© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Ивашев Василий Петрович.


Ивашев Василий Петрович.

Сообщений 1 страница 10 из 57

1

ВАСИЛИЙ ПЕТРОВИЧ ИВАШЕВ

(13.10.1797, село Ундоры (до революции село Воскресенское - Ундоры тож Симбирского уезда Симбирской губернии) - 28.12.1840, Туринск, уездный центр Тобольской губернии).

Ротмистр л.-гв Кавалергардского полка, адъютант гр. П.X. Витгенштейна.

Отец - генерал-майор (1798) Пётр Никифорович Ивашев (7.04.1766; по др. данным, 1767, Арский уезд Казанской губернии  - 21.11.1838, с. Ундоры Сенгилейского уезда Симбирской губернии, похоронен в Симбирске, в Покровском монастыре), мать - Вера Александровна Толстая (ск. 22.05.1837, похоронена в Симбирске, в Покровском монастыре), жили в Симбирске; за отцом и матерью 3 тысячи душ в Симбирской губернии, кроме того дом в Москве ценой 100 тысяч рублей.

До 14 лет воспитывался дома под надзором француза Динокура, потом в Пажеском корпусе, из камер-пажей выпущен корнетом в Кавалергардский полк - 28.02.1815, поручик - 15.07.1816, штабс-ротмистр - 6.06.1818, ротмистр с назначением адъютантом к главнокомандующему 2 армией гр. П.X. Витгенштейну - 29.10.1821.

Член Союза благоденствия (1819-1820) и Южного общества.

Приказ об аресте - 30.12.1825, арестован в Москве - 23.01.1826, доставлен в Петербург на Главную гауптвахту квартальным поручиком Чиплевским - 26.01, в тот же день переведён в Петропавловскую крепость («содержать хорошо и посадить по усмотрению») в №20 в куртине между бастионами Екатерины I и Трубецкого, в мае в лаборатории в №23.

Осуждён по II разряду и по конфирмации 10.07.1826 приговорён в каторжную работу на 20 лет.

Отправлен из Петропавловской крепости в Сибирь - 17.02.1827 (приметы рост - 2 аршина 5 5/8 вершков, «лицо белое, продолговатое, глаза голубые, нос небольшой, продолговат, волосы на голове и бровях светлорусые, левая рука от перелома немного короче»), срок сокращён до 15 лет - 22.08.1826, доставлен в Читинский острог - 20.05.1827, прибыл в Петровский завод в сентябре 1830, срок сокращён до 10 лет - 8.11.1832.

По указу 14.12.1835 обращён на поселение в г. Туринск Тобольской губернии.

Умер в Туринске, где и похоронен.

Писал стихи и музыку.

Жена - Камилла Петровна Ле-Дантю (15.6.1808 - 30.1.1839, Туринск; умерла во время родов дочери Елизаветы, умершей вместе с матерью).

Дети:

Александр (8.04.1833, Петровский завод - 1834, Петровский завод);

Мария (7.01.1835, Петровский завод - 28.04.1897, СПб., Новодевичий монастырь), замужем за Константином Васильевичем Трубниковым (1829 - 1904);

Пётр (1837, Туринск - 29.01.1896, СПб., Новодевичий монастырь), артиллерист, женат на Екатерине Александровне Лебедевой;

Вера (7.12.1838, Туринск - 1897), замужем за Александром Александровичем Черкесовым (1839 - 1908).

Опекуном детей был Андрей Егорович Головинский, разрешено отправить детей к тёткам - сёстрам отца в Симбирск высочайшим повелением 7.04. 1841, выехали вместе с бабушкой Марией Петровной Ле-Дантю (она приехала в Туринск 19.02.1839), воспитывались у тётки кн. Екатерины Петровны Хованской под фамилией Васильевых.

По манифесту об амнистии 26.08.1856 им была возвращена фамилия и дворянство.   

Сёстры:

Елизавета (17.03.1805 - 2.10.1848, Москва, Данилов монастырь), замужем за Петром Михайловичем Языковым (26.06.1798 - 17.06.1851),

Екатерина (22.11.1811 - 13.08.1855, Москва, Данилов монастырь), замужем за кн. Юрием Сергеевичем Хованским (3.03.1806 - 9.01.1868),

Мария (15.09.1815 - 19.01.1862, с. Тёплый Стан Сызранского уезда, похоронена в церкви Марии Магдалины), глухонемая; замужем за полковником Людвигом Викторовичем Дроздовским (1808 - 23.02.1873, с. Тёплый Стан Сызранского уезда);

Александра (23.12.1818 – 24.10.1888), с 3.02.1837 замужем за Александром Ивановичем Ермоловым (28.11.1810 – 22.01.1892).


ВД. XII. С. 251-277. ГАРФ, ф. 109, 1 эксп., 1826 г., д. 61, ч. 67.

2

С умыслом на цареубийство

В тридцати пяти километрах севернее Ульяновска, на берегу Волги, расположено старинное русское село Ундоры, примечательное тем, что в нём прошли детские и юношеские годы декабриста Василия Петровича Ивашева.

В самом центре села находится местечко "Роща" - так сельчане нынче называют место бывшей усадьбы Толстых-Ивашевых.

Дорога, идущая с запада, спускается к дамбе. Правее её - большой сельский пруд. А слева вдоль дамбы - огромные ветлы, за которыми просматривается возвышенность со старыми липами. Сворачиваем туда.

По аллее из лип поднимаемся на возвышенность. Местность очень живописна, и невольно замедляешь шаги, чтобы лучше увидеть окружающее. Справа - пологий склон в глубокий овраг. На склоне - вторая липовая аллея, а за ней, ниже, - кустарники и ручей.

В центре возвышенности - обширная площадка. На её зелёном травяном ковре чётко видны белые полосы фундамента бывшего дома Толстых-Ивашевых. Избыток извести не позволил траве закрыть эти полосы даже в течение полувека.

Дом был большим, кирпичным, обращённым фасадом на юг. В центре его находился четырёхколонный портик, увенчанный фронтоном. С обоих боков к дому были пристроены флигеля полукруглой формы.

Перед домом когда-то располагалась цветочная клумба, объезжая которую у ступеней портика останавливались кареты, высаживали приезжих и, обогнув другую сторону клумб, по той же аллее выезжали из усадьбы.

Сразу за домом - крутой обрыв к долине речки, а за ней, на возвышенном плато, - продолжение села. Впереди справа, в глубокой впадине, - озеро. Слева - другое озеро, поменьше. На фоне густой зелени садов и разросшегося тальника эти два светлых озера, отражая лазурь неба, кажутся осколками зеркала, как будто брошенными чьей-то мощной рукой. С места, где находился дом, открывается живописная панорама местности с её деталями, тающими в сиреневой дымке. Смотришь на всё это и дивишься красоте, приволью и величавому спокойствию природы.

Село Ундоры возникло в XVII веке. В XVIII веке оно принадлежало роду Толстых. Последним представителем этой мужской линии рода был Александр Васильевич Толстой - первый симбирский гражданский губернатор в 1796-1799 годы. Его единственная дочь Вера Александровна Толстая в январе 1797 года вышла замуж за полковника Петра Никифоровича Ивашева и после смерти отца унаследовала это и другие его имения.

Пётр Никифорович Ивашев родился в 1767 году и, будучи ещё мальчиком, был записан в лейб-гвардии Преображенский полк, а став юношей, провёл в этом полку два-три года в унтер-офицерских должностях. В двадцать лет он был уже ротмистром в войсках прославленного полководца А.В. Суворова.

В 1788-м в составе суворовской армии он отличился при штурме Очакова, за что был награждён золотым боевым крестом и внеочередным присвоением звания секунд-майора. Через два года, в 1790 году, П.Н. Ивашев отличился в знаменитом штурме Измаила, сражаясь там вместе с М.И. Кутузовым. На груди Ивашева заблестел второй крест, и ему было присвоено звание премьер-майора. Вскоре после этого он был назначен начальником штаба армии А.В. Суворова.

В двадцать восемь лет он был полковником, а в тридцать один - генерал-майором. Блистательная карьера... но он ушёл в отставку. Не мог он служить в армии, которая онемечивалась деспотической властью Павла I. Вновь в армию вернулся в 1810 году.

В период Отечественной войны 1812 года, начиная с июля по октябрь этого года, Ивашев был участником боевых сражений под Витебском, при Бородине, при Тарутине и под Малым Ярославцем. Под его командой в тех же боях сражался будущий декабрист Сергей Муравьёв-Апостол.

В 1817 году Ивашев вторично вышел в отставку, возвратился в Симбирск и Ундоры, где полностью отдался хозяйственным делам и общественной деятельности. С помощью специалистов Казанского университета он впервые провёл научное исследование ундоровских источников, установил их целебные свойства и организовал водолечебницу в Ундорах.

П.Н. Ивашев явился одним из инициаторов сооружения памятника Н.М. Карамзину в Симбирске и был главой местного комитета по строительству этого памятника. Он же был одним из инициаторов создания в Симбирске первой общественной библиотеки имени Карамзина. Его обширная личная библиотека впоследствии вошла в состав этого собрания, будучи пожертвованной его дочерьми.

Дом Ивашевых в Симбирске и их дом  Ундорах были центрами культурной жизни и охотно посещались значительными людьми не только Симбирска, но и гостями из Москвы и Петербурга. В них бывали Тургеневы, Языковы, ветераны 1812 года Денис Давыдов, И.С. Аржевитинов, Г.В. Бестужев, Ермоловы и Юрловы. Сюда же из Петербурга приезжали Завалишины и Тютчевы на правах родственников, так как Надежда Львовна Толстая - вторая жена генерала Завалишина и мачеха декабриста Д.И. Завалишина - приходилась двоюродной сестрой Вере Александровне Ивашевой. Другая её двоюродная сестра - Екатерина Львовна Толстая - вышла замуж за Тютчева и была матерью поэта Ф.И. Тютчева.

Сам же Пётр Никифорович Ивашев приходился двоюродным братом Ивану Петровичу Тургеневу. Бабушки того и другого - родные сёстры Дарья и Анна Окаёмовы. Таким образом, декабристы Василий Петрович Ивашев и Николай Иванович Тургенев приходились друг другу троюродными братьями. Так тесен был мир!

21 ноября 1838 года Пётр Никифорович скончался в селе Ундоры в полном одиночестве, так как его сын декабрист Василий Ивашев находился в сибирской ссылке, а дочери - в заграничной поездке.

Сохранилась любопытная деталь, касающаяся похорон умершего. Его гроб крестьяне села Ундоры на руках принесли в Симбирск, в церковь бывшего Покровского монастыря, где должно было проходить отпевание. Но получилось так, что крестьян, которые несли гроб, а их было немало, не допустили в церковь, что вызвало их возмущение.

Эта деталь говорила об уважении крестьянами старого суворовского генерала и отца декабриста, хорошо относившегося к своим крестьянам, человека по натуре гуманного и честного.

Похоронен П.Н. Ивашев на бывшем кладбище Покровского монастыря, рядом со своей женой В.А. Ивашевой, умершей в мае 1837 года. 26 ноября 1838 года газета "Симбирские губернские ведомости" опубликовала некролог.

Когда-то под шелест листвы ундоровских лип слышалась французская речь. Сначала беседы вели гувернёр француз Данокур и его подопечный Базиль - будущий декабрист Василий Ивашев. А несколько позже, в 1817 году, здесь появилась француженка Мари-Сесиль Ледантю с дочерьми. Это была гувернантка - воспитательница Елизаветы, Екатерины и Александры Ивашевых. Старшая из дочерей Ледантю - Сидония Вармо - вышла замуж за В.И. Григоровича и стала матерью известного русского писателя Дмитрия Васильевича Григоровича. Другая дочь - Камилла - добровольно уехала в Сибирь, где стала женой декабриста Василия Ивашева.

Василий Петрович Ивашев родился в Симбирске 13 октября 1797 года и свои детские и отроческие годы до четырнадцати лет провёл в родном городе и в Ундорах. Вот почему старый, ныне поредевший парк в усадьбе приобретает особое значение и смысл. Пусть не эти, а другие, более старые липы видели здесь сначала ребёнка, потом мальчика, а затем - блестящего кавалергарда, гвардейского офицера, признавшего необходимость устранения и истребления царской семьи и установления конституционного правления в России.

Вот почему этот холм между оврагами и эти два озера - не просто холм, и не просто озёра, они особенные, и с ними связана одна из страниц истории нашей родины.

В 1812 году Василий Ивашев был определён в Пажеский корпус, по окончании которого, в 1815 году, был выпущен корнетом в Кавалергардский полк. Находясь в рядах этого полка, он в 1819 году был принят в члены декабристской организации "Союз благоденствия". В 1821 году при содействии своего троюродного брата Н.И. Тургенева Ивашев был определён адъютантом командующего 2-й южной армией П.Х. Витгенштейна в Тульчине, на Украине.

На новом месте службы Ивашев скоро стал другом Пестеля и близко познакомился с С. Муравьёвым-Апостолом и другими членами декабристской организации.

Одно время он жил на квартире у П.И. Пестеля, и на глазах Ивашева рождался знаменитый документ декабризма "Русская правда", автором которого был его старший друг Пестель. Ивашев вошёл в руководящее ядро декабристской организации Южной армии, был избран председателем одной из двух Управ Южного общества декабристов и находился в курсе всех решений как об установлении республиканского правления, так и о необходимости цареубийства.

Служба не очень обременяла Ивашева, и он часто пользовался длительными "домовыми" отпусками. Так, летом 1821 года, уехав на кавказские воды на лечение, он только в сентябре 1822 года возвратился в Тульчин, побывав и в Ундорах. Осенью 1823 года он уехал в Ундоры и только через год, после свадьбы своей сестры Елизаветы, он возвратился обратно. А в феврале 1825 года, уехав в Симбирск, провёл в нём время до середины января 1826 года и в Тульчин уже больше не попал. Обстоятельства сложились так, что примерно 16 или 17 декабря 1825 года в Симбирске, в Троицком соборе, в торжественной обстановке Василий Ивашев в числе прочих военнослужащих дал присягу новому императору, о чём соответствующим удостоверением свидетельствовал начальник Симбирского гарнизона полковник Григоровский.

Не успели ещё в Симбирске остыть страсти и разговоры об этой процедуре, как 27 декабря того же года Николай I дал приказ об аресте Ивашева. Этот приказ был направлен в Тульчин, в штаб Витгенштейна, и, не застав там Ивашева, возвратился обратно в Петербург. Оттуда он вторично был направлен, но уже в Симбирск. Тем временем Ивашев, узнав, что произошло 14 декабря в Петербурге, поспешил в Тульчин и выехал из Симбирска 14 января 1826 года. Через два-три дня после его отъезда в Симбирск прибыл приказ, но и здесь не застал его.

Создавалось впечатление, что Ивашев был хорошо информирован о происходящем и якобы намеренно скрывался от возмездия. И только 23 января, в Москве, он был арестован и в тот же день отправлен в Петербург. Через три дня, 26 января 1826 года, Ивашев уже сидел в одном из казематов Петропавловской крепости.

Начались томительные дни, недели, месяцы, перемежаемые допросами. 3 февраля 1826 года, вызванный на заседание следственного комитета Ивашев "оказал неискренность": скрыл отдельные факты, а другие осветил неточно, объясняя это "забывчивостью". 25 февраля и 29 марта он был допрошен ещё, а 22 апреля, не желая участвовать в очной ставке с Пестелем, письменно согласился с его показаниями.

