© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Ивашев Василий Петрович.


Ивашев Василий Петрович.

Сообщений 51 страница 57 из 57

51

От ареста до ссылки

(По данным семейного архива Ивашевых)

Если от Симбирска ехать вверх по Волге, то в 35 верстах от города, среди живописного ущелья приволжских гор, откроется богатое село Ундоры, называвшееся в ХVII веке «селом Новым Воскресенским, что на Ундорских горах», а позднее «селом Воскресенским, Ундоры тож». Место это старое, насиженное. Об этом ясно говорят остатки целых трех укрепленных городков, расположенных на расстоянии нескольких верст вокруг теперешнего села и служивших, по мнению Палласа, становищем разбойничьему атаману Герасиму, а по мнению К.И. Невоструева - восходящих еще ко временам татарским.

Еще в первой половине XVII века в этих местах были верстаны поместными окладами казанец Матвей Змеев с сыновьями Ипполитом и Иваном, а в 1650 году по указу царя Алексея Михайловича казанец же Иван Елизаров Юрьев с сыном Михаилом получил «в Казанском уезде по Нагайской стороне дикое поле, Ундоровское городище, Ивану -150 четвертей, Михаилу - 50 четвертей, да сенные покосы на Ундоровском острове 1000 копен и лес по реке Волге».

Сын Михаила Юрьева Григорий продал свою землю богатому помещику, стольнику Федору Алексееву Зеленому, женатому на дочери Ипполита Змеева, принесшей мужу в приданое часть Змеевских земель. По смерти Федора Зеленого, село Новое Воскресенское, что на Ундорских горах, досталось дочери его Марье и в 1694 году принесено ею в приданое мужу ее воеводе Свияжской провинции Борису Ивановичу Толстому. Так Ундоры попали в род Толстых, происходивших от пришедшего в 1353 г. «из немцев, из цесарского государства в Чернигов мужа честного роду, именем Индроса». Борис Иванович Толстой и сын его Василий Борисович были люди хозяйственные и постепенно путем покупки, мены и родственных союзов собрали в своих руках все земли, пожалованные некогда Юрьевым и Зуевым.

По смерти Василия Борисовича Ундоры достались в 1773 году сыну его, полковнику (впоследствии тайному советнику и первому Симбирскому гражданскому губернатору) Александру Васильевичу Толстому, а от него в 1815 году переходят в составе его других обширных поместий, составлявших свыше 43-х тысяч десятин земли с 2706 душами, к единственной его дочери, жене генерал-майора Петра Никифоровича Ивашева - Вере Александровне. К этому моменту Ундоры представляют из себя обширное благоустроенное имение в 10328 десятин земли, с 616 ревизскими душами, с построенной в 1800 году А.В. Толстым каменной церковью, барским домом, знаменитыми во всей округе оранжереями, суконной фабрикой и пристанью на Волге, близ которой тем же А.В. Толстым устроена слобода из десяти крестьянских дворов, названная по имени ее основателя а Александровским выселком».

Что касается рода Ивашевых, в который отныне перешли Ундоры, то род этот является одним из коренных Симбирских дворянских родов. Ивашевы известны с 1597 года и служили по городам: Москве, Казани, Симбирску и Мурому. Как видно из родословия Ивашевых, первым из них, служившим по Симбирску, был прадед Петра Никифоровича - Никифор Матвеевич. Сам Петр Никифорович был сыном секунд-майора Никифора Семеновича, богатого помещика, владевшего 1160 душами крестьян и землями в наместничествах Рязанском, Симбирском и Казанском, и жены его Дарьи Петровны, рожденной Окоемовой. Петр Никифорович родился в 1767 году и, как большинство тогдашних молодых дворян, еще в раннем детстве был записан на службу в Преображенский полк, где к 1-му января 1787 года и выслужил уже семь лет в унтер-офицерских чинах.

После этого Петр Никифорович служил в Полтавском легко-конном полку, с которым участвовал в штурме Очакова, в Сумском легко-конном, состоя в котором штурмовал Измаил, и в Фанагорийском гренадерском. Затем участвовал в строении Одессы и южных крепостей, потом при покорении Царства Польского исправлял должность генерал-квартирмейстера. Наконец, в 1798 году был произведен в генерал-майоры и назначен шефом Таганрогского драгунского полка. В том лее году Ивашев вышел в отставку, в которой и пробыл до 1810 г., когда вновь вступил на службу в Корпус инженеров путей сообщения. В 1812-1814 гг. Петр Никифорович состоял военным директором путей действующих армий, а с 1815 но 1817 г. начальником 3-го округа путей сообщения. В 1817 году он вновь, и на этот раз окончательно, был уволен но прошению в отставку.

За время своей службы Ивашев был награжден орденами Анны 1-ой степени, Георгия 4-ой степени, Владимира 3-й степени, Прусским орденом Красного Орла 2-го класса, золотым крестом очаковским, золотым крестом измаильским, милиционной медалью 1807 года и медалью 1812 года. Однако, всем этим Ивашев гордился не так, как своей близостью во время службы к гениальному Суворову, лично хорошо знавшему Петра Никифоровича и неизменно к нему расположенному. Воспоминания об этом замечательном полководце всегда были дороги Петру Никифоровичу, и совсем уже на склоне своих лег он написал эти воспоминания на французском языке и в 1838 г. переслал их в Туринск сыну своему Василию Петровичу для перевода их на русский язык.

В свободное от службы время Петр Никифорович усердно занимался хозяйством. Женившись на Вере Александровне Толстой, он стал жить по зимам в Симбирске или Москве, где у Ивашевых были свои дома, а остальную большую часть года проводить в имении своей жены - Ундорах. Здесь, к тем хозяйственным усовершенствованиям, которые были сделаны еще его тестем, он добавил ряд новых, как-то: выстроил винокуренный завод, организовал образцовое овчарное заведение, устроил мельницу. Заботясь о хлебопашестве, Ивашев стремился и здесь ввести различные технические улучшения; так известно, что он сам изобрел жатвенную машину.

Стремясь идти в ведении хозяйства наравне с передовыми хозяевами своего времени, Петр Никифорович участвовал в различных русских и иностранных сельскохозяйственных обществах. При всем том Ивашев, по словам составителя его некролога («Симбирские Губернские Ведомости» 1838 г. № 47), имел «ум просвещенный высшим образованием, свойства души истинно-благородные, характер кроткий, сердце доброе»....

Вполне под стать к нему была и Вера Александровна, являвшаяся, по всем имеющимся о ней данным, женщиной исключительно достойной. Деятельная, подобно своему мужу, она не ограничила своих забот кругом семьи, но приняла участие и в общественной работе, основав в Симбирске «Общество христианского милосердия», имевшего своей целью помогать неимущим и организовавшего «Дом трудолюбия», впоследствии преобразованный в женскую гимназию. 

Супруги Ивашевы имели четырех дочерей: Елизавету, впоследствии вышедшую замуж за гиттенфервальтера Петра Михайловича Языкова, Екатерину, ставшую женой камер-юнкера князя Юрия Сергеевича Хованского, Александру, по мужу Ермолову, жену гвардии штабс-капитана Александра Петровича Ермолова, и глухонемую Марию, вышедшую замуж за полковника Л.В. Дроздовского. Кроме того, у Ивашевых был единственный сын Василий, бывший любимцем и баловнем всей семьи.

Первоначально все дети Ивашевы воспитывались дома, девочки под руководством гувернантки Ледантю, матери будущей жены Василия Петровича, а сын под руководством гувернера Динокура. Однако, позднее Марья Петровна была отвезена в Петербург, где и была определена в училище для глухонемых, a Василии Петрович четырнадцати лет от роду был отдан в Пажеский корпус. По всему, что мы знаем о нем, Василий Петрович получил, по понятиям своего времени и круга, очень хорошее образование. Не говоря уже о знании иностранных языков, бывших тогда обязательными для людей хорошего общества, молодой Ивашев учился музыке у знаменитого Фильда, считавшего его одним из лучших своих учеников, обучался рисованию, интересовался и хорошо изучил изящную литературу. Все это, в соединении с красивой наружностью, хорошим воспитанием, природным умом, мягким характером и добрым привязчивым сердцем, вполне оправдывало исключительную любовь к нему родителей и сестер, из которых старшая, Елизавета Петровна, доводила эту любовь почти до экзальтации.

