие деятельности торговой так не подействует, как на Читу; это и случилось - перелом совершился около 1842 года. Усиленный вывоз кож вследствие развития чайной торговли в Кяхте: увеличение требования на мясо, лошадей, овес, которые шли преимущественно из здешнего края на золотые прииски; возвышение вдвое рабочей платы - все это необыкновенно возвысило деятельность в Чите, и если возвысило дороговизну, то она была чувствительна только для тех, кто, как я, стесненный в деятельности, лишен был средств к извлечению из этого пользы, - но на место подействовало выгодно.

Мало по малу развалины исправились, пустые дома были заняты, новые построились - и это случилось очень кстати: потому что если бы батальон был переведен сюда прежде, то решительно негде было бы поместить штаба. В то же время усилился необыкновенно и привоз товаров с ярмарки в Нерчинский край. Все это проходит через Читу и ставить всех в необходимость иметь здесь комиссионеров или приказчиков. Теперь здесь постоянных уже несколько лавок, кроме приезжающих временно торговать. При этом как всегда роскошь шагнула далеко далее средств; и если бы кто посетил здешнюю церковь (единственное общее сборное место), то по нарядам, особенно женщин, принял бы Читу уже за цветущий город.

Впрочем ее будущность в этом отношении несомненна - и лучшее доказательство, что она имеет собственные силы для развития, это то, что она начала развиваться вопреки ошибочных распоряжений заводского ведомства. Вот вам если не история, то вступление в историю Читы, в которой мы играем ролю баснословных времен.

Прощай, любезный Ев[гений] Петр[ович]. Кланяйся Пущину - не знаю, дошло [ли] мое последнее к нему письмо, или не застало его на месте. Во всяком случае прошу уведомить, получил ли он его. Прошу кланяться и прочим товарищам, и что о ком знаешь, сделай одолжение, сообщай -очень буду благодарен. Будь здоров и со всем твоим семейством. Дружески преданный тебе

Д. 3авалишин.


1 Над текстом помета Е.П. Оболенского: «Пол[учено] ноя6[ря] - 28, отв[ечено] Дек[абря] 15».

2 В 1850 г. у Е.П. Оболенского, от брака его с Варварой Самсоновной Барановой, родился в Ялуторовске, где он в это время проживал на поселении, сын Иван, впоследствии - земский врач.

55

3.

Д.И. Завалишин - И.И. Пущину

Чита. Апреля 23-го 1849 г.1

Письмо твое, любезный Пущин, я получил в то самое время, когда писал к Оболенскому; вот почему тогда и не отвечал. Я расчел, что лучше писать к вам не в одно время, чтобы таким образом, не обременяя вас излишнею перепискою, иметь чаще о вас известия.

Что касается до меня, то все находится в прежнем положении. Здоровье мое не укрепляется, и покамест не дозволяет даже делать какие либо предположения, по крайней мере, на ближайшее время. После того изобилия в чтении и вообще в средствах к умственным занятиям, какое мы имели, когда были все вместе, ты можешь себе представить, какому я подвергся здесь лишению в этом отношении. Средства мои не позволяют мне выписывать журналов, но я достаю иногда газеты и журналы из других мест, разумеется известия тогда уже не свежие; интерес, который они возбуждают, есть чисто исторический и составляет уже предмет науки.

Но между известиями, волнующими мир, есть одно, которое необходимо должно было привлечь особенно мое внимание. Важное само по себе во всех отношениях, оно касается непосредственно до меня, потому что дело идет о стране, бывшей никогда поприщем и целью моей самой напряженной деятельности; я говорю о том, что совершается ныне в Калифорнии2.

Двадцать пять лет тому назад, в числе предложений, с которыми я прибыл тогда из Америки к правительству, одно из главных, сделанное мною с полным предвидением того, что совершилось ныне, было занятие Калифорнии. И это была не просто идея; но я имел право сказать, что это была уже возможность практическая, приготовленная мною; и если бы мои предложения были приняты в том виде, как я их представил, я надеялся привести к тому, что Калифорния добровольно подчинилась бы России, или сделалась бы русскою, прежде нежели кто либо имел бы возможность тому воспрепятствовать.

Предложение мое сначала принятое благосклонно и одобренное теми, кому непосредственно было поручено рассмотрение дела, вдруг встретило неожиданные препятствия, причину которых с достоверностью я не мог узнать. Верно только то, что она проистекала не от невозможности но от обстоятельств вполне чуждых делу.