В своих показаниях Ивашев писал: "В обвинение себе скажу, что я согласился на все сделанные тогда предложения и что не менее виноват других, тут бывших членов, наравне с другими виноват, если и решено даже было то, что теперь не помню..."

Ивашев подтвердил, что Пестель информировал его о решениях съезда, как о принятии республиканского строя, так и о необходимости цареубийства.

За принадлежность к декабристской организации "со знанием цели" и "с умыслом на цареубийство" Ивашев был приговорён к двадцати годам каторжных работ, заменённых потом пятнадцатью годами и вечным поселением в Сибири.

Отец декабриста с конца января 1826 года и до конца февраля 1827 года находился в Петербурге и через свои связи с сановниками пытался облегчить участь сына, но все его попытки оказались безуспешны. Год с лишним Василий Ивашев провёл в Казематах Петропавловской крепости и только в конце февраля 1827 года был отправлен в Сибирь.

Отбыв десять лет каторги в Чите и Петровском заводе, он летом 1836 года был переведён на поселение в Западную Сибирь, в город Туринск.

Василий Ивашев представляет интерес как интеллигент и высокообразованный человек своего времени. Принадлежа к кругу петербургской "золотой молодёжи", он не тратил бесцельно время на светские забавы, хотя и отдавал им свой умеренный долг.

В показаниях следственному комитету Ивашев писал: "Я приготовлял себя к военной слудбе, но занимался довольно и словесностью". Сестра декабриста, Е.П. Языкова, в письме к брату в марте 1830 года писала: "...ты знаешь, что ты был мой единственный учитель литературы..."

Широко одарённый от природы Ивашев много занимался музыкой, живописью, поэзией и чтением литературы. Игре на фортепиано и композиции он учился у знаменитого Фильда, учениками которого были М.И. Глинка, А.Н. Верстовский, А.Л. Гурилёв и другие. Сохранилось свидетельство о том, что Фильд считал Ивашева одним из способных музыкантов.

Декабрист А.П. Барятинский в "Послании к Ивашеву" писал:

По пестрым клавишам, не ведая преграды
Умеешь прокатить ты громкие рулады
И, наконец, аккорд тяжелый уронив,
В молчании следить, как замер твой мотив.
Твои фантазии и дум твоих волненье
Внимающих тебе приводят в восхищенье.

О музыкальных увлечениях Ивашева с одобрением писала из Сибири его жена Камилла, подчёркивая, что она "любит слушать импровизации Базиля".

Декабрист А. Беляев писал об Ивашеве: "...он был умён, хорош собой, прекрасно образован и к тому же обладал редким музыкальным талантом".

Подружившись в Петербурге с офицером Гвардейского генерального штаба Алексеем Олениным - сыном президента Академии художеств, Ивашев бывал в доме Олениных, этом центре столичной интеллигенции, где встречался с Грибоедовым, Кюхельбекером и многими другими интересными людьми. Близость к дому Олениных способствовала его неофициальным занятиям живописью в Академии художеств, начало которым было положено ещё в Симбирске. И теперь по сохранившимся рисункам Н. Бестужева, Н. Репина, И. Киреева и В. Ивашева "можно составить себе представление о том, как жили декабристы в Читинском остроге, в Петровском заводе и на поселении".

Свои поэтические занятия Ивашев начал в Симбирске и в Ундорах, а затем продолжал их до конца своей жизни. Среди этих опытов были посвящения Камилле Ледантю, его элегия "Рыбак", слова и музыку которой он написал сам, и не сохранившаяся поэма "Стенька Разин", написанная им в Сибири.

По поручению своего отца Василий Ивашев в Туринске начал перевод с французского на русский биографии А.В. Суворова, написанной Антингом и дополненной П.Н. Ивашевым, и привлёк к этому декабриста Н.В. Басаргина, но внезапная смерть помешала ему окончить эту работу. 28 декабря 1840 года Василий Ивашев скончался от кровоизлияния в мозг.

Годы каторги и ссылки сблизили Ивашева со многими декабристами, с которыми он ранее не был знаком или знал отдалённо. Среди них были Пущин, братья Беляевы, Бестужев, Розен, Якушкин и многие другие. Некоторые из них оставили в своих воспоминаниях заметки о высокой образованности и культуре Ивашева, о его музыкальности и художественном таланте, о чистоте и благородстве его душевного облика.

После смерти декабриста осталось трое сирот: Мария, Пётр и Вера. Их опекала бабушка - мать Камиллы. Она по специальному разрешению Николая I прибыла в Туринск в феврале 1839 года, а в июле 1841 года выехала из Туринска в Ундоры. Впоследствии дети были взяты на воспитание сестрой декабриста Екатериной Хованской, но вынужденно носили фамилию Васильевых и только в 1856 году получили право иметь фамилию Ивашевых.

Сестра декабриста Елизавета Петровна Языкова очень тепло и трогательно относилась к брату и его семье. Вместе с родителями, а после их смерти - с сёстрами оказывала ему всяческую, и в том числе материальную помощь. После смерти В.А. и П.Н. Ивашевых их дочери Елизавета, Екатерина, Александра и Мария отдали принадлежавшее им по наследству родовое имение в селе Ундоры в опекунское управление на девять лет своему родственнику Андрею Егоровичу Головинскому "с тем, чтобы он собрал из доходов с имения капитал в 180 тысяч рублей для малолетних детей несчастного Василия Петровича Ивашева". Распорядителем этого капитала была старшая из сестёр Елизавета Петровна.

В Госархивах Ульяновской области хранится черновик её духовного завещания относительно этого, или другого, капитала с тем же, видимо, назначением. В завещании говорится:

"...Не достигнув ещё преклонных лет и не чувствуя совершенно болезненного состояния, в здравом уме и совершенной памяти, помня всегда о смерти, могущей меня постигнуть нечаянно, я за благо почла, если богу угодно будет прекратить смертию моё существование, то имеющийся у меня долг на сёстрах моих родных по заёмным письмам, данным мне сего 1839 года генваря в 27 день, сроком на три года, двора его императорского величества в звании камер-юнкера князя Хованского женою княгинею Екатериной Петровной - суммою в 75 тыс. рублей, гвардии штабс-капитана Ермолова, женою Александрою Петровною - суммою в 50 тыс. и генерал-майора и кавалера Ивашева дочерью девицею Мариею Петровною - суммою в 75 тыс., а всего на 200 тыс. рублей государственными ассигнациями, по которым право получения денег с двух сестёр моих Александры и Марии я предоставляю старшей по мне сестре княгине Екатерине Хованской; при том, вместе со смертиею моею уничтожаю и долг мой на ней лежащий и по сему от сего наследования совершенно отстраняю как мужа своего гиттен-ферватьтера Петра Михайловича Языкова, так и всех детей моих, а за сим отнимаю у них право при жизни моей оное духовное завещание уничтожить.

Избрав на сей предмет своим душеприказчиком г. полковника и кавалера Андрея Егоровича Головинского, которому сие мое духовное завещание для хранения и вручила 1839 года февраля... дня.

Сие духовное завещание писала собственною рукою и к оному гиттен-фервальтерша Елизавета Петровна дочь Языкова руку приложила..."

Обратим внимание на строчки: "...от сего наследования совершенно отстраняю как мужа своего... так и всех детей моих..." А как же муж и дети? Они вполне обеспечены и ни в чём не нуждаются, а здесь только брат и его семья. Только во имя его и его семьи могло быть написано такое завещание.

(Госархив Ульяновской области, ф. 268, оп. 1, ед. хр. 7. Андрей Егорович Головинский - внебрачный сын А.В. Толстого, деда декабриста, и сводный брат его матери В.А. Толстой-Ивашевой, воспитывался в её семье вместе с декабристом.)

Елизавета Петровна Ивашева-Языкова (1805-1848) была одной из замечательных женщин своего времени. Образованная во французском духе, горячо любившая своего брата декабриста, она через него в письмах познакомилась с М.Н. Волконской, Н.Д. Фонвизиной и Е.П. Нарышкиной, находившимися в Сибири, и вела с ними переписку. В 1838 году она совершила нелегально поездку к брату в Туринск, а потом поведала об этом А.И. Герцену. Встречалась с И.С. Тургеневым и была близким другом М. Бакунина в период его странствий по Европе.

И.С. Тургенев в одном из своих писем из Петербурга в конце декабря 1842 года писал:

"Был уже два раза у Л.П. Языковой, которую я, кажется, очень и очень полюблю..."

Михаил Бакунин из Берлина домой в феврале 1842 года писал:

"Вчера я получил письмо от Языковой, которая мне очень часто пишет... С Елизаветой Петровной Языковой я просто подружился: она чудная, редкая женщина".

А через несколько лет после этого, в марте 1845 года, Михаил Бакунин в письме к брату писал:

"Ты видишь, Павел, что я, несмотря на все запрещения правительства, нахожу средства писать вам; как же ты не догадался? Ведь путешествующих много. Ты бы мог найти случай через Елизавету Петровну".

Неоднократно бывая за границей, Елизавета Петровна служила своеобразным почтальоном нелегальной переписки русских эмигрантов, и в частности Бакунина, с Россией. В письме от 17 июля 1845 года из Парижа Бакунин писал сестре Татьяне: "...два письма должны были быть переданы Вам или Елизаветой Петровной или Белинским..."

Но не только письма, а и запрещённую литературу доставляла Языкова из Европы. Об этом свидетельствует в своих показаниях следственной комиссии Василий Андреевич Головинский, привлечённый к ответственности по делу петрашевцев и приговорённый затем к расстрелу, заменённому солдатской службой в степях Оренбуржья.

В ответ на вопрос следственной комиссии - где он взял обнаруженные у него запрещённые книги - Головинский писал: "Книги... получил в подарок от покойной тётки моей Елизаветы Петровны Языковой по приезде её из-за границы (в 1847 году) несколько книг (тут могли быть и запрещённые); и когда она уезжала в Москву, она оставила мне несколько книг (в сентябре 1848 года)..."

К этому следует иметь в виду троюродного брата Языковой - Г.М. Толстого, который боготворил свою кузину и, странствуя по Европе, был знаком с К. Марксом, вёл с ним переписку, знал Ф. Энгельса и находился в дружеских отношениях с М. Бакуниным и другими прогрессивными деятелями. Всё это говорит о среде, в которой находилась Елизавета Петровна, и об оппозиционности сестры декабриста к существовавшему тогда строю в России.

К тому же Языкова интересна и как деятель культуры. Известный собиратель народных песен П.В. Киреевский называет её пятой из восьми симбирян, от которых он получил "богатые материалы, положившие основу моему собранию..." Здесь Елизавета Петровна выступает уже как собиратель русских народных песен, которые она записала в Симбирске и в уездах губернии. Кроме того, в период организации в Симбирске первой общественной библиотеки она оказала этому своё содействие, принеся в дар библиотеку своего отца П.Н. Ивашева.

Симбирский дом Толстых-Ивашевых, как и дом в селе Ундоры, был одним из очагов культуры и просвещения. Он находился на бывшем углу улицы Труда и улицы Пролетарской. По-видимому, этот дом был построен Кротковыми где-то на рубеже XVII-XVIII столетий, и на плане города 1779 года показан дом № 16, как дом отставного лейб-гвардии прапорщика Егора Кроткова. О древности постройки его первого, в частности, этажа говорили мощные стены и своды и большемерный кирпич. Дом - большой, двухэтажный, в плане имел форму буквы "П" и фасадом был обращён на восток, к Волге.

В 1780-х годах этот дом принадлежал уже Толстым. В 1788 году под этот дом Е.В. Толстая выдала "закладную крепость" и получила краткосрочную ссуду. В 1815 году после умершего А.В. Толстого дом перешёл по наследству к его дочери Вере Александровне Ивашевой.

В 1844 году дочь последней и сестра декабриста Екатерина Хованская продала дом симбирской епархии, в собственности которой он находился до 1919 года. В большой симбирский пожар 1864 года дом сгорел, а затем восстановлен, но в какой мере точно восстановлен - осталось неизвестным. В советские годы в доме располагались различные учреждения, частично он использовался под жильё. Здание не сохранилось.

А.Н. Блохинцев

3

Декабрист Василий Ивашев и Камилла: Обручённые каторгой

Василий Петрович Ивашев (13.10.1797-28.12.1840) - ротмистр Кавалергардского полка. Арестован 23.10.1826. Осужден по II разряду. Наказание отбывал в Читинском остроге и Петровском Заводе.

История Василия и Камиллы Ивашевых кажется настолько "книжной", что по сей день вызывает у некоторых излишне недоверчивых людей сомнения. А начало они берут, скорее всего, от воспоминаний декабриста Д.И. Завалишина, уверявшего, что "мать Ивашева купила за 50 тысяч ему невесту в Москве, девицу из иностранок, Ледантю; но, чтобы получить разрешение государя, уверили его, что будто бы она была еще прежде невестою Ивашева..." Известно, что Завалишин мало о ком отзывался одобрительно, а в данном случае, возможно, на него повлияло то, что Василий Петрович "был по семейному соглашению жених [его] сестры". С другой стороны, и впрямь нелегко поверить в искреннее счастье двух столь далеких друг от друга людей...

Ну не суждено было быть вместе сыну отставного генерала, богатого помещика и дочери гувернантки!

Для впечатлительной девочки блестящий гвардеец, начитанный, музыкально одаренный - конечно, сказочный принц.

Для офицера-отпускника, оказавшегося в провинциальном Симбирске, хорошенькая, умненькая девушка - всего лишь объект легкого флирта.

Легкие романтичные отношения были обычны в дворянской среде. Серьезных последствий они, как правило, не имели, оставляя в душе разве что чувство смутной грусти о несбыточном. И в нашем случае тоже не было продолжения: Базиль (так звали Василия) вернулся в городок Тульчин к своим обязанностям адъютанта командующего 2-й армией П.Х. Витгенштейна, Камилла вместе с матерью перебралась в Москву, стала гувернанткой в семействе Шишковых, к ней даже сватался некий мелкопоместный дворянин...

А потом грянули события 14 декабря 1825 года.

Оказавшись в Петербурге вместе со своей хозяйкой (та была озабочена судьбой родственника А.А. Шишкова, привлеченного к делу декабристов), Камилла встретилась с генералом П.Н. Ивашевым, приехавшим хлопотать о сыне. От него узнала о грозящей Василию Петровичу участи. По возвращении в Москву узнала новые страшные подробности от его матери и сестер. Кто объяснит, почему вдруг вспыхивает вновь давнее девичье чувство? Как перерастает оно в преклонение перед страдальцем-героем? И почему вызывает тяжелую и долгую болезнь?

К моменту выздоровления Камиллы судьба Ивашева была решена. Он был приговорен к вечной ссылке и уже отправлен в Нерчинский край. А в свете обсуждали поступок невесты И.А. Анненкова, отправившейся вслед за ним в Сибирь. Тоже француженки, тоже неимущей... Это ли заронило у Камиллы надежду, что можно облегчить участь дорогого человека, и заставило открыться матери?

Но Полина Гебль уже была гражданской женой Анненкова и родила от него дочь, что вынуждало мать Ивана Александровича, при всем сумасбродстве, обеспечить ей определенное содержание. У Камиллы за душой не было ничего, ей не на что было даже добраться до Петровского Завода. И мать ее, умудренная нелегким жизненным опытом, понимала: без согласия родных Ивашева обращаться к императору за разрешением на поездку дочери в Сибирь - и бестактно, и безрассудно.