По окончании Пажеского корпуса Василий Петрович был выпущен в 1815 году корнетом в Кавалергардский полк, в 1821 году произведен в ротмистры и вскоре затем был назначен адъютантом к главнокомандующему 2-й армией графу Витгенштейну.

С 1821 по 1825 год Ивашев, согласно сведениям, сообщаемым «Алфавитом Декабристов», «все почти время находился то на водах, то в домовых отпусках», куда его, по-видимому, влекла та тесная дружба и глубокая искренняя любовь, которая соединяла всех членов семьи Ивашевых.

Так, ни в чем не нуждаясь и ни у кого не заискивая, занимаясь деятельностью полезною не только для себя, но и для окружающего их общества, крепко спаянная родственной любовью изнутри, окруженная общим уважением и дружбой извне, жила эта крепкая старая семья.

И вот, наступил роковой 1825 год. С февраля этого года Василий Петрович Ивашев находился в отпуску у своих родителей, проживая то в Симбирске, то в родных Ундорах. Таким образом 14 декабря его не было ни в Петербурге, ни в Тульчине, и приказ об аресте его, как члена Южного общества, последовал лишь после того, как на одном из допросов его назвал Комаров.

В знаменитом «Алфавите Декабристов», лежавшем, по преданию, всегда на письменном столе императора Николая Павловича, против фамилии Ивашева было написано: «Принят в Южное общество в 1820 году. Находился в совещании, бывшем в Тульчине в 1821 году по случаю объявления о разрушении Союза благоденствия, и согласился на продолжение на юге Общества и введения республиканского правления, одобрял революционный способ действия с изведением тех лиц, кои представят в себе непреодолимые препоны. Причем избран начальником отдельной Управы, но не был оным. Кроме одного сего совещания ни на каких других не присутствовал и с 1821 г., по само взятие его в Москве, все почти время находился то на водах, то в домовых отпусках. Сие подтвердили князь Барятинский, Басаргин и штаб-лекарь Вольф, присовокупляя, что Ивашев неоднократно говорил, что Общество гибельно, что они неосторожно сделали, вступив в оное, и что надобно оставить его».

Такова квинт-эссенция предъявлявшихся Ивашеву обвинений. Понятно поэтому, что, зная все это за собой, Василий Петрович, осведомившись о разыгравшихся событиях, выехал 14-го января 1825 года из деревни на Москву, вероятно, с намерением проехать дальше в Тульчин. Вслед за его отъездом в Симбирск прибыл приказ об его аресте, который и настиг его в Москве, где он был арестован и с квартальным поручиком Чиплевским 26-го января того же года доставлен в Петербург на Главную гауптвахту, а оттуда того же числа переведен в Петропавловскую крепость.

Автор статьи «Декабрист Ивашев и его семья» О.К. Буланова, на основании семейной переписки и одновременного с сыном отъезда в Москву старика Ивашева, полагает, что Василий Петрович еще до отъезда признался родителям о своем участии в тайном обществе. Сообщения эти не лишены значительной доли правдоподобности. Однако, несколько против него говорят данные, сообщаемые Д.П. Родионовым в «Заметке о Родионовых». » Вот что мы там читаем: «Старик П.Н., - никогда адъютант Суворова, - при аресте сына, молодого кавалергарда, отправился хлопотать о его участи в Петербург. - Здесь подал он государю Николаю Павловичу прошение, в котором ручался в неучастии сына в заговоре, и закончил письмо просьбою: что ежели бы действительно сын его оказался виновным, то сугубою строгостью подвергнуть его наказанию.

Сохранилось семейное предание, что это вмешательство отца было пагубою молодого декабриста, что письмо заставило обратить внимание следственной комиссии на человека, которого вся вина заключалась в том, что был богат и открыто жил. В доме его толпилась молодежь высшего круга, а в числе их были люди, задумавшие переворота. Вообще, можно сказать, что заговор не был тайною современному высшему петербургскому обществу: может быть цель конечная не всем была ясна, как не ясна была она и для большинства главных деятелей тайного общества. Старик всю жизнь мучился, обвиняя себя в невольной причине несчастия сына; жена его Вера Александровна (рожденная Толстая), женщина непреклонного нрава, - всю жизнь корила мужа в том же».

Как видим, подавая государю заявление о невиновности сына, Петр Никифорович либо должен был заведомо лгать, но этому противоречит прямой и правдивый его характер, а также знание того, что открытие этой лжи лишь ухудшит положение его сына, либо должен был невольно отдаться вполне искреннему порыву честного убежденного консерватора, не допускавшего даже мысли о том, что его родной сын может быть виновным. Последнее нам лично кажется более правдоподобным. Как увидим ниже, неведение Петра Никифоровича подтверждается и нашими письмами.

Как бы то ни было, старый Ивашев поскакал вслед за сыном, нагнал его близ Мурома, вместе с ним приехал в Москву, 23-го января проводил арестованного сына в Петербург и 2-го февраля сам приехал туда же. Убитая горем семья его оставалась все это время в Ундорах и Симбирске, и туда-то посылал Петр Никифорович, едва ли не с каждой почтой, письма жене с подробным изложением петербургских слухов и толков о ходе следствия и позднее процесса, скудных фактических сведений и своих личных чаяний и упований.

Письма эти, написанные частью по русски, частью по французски, полны интереснейших бытовых подробностей и в целом являются весьма любопытным памятником эпистолярной литературы первой четверти XIX века. Однако, большое количество и значительный объем каждого из них не дают нам возможности привести их полностью. Поэтому, с грустью оставляя пока в стороне все, что не касается непосредственно развертывавшихся тогда крупных исторических событий, ограничимся лишь теми выдержками из этих писем, которые касаются личности и судьбы Василия Петровича, расположив их хронологически и связав между собою необходимыми пояснениями.

Заметим здесь, что то восхищение и преклонение пред императором Николаем Павловичем, которыми полно большинство писем старого Ивашева, и те громы, которые он щедрою рукою мечет в главарей декабрьского восстания, могут быть объяснены с одной стороны как истинные мысли старого консерватора, а с другой стороны объяснены и вполне основательным подозрением Петра Никифоровича, что письма его читаются цензурой.

В письме от 2-го апреля 1826 г. Ивашев пишет жене: «Мне очень жаль, что письма твои несколько задерживаются на почте, вчерась бы должно было получить, и я бы мог тебе ответить в сем письме, но видно их там просматривают, ибо приносят без всякой остановки распечатанные; впрочем, я очень рад, что переписка наша будет известна правительству; я далее бы желал совсем мои письма не печатать, пусть читают, пусть заимствуют ежели хотят всю святость наших чувств семейных, наши помыслы о благе промышленности, что составляет пользу общую и истинную для самого государства, и наши чистые чувства к Богу, нашу надежду на него и Его помазанника. - Ежели-же и поговорим худо о притесняющих нас притесняющих вместе и успехи государственной промышленности, пусть прочтут, пусть ведают, что их трактуют, как злостных употребителей врученной им доверенности. - Хуже сего не найдут они в переписки и в сердцах Ивашевых».

Ясно, что вся эта тирада написана для цензуры, а потому кто знает, что писалось для нее-же в других письмах Петра Никифоровича?