Когда правительство отказало мне в непосредственном исполнении, я надеялся достигнуть предположенной цели или, по крайней мере, положить прочное тому основание чрез посредство Росс[ийско-] Амер[иканской] Компании, так как для нее преимущественно были выгодны непосредственные и ближайшие следствия моего предприятия.

Пораженная несомненностью ожидаемой ею пользы от приведения планов моих в исполнение Р[оссийско-]Америк[анская] Комп[ания] не только чрез главное свое управление, но и в общем неоднократном собрании акционеров, приняла разные мои предложения, в том, в чем она могла содействовать успеху, и просила правительство отпустить меня в Америку. Три месяца возил морской министр о том доклад - но напрасно было её старание, напрасно было ходатайство адмирала Мордвинова3, рассматривавшего, по поручению правительства, мое предложение, относящееся до Калифорнии и другие с ним однородные; напрасно было заверение и поручительство министра просвещения Шишкова4, рассматривавшего другую часть моих предложений, правительство окончательно отказало мне и компании в назначении меня в Америку.

С этим вместе рушилось и все предприятие, хотя компания и искала было осуществить его чрез кого либо другого. Но основание всего основано было исключительно на моей личности, на моих связях и сношениях в стране, на сведениях, которые ни для кого другого не были доступны. Она не могла найти исполнителя, не только в том размере как я предполагал, но далее и в том ограниченном виде, какой ей был нужен исключительно для ее только выгоды.

Многие из принимавших тогда непосредственное участие в этом деле, как партизаны, так и противники, сошли уже в могилу, и я не знаю, где документы по этому делу; но если кто-либо остался в живых, если документы сохранились, то я имею свидетельство, с какою точностью указано было мною все случившееся; и это дает мне право думать, что и остальное, на что я тогда указывал и что искал отклонить, сбудется также.

По странному случаю, в числе возвращенных мне обломков моей библиотеки, растраченной большею частью в крепости, многое относится именно к этой же стране или говоря вообще к этому вопросу, бывшему предметом самого тщательного изучения и исследования с моей стороны.

Для России было также важно приобресть эту провинцию, как и для Соединенных Штатов (последствия докажут это, как оправдали и первые мои предположения), - но тогда для России было гораздо более шансов - особенно если бы приступили к тому так, как я предлагал, - основываясь на мнениях и желаниях тогдашнего населения провинции этой.

И тогда убеждения мои не основывались на чужих мнениях, но, по молодости лет моих, иные люди могли не без основания думать, что предложениям моим легко может недоставать практической удобоисполнимости. Вот почему для меня важно было, что с одной стороны люди опытные и государственные, а с другой люди чисто практические, равно были убеждены в пользу моих предложений; мало того, некоторые бывши противниками, пока слышали о деле поверхностно, делались полными одобрителями, коль скоро могли узнать все в подробности.

Недавние известие о смерти Полетики5, бывшего некогда посланником нашим в Соедин[енных] Шт[атах], напомнило мне один из примеров подобного рода.

В общем рассмотрении вопроса я неизбежно должен был коснуться некоторых статей трактата с Соед[иненными] Шт[атами], в заключении которого Полетика, в качестве посланника нашего в Вашингтоне, принимает деятельное участие. Он слышал о моих замечаниях, и не мудрено, что был расположен ко мн неблагосклонно, хотя и не знал меня лично.

Когда вследствие усиленного ходатайства, Америк[анская] компания надеялась с часу на час получить дозволение правительства на мое отправление, Директор комп[ании] Северин дал в честь мне обед, на который приглашены были все принимавшие участие в деле - и по некоторым причинам должен был быть приглашен и Полетика. Положено было переговорить о всем окончательно, и я желал еще раз выслушать возражения всех противников.

Когда за столом покойный Сперанский предложил выпить за мое здоровье, за счастливое путешествие и полный успех в предприятии, Полетика, не знавший цели обеда, спросил, кто я? и о чем идет дело? Узнав обо мне, он после обеда тотчас подошел ко мне и начал разговор не без раздражительности о моих замечаниях и о предположениях, о которых он слышал только вскользь.

Я пригласил его к формальному рассуждению, и притом в присутствии людей, имевших случай исследовать достоверность моих доказательств, чтобы они не могли быть почтены им голословными. Беседа длилась у нас непрерывно до ночи. Сначала он опровергал, делал всевозможные возражения, потом требовал только пояснений - и когда я сделал наконец окончательный вывод, он погрузился в молчание.