Согласие было получено. По следам своего будущего мужа Камилла отправилась в Сибирь:

Сердцу горе суждено,
Сердце надвое не делится, -
Разрывается оно...
Дальний путь пред нею стелется.
Но зачем в степную даль
Свет-душа стремится взорами?
Ждет и там ее печаль
За железными затворами.
"С другом любо и в тюрьме! -
В думе молвит красна девица, -
Свет он мне в могильной тьме...
Встань, неси меня, метелица,
Занеси в его тюрьму...
Пусть, как птичка домовитая,
Прилечу я - и к нему
Притаюсь, людьми забытая".

А.И. Одоевский, 1831 (?)

Само провидение вело ее к суженому. В год, когда Камилла отправилась к Василию, тот был на грани рокового срыва...

Из воспоминаний декабриста Н.В. Басаргина:

"...Ивашев, как я замечал, никак не мог привыкнуть к своему настоящему положению и видимо тяготился им. <...> Раз как-то на работе Муханов отвел меня в сторону, сказал мне, что Ивашев готовится сделать большую глупость, которая может стоить ему жизни <...>. Тут он мне объявил, что он вздумал бежать, и сообщил все, что знал о том. <...>

Выслушав Муханова, я сейчас после работы отправился к Ивашеву, сказал ему, что мне известно его намерение <...>. На все мои убеждения , на все доводы о неосновательности его предприятия и об опасности, ему угрожающей, он отвечал одно и то же, что уже решился, что далее оставаться в каземате он не в состоянии, что лучше умереть, чем жить таким образом. <...> Наконец, Ивашев дал мне слово подождать неделю. <...>

На третий день после этого разговора <...> входит унтер-офицер и говорит ему, что его требует к себе комендант <...>. Наконец, приходит Ивашев, расстроенный, и в несвязных словах сообщает нам новость, которая и нас поразила. Комендант присылал за ним для того, чтобы передать ему два письма, одно от его матери, а другое матушки будущей жены его, и спросил его, согласен ли он жениться на той девушке, мать которой писала это письмо. <...>

Ивашев просил коменданта повременить ответом до другого дня. Мы долго рассуждали об этом неожиданном для него событии. Девицу Ледантю он очень хорошо знал. Она воспитывалась с его сестрами у них в доме и в то время, когда он бывал в отпусках, очень ему нравилась, но никогда он не помышлял жениться на ней, потому что различие в их общественных положениях не допускало его останавливаться на этой мысли. Теперь же, припоминая некоторые подробности своих с ней сношений, он должен был убедиться в ее к нему сердечном расположении. Вопрос о том, будет ли она счастлива с ним в его теперешнем положении, будет ли он уметь вознаградить ее своею привязанностию за эту жертву, которую она принесет ему, и не станет ли он впоследствии раскаиваться в своем поступке, очень его тревожил.

Мы с Мухановым знали его кроткий характер, знали все его прекрасные качества, были уверены, что оба они будут счастливы, и потому решительно советовали ему согласиться. Наконец, он решил принять предложение. Разумеется, после этого решения не было уже и помину о побеге. <...>

Так иногда самое ничтожное обстоятельство, по воле провидения, спасает или губит человека".

Из воспоминаний М.Н. Волконской:

"...Наш дамский кружок увеличился с приездом Камиллы Ле Дантю, помолвленной за Ивашева; она была дочь гувернантки, жившей в их доме; жених знал ее еще в отроческом возрасте. Это было прелестное создание во всех отношениях, и жениться на ней было большим счастьем для Ивашева. Свадьба состоялась при менее мрачных обстоятельствах, чем свадьба Анненковой; не было больше кандалов на ногах, жених вошел торжественно со своими шаферами (хотя и в сопровождении солдат без оружия). Я была посаженной матерью молодой четы; все наши дамы проводили их в церковь. Мы пили чай у молодых и на другой день у них обедали..."

Жизнь не щадила молодых супругов. Они потеряли своего первенца Александра, навсегда оставшегося в Петровском Заводе. Вскоре после выхода на поселение в Туринск получили известие о кончине родителей Василия. Но в 1835 г. родилась дочь Мария, затем сын и еще одна дочь, названные в память родителей Василия Петровича. Неизменно поддерживали семью сестры декабриста Елизавета Языкова и Екатерина Хованская, отказавшиеся от своей доли наследства в пользу племянников. В 1838 г. к Ивашевым приехала мать Камиллы Петровны, а соседями по захолустному Туринску стали Иван Иванович Пущин и самый близкий друг декабриста Николай Васильевич Басаргин...

Камилла полностью оправдала предсказание Одоевского, став "птичкой домовитой" и создав удивительную атмосферу не показной доброты и уюта - не только для своих родных, но и для всех, обделенных домашним теплом.

Но каким же несправедливо коротким оказалось их счастье...

Первой умерла Камилла.

Из письма И.И. Пущина И.Д. Якушкину 19 генваря 1840 г., Туринск:

"... Верно, молва прежде меня уже известила вас о несчастии в семействе Ивашева - он лишился доброй и милой Камиллы Петровны. 30-го декабря она скончалась, после десятидневной нервической горячки. Вы можете себе представить, как этот жестокий и внезапный удар поразил нас всех. До сих пор не верится, что ее нет с нами; без нее опустел малый круг. Эта ранняя потеря набросила ужасную мрачность на все окружающее. 2-го генваря мы отнесли на кладбище тело той, которая умела достойно жить и умереть с необыкновенным спокойствием, утешая родных и друзей до последней своей минуты. Вы с участием разделите с нами скорбное чувство. Ивашев с покорности переносит тяжелую потерю; почтенная m-me Ledantu примером своим поддерживает его. Счастье для него и для сирот, что она здесь; ее попечения необходимы для всего семейства - я смотрю на нее с истинным уважением".

А ровно через год друзья проводили Василия Ивашева...

Из письма И.И. Пущина И.Д. Якушкину. 17 генваря 1841 г., Туринск:

"...Наскоро скажу вам, как случилось горестное событие 27 декабря. До сих пор мы больше или меньше говорим об этом дне, лишь только сойдемся.

Вечер кончился обыкновенным порядком. Ивашев был спокоен, распорядился насчет службы в кладбищенской церкви к 30-му числу, велел топить церковь всякий день. Отдавши все приказания по дому, пошел перекрестить своих детей, благословил их в кроватках и отправился наверх спать. Прощаясь с Марьей Петровной, сказал, что у него болит левый бок, но успокоил ее, говоря, что это ничего не значит. Между тем, пришедши к себе, послал за доктором - и лег в постель. Через полчаса пришел Карл. Тронул его пульс - рука холодная и пульс очень высок. Карл пошел в комнату возле - взять ланцет. Возвращается и видит Ивашева на полу. В минуту его отсутствия Ивашев привстал, спустил с кровати ноги и упал без чувств. Тут был Федор, который вместе с одной женщиной приготовлял бинт для кровопускания. Они не успели его поддержать, так это было мгновенно, Бросают кровь - кровь нейдет. Трут, качают - все бесполезно. Ивашев уже не существует...

Одним словом, 30 декабря вместо поминок Камиллы Петровны в тот самый час, как она скончалась, хоронят Ивашева, который сам для себя заказал обедню..."

Тамара Перцева (кандидат исторических наук)

4

Декабрист Василий Петрович Ивашев

Василий Петрович Ивашев родился 13 октября 1797 года. Отец его Пётр Никифорович Ивашев кадровый военный, по отзывам современников безукоризненно честный человек, ревностно служивший Отечеству. Пётр Никифорович был сподвижником А.В. Суворова, его адъютантом. Суворов писал об Ивашеве, что он «исполнял дело своё со всякою точностью и исправностью, был всегда при своём месте и примером, своей неустрашимостью подвергался всегда опасности, состоя до самого конца дела своего». В военную годовщину 1812 года генерал – майор Пётр Никифорович Ивашев в отставке, не смог быть в стороне от военных баталий. Вернувшись на военную службу он был активным защитником Отечества. Главнокомандующий М. И. Кутузов, лично знавший Ивашева, назначил его военным директором путей сообщения действующей армии. Генерал-майор сражался под Витебском, Малоярославцем, под Москвой. Он был участником Бородинского сражения, а потом строил Тарутинские и другие укрепления на пути наполеоновских войск. Петр Никифорович - главный управитель инженерных войск прошагал всю войну до Парижа, рядом с Кутузовым по дорогам, мостам, переправам, за которые нёс ответственность. Его генеральский китель украсили русские и иностранные ордена.

Сыну прославленного генерала Ивашева - Василию, в год начала Отечественной войны, исполнилось 14 лет. Юноша воспитывался в домашней обстановке, его гувернёром был француз Данокур и Василия, на французский манер, с детских лет называли Базиль. Знаменитый пианист Фильд, учениками которого были не менее знаменитые пианисты М.И. Глинка, А.Н. Верстовский, А.Л. Гурилев, обучал его игре на фортепиано. 1812 году Базиля отправляют на обучение в Петербург, в Пажеский корпус. Талантливый ученик программу этого учебного заведения вместо 5 лет, осваивает за 2 года и его сразу зачисляют корнетом в Кавалергардский полк. Ещё в Пажеском корпусе Василий подружился с однополчанином Алексеем Олениным, отец которого в то время был президентом Академии художеств. Пользуясь случаем, друзья посещают Академию, где неофициально занимаются живописью.

В отпускные дни Василий Ивашев гостит у родителей. Приезжает в отпуск в Ундоры он уже в блистательном мундире гвардейца - кавалергарда. Он легко и талантливо играет на музыкальных инструментах, пишет пейзажи, которые особенно ему удаются, сочиняет стихи. У родителей ему хорошо, радостно и легко. Он часто замечает как издали, за ним украдкой наблюдает красивая девушка, которая растёт и воспитывается вместе с сестрами Базиля. Это дочь гувернантки - француженки - Камилла Ле Дантю, которая по истечении достаточно большого промежутка времени невестой приедет к опальному жениху в Петровский Завод, где станет его женой. Но это произойдёт через несколько лет.

А пока, после отпуска, Василий вновь постигает военные науки. Его офицерская карьера складывается хорошо. В июне 1819 года он, уже ротмистр лейб-гвардии Кавалергардского полка, назначается адъютантом главнокомандующего Второй Южной армии генерала П.Х. Витгейнштейна.

Штаб Витгейнштейна находится на Украине, в местечке Тульчин. Здесь Ивашев знакомится с П.И. Пестелем, Н.В. Басаргиным, А.П. Юшневским и другими будущими декабристами. Здесь он вступает в тайное общество «Союз Благоденствия». В марте 1821 году, с организацией «Южного общества» он избирается в руководящую группу Тульчинской управы.

В восстании 14 декабря 1825 года Василий Петрович Ивашев не участвует. До января 1826 года он находится в доме отца в Симбирске и в Ундорах. Известие о восстании Ивашевым в Ундоры привозит их дальний родственник Д.И. Завалишин. А 23 января 1826 года Василия Петровича арестовывают и сажают в каземат Петропавловской крепости. Затем состоялся суд и зачитан приговор: осудить по 2 разряду, а это - лишение чинов, орденов, дворянства, имущества, права наследства, ссылка на 20 лет каторжных работ и вечное поселение в Сибири. После коронации Николая I срок каторги был сокращён до 15 лет. 7 июня 1827 года государственный преступник Ивашев был доставлен в Читинский острог. В камере он проживает с декабристами Мухановым и Завалишиным. Три года он делит с ними все невзгоды. С детства Василий Петрович имеет гордый и независимый характер, и здесь, в Читинском остроге, он не может примириться со своим положением. Как вспоминал Н.В. Басаргин «Ивашев, как я замечал, никак не мог привыкнуть к своему настоящему положению, и видимо тяготился им. Мы часто об этом говорили между собою, и я старался, сколько можно поддерживать его и внушить ему более твёрдости. Ничто не помогало. Он был грустен, мрачен и задумчив. Как-то раз на работе Муханов отвёл меня в сторону, сказал мне, что Ивашев готовиться сделать большую глупость, которая может стоить ему жизни, и что он нарочно решился мне сказать об этом, чтобы я с моей стороны попробовал отговорить его. Тут он мне объявил, что он вздумал бежать, и сообщил всё, что знал об этом». Услышанное повергло Басаргина в ужас. По воспоминаниям, «после работы отправился к Ивашеву, сказал ему, что мне известно его намерение и что я пришёл с ним об этом поговорить». Но Василий Петрович отвечал, что всё уже обдумал, что « далее оставаться в каземате он не в состоянии, что лучше умереть, чем жить таким образом».

Н.В. Басаргин уговаривает Василия Петровича « отложить своё намерение на одну только неделю», с целью всё хладнокровно обдумать. После уговоров Ивашев «дал мне слово подождать неделю». Но уже на третий день Василия Петровича требует к себе комендант. «Ивашев посмотрел на меня, но, видя мое спокойствие, с чувством сказал мне: «Прости меня, друг, Басаргин, в минутном подозрении. Но что бы это значило?- прибавил он. – Не понимаю».

С.Р. Лепарский вызвал к себе Василия Петровича для того, чтобы передать ему два письма. Одно письмо было написано рукой его матери, а другое от матушки его будущей жены - Мари-Сесиль Ле-Дантю, которое было адресовано к матери Ивашева. В нём говорилось о бескорыстной любви её дочери Камиллы к их сыну. Приезд Камиллы был спасением для впавшего в депрессию Василия Петровича Ивашева.

Свадьба француженки Ле-Дантю и Василия Петровича Ивашева состоялась в сентябре 1831 года в Петровском Заводе. Молодые были счастливы в браке, хотя через год, их счастье было омрачено невосполнимой потерей. Их первенец Сашенька родился слабым мальчиком, и через год и 4 месяца его не стало, Н.В. Басаргин писал: «У них родился сын, мой крестник. И это событие, можно сказать, удвоило их счастье. Хотя впоследствии, потеряв его на втором году жизни, они испытали всё то, что родительская нежность может испытать в таких случаях, но вскоре рождение дочери, тоже моей крестницы, утешило их и мало-помалу залечило их сердечные раны».

В июле 1836 года Ивашевы выезжают на поселение в Туринск, Тобольской губернии. Уже из Туринска Василий Петрович пишет родным:

«Да дарует нам небо – мне и моей Камилле - продолжение того безоблачного счастья, которым мы наслаждаемся в нашей мирной семейной жизни». В Туринск к Ивашевым тайно, переодевшись камердинером, нелегально приезжает родная сестра Василия Петровича - Елизавета Петровна, с деньгами и с письмами от родных, чтобы повидать брата с невесткой и обнять трёх племянников. А в феврале 1839 года в Туринск к молодым приезжает мать Камиллы - Мари-Сесиль Ле-Дантю. Но недолго длилось счастье воссоединения семьи. После недолгой болезни, Камиллы не стало, ей был всего 31 год. В письме к Е.П. Оболенскому 12 января 1840 года, Иван Иванович Пущин напишет: «Ты с участием разделишь горе бедного Ивашева. 30 декабря он лишился доброй жены, ты можешь себе представить, как этот жестокий удар поразил нас всех, трудно привыкнуть к мысли, что её уже нет с нами». «… Осиротели мы все без неё, эта ранняя потеря тяготит сердце невольным ропотом…» А Василий Петрович в неутешном горе: «…Нет у меня больше подруги, бывшей утешением моих родителей в самые тяжёлые времена, давшей мне восемь лет счастья, преданности, любви, и какой любви… Чистая, как ангел, она заточила свою юность в тюрьму, чтобы разделить ее со мной». А ровно через год всех потрясла смерть самого Василия Петровича Ивашева. Иван Иванович Пущин писал: «… В день своей смерти… сам заказал обедню в кладбищенской церкви в память своей жены к 30-му числу и на этой обедне его самого отпевали. Все жители соединились тут - он оставил добрую по себе память в Туринске…».