Нам известна та роль, которую играл Николай I в процессе декабристов, роль двойственная, весьма плохо согласующаяся с идеей неограниченного «монарха - отца своих подданных». Эта двойственность не могла ускользнуть от взоров честного Петра Никифоровича. Фальшь и неискренность глубоко печалили и оскорбляли его. Если внимательно вчитываться в его письма, то сквозь плотную завесу общепринятой тогда верноподданнической терминологии, ясно увидим, каким испытаниям подвергались норой монархические чувства старика. Он болел душой за сына, болел за мать и за себя, но не менее болел и за того, кого он привык искони считать источником всякой справедливости и милости и кто на его глазах превращался в судью пристрастного и жестокого. Он пытался оправдать его то соображениями государственной необходимости, то невозможностью обидеть избранных им же судей, но, видимо, сам мало верил в это. И можно с уверенностью сказать, что за время процесса декабристов старики Ивашевы, быть может, сами того не сознавая, много потеряли из своей любви и преданности Николаю I.

Но, кроме этих сторон характера и ума Петра Никифоровича, вырисовывается и ряд других, как-то: исключительная любовь к жене и детям, благожелательство к окружающим его людям независимость и полнейшее отсутствие искательности по отношению к лицам, стоящим выше его, интерес ко всему новому в хозяйстве, большой практический смысл и ряд других положительных качеств. Все это делает образ Петра Никифоровича крайне симпатичным, а подлинным письмам его придает какую-то особую прелесть, которая, быть может, и не вполне будет ясна для читателей, знакомящихся с ними лишь в приводимых нами здесь выдержках. Но перейдем к самим этим выдержкам, оговорив предварительно, что французский текст дается нами в переводе.

Первое из наших писем датировано 18-м января 1826 г. и послано из Москвы. Вот что пишет в нем старый Ивашев: «После нашего счастливого соединения с Базилем около Мурома, мы прибыли сюда сегодня в час ночи прямо к кузену Мишелю, который уже спал, но дети прибежали, чтоб меня увидеть. Только в 9 часов утра кузен и кузина вышли, чтобы обнять меня, вручив мне твое дорогое письмо от 12-го, предшествующее тому, что принес Базиль. Прошу нашего Бога Спасителя сохранить вас в добром здоровье. Вас и всех наших дорогих детей обнимаю от всей глубины моего сердца, целую руки моей кузины Надежды и плачу с нею по поводу ее скорби - скорби, которая тяготеет над множеством здешних фамилий; нет дня, чтоб не отправляли кого-нибудь совсем неожиданно, но что касается его, он находится уже в числе тех, кто оправданы и даже вознаграждены. Следовательно, это паллиатив на беспокойство моей кузины.

Молодые сорванцы, зачинщики этой пустой игры их воображения, вписали в свой лист имена молодых людей, которых они даже и не знали, чтобы предоставить им какое-нибудь место, занятие для заполнения функционирующих должностей, другие сами подписали этот роковой лист обманным образом, будучи уверены, что они вносят дар на богоугодное дело; как молодой богач Шереметьев, молодой Суворов и столько других. После, однако, подобных ошибок, назначенных для адского заговора, можно быть уверенным, что имена не всех будут скомпрометированы.

Я был у Тютчевых, они соболезнуют, но не тужат о своих зятьях Мур[авьеве]и Якуш[кине]. Тут были Голицыны, они тоже о сыне своем говоря - пусть оправдываются, зная и вполне удостоверены в суде, на строгой и милосердной справедливости основанном. И это буквально здесь все в одно слово благословляют меры, взятые к укращению и уничтожению сего злого-адского плана, всеми ненавистного. Растопчин умирая правду говорил, что во Франции революцию сделали сапожники, кузнецы и подобного сословия люди, чтоб сделаться благородными, а здесь благородные думали ее сделать, чтоб соделаться кузнецами и золотарями. Какое верное уподобление!».

Таково было впечатление Ивашева от первого знакомства его с делом декабристов. В письме его ясно сквозит желание, по возможности, успокоить жену и дочерей указанием на то, что далеко не все привлекавшиеся к следствию действительно замешаны в деле, что невинных освобождают и даже награждают. Наряду с этим он сразу же спешит указать на свое отрицательное отношение к заговору и главным его зачинщикам. В этих своих суждениях Петр Никифорович не подымается над общим уровнем того круга общества, к которому он принадлежал и который в массе своей всячески спешил высказать свою лояльность но отношению к власти и осуждение заговорщикам.

Второе письмо написано тоже из Москвы утром и вечером 27-го января того же года. В нем Ивашев продолжает описывать московские слухи о ходе следствия и связанные с последним факты из жизни Московского общества. Вот что мы там читаем: «на сей почте я не имел утешения, мой сердечной друг, получить твоих писем; и никто не получил от милой Надежды Львовны, которая должна уже получить утешительное известие от Дмит[рия] Иринарх[овича] о совершенном оправдании и милостивом к нему обращении государя императора в самый день его приезда,- обойми ее за меня и поздравь с сею бесподобною радостию, также и милую мою Катерину Иринарховну. -

Старший сын Сергея Васильевича Толстого вчерась возвратился самым лестным образом из Петербурга и рассказывает чудеса милосердия и общей очарованности к монарху. Он радуется каждому оправдавшемуся, и уже множество примеров: опубликованный между проч[ими] злодеем - Сомов, совершенно оправдан; сын свет[лейшего] Лопухин, генерал-майор, тоже, - два сына генерала Раев[ского] и nр. и пр. и Комаров. -

Злодеи оговаривают самых невинных, и их вызывают беспрестанно изо всех мест от сюда нет дня, чтоб кого-нибудь не вызывали, и все едут без трепета, так, как и наш Базиль без малейшего опасения и с большим спокойствием по вызову поехал по утру 23-го, и я с спокойною душою и в уверенности как на милость Бога, так и на его слова и на правосудие императора его отпустил. Существо дела предпринятого злоумышленниками противу престола и на совершенную гибель отечества должно быть в совершенную ясность приведено, и пепел замысла должен быть развеян, сего требует целость отечества и незыблемость престола, который между собою тесно связаны для блага общего 0 следственно, необходимо всех слышать и всё узнать, и потому то, мой друг, прошу тебя святым именем Бога, нашего покровителя и надежду, без огорчения терпеливо ожидать его и моего извещения»...

2-го февраля Петр Никифорович был уже в Петербурге, где остановился на Почтовой ул. в доме графа Сиверса. От этого числа имеются, по-видимому, целых два его письма к жене. Одно из них было им послано утром с симбирским помещиком М.П. Беляковым, другое вечером с Александром Михайловичем Языковым. Первого из этих писем не имеется в нашем собрании, но, судя но некоторым фразам второго письма, которым мы располагаем, можно думать, что в нем говорилось о заключении Василия Петровича в крепость. Подробности об этом должен был передать Вере Александровне изустно податель второго письма Александр Михайлович Языков. В нашем письме старый Ивашев пишет: «Если в состоянии буду выехать завтра к Татищеву, попрошу его узнать, нет-ли ему в чем надобности; впрочем, надобно иметь терпение и уповать на милость Бога Спасителя».

Однако, как видно из письма от 5-го февраля, на другой день после своего приезда, старик Ивашев чувствовал себя настолько уставшим, что отложил свое посещение военного министра А.И. Татищева до следующего утра, о чем он и сообщает жене в следующих словах: «вчерась 4-е утром я был у любезного моего Александра Ивановича Татищева, президента Комиссии. Он меня дружески принял, встретив сими словами: «Знаю мой друг, зачем ты приехал». - Не просить Вас о пощаде, а напротив, а если он не из числа извергов адского гнезда злых умыслов, то по деликатности его сложения прошу о сухости его жилья. - «Нет, он не из числа злодеев, а по другим обстоятельствам принадлежит к объяснениям». - Вы облегчаете сердце мое. - «Если хочешь писать к нему, можешь через меня». - Доколе не будет оправдан, никакого сношения с ним иметь не буду. - «Жалею, что вчерась не удалось мне распознать о его комнате, завтра узнаю и тебя уведомлю; а как тебе известно, что я не имею времени видеться с тобою кроме обеда, то пожалуйста по старой дружбе приходи, когда заблагорассудишь». - У вас много обедают, а с моею неприятною миною быть в общества не к стати и для вас обременительно. - «У меня никто не обедает, а ты пожалуйста приезжай почаще». - Вот первый сеанс мой с ним, и иного покуда дела с ним говорить не могу. Хотя тяжело, но обедать сегодня к нему поеду, и что буду знать, тебе, мой друг, слово до слова сообщать буду. Знаю, что он здоров».