Прошло несколько времени - наконец, Головнин6, кажется, и Прокофьев (Главный Директор) спросили его, не имеет ли чего он еще возразить? - Он встал и крепко пожал мне руку. «Надеюсь - сказал он - что вы не откажете мне в удовольствии быть с вами знакомым. Сознаюсь, что я этого ничего не знал!»

На другой день поутру адмирал Мордвинов пригласил меня к себе. - Вы не только победили Полетику, сказал он мне, но и вполне приобрели его уважение и расположение. Он пишет, что лично просил вас быть знакомым, однако просит и моего посредничества; а вместе с тем просит некоторые документы по этому делу. Если вы свободны, возьмите вот это и сами отвезите к нему.

В два часа пополудни я возвратился от Полетики, но в то самое время, когда я приобрел таким образом нового партизана, превратившегося из противника, меня ожидал уже дома курьер морского министра с приказанием явится немедленно в кабинет министра. Министр сообщил мне отказ правительства отпустить меня в Америку. Так рушилось это предприятие, которое не только моей судьбе дало бы иное направление, но и в общем ходе вещей имело бы неисчислимый последствия.

Открытие невероятного богатства не придало впрочем нисколько важности этой стране; в том что я считал тогда и теперь считаю единственно важным для будущего, оно только ускорить, хотя зато сделает может быть менее правильным развитие. Независимо от золота, эта страна была так важна для Соед[иненных] Шт[атов] (а потому именно, по причинам противоположным, и для нас), что для нее единственно они вели войну - и бывши победителями, все-таки за нее заплатили миллионы.

Когда Полетика убедился моими доказательствами, он сказал однако же: Все это совершенно справедливо; впрочем то, чем ваша предусмотрительность угрожает, не сбудется еще и чрез сто лет. Адмирал Мордвинов заметил, что в жизни народа, для предусмотрительности и сто лет не огромный термин. Он привел в пример между прочим, что заключавшие Нерчинский договор может быть точно также рассуждали и об Амуре; и вот для Амура этот термин давно уже прошел.

Когда спросили, что я думаю, я сказал, что как и во всем, многие события могут нисколько ускорить или замедлить, но что перелом последует неминуемо в непродолжительном времени, так что и двадцать лет по моему термин слишком достаточный. Разговор этот был в 1825 году.

В 1846 г. Соед[иненные] Шт[аты] заняли окончательно Калифорнию. Итак мы оба ошиблись - я одним годом, он целым почти веком!

Впрочем цель моих предложений была не одна только отрицательная. Эта часть необходима только была для осуществления другой прямой, положительной.

Странно только, как мало справедливого во всем том, что пишут о этой стране. От того и суждения так противоречащи. Может быть для вас не будет неинтересно знать о ней что нибудь поосновательнее, а потому в другой раз поговорю подробнее. Едва ли кто соединял столько условий для изучения ее, как я, и столько раз рисковал для того даже жизнью.

Прощай - преданный тебе

Дм. 3авалишин.

Кланяйся Оболенскому.


1 Под датой «Апреля 23-го 1849 г.» написано: «Пол[учено] 3 Июня. Тобольск».

2 В 1822 г. Завалишин, по приглашению адмирала Лазарева, совершил кругосветное плавание на фрегате «Крейсер» и посетил, между прочим, Калифорнию, в пределах которой Россия имела торговую колонию Росс. Войдя в частные связи с местными правящими лицами и католическими миссионерами, Завалишин начал пропагандировать идею присоединения Калифорнии к России. План его заключался в том, что Калифорния провозгласит свою независимость от Мексики (в составе которой она в то время числилась), а затем подчинится протекторату России.

Предположения и образ действии Завалишина не встретили одобрения министра иностранных дел Нессельроде, который не без основания опасался конфликта не только с Сев. Америкой, но и с Англией, также имевшей свои интересы в Америке. Отклонена была и другая попытка Завалишина повести это дело полуофициальным образом, при посредстве Российско-Американской торговой компании: ему было воспрещено выехать в Калифорнию и в качестве уполномоченного этой компании. Международное же положение русско-американских владении было урегулировано конвенциями с Соед. Штатами (в 1824 г.) и Англией (в 1825 г.). Впоследствии, по государственным и экономическим соображениям, была ликвидирована упомянутая выше колония Росс (в 1836-1841 гг.), а в 1867 г. все американские владения России были проданы С.-А. Соединённым Штатам.