Так неожиданно трагически закончилась земная жизнь декабриста Василия Петровича Ивашева, который, по приговору суда всего лишь «за умысел» подвергся наказанию длиною в целую жизнь.

О.В. Коршунова

5

Неизвестная элегия В.П. Ивашева «Рыбак»

Ел. К. Решко

В.П. Ивашев принадлежит к числу тех декабристов, чье литератур­ное творчество не дошло до наших дней. Разносторонне одаренный человек, Ивашев писал стихи, переводил с французского, был художником и музыкантом, обладал способностями строителя.

Семья Ивашева тщательно собирала все, что относилось к его памяти. Его сестры сохранили переписку с сосланным братом. Собирали мате­риалы о декабристе и дочери его, главным образом Мария Васильев­на Трубникова 1, а впоследствии и внучки. До нас дошла обширная пере­писка декабриста и его семьи, охватывающая период с 1826 до 1841 г. 2 Отдельные письма отражают литературные вкусы Ивашева, раскрывают его духовный облик.

Дошли до нас и художественные работы Ивашева: виды Читы и Петров­ского завода, интерьеры тюремных камер и комнат в доме жены, авто­портреты, а также планы Читинского острога и Петровской тюрьмы, исполненные акварелью, тушью, карандашом и сепией, планы и фасады дома в Туринске 3. Сохранились варианты проекта памятника работы Ивашева для могилы его жены4; один из этих вариантов был использо­ван для установления памятника в Туринске, где похоронен и сам дека­брист.

Учился Ивашев живописи сначала дома, в Симбирске, потом в Мо­скве и Петербурге. Есть основание предполагать, что для занятий рисова­нием ему помогло знакомство с А.Н. Олениным, президентом Акаде­мии художеств, в доме которого он бывал; с сыном Оленина, Алексеем, Ивашева связывала общая деятельность в Союзе Благоденствия. Близкое знакомство Ивашева с условиями жизни учеников Ака­демии дает основание думать, что он был неофициальным учеником 5. И, наконец, его художественное наследие свидетельствует о серьезных знаниях основ живописи 6.

Иначе обстоит дело с литературным творчеством Ивашева. До нас не дошли ни стихи, ни поэмы, ни одно из его произведений, на основании ко­торых можно было бы судить о силе дарования Ивашева, кроме публи­куемой здесь элегии, положеннной им на музыку. Между тем о литератур­ной деятельности Ивашева известно из ряда источников. Обратимся прежде всего к его собственному свидетельству, ясно определяющему его основ­ную склонность к литературе, хотя в это же время музыка и живопись занимают далеко не последнее место в его интересах. Так, в ответах Следственной комиссии Ивашев сообщает: «Я приготовлял себя к военной службе, но занимался довольно и словесностью» 7.

Ответ Ивашева указывает и время, с которого литература стано­вится одним из любимых его занятий. Об этом имеется и другое свиде­тельство: «...ты знаешь, что ты был мой единственный учитель русской литературы, и так мне очень бы интересно знать, все так ли согласны наши вкусы», -  пишет ему сестра в Сибирь 8. Следовательно, литературой Ивашев занимался еще в Симбирске.

О поэтическом даровании Ивашева, проявлявшемся еще в додекабрьский период, мы узнаем из «Записок» А.П. Беляева, который сообщает, со слов самого Ивашева, что тот писал стихи своей будущей жене во время пребывания в отпуске в Симбирске 9.

Влияние на формировавшиеся литературные вкусы и мировоззрение Ивашева, приведшее его в Тайное общество, оказала, несомненно, та среда, в которой он вращался в петербургский период своей жизни. В 1815 г. Ивашев из Пажеского корпуса выходит корнетом в Кавалергард­ский полк, служба в котором сразу вводит его в круг будущих декабри­стов. Однополчанин Ивашева С.Н. Бегичев в 1817-18 г. принимает его в члены Союза Благоденствия, знакомит с Никитой Муравьевым, Грибо­едовым, А.Н. Олениным.

В доме Оленина Ивашев встречается с Кюхельбе­кером, М.П. Бестужевым-Рюминым и другими членами Тайного общества. Близко знаком был Ивашев с Н.М. Языковыми Н.И. Тургеневым, его со­седями по симбирскому имению и родственниками 10. Ивашеву Тургенев показывает свое вступление к Уставу «Ордена русских рыцарей»: «...на­писав 11/2 листа вступления к <...> покажу В.И.». Тургенева интересует и мнение Ивашева: «... был у В.И. и прочел ему вчера написанное. Ему нравится, мне также...» 11.

В 1819 г. Ивашев приезжает в Тульчин, где находится главная квар­тира 2-й Армии, уже как член Союза Благоденствия и сразу попадает в ре­волюционно настроенную среду людей, «...несравненно более моего зани­мавшихся по предметам политическим», как сообщает он Следственной комиссии. Здесь он читает политические сочинения русских и западно­европейских писателей и, по поручению Пестеля, делает из них выписки. «Занятие, данное мне, Барятинскому и Крюкову (адъютанту Главно­командующего 2-й армии), состояло в выписке из сочинений Барюеля о Вейсхауптовом тайном обществе, и особенно возложено было на меня...», - показывает он на следствии.

Ивашев - первый читатель «Рус­ской правды» и свидетель ее создания: «Читанное мною из сочинений Пестеля, в то время как я жил на его квартире, состояло из отрывков, касающихся устройства министерств...» 12. В это время Ивашев становится одним из ближайших друзей Пестеля, который оказывает на него силь­нейшее влияние. После Московского съезда и ликвидации Союза Благоденствия Ивашев, по свидетельству Пестеля, «...был из первых чле­нов Южного общества, оставшийся и при решении продолжения оного в 1821» 13.

Но в Тульчине Ивашев интересовался не только политикой. О его лите­ратурных и музыкальных занятиях того времени образно свидетель­ствует А.П. Барятинский в «Послании Ивашеву» 14. Барятинский упре­кает Ивашева в небрежении к талантам и призывает к вдохновению:

О ты, кем Лафонтен легко переведен,
Тебя вниманием приветил Аполлон,
Ему твои стихи читать всегда приятно
(Ведь там, в жилище муз, и наша речь понятна!).
А сам старик-поэт в твоих словах живых
С восторгом узнает им сочиненный стих
И в мирных тех местах, где обитают тени,
Пленяется игрой повторных превращений.
Так было... Но твое воображенье спит.
Стыдись! Пусть мой упрек тебя расшевелит.   
А если, Ивашев, боишься ты цензуры -
Вот пианино! Сядь, коснись клавиатуры,
Забудь мои стихи и горький мой упрек
И звуков разбуди бушующий поток!

Указание на цензуру, которой должен бояться Ивашев, позволяет предполагать, что он писал уже в то время стихи, носившие «непозволи­тельный» политический характер. Указания на сатирические элементы в творчестве Ивашева встречаются в декабристской литературе, в частно­сти в «Записках» Д.И. Завалишина, который приводит отрывок из са­тирической песни Ивашева, высмеивающей неудачный поход Дибича в Польшу в 1831 г. 15 К сожалению, вся песня целиком не сохранилась и дошла до нас только в отрывке.

В «Послании Ивашеву» черпаем мы и первые сведения о его музыкаль­ных композициях:

По пестрым клавишам, не ведая преграды,
Умеешь прокатить ты громкие рулады
И, наконец, аккорд тяжелый уронив,
В молчании следить, как замер твой мотив.
Твои фантазии и дум твоих волненье
Внимающих тебе приводят в восхищенье.

И дальше:

...Ты радость светлых дум и грусть раздумий
Умеешь передать на клавишах проворных.
Упреки тщетные! Что толку сожалеть!
Душа твоя во сне, не станут струны петь.
Увы! Ты за столом давно сидишь уныло.
Перо твое в пыли, и высохли чернила.
Бумажные листы, сверкая белизной,
Давно нетронуты, лежат перед тобой.
Опершись на руку и опустив ресницы,
Ты взгляда своего не сводишь со страницы.
Другая же рука, как будто в забытьи.
Отстукивает вновь мелодии свои
По гладкому столу, сверкающему лаком,
Послушно следуя безмолвным нотным знакам.

О музыкальных композициях Ивашева упоминает в письме из Сибири и его жена. Она пишет, что любит слушать «импровизации Базиля» 16. О музы­кальном даровании Ивашева вспоминает и А.П. Беляев: «... он был <...> прекрасно образован и к тому еще обладал редким музыкальным талан­том...» 17. Игре на фортепиано Ивашев учился у знаменитого Фильда, среди учеников которого были М.И. Глинка, А.Н. Верстовский, А.Л. Гурилев, В.Ф. Одоевский и др. Фильд гордился Ивашевым как своим учеником. К сожалению, музыкальных произведений Ивашева не сохранилось, кроме публикуемой ниже композиции.

Из следственного дела Ивашева известно, что он читал и распростра­нял среди тульчинских членов Южного общества политические «стихи вполне преступного содержания», которые получил от В.Л. Давыдова в Линцах в доме у Пестеля в 1824 г.: «... после ужина, читая разные но­вые стихотворения, Давыдов вынул наконец те <...>, о которых он сказал мне <...>, что эти песни привезены из Петербурга. Я имел глупость их списать и, приехав в Тульчин, <...> показал их Пушкину 1-му и дал ему списать» 18. Ивашев добавляет, что, «кажется», сжег их.

Если Ивашев сжег из осторожности не принадлежавшие ему антипра­вительственные песни, надо полагать, что он не пощадил и собственных стихов того времени, вероятно тоже имевших далеко не невинный ха­рактер. Естественно, что хороший конспиратор, скупо дававший показа­ния Следственной комиссии 19, Ивашев в ожидании ареста уничтожил свои бумаги, с которыми, вероятно, погибли и его литературные произведения додекабрьского периода.

В читинской и петровской тюрьмах Ивашев поддерживает близкие отношения с Н.А. Бестужевым, Мухановым, Басаргиным, Одоевским, Беляевыми, Розеном, Пущиным, Волконским, Юшневским и другими декабристами, с которыми его роднят и сближают общность интересов, литературное и живописное творчество.

О литературной деятельности Ивашева периода каторги и поселения мы черпаем сведения из мемуарных источников. Так, Розен вспоминает: «Вдохновенными поэтами были у нас А.И. Одоевский, П.С. Бобрищев-Пушкин 2-й и В.П. Ивашев...». Он же сообщает о написанной Ивашевым большой поэме «Стенька Разин» 20. Мы не сомневаемся, что поэма была окрашена политическими мотивами и из предосторожности уничтожена или самим Ивашевым или его товарищами.

Есть предположение, что Ивашевым написаны слова на музыку Пестеля. М.К. Азадовский обосновывает эту гипотезу тем, что среди ближайших друзей Пестеля поэтами были только Барятинский и Ивашев. Но Баря­тинский не писал стихов на русском языке. Автор названного стихотворения с предельным лаконизмом, в простых и скупых словах сумел выразить все величие спокойно ожидающего казни декабриста:

Заалел восток ...
Зарей последней наслаждаюсь!
Пусть свершится рок,
Ему без спора покоряюсь

и т. д. 21

Ивашев принимал также горячее участие в обсуждении и разборе произведений своих соузников. Об этом рассказывает А.П. Беляев, вспоминая о таланте Одоевского: «Первыми его слушателями, критиками и ценителями всегда были мы с Мухановым и Ивашевым» 22.

На поселении в Туринске, куда Ивашев переехал с семьей в 1836 г., он много времени уделял музыке и живописи, а также литературной работе. По поручению отца он начал переводить на русский язык биографию Суворова, написанную Антингом с поправками П.Н. Ивашева, и привлек к этому Басаргина 23, но внезапная смерть Ивашева не дала ему закон­чить его труд. Работал Ивашев и над постройкой своего нового дома: «... по вечерам читаем <...>, не то черчу свои планы и фасады...» 24.

Тяжелое душевное состояние Ивашева, вызванное смертью его роди­телей (в 1837 и 1838 гг.), подверглось новому потрясению, надломив­шему его здоровье, - в 1839 г. трагически скончалась его жена. Но и в тяжелый год вдовства он не утрачивает способности к дея­тельности, хотя жизнь его явно угасает. По утрам он занимается чтением с пятилетней дочерью Машей, дает уроки на фортепиано дочери дека­бриста Анненкова Оле, остальное время до полудня пишет, читает, за­нимается живописью 25.

Оставшиеся после смерти Ивашева литературные, художественные и музыкальные произведения были увезены его родными из Сибири, а затем распылились и рассеялись. Е.П. Языкова жила в это время за границей и не могла воспрепятствовать расхищению бумаг брата, которые брали себе «на память» многочисленные родственники и знакомые. Часть осталась и в Сибири. Об этом свидетельствует Басаргин: «...у меня сохрани­лись кое-какие бумаги и памятки покойного, которые будут для Вас драгоценными», - сообщает он Языковой 26.

При публикации единственного сохранившегося поэтического музы­кального произведения Ивашева мы не ставили себе целью дать исчерпы­вающий анализ его творческого наследия. Мы лишь дали краткий обзор литературной, художественной и музыкальной деятельности декабриста. Публикуемый здесь автограф музыкальной композиции Ивашева в 1936 г. был передан автором этих строк в Гос. Литературный музей в Москве вместе с живописными произведениями декабриста и другими се­мейными реликвиями, почти целое столетие хранившимися у потомков Ивашева. Музыка и слова элегии «Рыбак» принадлежат Ивашеву. Первые строки элегии написаны под влиянием баллады Гёте «Рыбак», популяр­ной в те годы в переводе Жуковского.

Приводим текст элегии:

Рыбак

Волна шумит, волна бушует
И с пеною о берег бьет.
На берегу сидит, тоскует
Младой рыбак и слезы льет.
Грозой челнок его разбило,
Напрасны были все труды.
Погиб, но белое ветрило
Еще мелькает из воды.
То погрузится, то всплывает,
Как бы прощаясь с рыбаком,
Так пламень жизни догорает
С весной в страдальце молодом 27.


Подпись автора и дата в тетради отсутствуют. На обороте обложки сделана лишь надпись М.В. Трубниковой или Ек. К. Решко (внучкой декабриста): «Романс сочинения В.П. Ивашева». На листах альбома имеются водяные знаки 1819 года, которые отнюдь не определяют времени написания романса. Вернее всего, что он был написан в последний год жизни декабриста (1840) и навеян смертью жены.

Композитор Ю.А. Шапорин, ознакомившись с произведением «Ры­бак», нашел, что романс, написанный В.П. Ивашевым, «говорит о не­сомненной музыкальной одаренности декабриста. Мелодия этого романса широка и напевна. Гармония естественна и в то же время не лишена изобретательности».

Примечания:

1. Мария Васильевна Трубникова (1835-1897) - старшая дочь Ивашева, известная деятельница женского освободительного движения второй половины XIX в. О ней см.: О.К. Буланова. Три поколения. М.-Л., 1928, стр. 66-134.

2. ЛБ. Письма Ивашевых. Отдельные письма находятся в гос. архивах и музеях СССР.

3. Гос. Литературный музей (Москва). Отдельные работы - в музеях Москвы и Ленинграда, а также в моем собрании.

4. Камилла Петровна Ивашева (рожд. Ле-Дантю) - род. в 1808 г., умерла в Туринске 30 декабря 1839 г. В 1933 г. памятник на могиле Ивашевых был неиз­вестно кем разрушен и сейчас восстановлен по фотографии.