Обещания своего не сноситься с сыном, ранее чем он оправдается, П.Н. Ивашев, конечно, сдержать не смог.

К следующему своему письму от 9-го февраля Петр Никифорович приложил уже первую записку от сына, которая, однако, к сожалению, до нас не дошла, как и остальные его довольно многочисленные записки к родителям из крепости. Очевидно, записки эти являлись для семьи Ивашевых чем-то священным и хранились особо от писем передававшего их отца. Надо думать, что, по условиям строгой тюремной цензуры, записки Василия Петровича вряд-ли были многословны и, вероятнее всего, содержали в себе лишь сведения о состоянии его здоровья да еще изъяснения сыновних и братских чувств. Со своей стороны Петр Никифорович, пересылая эти записки, пополнял их теми сведениями о сыне, которые ему удавалось добыть из устных бесед с лицами, так или иначе прикосновенными к делу.

В упомянутом письме от 9-го февраля он пишет: «Базиль написал тебе письмо, которое я присоединяю здесь. - Я просил министра Татищева позволить ему писать тебе каждую почту через мое посредство все время его заключения; он здоров, и что мне даст возможность вздохнуть более свободно, это то, что Татищев меня убедил, что он совсем не в числе этой гнусной банды, вдохновленной адом, и имена, которых внушают ужас даже их родителям.

Слава милосердному Богу, мой друг, это еще громадное утешение в нашем несчастии; мы имеем надежду на святое сострадание, доброту, справедливость и милосердие нашего ангела - императора, который входит во все обстоятельства и выказывает во всем самую строгую справедливость, соединенную с божественным великодушием. Все эти случаи заставляют нас видеть, что Бог покровительствует России, что все адские интриги, посеянные извне, и все мины, которые диавол разбрасывает внутри, чтобы взорвать на воздух христианского колосса, делаются только для того, чтоб показать ее более блестящей над развеянными облаками и еще более любимой небом. И, в сущности, какое счастье может быть более счастья жить под правлением, таким человечным и благополучным.

Чего хотели эти легкомысленные головы? Рискуя всем, для кого? К чему? Случаю к совершенному ниспровержению счастья и даже жизни лучших их соотечественников. Говорят, что это были умные головы, но где их рассудок? И к чему грозный ум, без чуточки рассудка? Это всепоглащающее пламя без конца и без цели. Я надеюсь, что, по милости Божией, наш не был в этом числе. Успокоимся, мой друг, и с уверенностью будем ждать справедливого решения, которое великодушный Государь произнесет над его участью. Если это время, столь желанное, не придет тотчас, знайте, что число заключенных значительно и что нужно время, чтобы свести их на очную ставку...»

В письме от 12-го февраля П.Н. Ивашев пишет: «На прошедшей почте я к тебе писал, мой друг, и приложил письмо от б-го от Базиля. Надеюсь, что ты его получила н успокоилась на счет его здоровья. - Теперь до двух часов, т. е. до последнего времени для отсылки почты, ожидаю, я вновь от него письма через посредство Александра Ив[ановича] Татищева, у которого я вчерась для этого остался обедать, но, видно за множеством предметов, он забыл взять от него письма, но если получу, то с завтрашней почтой пошлю - может быть еще застанет в Москве Симбирскую. Я однако же имею сведение, что он здоров. Вот, мой друг, покуда все, что я знаю»...

Дальше, по-видимому, следовало какое-то не дошедшее до нас письмо Петра Никифоровича, к которому была вновь приложена записка Василия Петровича. По крайней мере, в письме от 19-го февраля Ивашев пишет: «На последней почти я послал к тебе письмо от нашего В[асилия] П[етровича], оно должно тебя успокоить касательно его здоровья и содержания по милости Государя. Я ожидал, что и с сею почтою могу тебе за новое же доставить, но всякое высочайшее снисхождение как то умеют у нас принимать в свою пользу с таким излишеством, что невольно заставляют положить преграду. Не письма, тетради ежедневных переписок начались пересылаться между жен и мужей - и между родственниками - до того, что просматривать их должно бы было установить особую комиссию, - и теперь никто не получает сведения. Мне бы ничего более знать не желалось, как о состоянии его здоровья, и то кажется успею я испросить, хотя словесное известие. - О ходе дела сего - хотя и полагали, как обыкновенно объявлено было в ведомостях, что скоро доведено будет до окончания, но, кажется, не так еще скоро. Чтобы искоренить зло, надо найти его корни всюду, где оно могло их пустить. По чему знать, может быть обстоятельства вынудят продержать и самых мало-виноватых долее, нежели великодушное сердце Государя по собственным чувствам того требовало»...

Как видим, приведенное письмо наполнено жалобами на неосторожных корреспондентов, из-за которых была приостановлена переписка всех остальных заключенных. О том же говорится и в письме от 25-го февраля: «На прошедшей неделе я писал к тебе, мой друг, что переписка до того затруднила и Комиссию и самого Государя, что приказано установить срочный порядок, - и потому получать сведения сделалось затруднительнее и реже. Вчерась однакоже я был у А.И. Т[атищева]; он при мне приказал принять письмо от В[асилия] П[етровича] и ко мне доставить по позволению, но видно еще не получено сегодня, за тем и не посылаю. А знаю, что он, слава Богу, здоров. Надеюсь с следующею почтою доставить тебе сие утешение».

В письме от 27-го того же месяца Петр Никифорович возвращается вновь к тому же больному вопросу. «Но у меня нет писем от Базиля, несмотря на словесное приказание Татищева доставлять их мне - причина понятна: т. к. вся подобная корреспонденция проходит через руки Государя Императора, т. к. он очень занят и т. к. церемония приема похоронной процессии у него отнимает время, то эти письма, м. 6., остаются в его кабинете. Конечно, их наберется еще более и удлинит продолжительность следствия. Бог знает, когда настанет очередь разбора дела, касающегося нашего Базиля; многие получили свободу. Надеюсь на Бога, что он не будет так виноват, чтоб подвергнуться наказанию более жестокому, чем обычное заключение. Я надеюсь, что ты получила его письма от 5-6 февраля, он не жалуется ни на свое помещение, ни на содержание, - говорят, что он чувствует себя хорошо...»

5-го марта Петр Никифорович пишет жене, что, по полученным им словесным известиям о сыне, последний здоров, 11 прибавляет: «Я слава Богу так же здоров и об нем ничего более не знаю; говорят, что скоро решится их участь. Но если сообразить все важные занятия попечительного Государя, общие занятия печальною церемониею, которая завтрашний день 6-го войдет в столицу и продлится дней 6, то едва ли следственная комиссия не продлится во весь пост; впрочем все зависит в уповании нашем на соизволение Божие и им благословенное милосердие Государя, которого начало правления ознаменовывается справедливыми, мудрыми и строгими правилами правления.- Я тебя уже прежде уведомлял о причине остановленной переписки, а теперь за многими делами и вовсе прекращена между ими и родными: безрассудность во зло употребила милость высочайшую, и от того терпят теперь все те, которые посмели ничего более желать знать, как о здоровье их».

7-го марта Ивашев пишет: «Я в восторге, что получил Ваше письмо к Базилю, я его снесу Татищеву - оно, равно как и письма моих дорогих детей и Языкова, будут бальзамом для его сердца, такого доброго, честного и желающего добра всем, даже в ущерб себе самому. Этими-то возвышенными чувствами он и был вовлечен в свое настоящее несчастие. Я вполне убежден, что никакой преступный умысел не осквернил его чистого сердца, в вину ему может быть поставлено только знание. Но так как он был связан знакомством и общею службою со всеми теми, кто замешан серьезно в неизвестной мне Тульчинской конгрегации, и сам, по своей прямоте, признался в том, что о ней знал, не будучи однако ее участником, то задержали его, очевидно, для того, чтобы получить от него некоторые разъяснения. Говорит даже (я не знаю верно ли это), что сами его товарищи считают его наименее виновным и признают, что он не был замешан непосредственно. Уже это одно - большое для нас утешение, дорогой друг. И наконец я так надеюсь на милость Божию н на справедливую доброту Государя».