Завалишин много раз касался в журнальных статьях наболевшего у него вопроса о Калифорнии. События в Калифорнии, о которых упоминает в настоящем письме Завалишин, это - подготовлявшееся включение названной области в число союзных Штатов после победоносной войны их с Мексикой (окончательное включение состоялось в 1859 г.) и нахождение в Калифорнии богатых золотых россыпей. Об этом же подробно - в «Записках» Завалишина. Сведения о русско-американской компании и в частности, о деятельности её в Калифорнии заключаются главным образом в сочинении П. Тихменева, История образования Российско-Американской компании и действий её до настоящего времени, СПБ. 1861-1863, 2 тома. См. также бумаги Росс.-Америк. компании в VI томе «Архива гр. Мордвиновых», СПБ. 1902, стр. 597-690.

3 Николай Семёнович Мордвинов - известный деятель Александровского времени, адмирал, член Государственного Совета, Комитета Министров и Финансового Комитетам 1834 г. - граф Мордвинов и Сперанский, как известно, вошли в соприкосновение с Рылеевым через посредство Российско-Американской Компании, в делах которой они принимали близкое участие и в которой правителем был Рылеев. Последний высоко ценил Мордвинова, посвятил ему свои «Думы» и написал в честь его оду «Гражданское мужество». Кроме того, в сочинённой Рылеевым вместе с А.Бестужевым песне «Ах, где те острова» имеются строфы, посвящённые Мордвинову и Сперанскому.

Мордвинов вообще стоял близко к некоторым будущим декабристам, которые выдвигали его в члены временного правительства, но, очевидно, без предварительного его согласия, а единственно основываясь на его образе мыслей. О прикосновенности Мордвинова к заговору декабристов было произведено (как и о Сперанском) секретное расследование, не давшее никаких результатов. См. монографию Иконникова, Граф Н.С. Мордвинов, СПБ. 1873; Воспоминания об адмирал Мордвинове его дочери Н.Н. Мордвиновой, СПБ. 1873; В.И. Семевский, Политич. и обществ, идеи декабристов, стр. 48-49 и 495; Архив Мордвиновых, т. IV стр. III-IV, и т. VIII, стр. 697-698. О подозрениях Николая I - см. его письма к Константину Павловичу у Шильдера (Николай Первый, т. I, стр. 320 и 520).

4 О сочувственном отношении как Мордвинова, так равно Шишкова и упоминаемого Завалишиным в этом же письме Сперанского к его проектам относительно Калифорнии не сохранилось исторических указаний. Завалишин в «Записках» своих утверждает,что главный директор Российско-Американской Компании Прокофьев, напуганный декабрьскими событиями, сжёг все бумаги, в которых упоминалось его имя (т. I, стр. 156-157).

5 Пётр Иванович Полетика (род. в 1778 г., ум. в 1849 г.), по окончании Сухопутного Шляхетного Корпуса некоторое время состоял на военной службе, а затем служил по дипломатической части; в 1809 г. он был определён советником посольства в Филадельфии, а в 1817 г. назначен здесь же чрезвычайным посланником и полномочным министром. В 1824 г. Полетика принимал участие в конференции об устройстве дел Российско-Американской компании, а в 1825 г. состоял полномочным министром при заключении конвенции с Великобританией и Северо-Американскими Соединёнными Штатами о торговле и мореплавании в Тихом океане. В 1832 г. он назначен был сенатором. В бытность свою в Филадельфии Полетика написал сочинение: «Aperçu de la situation intérieure des Etats-Unis d'Amérique et de leurs rapports politiques avec l'Europe. Par un Russe». Сочинение это, изданное (без имени автора) в 1826 г. в Лондоне, было переведено на английский язык в Америке и встретило одобрение английской прессы; на русском языке оно появилось (в извлечениях) лишь в 1830 г. в «Литературной Газете» (№ 45 и 46).

6 Василий Михайлович Головнин - известный мореплаватель, автор военных сигналов во флоте, описавший плавание на шлюпе «Диана» и плен у японцев (1811-1813 гг.), а затем - кругосветное путешествие на шлюпе «Камчатка» (1817-1819 гг.). В 1821 г. он был помощником директора Морского Корпуса в то время, когда Завалишин был в нём преподавателем. «Нас сблизило - говорит Завалишин в «Записках»  (I, стр. 82) - общее негодование против вопиющих злоупотреблений и общее стремление к отысканию мер против них, и для правильного развития общественного и государственного быта». По утверждению 3авалишина, основанному, якобы, на показаниях Лунина, Головнин, будучи одним из нераскрытых участников заговора декабристов, предлагал взорвать какой-либо военный корабль во время посещения его Николаем I (II, стр. 51).


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Завалишин Дмитрий Иринархович.