5. Письмо Ивашева к Е.П. Языковой от 29 ноября 1840 г. - ЛБ, М. 5790, л. 130-130 об.

6. Об Ивашеве как художнике см. в статье М.Ю. Барановской «Художни­ки-декабристы». - Сб. «Декабристы в Сибири». Новосибирск, 1952, стр. 192-193.

7. ЦГИА, ф. № 48, д. 419 (Ивашева), л. 12.

8. Письмо Е.П. Языковой к В.П. Ивашеву от 21 марта 1830 г. - ЛБ, М. 5782, л. 165 об.

9. Беляев, стр. 218.

10. Сестра декабриста, Е.П. Ивашева, была замужем за П.М. Языковым, братом поэта. С Тургеневыми же Ивашевых связывали близкие дружеские от­ношения и родственные узы - отец Н.И. Тургенева и отец, В.П. Ивашева были двоюродные братья.

11. «Архив Тургеневых», вып. 5, стр. 41 и 42.- По семейным преданиям известно, что «В.И.» - В.П. Ивашев. Такое же предположение высказано и А.Н. Шебуниным («Письма Тургенева», стр. 48).

12. ЦГИА, ф. № 48, д. 419, лл. 12 об., 24, 27 об., 33 об.

13. Там же, л. 46.

14. «Поэзия декабристов». Л., 1950, стр. 644-646 (перевод В.А. Рождественского), ранее - «Былое», 1926, № 1, стр. 11-12 (перевод Ф. Сологуба).

15. Завалишин, стр. 273.

16. О.К. Буланова. Роман декабриста. М., 1933, стр. 283.

17. Беляев, стр. 219.

18. ЦГИА, ф. № 48, д. 419, лл. 40 об. - 41. - Пушкин 1-й - декабрист Н.С. Бобрищев-Пушкия.

19. Тщательное изучение следственного дела Ивашева позволяет определить ос­новную линию, которой он придерживался во время допросов: сохранение конспирации. Ивашев дает очень расплывчатые и неясные показания, отговаривается незна­нием, запамятованием, ссылается на долговременные отпуска. Но от ответственности Ивашев не уклоняется и просит считать его виновным наравне с другими: «В обвинение себе скажу, что я согласился на все сделанные тогда предложения и что не менее вино­ват других тут бывших членов, - наравне с другими виноват,если и решено даже было то, что теперь не помню...» (ЦГИА, ф. № 48, д. 419, л. 23).

20. Розен, стр. 175.

21. ЦГИА, ф. № 1463, оп. 1, ед. хр. 362 (на папке надпись: «Из архива Сабуро­вых»). См. также «Лит. наследство», т. 59, стр. 707.

22. Беляев, стр. 206.

23. П.Н. Ивашев (1767-1838) - бывш. начальник штаба Суворова, писал воспоминания о великом полководце. Отрывок из них опубликован в «Отеч. записках», 1841, т. XIV («Материалы для истории века Екатерины Великой. Из записок о Суво­рове»). У П. Н. Ивашева хранились и «своеручные записки гр. Суворова» (ЛБ, М. 5790, лл. 309-312. - Эти записки Суворова не дошли до нас).

24. ЛБ. Письма Ивашевых. М. 5779, л. 33.

25. Письмо Ивашева к Е.П. Языковой. - ЛБ. Письма Ивашевых за 1840 г. М. 5779, л. 122 (ср. О.К. Буланова. Указ. соч., стр. 357).

26. Письмо Н.В. Басаргина к Е.П. Языковой от 4 апреля 1841 г. - О.К. Була­нова. Указ. соч., стр. 371.

27. ЦГИА, ф. № 1714, оп. 1. ед. хр. 1. - В автографе имеются нотные описки.

6

Е.П. Ивашева

К биографии П.Н. Ивашева - отца декабриста

Пётр Никифорович Ивашев, представитель восьмого поколения рода Ивашевых, отец декабриста Василия Петровича Ивашева, родился в 1767 г. и, как было принято в то время, 13 лет был записан рядовым в Преображенский полк. После семи лет пребывания в унтер-офицерских чинах был назначен ротмистром в Полтавский легкоконный полк (1787 г.) и принял участие в турецкой войне под командой графа Суворова-Рымникского. За штурм Очакова переведён секунд-майором в Сумский легкоконный полк (1788 г.), за штурм Измаила - в Фанагорийский гренадерский полк премьер-майором (1790 г.). Во время штурма Измаила Пётр Никифорович был дежурным при Суворове и "под командою исполнял дело своё со всякой точностью и исправностью, был всегда при своём месте и примером, своею неустрашимостью подвергался всегда опасности, состоял до самого конца дела сего".

Все эти кампании Пётр Никифорович проходил под началом великого полководца А.В. Суворова и в течение восьми лет, с 1788 по 1796 г., находился при фельдмаршале, причём последние четыре года был начальником штаба Суворова.

В 1793 г. приказом Екатерины II был вызван из армии и назначен в экспедицию по строительству южных крепостей города и порта Одессы, за что получил звание подполковника. По словам Петра Никифоровича, он "по верноподданническому долгу всё своё внимание и попечение обращал на вспоспешествование крепостных работ и в соблюдении экономии".

В 1794 г. при начале польской войны Суворов вызывает Петра Никифоровича из Одессы, и всю кампанию, вплоть до взятия Варшавы, он снова находится при штабе Суворова.

Великий полководец был весьма дружественно расположен к Ивашеву; в своих письмах он называет его "другом", а на обращаемые к нему вопросы о его деятельности говорил: "Спросите у Петра Никифоровича, он лучше меня всё знает".

Доверяя Петру Никифоровичу, Суворов поручает ему сделать исправления неточностей в изложении Антинга его жизнеописания.

Вот выписка из письма Суворова Петру Никифоровичу: "Во второй части Антинг скворца дроздом встречает, много немогузнайства и клокотни - тебе лучше известно, куда пуля, куда картечь, где штык, где сабля; исправь, пожалуй, солдатским языком, отдай каждому справедливость и себе - я свидетель".

В 1796 г. Пётр Никифорович был назначен на Кавказ в предполагавшуюся Персидскую кампанию полковником Нижегородского драгунского полка. В марте 1798 г. произведён в чин генерал-майора и назначен шефом Таганрогского драгунского полка. В это время ему был 31 год. Чин генерал-майора он получил за личные заслуги: ни протекции, ни высоких связей он не имел. В конце 1798 г., по прошению, вышел в отставку в чине генерал-майора и уехал на родину в Симбирск, в своё имение Ундоры.

Известно, что в 1806-1807 гг. Ивашев был начальником ополчения Вятской губернии, за что получил медаль и орден Анны 2-го класса; после этого живёт в Симбирске и занимается сельским хозяйством. Он заводит большое хлебопашество, строит суконную и полотняную фабрики, стеклянный и сахарный заводы.

Несколько ранее, как об этом вспоминает Пётр Никифорович в своих "Записках о Суворове", в начале мая 1800 г., фельдмаршал приехал больной в Петербург, в квартиру своего племянника Хвостова; "по ходатайству оправдания, - пишет Пётр Никифорович, - я находился в столице. По долгу сердца я не отходил от него, с моих только рук принимал он назначенную ему пищу. В 12-й день кончил жизнь, как христианин. Трудно описать сильное изображение горестных чувств на лицах солдат и народа при поклонении телу в квартире его и во время похорон".

В середине 1811 г. Ивашев снова возвращается на военную службу - уже по ведомству путей сообщений - и в июне этого же года причислен к корпусу инженеров путей сообщения с назначением начальником VII округа.

VII округ занимает обширную пограничную полосу по западной границе. Сюда входят губернии Эстляндская, Курляндская, Лифляндская, Виленская, Минская, Могилёвская, Смоленская и Псковская, и гражданским губернаторам этих губерний даётся предписание о содействии начальникам округов в доставке нужных для строительства материалов и организации транспорта и рабочей силы.

Александр I, предвидя неизбежность войны с Наполеоном, особенное внимание обращает на укрепление этой границы, и Пётр Никифорович строит коммуникации от озера Сабеж, через город Сабеж, реку Дриссу и систему мелких рек и озёр (впоследствии Дрисский лагерь).

В его ведении находятся порты Рижский, Ревельский, Нарвский, Виндавский, Либавский и Перновский. Перестраивается крепость в Риге, вновь строится крепость в Бобруйске, в Динабурге, тэт-де-пон в Борисове, мост через Березину, что подтверждается письмами к Петру Никифоровичу от генерал-инспектора Совета корпуса путей сообщения Франсуа Деволана.

В 1812 г. главнокомандующий Кутузов назначил Ивашева на должность директора путей сообщения действующей армии. Кутузов прибыл в Царёво-Займище 17 августа; отступление началось 19 августа. Приказ Кутузова гласит: "Всем пяти пионерным ротам и одной минёрной составить команду под началом генерал-майора Ивашева; к каждой из сих рот предполагается с пристойным числом офицеров придать ратников по 500 человек, которых взять из оставшихся без распределения Смоленского ополчения и из армии I и II, что и представляется исполнить генералу Ивашеву через представления его главнокомандующему. Сверх сего ему же составить команду из 600 человек конных ратников, которых удобно было бы обращать впереди армии для исправления дорог, без утомления людей, и пионерные роты во время марша армии разделять так, чтобы одна зак кавалерией исправлять могла дороги для колонн пехоты, а другая за нею для арьергарды; в лагерь же в случае полевых укреплений имеют быть роты сии употребляемы в работу по требованию инженеров".

В дневнике реляций Петра Никифоровича Кутузову перечислены все виды работ, выполненных инженерными войсками за период с 21 августа по 24 ноября (этот дневник был опубликован в военно-историческом журнале за 1939 г.). За сражение под Бородином Пётр Никифорович был награждён орденом Анны 1-й степени.

Деятельность его в Отечественной войне в звании директора путей сообщения действующей армии была высоко оценена дежурным генералом при фельдмаршале Коновницыным и командующим I армией Витгенштейном. Граф Коновницын так характеризует П.Н. Ивашева: "Долгом своим ставлю свидетельствовать о г[осподине] генерал-майоре и кавалере Ивашеве, который в кампании 1812 г., командуя обеими бригадами военного отделения корпуса инженеров путей сообщения, 4 пионерными и 2 понтонными ротами, в продолжении отступления армии от Колоцкого монастыря до Тарутина и потом в преследовании неприятеля до рубежей России армия обязана была во многих случаях неусыпным его стараниям в постройке разных для неё переправ и проложения дорог по местам крайне трудным, так что ни малейшей нигде остановки не было, за что от покойного фельдмаршала неоднократно получал известную благодарность. На всех позициях проходных и на тех, где армия располагалась в боевой порядок, на ответственности сей части службы лежало поспешнейшее устройство всех съездов и переправ по неровным рытвинам и буграм и сооружение многочисленных мостов по рекам, которые по проходе арьергардов тотчас должны были быть уничтожены, нередко под огнём неприятеля. На некоторых позициях г[осподину] генерал-майору Ивашеву поручаемо было устроение некоторых укреплений и засек. Для атаки неприятеля при Тарутино сооружены были им мосты через реку Нару и переправы по болотистым местам, в самом близком отстоянии от левого крыла неприятеля, так скрытно и поспешно, что удаче важному сему делу много способствовало, и сверх того имел по армии разных поручений, кои всегда с отличным усердием и ревностью исполнял. В делах с неприятелем везде был, где только случай ему позволял; оказывал везде мужество, ревность, усердие и неутомимость, о чём сие ему и даю, 1814 г., сентября 7-го дня, СПб.

Генерал-адъютант Коновницын".

Князь П.Х. Витгенштейн выразил свой отзыв в виде личной благодарности: "Инженер-генерал-майору Ивашеву. Обязанностию я поставляю принесть вам мою благодарность за отличное исправление деланных вашему превосходительству от меня поручениев во всё время нахождения вашей службы под командою моею; от отличной храбрости вашей и о беспрерывном содействии общим пользам я имел щастие в предоставлениях моих его императорскому величеству рекомендовать вас два раза. Теперь же приятным нахожу долгом изъяснить вам через сие чувства моей признательности.

Генерал от кавалерии князь Витгенштейн

С.-Петербург, сентября 12-го дня 1813 г."

Весь заграничный поход 1813-1814 гг. Пётр Никифорович проделал с армией, но в литературе об этом походе у первых историков Отечественной войны Михайловского-Данилевского и Богдановича имя его не встречается.

Об участии Петра Никифоровича в дальнейших действиях союзных войск свидетельствует полученный им орден Прусского Красного Орла II класса, сопровождаемый документом, подписанным в Париже императором Фридрихом: "Чтобы выразить вам, весьма уважаемый господин генерал, моё удовлетворение вашими выдающимися заслугами в окончившейся войне, я представляю вас к моему ордену Красного Орла II класса и наделяю вас соответствующим письменным удостоверением. Остаюсь с уважением к вам, господин генерал,

благосклонный Фридрих.

Париж, 30 мая 1814 г."

Из приказа генерала от кавалерии князя Беннигсена также видно, что Пётр Никифорович участвовал в блокаде Гамбурга, а после отречения Наполеона и отхода французских войск от Гамбурга он получил разрешение вернуться в Россию. Приказ гласит:

Господину генерал-майору и кавалеру Ивашеву.

Оказываемое вашим превосходительством усердие во всё продолжение нахождения вашего при вверенной армии при блокаде Гамбурга поставляют мне в обязанность изъявить вашему превосходительству особенную мою признательность; по нынешним же обстоятельствам и по расположению армий, не предвидев надобности удержать далее вас здесь, предлагаю: отправиться вам в Санкт-Петербург и явиться у своего начальства.

Генерал от кавалерии князь Беннигсен

Июль 19-го дня 1814 года. Гл. кв. гор. Гамбурга.

Возвратясь в Петербург, Ивашев уже в начале сентября подаёт рапорт Деволану, в котором указывает на большое значение в военных действиях постоянных инженерных частей и начинает хлопотать о награждении тех офицеров, которые вместе с ним участвовали в работе инженерных войск во всё время контрнаступления, о чём говорят его рапорты по корпусу путей сообщения. Сам он за заграничный поход получил орден Владимира 3-й степени. А в начале 1815 г. получает в своё ведение III округ путей сообщения, охватывающий область от Москвы до Волги с её притоками, и проявляет здесь свою плодотворную деятельность, показателем которой может служить благодарственный адрес моршанского купечества, подписанный чуть ли не сотней лиц, за организацию сплава хлеба по реке Цне и Волге в весеннее половодье 1815 г., когда благодаря его предусмотрительности, принятым мерам и личному руководству не произошло ни одной аварии и весь сплав прошёл в три дня вместо обычных двух недель.

Окончательно выйдя в отставку в 1817 г., Пётр Никифорович с семьёй жил в Симбирске и в имении Ундорах, расширял своё хозяйство: занимался хлебопашеством, заводил овцеводство, строил новые заводы, заботливо относился к своим крестьянам. Для них он построил больницу, способных мальчиков отправил в сельскохозяйственную школу; вводил у крестьян общинную запашку, изобрёл жатвенную машину. Вот выписка из его письма к сыну от 13 ноября 1837 г.: "Моя цель - облегчать труд трудящегося народа, то есть того класса людей, которым государство высится и о ком пресловутые писатели агрономических и хозяйственных творений никогда и нигде не упоминают; меня полевые их занятия давно приводят в сострадание. Прошедшее лето я большую часть провёл в городе, удаляясь от общества, один с карандашом или книгой сидел в кабинете. В полях жнут, меня опять кидает в жаркое сострадание, начал обдумывать, составил чертёж, другой, третий; наконец один подал надежду, отдал рисунок приспособить на пробе. Опыт показался удачным - вся полоса сострижена чисто, ни одного колоса или зерна не осталось при ближайшем осмотре сбежавшихся смотреть крестьян. Как приятно было видеть их восхищение!"