В письме от 12-го марта Ивашев вновь говорит о пресечении переписки с сыном. «Многие и знакомые и вновь знакомые интересуются, обещают узнавать, вызываясь сами (потому что я за правило поставил не просить никого), и иные после сказывают, что узнали наверно, что он здоров. Но переписка вовсе пересечена особливо по случаю нахождения здесь 6-й день тела покойного Государя Императора в Казанском соборе»... И дальше продолжает: «Татищев хоть и приказывал при мне, чтоб доставить мне письмо от В., но уже 12 дней прошло что я не получаю. Сегодня мне сказывали, что получу может быть завтра. Ежели получу, то жалеть буду, для чего не ныне, чтоб я мог тебе доставить новое успокоение; я очень чувствую, какое дало тебе первое Его письмо. Твое же письмо и милых мне Петра Михайловича и Лизы на другой же день отдал я А.И. Татищеву, ехавшему тот день в кр[епость]. Я думаю, что они ему будут большим облегчением в его положении. Чтож я не писал к тебе по 2 раза в неделю, это точно от того, что я всякой день ожидал его писем, для пересылки к тебе». Еще далее, после ряда хозяйственных дел, Петр Никифорович сообщает: «Меня только что уверяли, что после похорон Государя сначала дела Комиссии будут закончены и наиболее виновные судимы, но что все это должно разъясниться конфирмацией, которая, конечно, будет опубликована».

Наконец, долгожданное письмо Василия Петровича было получено, и 16-го марта Ивашев пересылает его жене при письме, в котором много говорит о деле, пытаясь, по-видимому, успокоить жену, мучившуюся неизвестностью. «Прилагаю при сем к тебе, мой сердечной друг, письмо В.П. от 14-го сего м-ца, я так рад, что могу наконец еще доставить тебе успокоение на его счет, что он слава Богу здоров, и надежда на Его милость святую и на справедливость Государя его не оставляет... Ты спрашиваешь меня, мой друг, зачем он к тебе не пишет; прежние письма мои тебе это объяснили, а притом и печальная церемония занимала всех; конечно, была в производстве их дела и во всем остановка».

Излив в наивно-патетической форме свои патриотические чувства по поводу церемонии погребения Александра I, Ивашев продолжает: «Сколько людей в том же положении как наше, мой дорогой друг, хотели-бы знать, как идут дела; ничего не знают и не могут знать, потому что это то, что требует громадного секрета и охраняется; также и мои уста никогда не откроются, чтобы задать малейший вопрос. С решительным терпением и надеждою на милость Божию и Его избранника надо ждать окончания следствия, относительно которого городская молва не допускает отдаленного срока. Позволение переписываться с родителями дает громадное утешение и в то же время громадную уверенность. Что касается продолжительности моего пребывания здесь, могу ли я назначить, мой дорогой друг. Очень нужно, чтобы я дождался результатов, во первых, чтобы во время собрать ему все необходимое, а во-вторых, где бы я мог лучше существовать в подобном случае, и кто бы лучше тут мог тебе услужить?»

23-го марта Ивашев сообщает: «На прошедших двух отсюда почтах от 16-го и 19-го я к тебе, мой друг, писал, и с первою послал письмо от 13 и от 14-го, которые надеюсь дошли до рук твоих и должны некоторое принесть успокоение на счет его здоровья; я надеялся еще одно получить и к тебе послать, но еще не получил; говорят, что к[нязь] А.Н. Голицын, имеющий поручение все их перечитывать, слишком занять как сим поручением, так и иными должностями, что никак успеть не может скорее им дать ход. Да и правитель или директор канцелярии у В[оенного] Министра старик Бежевич - добрый ч[еловек] принявшей на себя сострадательной труд за доставление спокойствия родным печься, на сих днях получил удар, - то может быть и это приостановило. Коль скоро получу - тотчас отправлю. Как ни обещали, что комиссия скоро приведет дела к окончанию, но теперь начали в городе говорить, что дел накопилось такое множество, что привесть в порядок, для объяснения всего, потребуется много еще времени; иные полагают к празднику Воскр[есения] Госп[одня], иные же отлагают даже до коронации - впрочем, никто ничего не знает».

В заботах об облегчении судьбы заключенного сына Петр Никифорович, видимо, возлагал немалые надежды на графа П.X. Витгенштейна, адъютантом которого состоял молодой Ивашев, и с семьей которого он был очень близок. Вот что читаем мы в письме от 26-го марта: «На прошедшей почте, мой друг сердечный, т. е. от 23-го, я писал к тебе обо всем, что до сведения твоего довести мог; в добавление скажу, что 23-го вечером приехал сюда г. Внтгенштейн, остановился во Дворце по воле Государя, что доказывает атенцию. 24-го по утру я у него был, принял меня обыкновенно ласково и с участием, спрашивал о тебе и как ты приняла, - но я далее с ним говорить не хотел, потому что и он ничего и не знал и не знает; вчерась вечером еще был у него... Я намерен чаще у него быть и молчать - говорить надобно чувствам, безмолвные чувства может быть будут красноречивы. Я ни у кого часто не бываю, кажусь изредка, дабы и собою не тяготить и себя облегчать; за всем тем так много с кем надобно повидаться, чтобы рассеяться и что-нибудь услышать, что почти не обедаю дома или очень редко».

29-го марта П.Н. Ивашев пишет: «Благодарю Спасителя Бога... и за милость Его святую благодарю Его к В.П. - По милостивому позволению Государя, вот письмо его от 22-го. Он здоров. Все нужное к нему сегодня посылаю. Вижусь с Татищ[евым] часто, т[о е]сть всякую неделю раз, и через него пошлю. - У г. Витгеншт[ейна] три раза был; 5 дней он здесь, и вчерась вдвоем с ним сидел до полуночи часа 2. Много говорили о его хозяйстве; и он повторил мои вздохи, но никто ни малейшего понятия не имеют ни о чем сокровенном... Пошли, мой друг, поздравить княгиню Барат[аеву]: он освобождён - Петруша его видел, хотел ко мне заехать».

До нас, к сожалению, не дошло письмо Ивашева от 30-го марта, при котором он, как видно из следующего письма от 2-го апреля, переслал жене письмо Василия Петровича от 22-го марта. В имеющемся у нас этом первом апрельском письме Ивашев снова возвращается к сообщению об отношении гр. Витгенштейна и о тех надеждах, которые в нем это вызывает. «Вчерась я обедал в другой раз у Остер[мана] с г. Витгенш[тейном], Толстым, Петр[ом] Алекс[еевичем], и с их семействами. Витген[штейн] мне два раза руку жал с лицом гораздо веселее прежнего; желал бы из сего заключить какое-нибудь приятное предвестие».

То же говорит он и в письме от 6-го апреля. «Вчерась я был во Дворце у живущего там гр. Витгенштейна, с 10-ти ч. вечера до 12-ти в одном его семействе, и я как будто был от оного не отделяем; между многими веселыми, как ты его знаешь, разговорами было общее предположение, что недолго продолжится неизвестность, занимающая многих нам подобных; это во всех домах давно говорят, то же мне говорил и Татищев третьего дня после обеда у него. Но можно вообразить о количестве накопившихся бумаг и сколько потребно времени на приведение в порядок и на рассмотрение и верное приведение в ясность. Государь, говорят, сам скорбит о долгом задержании, но притом говорит большую правду, что лучше некоторая медленность в осторожности, чем скорость, могущая выпустить из виду наблюдение справедливости».

Утром 9-го апреля П.Н. Ивашев пишет: «Нового мой друг ничего не могу тебе сказать. Общий голос о непродолжительном сроке решения так уже сделался в слух обыкновенным, что принимаешь его без внимания». Приближалась Пасха, и примерный семьянин Петр Ннкифорович впадает в грусть при мысли, что ему придется встречать праздник вдали от жены и дочерей, с одною лишь глухонемою дочерью Марией. «На прошедших двух [почтах] ты, мой друг, должна получить письма и от В.П. вместе с моими, последнее было от 2-го апреля»... Далее вспоминая о заключенном сыне, Петр Никифорович говорит: «счастливее бы было для меня, если бы собою я мог заменить всех вас хоть на один час утренний при общем восклицании христиан в объятиях сидящего в уединении! Но не видима возможность. Письма ваши доставлю к нему и, ежели получу ответ, не задержу».

16-го апреля, за день до Пасхи, Ивашев пишет: «Так как многие, исполнил вчерась христианский долг и А.И. Тат[ищев], я Его поздравлял, он принял меня с признательностию, но очень был не весел, снова говорил, что скоро должно кончиться».

18-го в самый день Пасхи Петр Никифорович после трогательных поздравлений и пожеланий сообщает: «В великий четверток я отдал Татищеву письмо твое и Лизы при моем В.П. Слышу, что он слава Богу здоров, что Государь с настоянием печется о скорейшем решении или окончании дела»... То же письмо Ивашев продолжает писать и 20-го утром, причем говорит: «Письма ваши, приложенные к В.П., я имел случай вчерась же после обеда или уже вечером поручить для доставления, с обещанием доставить ответ. Знаю, что он слава Богу здоров и но милостивому попечению Государя содержан без нужд. Я бы очень желал распространиться далее о сей статье сказать тебе, что уразумевают гадательно о степени его виновности, но как нет ничего верного, то лучше оставить до решения, и с терпением и упованием на Бога и справедливой суд Государя, ожидать его положительного определения. Обедал вчерась у Остермана. Он так же огорчается горем сестры своей Натальи Ивановны, справлялся по ее делу и нашему, уверяет, что ее дело труднее».

22-го апреля пришло, наконец, письмо от Василия Петровича, которое обрадованный отец на другой же день (23-го) спешит переслать Вере Александровне, сопровождая его следующими словами: «Теперь препровождаю к тебе письмо от нашего Базиля от 14-го. Ты увидишь, что он говел и сподобился с[вято]го причастия, и что он, благодарение Богу, здоров. Очень рад, что могу тебе насчет сей успокоить. Далее будем, мой друг, ожидать с христианским терпением. Вчерась вечером доставили ко мне это письмо. Сегодня я заезжал к Тат[ищеву] узнать, от чего не доставляли к нему 2 недели посланные вещи, но не застал его - он туда уже уехал с утра; спешат, как кажется, привесть все к окончанию»...

Порой, раздумывая над трагической судьбой сына, Петр Никифорович склонен был принять героическое решение - собственной кровью смыть лежащую на последнем вину. В этом именно смысле и пишет он жене 27-го апреля: «С прошлою почтой ты должна была получить письмо Базиля от 14-го. Слава Богу, он на здоровье не жалуется, а только на потерю вещей, которые я ему послал; Татищев этим делом тем более огорчен, что я их послал его путем. Я заказал другие и через три дня вновь их ему пошлю. Бог знает сколько времени будет еще длиться следствие - члены сами уже утомлены, но надо ожидать, что окончание близко, и только Богу одному известно, какая судьба ожидает нашего Базиля - может быть, заключение в течении нескольких месяцев, может быть - служба в армии тем-же чином; вероятно, дней через десять или немного больше мы узнаем приговор нашего великодушного монарха. Иногда мне приходит в голову умолять Его Величество разрешить шестидесятилетнему отцу загладить непредвиденную ошибку сына службою в передовых частях, если случится война, - и этим смыть грех, который тяготеет над моим сердцем. Это зависит только от твоего согласия».

52

Переписываясь с сыном, Ивашев старался, насколько это было в его силах, облегчить условия его содержания в тюрьме. Выше мы видели, что уже при первом своем свидании с A.И. Татищевым он просил последнего о переводе Василия Петровича, ввиду слабости его здоровья, в сухую камеру, теперь в письме от 30-го апреля мы читаем: «Теперь я с удовольствием доставляю тебе для успокоения твоего два письма от B.П. от 24-го и 26-го с.м., третьего дни и вчерась ко мн присланные. Благодарю Бога, что он здоров. Ты увидишь, что я послал к нему с месяц назад тому халат и 2 летних плат., трубку и табак, но все сии вещи затерялись. - Ныне я попрошу переслать к нему то же с прибавкою утр. сапог. Один из этих дней я провел у Левашова, генерал-адъютанта, Вас[илия] Вас[ильевича], члена Следственной Комиссии; я не видел его перед этим из боязни, чтобы мои визиты не были ему обременительны и чтобы он нисколько не думал, что я делаю какие-то попытки по отношению к его особе; он мне сказал, что это продолжится не более, чем 3 недели, и просил, со своей стороны, тебе сказать, что он всегда есть и будет готов к твоим услугам, на которые ты всегда можешь расчитывать».

4-го мая Ивашев пишет: «Из приложенного письма ко мне В.П. вы увидите, что отчаяние не имеет места в его сердце, напротив, надежда на Бога и на справедливость Государя его подкрепляют. - Со всем тем, кажется, что мне должно будет прожить здесь до июня».

В письме от 7-го мая Петр Никифорович говорит, что со времени отправки своего последнего письма жене он «ничего нового не слыхал и не видал».

10-го пришло письмо Василия Петровича, препровождая которое 11-го жене, Ивашев пишет: «Вчерась доставлено ко мне письмо от 13; прилагаю его; поблагодарим вместе Бога о сохранении его здоровья и пообождем еще с терпением и надеждою на святую милость и справедливость Государя».

Время шло, и все чаще и чаще начинали ходить слухи о скором окончании следствия. Слухам этим внимали одновременно и со страхом и надеждой. 14-го мая Петр Никифорович сообщает жене: «Ничего нового сказать тебе не могу. Слух носится по городу, что будущею неделею решение воспоследует. Много гадательных рассказов, коим ни веры, ни основания полагать не возможно»...

Однако, уже в следующем письме 18-го мая Ивашев с грустью пишет о том, что роковой срок вновь отступает: «Сего дня отправил я к В. требуемые им в пересланном к тебе его письме табак и сигары и ваши письма. Говорят об деле, что еще дней на 15 продолжится или и более; что делать: терпя много, надобно еще потерпеть».

21-го Ивашев снова говорит о близком окончании следствия и суда и даже условливается с семьей о порядке извещения о судьбе Василия Петровича: «Прилагаю здесь письмо В.П. от 18-го, оно должно тебе принести некоторое успокоение. Слава Богу, он здоров и надеется на Бога без отчаяния. Надеются, что после того, как Следственная Комиссия закончит свои дела - что совершится в один из ближайших дней, суд продлится недолго, потому что остается только произнести приговор сообразно с законами и соответственно с деянием и виною каждого. - Я полагаю за лучшее и об окончании не посылать к тебе ни курьера ни эстафета, а просто но почте буду писать, менее будет пересудов, - да и что пользы?... Ведь мы уже привыкли к терпению, следственно, 6 дней ранее или позже знать не все ли тоже?...»

В эти тяжелые дни супруги Ивашевы всячески старались поддержать друг друга, не дать отчаянию овладеть их сердцем и умом. В письме от 23-го мая мы читаем: «Сегодня получил от бедного нашего В. письмо, прежде, т. е. 13-го, писанное, а на прошедшей послано к тебе от 18-го, где пишет, что получил требуемые вещи; но дабы тебе дать читать его руки письма, то хотя и прежде писанное, но посылаю. - Все, что ты в сем последнем письме ко мне пишешь, готовь последовать твоим советам. Левашову от тебя перескажу; знаю наперед, что не получу от него ни да, ни нет в ответ, поелику он должен по месту своему быть столько скромен, каков он точно есть, но не менее; пусть знает чистоту наших чувств, в коих, я думаю, нет ни одного сомневающегося из самых мало знающих нас». По-видимому, здесь речь идет о каком-то плане облегчения участи Василия Петровича, придуманном Верой Александровной и не вполне разделявшемся Петром Никифоровичем.