Усовершенствовал он и мукомольное дело, ввёл новую конструкцию поставов в мельнице, и, когда некий иностранец претендовал на получение привилегии на изобретённое якобы им усовершенствование, Пётр Никифорович высказал протест, так как это усовершенствование им давно уже предложено и введено у всех окрестных помещиков. Принимал деятельное участие в разных сельскохозяйственных обществах, как в отечественных, так и в иностранных. Сохранился диплом Лейпцигского экономического общества об избрании его 14 марта 1814 г. в почётные члены. Он был членом-корреспондентом общества овцеводства в России.

В 1826 г. Петра Никифоровича постиг жестокий удар - арест сына Василия Петровича за участие в движении декабристов. Отец едет вслед за ним в Петербург, надеясь личными связями и своими прежними заслугами добиться облегчения участи сына. Он посещает Татищева - председателя Следственной комиссии, своего бывшего товарища по военной службе, и Татищев разрешает Петру Никифоровичу одно свидание с сыном и переписку. Всё время следствия по делу сына он жил в Петербурге, заботился о нём и с каждой почтой писал письма жене, Вере Александровне, в которых личность его рисуется весьма ярко - как хорошего семьянина, нежного отца и заботливого хозяина. В Петербурге Пётр Никифорович живо интересовался всеми новшествами, посещал заводы, познакомился с архитектором Монферраном и ездил с ним на постройку Исаакиевского собора.

По делу сына он дважды подавал Николаю I прошение о пересмотре дела, но его прошения "исчезают в канцелярии".

Полгода длится следствие, и ещё более полугода Пётр Никифорович ждал отправки сына, осуждённого по II разряду, на каторгу, и всю свою остальную жизнь мечтал о свидании с ним, но так и не получил его.

В письмах к жене Пётр Никифорович пишет: "Наши письма, видимо, просматриваются, ибо приходят распечатанными", и, возмущённый этим, говорит: "...впрочем, я рад, что переписка наша будет известна правительству пусть читают, пусть заимствуют святость наших чувств, наши помыслы о благе промышленности, что составляет пользу общую и истинную для самого государства. Ежели же и поговорим худо о притесняющих нас, притесняющих вместе и устои государственной промышленности, пусть прочтут, пусть ведают, что их трактуют как злостных употребителей врученной им доверенности. Хуже сего не найдут они в переписке и сердцах Ивашевых".

Во всю свою жизнь Пётр Никифорович остаётся верным поклонником фельдмаршала Суворова и составляет записки о его деятельности. Он считает своей "священной обязанностью" исполнить данное ему Суворовым поручение исправить II том записок Антинга, которым фельдмаршал был недоволен.

В записках о Суворове он отмечает: "Поручение покойного князя Суворова лежало на душе как священнейшая обязанность, но разные события и обстоятельства, а более недоверчивость к собственному дарованию были сильными преткновениями к исполнению моего долга; наконец, в свободные дни моей жизни осмелился я делать приступы к исправлению и дополнению о военных происшествиях, повествуемых во II томе Антингова сочинения, особыми выписками, которые вместе с историей Антинга предоставляю для перевода на отечественный язык свежему и лучшему перу".

22 августа 1838 г. Пётр Никифорович пишет сыну в Туринск: "С завтрашнею почтой хочется мне отправить к тебе Антингово сочинение с некоторыми моими переменами, и посетуете очень справедливо, что они не на русском, а на дурном моём французском изложены, но так как и само сочинение не изящный имеет слог, то я решился продолжать подобным. Надеюсь, что перевод исправит его; ручаюсь, что верность событий тщательно соблюдена. Из приложенной тетради отрывков или памятных записок вы усмотрите, что без погибших материалов я прибегать должен был к одной памяти, в которой только осталось, что близко зависело от собственного исполнения поручений Суворова к общему делу принадлежащих. Отбивали память очаковские взрывы и измаильские брёвна и разные в жизни события под старость".

По получении этих записок Василий Петрович в письме от 1 декабря 1838 г. пишет отцу: "Вот уже третья неделя, как в руках у меня с Басаргиным написанный вами журнал путешествий Суворова и Антингова история. Мы оба нашли, что один порок вашего отрывка тот, что слишком краток, но и в нём вы успели удачно добавить несколько черт к известному характеру знаменитого полководца. Я знал отчасти прежде ваши к нему отношения, но много нашёл совершенно для меня нового. А с каким удовольствием я припоминал то, что мною от вас слышано - того не умею выразить. Жадно перечитывал я и в Антинге, и в ваших добавлениях те места, где упоминается о вашем военном поприще и о доверенности, которую питал к вам славный вождь".

К сожалению, после скоропостижной кончины Василия Петровича записки эти пропали.

Дом Ивашевых в Симбирске и Ундорах считался средоточием передового и образованного общества, съезжавшегося к ним со всей округи. Здесь бывали философы, историки, литераторы: братья Тургеневы, Карамзин, Языков, Дмитриев, Соллогуб, Лабзин. Когда на территории усадьбы был обнаружен минеральный источник, Пётр Никифорович посылает воду на анализ в Казань и по получении результата, признавшего воду высококачественной, организует у источника "домашний курорт", построив там ванную галерею. Свидетельство вице-президента Академии художеств А.Ф. Лабзина, лечившегося в Ундорах в 1824 г., о целебных свойствах Ундоровской минеральной воды в настоящее время реализуется заводом по разливу воды и здравницей.

Скончался Пётр Никифорович Ивашев 21 ноября 1838 г. в своих Ундорах внезапно, один, - все дочери были замужем и жили отдельно, а сын был в далёкой ссылке.

Как подтверждение его хорошего отношения к крестьянам может служить тот факт, что крестьяне, провожая его тело в Симбирск для погребения, не дали везти его на лошадях, а все 35 вёрст несли гроб на руках, а когда ввиду громадного скопления народа губернатор распорядился не пускать "простой народ" в церковь на отпевание, то крестьяне так энергично выразили свой протест, что распоряжение было отменено.

В местной газете "Симбирские губернские ведомости" 26 ноября 1838 г. был помещён некролог - первый по времени в печати некролог о местном жителе. В нём говорится об "общеполезной жизни уважаемого и любимого согражданина нашего. Ум, просвещённый высшим образованием, свойства души истинно благородные, характер кроткий, сердце доброе соделывали Петра Никифоровича бесценным для его семейства и для всех его близко знавших".

Вот отрывок из письма Василия Петровича к сестре Елизавете Петровне Языковой после кончины отца: "Как бы предчувствуя, что нас скоро оставит, он расточал любовь свою каждому из нас, точно будто спешил запечатлеть в сердцах наших доказательство родительской привязанности. Разлученный с нами, он старался хоть поделиться со мною знаниями своими и заменить присутствие, прикрыть разлуку подробностию сведений о всём, что придумывал изобретательный и деятельный ум его. Вспомни, мой друг, с каким уважением мы говаривали о действиях его, которые иногда во вред ему, с ущербом имуществу и силам всегда клонились на пользу общую. На службе же не щадил себя. Не щадил имущества и трудов, когда надеялся изобрести или распространить что-либо полезное в применении науки к изделиям. И с этим вместе - какая деятельность. В днях его, как и в сердце, пустого места не было".

Военная деятельность Петра Никифоровича Ивашева при двух великих русских полководцах - Александре Васильевиче Суворове и Михаиле Илларионовиче Кутузове - заслуживает внимания историка и свидетельствует об умении их подбирать для работы людей, способных помогать им в военном деле и в славных войнах русского народа.

7

П.Н. Ивашев

Материалы для истории века Екатерины Великой. Из записок о Суворове. Доставлено графом В.А. Соллогубом 1

[Примечание редакции: В прошлом году скончался в Симбирске отставной генерал-майор Петр Никифорович Ивашев, бывший начальником штаба при фельдмаршале Суворове. Помещаемый здесь отрывок из его записок найден после кончины его в бумагах, -  и нам остается только сожалеть, что он не исполнил намерения своего - составить полное жизнеописание обожаемого им полководца. Благодаря графа В.А. Соллогуба за сообщение нам этого драгоценного отрывка, мы нужным считаем прибавить, что эта статья напечатана здесь в том самом виде, как написана покойным генералом Ивашевым, без всякого изменения в слоге: всякое изменение лишило бы ее оригинальности и того искреннего чувства, которым она вся проникнута.]

Араб, Калмык, Кафр и Бедуин равно поют своих героев.

Влечением этого родного, высокого чувства везде с большею пред прежним справедливостью ценят память знаменитых мужей, упрочивших славу и силу отечества на неопределенные времена. На пространстве обширной России встречаются очень-часто люди, исполненные пламенных чувств к славе отечества и сожалеющие, что прошло уже сорок лет, как угасла громоносная жизнь Суворова - а отечество не имеет истории героя, блестящими подвигами и длинным рядом побед прославившего его оружие и признанного народами не в одном просвещенном мире великим из полководцев.

Творение Фукса2 – его описание итальянской кампании, недостаточно оценяется людьми сведущими о этой знаменитой эпохе, где Суворов доказал свету свою гениальность в военном ремесле (2) и озарил основными фактами последующих по нем военачальников, в числе коих не унизился признать себя и незабвенный Наполеон. Изданные же Фуксом анекдоты принимаются игрою воображения, плодовитым его пером произведенными, но нельзя не отдать справедливости Фуксу за сочиненные им историю и анекдоты, весьма сходно снятые с оригинального характера разговоров Суворова – и, как за единственное творение, в библиотеках наших по сие время находящееся.

Приметно, что первое издание его «Истории Суворова» было почерпано из весьма-сокращенной истории, сочиненной в 1794 и 1795 годах, бывшим адъютантом фельдмаршала, иностранцем Антингом, в двух небольших томах на французском языке и изданной уже по кончине Суворова, в Англии, двумя тиснениями.

Антингова: Histoire des campagnes du comte Souvoroff Rymniksky» тем уважительнее, что в 1795 году, в Варшаве сочинитель читал свое произведение графу Суворову и первый том собственными фельдмаршала замечаниями тогда же был исправлен3. Вторым же томом Суворов был недоволен, поручил мне, по возвращении из Одессы, указать Антингу недостатки и неверные повествования, вкравшиеся в его сочинение от слабого знания русского языка, и часто по той же причине превратно изложен смысл о происшествиях, описанных в реляциях, коими он руководствовал4.

Через три дня после этого поручения получен был Высочайший рескрипт Великия Екатерины, с приглашением победителя в Петербург. Фельдмаршал не замедлил сдать старшему по себе главное начальство армий, управление королевством и его столицею, назначил в первых числах декабря 1795 года оставить Варшаву5.

Антингу дозволено ехать в свое отечество, а мне приказано в одном с ним двуместном дормезе ехать в Петербург6.

Сим случаем и лестное мне поручение отдалено было на неопределенное время. – 6-го декабря в 1-м часу по полудни последовал выезд из Варшавы. Дорога покрыта уже была небольшим мягким снегом; свежий воздух и резкий ветер заставлял против воли сидеть в закрытом стеклами экипаже; граф называл путь наш в дормезе путевым заточением, но тщательно тогда наблюдал сбережение своих глаз и защиты от начинавшегося холода и, приближаясь к северным морозам, он не имел иной теплой одежды, кроме длинной и широкой шинели светло-зеленого сукна на вате, подбитой красной шелковою тканью, - той самой, которая ему была подарена раненому князем Потемкиным-Таврическим (3) с своего плеча, при осаде Очакова. Ею граф мог закутываться с головою и ногами, и ею-то одною согревался во всю дорогу.

Переехав Вислу и проезжая по Прагскому предместью, приметно было, с каким удовольствием замечал он, что прошлогодние наши следы заростали лучшими и правильными зданиями; улыбаясь сказал: «Слава Богу! Кажется, уже забыто все прошедшее.» Выезжая из укрепления, часто обращался на то место, где на валу, по окончании штурма, поставлена была для него калмыцкая кибитка и где он принимал варшавских депутатов с предложением о сдаче столицы; перекрестясь, сказал мне: «вон где ты ко мне подводил их; а волчьи ямы еще не заросли и колья в них живут еще до времени; милостив Бог к России, разрушатся крамолы и плевелы исчезнут».

После этих замечательных слов, он долго, с закрытыми глазами, погружен был в задумчивость. Из разговоров открывалось, что мысли его сильно были заняты раздумьем о новых предначертаниях, готовящихся ему Высочайшею волею. Носились уже слухи о предполагаемой войне с Персиею; он обсуживал выгоды и невыгоды этого предприятия, потом говорил мне: «Как ты думаешь о этой войне? Тебе, может-быть, очаровательными кажутся эти тамерлановы походы? Бараньи шапки не кавказские удальцы; оне никому не страшны; оне ниже Стамбульцев, а эти слабее Анатольцев; не на оружие их должно обращать внимание, а страшат важнейшие нашим неприятели: фрукты, воды, и самый воздух, убийственны для детей севера. Великий Петр попробовал и завещал убегать их.»

Вторую станцию проехали вечерней темнотою, от беспокойной замерзшей грязи выбитой дороги и заровненной снегом. Граф от непривычки при каждом наклонении в старом дормезе, боясь, что экипаж изломался и падает, часто от страха вскрикивал и после над своею трусостью смеялся. По приезде на станцию, фельдмаршал был очень-рад отдохнуть в приготовленной чистенькой хате, с разведенным над передпечье огнем и со взбитою постелью из мягкого сена; он провел тут ночь до 6-ти часов утра7.

На другой день нашего путешествия, фельдмаршал очень жаловался на беспокойный экипаж и на дурно проведенную ночь; но потом привык и на следующих переездах мог уже предаваться сну очень-покойно8. (4) К вечеру достигли до последней станции в Гродно; тут главнокомандующий отдельным корпусом князь Репнин9 имел главную свою квартиру.

Репнин в чине полного генерала был старее графа Суворова, но ожидал уже встретить его со всеми военными почестьми, как фельдмаршала своего и начальника. Фельдмаршал узнал на станции о приготовленной для него за 8 верст перед Гродно встрече, приказал мне ехать вперед, отклонить все приуготовленные ему почести и явиться от его имени князю Репнину с извинениями, что от сильной боли в ноге, он не в состоянии иметь честь быть у него.

Приуготовленною встречею начальствовал бригадир князь Д.И. Лобанов-Ростовский10, с трудом согласившийся не являться фельдмаршалу; получа наконец верное его слово, я поскакал в Гродно, и в ярко-освещенном доме, при блестящей свите, дежурный генерал привел меня в кабинет и представил главнокомандующему, украшенному сединами, всеми знаками отличия и готовому встретить фельдмаршала с рапортом и шляпою в руке; в ту самую минуту, как я объяснял с неловкостию мое послание; послышался почтовой колокольчик и дежурный генерал с поспешностию вышел с донесением, что фельдмаршал проехал уже мимо.

Репнин отпускает меня с видом сожаления, что фельдмаршал не удостоил его посетить и принять его рапорт, сказав: «доложите, мой друг, графу А.В., что я старик двое суток не раздевался, вот как видите, во ожидании иметь честь его встретить с моим рапортом». На 7-ой версте за Гродно, я достиг фельдмаршала; слова князя Репнина поколебали-было его чувствительность, долго размышлял он не возвратиться ли назад, наконец решился продолжать путь11 и на следующей станции остановился ночевать.

В-след за нами явились некоторые из его свиты, остановляющиеся в Гродне - с многими новостями; между прочим имели неосторожность пересказать ему весть, слышанную от какого-то приезжего чиновника из Петербурга, совершенно ложную, но весьма неприятную для фельдмаршала; он выслушал рассказ с приметным огорчением и опасаясь, чтобы не последовало чего-либо подобного, написал своеручные письма: одно к К.[нязю Платону] Зубову, а другое зятю своему, графу Н.А. Зубову, призвал меня и в самых лестных выражениях поручил мне сколько-возможно-скорее доставить его письма по принадлежности и с ответами встретить его до Нарвы12.

Между-тем, до получения ожидаемых ответов, за несколько станций от Нарвы, встретили (5) его генералы Исленьев и Арсеньев13, и потом мною доставленные ответы обоих Зубовых совершенно успокоили героя, и 15 декабря он прибыл в Стрельну.

В Стрельне ожидал его граф Н. Зубов14 и присланный от Императрицы экипаж, под названием Георгиевский, с конюшенною придворною свитою.

Через час по приезде в Стрельну, впервые он облекся в полный фельдмаршальский мундир, присланный от Государыни в Варшаву и (по его словам) в первый раз в жизни сел в четвероместную карету; не взирая на двадцати-двух-градусный холод, в декабре весьма обыкновенный – в 4 часа по полудни выехал из Стрельны в одном мундире прямо представиться великой Государыне.

Встретившие его генералы сели с ним, вероятно также в первый раз в жизни, при таком холоде, в одних мундирах, не будучи ни чем защищены от мороза с сильным ветром, как восьмью полированными каретными стеклами15. В половине 6-го часа Суворов прибыл в Зимний Дворец, поспешил в комнаты князя Зубова. Молва носилась, что К.[нязь] Зубов встретил Суворова по домашнему; в сюртуке; может быть, это и было причиною, что описанный ниже прием ему был также слишком по домашнему) обогреть себя и полузамерзших своих спутников.

В 7 часов вечера Суворов предстал пред Императрицею, как русский верноподданный, с раскрытою душою, исполненной приверженности и святопочитания пред сияющей Божественными дарованиями на всероссийском престоле; он по старинному прадедовскому обыкновению повергся к ее стопам с благодарностию за Высочайшее внимание к его служению.

Государыня осыпала его самыми милостивыми приветствиями и после продолжительного беседования изволила отпустить его сими словами: «Вам нужен покой после дороги; теперь моя обязанность вас успокоить за все трудные и славные ваши подвиги на возвышение отечественного величия». - Его был ответ: «Государыня! После Бога - Вы, и Вами гремит в мире наше отечество»16.

В 10-м часу фельдмаршал приехал в Таврический дворец, пробежал прытко до своей спальни, не приметив, что его встречала придворная услуга. Его спальня была приготовлена в прекрасной небольшой комнате с диваном и несколькими креслами; душистое, мягкое, очесанное сено составляло пышную его постель; в углу горел камин; подле спальни в другой подобной комнате поставлена была гранитная гранитная ваза с невскою водою и полною принадлежностию - серебряным тазом и ковшом, для окачивания.

В спальне своей он застал одного меня, дремлющего у камина; на (6) лице его ясно изображалось удовольствие и усталость от волнений душевных, от дороги и от необыкновенной ему одежды с золотом и кучею брильянтов. «Ну» сказал он мне: «я так и ожидал; спасибо, что подождал меня», закричал: «Эй, Прошка17! Раздевай меня». Мгновенно является каммер-лакей в мундире с галунами; граф подбегает к нему с вопросом: «что прикажете?» - Для услуг вашего сиятельства! – «Нет! Нет! М.г. возвратитесь в вашу комнату, а прошу прислать моего мальчика».

Разделся очень скоро, сел у камина, приказал подать варенья, а между тем с редко-веселым лицом и собственным красноречьем рассказывал прием ему сделанный и многие статьи из разговоров, из коих остались в памяти моей следующие: «Мы угадали, - Государыне расцветили Помилуй-Бог-как красно азиатские лавры; изволила мне предлагать пожинать их; я цаловал с подобающим чувством благодарности ее руку и просил позволения прежде узнать цель, напутствующие способы и меру Высочайшего предположения, просил несколько времени для соображения, и потом предложил ей и за и проч. - как следует солдатскому сердцу, ей собственно верноподданому, а пользам отечества и за гробом преданному. Государыне, кажется, моя просьба не была противна, приказала поторопиться отдохновением, а потом-де мы попробуем.»18

Во второй день, граф не желал никого принимать, кроме избранных лиц; первого он дружески принял Г.Р. Державина в своей спальне, будучи едва прикрыт одеждою, долго с ним беседовал и даже удерживал, казалось, для того, чтоб он был свидетелем различия посетителям; многие знатные особы, принадлежащие двору, поспешили до его обеда (в Петербурге назначен было для обеда 12-й час), с визитом, но не были принимаемы: велено было принять одного К.[нязя] П.А. Зубова.

Зубов приехал в 10 часов; Суворов принял его в дверях своей спальни так же точно одетый, как бывал в лагерной своей палатке в жаркое время; после недолгой беседы он проводил князя до дверей своей спальни и сказал Державину «vice-versa», оставил последнего у себя обедать.

Чрез полчаса явился каммер-фурьер: Императрица изволила его прислать узнать о здоровьи фельдмаршала и с ним же прислала богатую соболью шубу, покрытую зеленым бархатом с золотым прибором, с строжайшим милостивым приказанием не приезжать к ней без шубы и беречь себя от простуды при настоящих сильных морозах. Граф попросил каммер-фурьера стать на диван, показать ему развернутую шубу; он пред нею низко три раза поклонился, сам ее принял, поцаловал и отдал своему Прошке на сохранение, поруча присланному повергнуть его всеподданнейшую благодарность к стопам августейшей Государыни.

Во время обеда докладывают графу о приезде вице-канцлера графа И.А. (7) Остермана19; граф тотчас встал из-за стола, выбежал в белом своем кителе - на подъезд; гайдуки отворяют для Остермана карету, то не успел привстать, чтобы выйти из кареты, как Суворов сел подле него, поменялись приветствиями и, поблагодарив за посещение, выпрыгнул, возвратился к обеду со смехом и сказал Державину: «этот контрвизит самый скорой, лучший - и взаимно не отяготительный».

На 18-е число Императрица приказала изготовить постный стол к двенадцати часам и удостоила Суворова приглашением; после стола он благодарил Государыню за высочайшее внимание к его привычкам и умолял ее сохранять свой собственный покой, что он приймет себе в вящую награду. На вопрос Государыни, какое лучше для него блюдо, отвечал: «Калмыцкая похлебка». Государыня требовала объяснения, он доложил: «не более куска баранины и соли в чистой воды вареные, самый легкий и здоровый суп». В праздник Рождества Христова и новый-год он должен был быть у Государыни, но всегда испрашивал увольнения от приглашения к Высочайшему столу.

Государыне угодно было принять во внимание привычную деятельность фельдмаршала: поручила ему обозреть состояние всех тех укреплений по шведской границе, которые в 791 и 792 годах были устроены под его началом.

Зная привычку к деятельной жизни Суворова и к занятиям по военной части, Государыня озабочивалась, чем занять его. В январе он исполнил ее поручение и в первой половине февраля 976го возвратился в Петербург, приметно скучал вне своей сферы, и как скоро Императрица поручила ему главное начальство югозападной армии, немедленно оставил столицу и прямыми путями отправился в центральный пункт занимаемых мест ему подведомственными корпусами,- местечко Тульчин.

В июле 1796-го он получил секретное повеление составить 60 т. корпус по его собственному избранию из войск, под начальством его состоящих, и быть в готовности с первого повеления выступить за границу. Но всему есть предел! Россия, лелеянная 34 года мудростию и искусством, счастливая внешним уважением и внутреннею силою, неожиданно, в слезах, в страхе облеклась в траурную одежду.

Звезда Суворова, верная спутница его славы, затмилась временною опалою: победоносный герой, лишенный знаков, знаменитою службою отечеству и престолу приобретенных, осужденный на уединенную жизнь в углу своего родонаследства, под надзором, с покорностию предавался воле Бога и в молитвенном сельском храме, без горести, без упреков, чистою душою молился о благоденствии любезного отечества20.

(8) И в этом расположении не мог он ожидать так скоро осуществить своим лицом роль древнего Велисария. Суворова вызывают спасать престолы германских царей.

Он велик был и в изгнании, уверенный в неукоризненной, доблестной жизни, с спокойным духом переносил неожиданный переворот… Страдалец! Мог ли он ожидать, чтоб когда либо своим лицом осуществил повествование о Велисарии? Сбылось с необыкновенно резким шумом (разница в том, что Велисария вызывал обратно совет народный, Суворова просят германские царствующие престолы); имя его не переставало греметь в Европе; потрясенная Германия обращается к российскому Императору с просьбой дать ей непобедимого Суворова спасать царей, угрожаемых бурею западного треволнения.

Российский Император склоняется на ходатайство австрийского императора, призывает Суворова из заточения, принимает его с рыцарским объятием, возлагает на него мальтийский орден, возглашает: «иди спасать царей!» Суворов, по уставу ордена, стоя на правом колене, принимает крест, обращается к горнему властителю, ответствует: «Великий Боже! Спаси царей!» и, не теряя минуты, спешит пожинать новые лавры с вверенными ему соединенными армиями в пределах Верхней Италии21.

Многие из соотечественников, зная лично или по преданию, что в эпоху блестящих дел графа Суворова, с 1788-го по 1796 год, последние 4 года я имел счастье быть облеченным полною его доверенностию и должностию начальника главного штаба, настаивали на изъискание материалов известного мне времени для пополнения истории сего знаменитого героя.

Я хранил многие любопытные отрывки при себе, как драгоценность; но, по особому несчастию, в кампанию 1813 года в ретираде от Дрездена по трудной дороге в Богемских горах в арьергарде под командою графа Витгенштейна22, мой экипаж попался между австрийскими пороховыми ящиками и их партикулярными повозками, которые по повелению Шварценберга взрывали и жги; в то же время и моя коляска разграблена и сожжена со всеми прежними драгоценностями моими и документами по тогдашней моей должности военного директора путей, о чем хранится свидетельство графа Витгенштейна.

Сохраненные же в России не могут пополнить погибшего; но с ними сохранилась антингова история. Антинг издал свое сочинение в Лондоне на французском языке, как выше сказано, в двух небольших томах, и последнее издание 1799 года. Он доставил ко мне один экземпляр уже в 1801 году. Поручение покойного князя Суворова лежало на душе, как священнейшая обязанность; но разные события и обстоятельства, а более (9) недоверчивость к собственному дарованию были сильными преткновениями к исполнению моего долга; наконец, в свободные дни моей жизни осмеливался я делать приступы к исправлению и дополнению о военных происшествиях, повествуемых во втором томе антингова сочинения - особыми выписками, которые вместе с историею Антинга предоставляю для перевода на отечественный язык свежему и лучшему перу.

В заключение, священною обязанностию считаю добавить, что все здесь изложенное мною не имеет тени вымысла, а истинная быль; всегда был я далек самолюбия, а может ли эта минута в старости иметь место? Нет, я желаю только оставить в истории истинное понятие о свойствах этого великого человека, будучи сряду 8 лет при его лице счастливейшим исполнителем его важнейших поручений.

В-продолжении 8 лет я был счастливейшим из находившихся в ближайших поручениях этого великого человека, неразлучным свидетелем гения его военного искусства, быстрого его постижения и предусмотрения обстоятельств, хладнокровного присутствия духа в самых жарких делах, неутомимого наблюдателя за последствиями, строгого попечителя о благосостоянии и продовольствии войск, великодушного и человеколюбивого к побежденным, заботливого покровителя мирных обывателей, но всегда пылкого и нетерпеливого характера, требующего мгновенного исполнения своих приказаний.

Он был искренно привязан к религии, царю и отечеству, не терпел ни двуличия, ни лести. Все странности его были придуманные с различными расчетами, может-быть собственно для него полезными, но ни для кого не вредными, так-как и все слухи о его пороках решительно были несправедливы и выдаваемы от стороны людей, к нему неблагорасположенных, преимущественно по зависти к ремеслу, в чем, к-несчастию, не было недостатка.

1  [«Отечественные записки», 1841 г., Отд. 2. Науки и художества, С.1-9. Орфография сохраняется.] Прим. Екатерины Фёдоровой даются в квадратных скобках, без них - собст. прим. Ивашева.

2  [Фукс Егор Борисович (1762-1829) историк, литератор, секретарь А.В. Суворова. Служебную карьеру начал при князе Безбородко, Екатерина II неоднократно поручала ему вести ее личную переписку; с 1812 г. начальник военной канцелярии М.И. Кутузова. Имеются вижу «Анекдоты Князя Италийского, Графа Суворова Рымникского, изданные Е. Фуксом». Фридрих Антинг (1753-1805) художник, историк, во времена Екатерины II - на русской службе, адъютант Суворова.]

3  Во время отбытия моего по поручениям фельдмаршала в Петербург и по Высочайшему повелению в Одессу.

4  Поручение фельдмаршала заключалось следующими собственными словами: «Во второй части Антинг скворца дроздом настрочает. Много немогузнайства и кликотни. - Тебе лучше известно, - куда пуля, когда картечь, где штык, где сабля. - Исправь, пожалуй, солдатским языком, отдай каждому справедливость, и себе, - я свидетель». И в доказательство вот сохраненная собственноручная записка графа: «П.Н. сегодня кушать у Антинга и целый день с ним работать».

5  [Речь идёт о событиях, связанных со второй польской войной 1794 года. После разгрома 28 сентября 1794 года под Мацейовицами повстанческих войск Тадеуша Костюшко, русская армия под предводительством графа А.В. Суворова, 24 октября того же года взяла штурмом предместье польской столицы - Прагу. Затем последовала капитуляция и самой Варшавы. Вместе с ключами от города, делегация варшавского магистрата поднесла графу Суворову почетную саблю с надписью «Warszawa zbawcu swemu» – «Варшава своему избавителю».

Екатерина пожаловала прибывшему в Петербург Суворову фельдмаршальский жезл, а П.Н. Ивашев за отличие и ранение при Прагском штурме получил орден св. Георгия 4–степени и чин полковника. Всем офицерам корпуса Суворова был пожалован Прагский крест - памятный знак за события 24 октября 1794.] Прим. Е.Ф.

6  Здесь кстати сказать, что из свиты никому не дозволялось иметь экипажи; легковесные чемоданы перевозились на перекладных повозках.

7  По неосторожности адъютанта Тищенки, изготовлявшего хату, забыли осмотреть пустое место за печью, где спала глухая старуха; усталый от сидения в экипаже Суворов, по обыкновению своему, совершенно разделся, окатившись холодною водою, и чтобы расправить свои члены, начал прыгать по теплой хате, напевая из Алкорана арабские стихи. Старуха проснулась, выглянула из-за печки, испугалась, закричала: « Ратуйте! С нами небесная сила». На крик ее и графа сбежались и насилу вытащили старуху, чуть живую от ужаса. [Тищенко Пётр Герасимович (род. в 1768 г.) с 1795 г. генерал-адъютант Суворова, подполковник.]