Письмо от 28-го мая начинается изъявлениями радости о том, что Вера Александровна и оставшиеся с ней дочери ее живы и здоровы. Затем Петр Никифорович говорит: «В. и я здоровы, как ты увидишь из приложенного здесь его последнего письма от 24-го. Сей час я был у Татищева для того единственно, чтоб что нибудь нового довести до твоего сведения, но по ответам его видно только, что обрабатывание дел их будет продолжаться до некоторого еще времени; а потом соединенные члены государства будут судить, как в городе говорят. Вот, что носится давно по слухам и что подтверждается, а так ли или иначе, и чем кончится, Бог знает»...

Дни томительных неизвестности и ожидания продолжались; 31-го мая Ивашев пишет: «От В. П. нашего послал к тебе на последней почте письмо, по которому видно, что и он, благодаря Спасителя, сохраняет свое здоровье. - Нового ничего нет еще! Известно, что занимаются без потери времени окончательными делами, но количество затрудняет соображение, требуемое строгою справедливостию».

Несчастный отец нервничает и не может сидеть дома, а «слоняется», по его выражению, по знакомым. Насколько тяготила неизвестность, насколько пугала близкая развязка, настолько-же, если не еще больше, раздражали бесчисленные, ярко противоречивые слухи, ходившие но городу. Вот что читаем мы в письме от 1-го нюня: «О сем деле говорят, что еще несколько дней продолжится, но так много уже прежде говорили, что нельзя ни на какие слухи положиться. За вероятное можно полагать, что неприятное такое дело долгим своим размером должно наскучить как самому Императору, так и следователям. Ежели городскую болтовню слушать, то все уже наперед предугадали, а на поверку выходит вздор уже три месяца, каждый день обещаются скорого решения, - но можно ли серьезное дело, требующее самого рассмотрительного разбора, скоро распутать, извлечь истину и решить?»

Наконец, столь долго ожидаемый день настал. Следственная Комиссия окончила свои работы, и был издан манифест. Вот как 4-го нюня сообщает об этом Петр Никифорович: «От В.П. писем нет, а знаю, что он так же здоров, благодаря Бога, и я так же. - На сих днях состоялся манифест насчет сей Следственной Комиссии, что она привела к концу свой разбор и назначается суд. - Все, что я мог узнать от членов Следственной Комиссии после закрытия ее заседаний, сводится к тому, что они единогласно убеждают меня в том, что, благодаря Бога, В. - не из числа первых преступников. Это самое большое облегчение для наших сердец, - а через десять или двенадцать дней мы окончательно узнаем результат. Может быть, я слишком поторопился назначением срока - пример прошлого доказал, что эти дела решаются медленно - может быть, и это дело решится не ранее, как через пятнадцать или двадцать дней».

Так постепенно перед Петром Никифоровичем вырисовывалась степень участия сына в заговоре, а вместе с тем и степень того наказания, которого последний может ожидать. К этому он осторожно, исподволь старался подготовить и Веру Александровну. Характерно то, что все это письмо как-то особенно заполнено всякими хозяйственными вопросами. Похоже на то, что Ивашев хотел и жену и себя самого как-бы отгородить этими повседневными мелкими делами от того громадного горя, которое теперь уже вплотную надвигалось на них.

Однако, грозная действительность все быстрее и быстрее надвигалась и скрыть этого ни от себя, ни от жены было невозможно. 8-го июня Ивашев пишет: «К В.П. я послал с обеих почт два твои письма, но еще ответа не получил; не будет ли к пятнице к почте? Вы должны уже получить высочайший манифест, объявляющий, что Следственная Комиссия привела свои дела к окончанию, что учрежден из всех главных государственных мест суд, который решить должен по законам участь каждого преступника по силе его преступления. Пятый день сей суд продолжается без пресечения... и праздниками, в Правит-м Сенате - все приличие важности придано к месту сего Судилища, и решение ожидается с некоторою нетерпеливостию любопытствующими и трепетом в душе ближними и родственниками, но тайна сохраняется непроницаемо; в числе последних иные сокрушаются, иные дышать упованием, что их родственники не подпадают в отделение преданных суду - как шепчут им зефиры, пробирающиеся между бурных облаков... Мне рассказывали черту прелестную Государя. Когда из слабо-замешанных представлялись освобожденные на сих днях к нему двое конногвар[дейских] оф[ицеров] Голицын и Плещеев, - приняв их милостиво сказал: «я очень рад таким гостям», - не означает ли это радость его, чтоб более их нашлось?».

11-го нюня Ивашев спешит успокоить жену, стараясь ей выяснить возможные причины прекращения доставки писем от сына: «от В.П. писем еще не получал, да может быть легко, что теперь пресечена будет доставка переписок, и по тому, что вновь заняты приуготовлением к печальной церемонии по ожиданию тела покойной Государыни, а более еще потому, что начался и продолжается Главный Суд, то остановятся все сношения до самого окончания, которое уже отлагают до похорон, и то, ежели успеют. Я писал также в последнем письме и о всех городских слухах, доселе не переменяющихся. Дай Бог! чтобы слухи сии были справедливы. Вся надежда наша на Него и на справедливость Монарха, коему дай Бог выдерживать счастливо все неизмеримости дел при беспрестанных неприятных происшествиях: - похороны двух близких лиц - несчастное известное происшествие, требующее его рассмотрения - похищения в Кронштадте - там же вчерась был пожар, прнчшшвшій большие, как сказывают, убытки казне и купечеству - во многих губерниях недород хлеба - все сии стечения озабочивают душу и сердце его».

В следующем письме от 15-го июня Петр Никифорович передает те предположения, которые ходили в обществе относительно строгости ожидаемого приговора Верховного Суда и милосердия Императора, а также характеризует самую сущность заговора на основании донесения Следственной Комиссии: «Теперь говорят, что приговоры Верховного Суда по закону должны быть суровы, но, говорят, Император обещал показать свое великодушие во всем его величии. - Вероятно, что милосердие Его не прежде будет иметь время, как в Эпоху его коронования. Вчерась я читал вышедшее из печати обнародованное донесение Следственной Комиссии, где всех деяния описаны. Какое непростительное кружение голов дерзких, предприимчивых зачинщиков, имевших в виду не иное, как сделаться самим атаманами, не рассуждая вовсе о пользе, ни о благосостоянии отчизны, ни о последствиях, - но просто правила, ввергающие в бездну несчастий всю Россию, их руководствовали. А добродушные жертвы были завлечены напыщенными фразами, правила пред глазами сих последних были занавешены человеколюбием и состраданием, и они с теми соглашались. - Донесение Ком[иссии] я читал, но у себя не имею; тысячи экземпляров вдруг раскуплены на счет инвалидов. - Я не хотел и к тебе писать об нем, но при Инвалиде будут присылаемы тетради сего донесения, следственно, и ты получишь». Немного ниже Петр Никифорович добавляет: «Прилагаю здесь два письма от В. от 30-го мая и 7-го июня; дозволением писать главные не пользуются. Это много облегчает мысль мою. Табак к нему вчерась послал чрез А.И. Татищева».