8  Дорогою, после некоторых разговоров о намерении своем в праздник Рождества Христова петь с придворным хором в дворцовой церкви, приказал мне вынуть из переднего ящика дормеза ноты, для – того, чтобы протвердить концерт: «Слава в вышних Богу», себе взял 1-й бас, а мне отдал 2-й и велел мне петь вместе с ним. Я сколько ни извинялся недостатком голоса и незнанием нот, но должен был повиноваться. «Не так! Ты пой за мною». И опыт доказал, что я лишен этого небесного дара.- «Положи ноты опять в ящик; не умеешь петь.» Граф закутался в свою шинель и твердил на память турецкие разговоры.

9  [Репнин Николай Васильевич (1734-1801) генерал-губернатор виленский, гродненский, эстляндский и курляндский, позже. генерал-фельдмаршал, последний из рода князей Репниных.]

10  [Лобанов-Ростовский Дмитрий Иванович (1758-1838) генерал-лейтенант; в 1826 исполнял обязанности генерал-прокурора в Верховном уголовном суде по делу о восстании на Сенатской площади. Получив отставку, оставался до конца жизни членом Государственного Совета.]

11  Сказав «к. Репнин упражнялся больше в дипломатических изворотах; солдатского мало».

12  Сими слухами граф до того был раздражен, что поручил словесно сказать обоим Зубовым: « если эти слухи справедливы, то для него и собственная пуля не страшнее неприятельской.» Неожиданное появление этих письменных и словесных депешей встревожило Зубовых; чрез несколько часов я был отправлен у убедительными уверениями в противном.

13  [Исленьев Пётр Алексеевич, генерал-поручик; Арсеньев Николай Дмитриевич (1739-1796) генерал-майор, герой штурма Измаила: сподвижники Суворова]

14  [Николай Дмитриевич Зубов (1773-1805) генера-майор. Брат Платона Зубова. Зять А.В. Суворова (муж дочери Натальи) Принимал участие против Павла I и, по легенде, первым нанёс ему удар золотой табакеркой в висок.]

15  Граф приказал мне с его свитою ехать в Таврический Дворец, где была назначена особая половина для его прибывания, с отделением от Императорского Двора полного содержания и прислуги.

16  Собственный рассказ фельдмаршала.

17  [«Камердинер Прохор Дубасов, более известный под именем Прошка. Этот верный слуга фельдмаршала пережил своего барина и умер в 1823 году, восьмидесяти лет. В уважение заслуг его господина, в день открытия памятника Суворову на Царицыном лугу он был пожалован императором Александром I в классный чин с пенсией в 1200 рублей в год.» Пыляев М.И. День генералиссимуса Суворова.]

18  Скоро после того разнесся в публике слух, что война с Персиею не состоится, и уже не прежде, как по отбытии Суворова к главному начальству юго-западною армиею, - новые обстоятельства осуществили прежний план войны за Кавказом под командою графа В.А. Зубова. [Здесь упоминается персидский поход 1795 года младшего брата последнего фаворита императрицы Екатерины Великой, князя Платона Зубова – Валериана.

35 тысячная армия В. Зубова с боями овладела Дербентом, Баку и в продолжение всего 1796 года - всем Восточным Кавказом. Русские войска успешно дошли до Гянжи (будущий Елисаветполь), но здесь получили повеление нового императора Павла Первого. Он приказывал им прекратить и вывести войска в Россию.]

19  [Остерман Иван Андреевич (1725 - 1811) государственный деятель, глава иностранной коллегии.]

20  Свита его рассеяна по разным местам; мне велено ехать в персидскую армию командиром нижегородского драгунского полка и в 1798 году произведён генерал-майором и шефом таганрогского драгунского полка и в то же время осеквестровано моё имение за строение Одессы, производимое в 796 и 797 годах за то время, когда я находился при блестящих победах Суворова и потом в персидской армии, что и заставило меня в 1798 году оставить службу и оправдываться от напрасного посягания на мою честность в Петербурге.

21  В 1799 году, в начале мая, фельдмаршал приехал больной в Петербург, в квартиру племянника его Хвостова. По ходатайству своего оправдания я находился в столице. По долгу сердца я не отходил от него, с моих только рук принимал он назначенную ему пищу. В 12-й день кончил жизнь, как христианин. Трудно описать сильное изображение горестных чувств на лицах солдат и народа при поклонении телу в квартире и во время похорон.

22  [Витгенштейн, Пётр Христианович (1768-1842) фельдмаршал. Принимал участие в военных действиях против Польши, перейдя в корпус графа Зубова на Кавказе и участвовал во взятии Дербента. В 1813 г. при вступлении русских войск в Пруссию, Витгенштейн занял Берлин и этим спас его от нападения французов.]

8

Письма Петра Никифоровича Ивашева жене Вере Александровне Ивашевой 1826 г.  1

С[анкт -]П[етер]Б[ург]. 1е июня 1826 г.

Я вчерась писал к тебе, мой друг, с готовящимся отсюда ехать к Бар:2[?], но он еще так по лицу ево смутен и что-то все ищет, и вчерась я заежал, чтобы отдать ему к тебе письмо, а он в Царск[ом] селе, следовательно, его строки дойдут до рук твоих, может быть, десятком дней прежде ево возвращения.

Письмо твое от 18го майя четыре уже дни пред моими глазами. Каждый час благодарю Спасителя Бога за сохранение всех вас и нас в добром здоровье, как ты увидишь из письма В:[асилия] П:[етровича] от 24го на последней почте, к тебе, мой сердечной друг, от меня посланнаго.

О сем деле говорят, что еще несколько дней продолжится, но так много уже прежде говорили, что не могу ни на какия слухи положиться - за вероятное можно полагать, что неприятное такое дело долгим своим разбором должно наскучить как Самому Императору, так и следователям, - ежели городскую болтовню слушать, то все уже наперед предугадали, а на поверку выходит вздор.

Уже три месяца каждый день обещают скораго решения, но можно ли серьезное дело, требующее самаго разсмотрительнаго разбора, скоро распутать - извлечь истину крепкою? Бог знает один, когда и чем кончится, Он управляет Сердцем Царя, и на него возложим упование наше!

Ты пишешь, что А:[лексей] Н:[иколаевич] Бахметев3 у вас и ты еще ево не видала, надеюсь, однакож, что он навестит тебя, я от ево деликатности сего ожидаю, а Долгорукой был ли в Симбирске, ты мне не пишешь.

Касательно же наших сукон я писал к тебе, что министр ф:[инансов]4 предписал комитету5 принять их на щет неисправных. Ежели сие исполнится, то не прежде поступят они в прием, как по известности о количестве невыставленных, что будет нескоро. Принять же на щет будущаго подряда министр мне лично отказал, постав в уверение, что ежели для меня это сделал, то подашь поводы и другим того же просить. - К тому же надобно тебе сказать, что пут: [министра путей сообщения] Серебрякова6 и знать не хочу, один воен:[ный] мин:[истр]7 принадлежит, а последней фин:[ансов].

Между министрами - деликатность: о пользах казенных совещаться и действовать единодушно не в употреблении, каждой себя выставляет, а чужое естли б и полезно было, зажимают разными предлогами. Затем, у каждаго свой фавёр, - то чего тут ожидать полезнаго? Доколе Государь не положит устроить иной ход. Но скоро ли дойдет оно до ево ближайшаго рассмотрения? Я еще буду говорить, что мы приходим в упадок и рушим фабрику, а при возвращении возьму письмо от Дружинина к Серебрякову.

Жаль, ежли не увидишь Бахметева и не поговоришь ему об сем деле, я бы желал, чтобы он послал осмотреть фабрику нашу и описал бы министру ф:[инансов]. А хоть он ево и не любит, да все ево долг озарять министра по сей части. С Нетупайем ожидаю образцов, полумиленских - они бы мне много пособили действовать здесь. Козлов8 медлит и пропустил случай - очень удобный, а вот с следующею почтою не получу ли?

За сим поручаю вас всех милости Бога нашего. Прошу его о вашем благоденствии, цалую твои ручки и всехъ детей обнимаю и всем нашим кланяюсь. Маша9 цалует вам ручки, Т:[атьяна] Льв:[овна]10 и Варвара Ник:[олаевна] Любавины и Динокур11. Как сему последнему хотелось бы быть у вас, а особливо жене, каторая уж не выдержала, просит, нельзя ли хоть задешево. Я говорю, что Муз: Пенн и Агл: Язык: [?] их до нас не допустят. Петр Ивашев. Кланяется и Архарова12.

(РО ИРЛИ РАН. Ф. 637. Оп. LXXV б 23. Д. 13.904-13.919. Л. 82-83)

9

II

С[анкт -]П[етер]Б[ург]. 4-е июня 1826-го. Пятница.

Я благодарил тебя, мой Друг единственной, за письмо твое от 18го в прошедшей вторник по почте, а на канун перед твоим - писал с к:[нязем] Барят:[тинским?].

Повторяю ежеминутную мою прозбу Всевышнему: да сохранит в лучшем здоровье всех вас, моих друзей - от В:[асилия] П:[етровича] писем нет, а знаю, что он также здоров, благодаря Бога их также. - На сих днях сожгли Манифест нащот сей следовательной комиссии, что она привела к концу свой разбор и назначаетъ Суд - tout ce que j’ai peut connaitre de la part des membres de la commision des Seances - qu’ils me persuadent unanimement que graces à Dieu В:[асилий] П:[етрович] est pas du Nombre des premiers criminels; c'est le plus grand soulagemant à nos Coeurs, donc dans dix ou douse jours d'ici nous savons le resultat. J’ai trop pressé peut être le térme - L’Exemple passé a prouvé que ces affaires vont lentement, 15 on 20 jours peut être y seront employés - enfins que la volonté du Dieu soit faite! Il est unique Espérance, prions le avec fervent et éspérons avec férmaite13.

С Путятою14 я наконец виделся и положился вчерашней день быть у Татищева15, где и обедали. Татищеву я предлагал принять от меня прозбу, что решение м:[инистра] ф:[инансов] могу не обезпечивать по 2м причинам: 1я - что неисправных, может быть, и не случится, 2я - что суконный комитет16 и не объявил наперед, что на случай неисправности у него в разгонах при торгах положена излишняя препорция, а главное, что казны приняв в число будущей поставки, не только ничего не теряет, но выигрывает добротные сукны и поддержит устроением фабрику.

Но Татищев отклонил, что ево проба не идет к нему, а к м:[инистру] ф:[инансов], - прибавь, что ежели могу я обождать до августа, тогда он сам будет в Москве - составится Особой комитет, разсуждающей, кому подлежать должна суконная операция и о прочем, и что он тогда настоит непременно принять наши сукны. Вот на чем теперь остановлюсь. А как Бог велит быть в Москве - узнаю расположение Серебрякова - буду настаивать и то, а в предмет буду иметь сие новое обстоятельство, следственно будет два ресурса.

Как получишь это письмо17, пиши ко мне, мой друг, об делах в Москве [нрб] Мих:[аилу] Льв:[овичу], а коротинькия сюда на имя П:[етра] И:[вановича] Род:[ионова]18.

Так досадно, что г:[раф] Шерем:[етев]19 отказался совершенно платить за Сутворина. Это заставляетъ меня занимать на необходимости мои.

Спасибо, что Андрей Егор[ович]20 мне пособляет. Он в Волочке, а тесть ево здесь в притеснениих напрасных от начальства, что ево принудит просить Государя.

Тат:[ьяна] Льв:[овна] насилу бродит, готовится родить, тебе кланяется и Корсакова и Марсова, Люб:[авины], Динокуры и Петруша. Что, едет ли в Москву Д:Н:[?]? Каковы в своем здоровье Над:[ежда] Льв:[овна]? Прошу ей кланяться так, как и всем нашим.

Лизу, П:[етра] М:[ихайловича], Машу, Катю и Сашу21 цалую. Мне здается, что Лиза все не здорова и это огорчает меня. Тоже сохрани вас всех в лучшем здоровье к щастию вашего Друга. Твои, мой друг, цалую ручки.

Не знаю, получили ли вы шляпки, лавру, бумагу и пров:[ансальское] масло в 2-х боченках и 50 бут:[ылок], сахар в 2-х бочках и 10 пудов кутьи: сиe поставили предать оново Петрова дни. Здесь22 от жары все горело и червь был на садах. Третьего дни и вчерась сильные тучи пролились и освежило воздух.

(РО ИРЛИ РАН. Ф. 637. Оп. LXXV б 23. Д. 13.904-13.919. Л. 84-85)

10

III

С[анкт -]П[етер]Б[ург]. 8-е июня 1826

От 24 и 25го майя на последней почте полученное твое, мой Сердечный Друг, письмо успокоивает меня на щот твоево здоровья и милых наших Детей - прошу Бога о милостивом Ево к нам продолжении благословения. Лизетина приписка также меня утешает, но всё я не спокоен на щот ея здоровья - перестала ли она кормить. Говорят, что иные матери не приобретают, а разстраивают свое здоровье через кормление ребенка, это принято даже и между низким народом.

Очень рад, Мой друг, что навещавшие гости г:[ород] Симб:[ирск] и тебя навестили. Здесь носится слух, что Бахметева жена23 отчаянно больна, Жаль ево! Описание твое о печальной церемонии вашего Общества по случаю извещения Лонгинова24 о кончине высокой Покровительницы25 я переслал в редакцию Ведомостей, Св:[Северной] Пчелы и Инвалида.

Нащот суконной нашей операции я писал к тебе, мой друг, на прошедшей почте, что в Августе решилась участь нонишнаго избытка, и, может быть, что-нибудь прочила для будущих времен. В сем уповании и должны мы спокойно ждать развозки. А к тому времени или к ноябрю надобно быть готовыми, о чем и прошу тебя употребить свою настойчивость.

К В:[асилию] П:[етровичу] я послал с общих почт два твои письма, но еще отсюда не получил - не будет ли к пятнице к почте. Вы должны уже получить Высочайший Манифест, объявляющий, что Следовательная Комиссия привела свои дела к окончанию, что учрежден из всех главных Государственных мест Суд, которой решит добром по Закону участь каждаго преступника по силе его преступления.

Пятой день сей Суд продолжает без пресечения и Праздников в Правит:[ельственном] Сенате - все приличию важности придано к месту сего судилища, и решение ожидается с некоторою нетерпеливостию любопытствующими и трепетом в душе ближними и родственниками, но26 тайна сохраняется непроницаемо, в числе последних иныя сокрушаются, иныя дышат упованием, что их родственники не подпадают в Отделение преданных Суду, как шепчут им зефиры пробирающияся между бурных облаков.

Бог! Бог да будет наш помощник и Покоровитель! Он наша надежда - мысль и опора, Ему помолимся, друзья мои!

Мне разсказывали черту прелестную Государя, когда из слабозамешанных представителей освобожденных на сих днех к нему двоя конногвард:[ейских] оф:[ицера], Голицын27 и Плещеев28, приняв их милостиво, сказал: «я очень рад таким гостям», - не означает ли это радость ево при каждом оправдании, и желание Ево, чтобы более их нашлось? Дай Бог! И Дай, Боже, чтобы вы все, все, были здоровы и благополучны. Дай Бог! Скорее успокоит вас!

С сим сердечным желанием цалую твои ручки, обнимаю милых детей и прошу сказать мои лучия желания всем нашим: Над:[ежде] Льв:[овне]29, Карл: И: а также [нрб.]

Мильеровы, Корсаковы и Петруша30 кланяются. У Андрея31 родилась дочь Анна. Мне сказывал вчерась Баранов32, у него я вчерась обедал, а сегодни по утру у меня он был.

(РО ИРЛИ РАН. Ф. 637. Оп. LXXV б 23. Д. 13.904-13.919. Л. 86-87)


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Ивашев Василий Петрович.