18-го нюня, упомянув о том, что все в Петербурге заняты церемонией похорон императрицы Елисаветы Алексеевны, старый Ивашев говорит: «Суд продолжается, между тем отряжены были члены для дополнительного вопрошания: их ли подпись к допросам? Не имеют ли чего прибавить или убавить, и нет ли чьих претензий на Следств[енную] Комиссию? По сознании всех, от Суда отделены теперь члены для соображения и сличения вины каждого с законами. По ходу дела должно полагать, что участь подсудимых должна решиться к 25-му или не далее Петрова дня. Если прилагаются при Инвалиде тетради ко всем годовым получателям с донесением С[ледственной] Комисии, ты также, мой друг, ее получишь; я поздно узнал, что Инвалид их сообщает - может быть приостановил бы, но что пользы, ты бы верно узнала от других - по моему, лучше все знать и давать пищу своему рассудку. - Некоторые (город говорит) из судей не находят вины в В.П.: не был ни употреблен, ни мнений не подавал, ни приглашений не делал, а что был в Обществе, за эту неосторожность, конечно, будет подлежать наказанию. - Бог милостив - может быть, Государь и облегчить участь его!.. Прилагаю письмо от В. от 13-го июня; ты увидишь, что просит заплатить долг его Витгенштейну 1800 р., о коих он прежде не говорил, и граф не упоминал мне»...

Можно легко представить себе, как болели в эти роковые дни сердца Веры Александровны и Петра Никифоровича. Каждый миг казался вечностью. Писем ожидали с нетерпением, тревогой и надеждой. Всякое замедление в доставке их рождало тысячи подозрений. Женщина старого уклада, женщина искренно веровавшая, старуха Ивашева у подножия чудотворной иконы вымаливает пощады любимому сыну. Вот что читаем мы в письме от 22-го июня: «Ты потребуешь, конечно, продолжения известий, в прошлом моем письме писанных, но ни каких еще не могу дать. Продолжается отделенная комиссия классификации - это не секрет - но действия ее есть тайна, как быть и следует. Конфирмация великодушного Монарха покажет, чаятельно обнародованием, его волю на участь, каждого виновного. Классификацию - я понимаю разбор мер и важности вины, поелику есть (как видно из донесения Ком[иссии]) выписка особо каждого лица преступления, где намерения и действия их приведены в ясность. Неизвестно время, когда решится судьба их и чем. - Орлов выключен из службы и от всех дел навсегда, жить в деревне и в столицы не въезжать. Глинку переименовать из полков[ников] в кол[лежские] сов[етники] и жить в Архангельске; есть и другие несколько, но не упомню».

Письмо от 25-го июня начинается расспросами о том, как Вера Александровна с дочерями и с Надеждой Львовной Толстой съездили на богомолье; далее Петр Никифорович пишет: «Продолжается суд верховный, и от великодушия Государя все ожидают милосердных событий; да поможет Ему сам Бог - не говоря об убийцах, о злодеях, завлекших обманами в жертву своего деяния, чрез разрушение общей безопасности и установленная порядка. Может быть, ослабит Государь жестокость законов в отношении завлеченных и не действовавших никаким образом. Увидим скоро сию ожидаемую эпоху, с надеждою на Бога и на сердоболие Его Избранного». И далее сообщает, что, огорченный и озабоченный делом, государь даже не праздновал дня своего рождения.

29-го июня Петр Никифорович, после долгих хлопот, добился свидания с сыном и на другой-же день 30-го спешит рассказать об этом жене, с трогательными и немного наивными подробностями: «Предлагаю и письмо В.П. Теперь расскажу тебе, мой милый друг, как провел я вчерашней день, не имея лучшего. Чрез г-л адъют. Бенкендорфа испросив позволение Государя видеться с В-м, в 8-мъ ч. утра я поехал в крепость к коменданту генералу от инфантерии Сукину.  Занятия его я ожидал с 1/2 часа, позван был к нему, был принят свойственно с прекрасною и благороднейшею его душою, он предложил мне свои свободные часы на выбор, решено отслушать в домовой его церкви обедню и потом мне дать свидание, во все время он заботился о моем развлечении, и тотчас после обедни и молебна повел меня через три или четыре комнаты свои, где и просил меня его обождать; не прошло 2-х минут, как вышел в дальнюю комнату, возвратился ко мне с В., посадил нас вместе, и сам сел противу нас. Он нимало не похудал, правда, что и худать ему не оставалось; большую изъявлял признательность за содержание, и за милосердное попечение Государя, часто посылающего г[енерал]-адъютантов узнавать как они содержаться и нет ли недостатков. Во все время нашего свидания почтенный комендант всевозможную соблюдал деликатность и непритворное участие, подкрепляя слова мои относящиеся к ничем неоспоримой чести и славе нашего Государя. Четверть часа едва прошло ли всего нашего свидания. - Суд еще продолжается как ни спешат».

О том же свидании пишет старый Ивашев и в письме от 2-го июля: «Третьего дня я к тебе, мой сердечный друг, писал, что я в предварение того, что до конфирмации я не скоро узнаю об его участи, решил просить позволения его видеть и видел, благодаря Бога, здорового и с признательностью отзывающегося о их содержании; четверть часа в присутствии почтенного коменданта я с ним пробыл и вчерась или третьего же дня послал к нему табаку, платки и полотенца. Нельзя отчаиваться и нам на милость Бога и милосердие Монарха, видев из опытов наказания некоторых и возвращение в их места по прежнему - примеров таковых уже есть несколько».

Суд продолжался, и ничего кроме слухов не проникало в общество. 6-го июля Ивашев пишет: «Я, слава Богу, здоров и об В.П. слышу так же. Верховный Суд продолжает свои заседания ежедневно, не исключая праздников; слух идет, что занимаются сочинением доклада Государю; можно считать, что по объявленному отъезду Государя 15-го с. м. на сей неделе выйдет Высочайшая конфирмация, поелику Ему сказывают угодно до отъезда еще сие привести к окончанию. Оно покажет мне срок моего здесь пребывания. Безропотно повиноваться буду дальнейшей воле Господней».

9-го июля Петр Никифорович говорит о том, что развязка близится: «Верховный Суд пишет доклад Государю и на сих днях будет подан. Вот все, что мне по сему предмету известно. Все упование на Господа Бога, управляющая мыслию и великодушием Царя! да будет святая воля Его! До окончания положительного сего дела я не могу никакого делать предположения себе собственно: ежели я здесь буду нужен на что нибудь для Вас. П. - останусь на несколько времени, если же нет, то не мешкав поеду в Москву». В том же письме ниже он пишет: «Из Тульчина от Адама Станиславовича Могучего вчерась я получил письмо, требующее разрешения, что с его людьми лошадьми и экипажами делать - и просит прислать денег, до 800 р., придется ему за содержание на 1-е июля в лавку и на прокорм отправляющихся в Симб[ирск] людей послать, но не прежде я могу сам распорядится, как по окончании всего дела».

Беспокоясь о жене, Ивашев 12 июля просит ее сообщить о себе и насколько возможно не беспокоиться и беречь силы, а о деле пишет: «На днях ожидают решение Государя. Ожидают, что строгое осуждение Верховного Суда лишь по силе законов будет им облегчено, но больших милостей должно ожидать при короновании. Многие уже разосланы теми же чинами в полевые полки и гарнизоны, иные с содержанием по месяцу и до 6-ти в крепостях под арестом. Что делать, должно с терпением повиноваться судьбе, и крест на нас возложенный безропотно нести... Я все тебе напишу и ничего не скрою, куда он получит себе назначение. После чего я поручу составить письмо от твоего имени Императору, подпишу его и пришлю тебе копию, - это письмо должно быть представлено во время коронации, иначе оно не дойдет ко времени».

В ожидании приговора Ивашев хочет подготовить насколько это возможно жену к худшему из возможных решений участи сына, так как уже многие участники заговора, признанные невиновными пли мало виновными, были к этому времени освобождены, и надежды на оправдание Василия Петровича оставалось все меньше и меньше. «Об окончании судного дела - пишет он 13-го июля еще ничего не известно: кажется, что оно не прежде будет объявлено, как по отъезде Государя в Москву, что воспоследует 16-е числа с. м. Судя по исправительным мерам наказания тех, кои не были судимы, многие подверглись выписки из гвардии теми же чинами в армейские полки и в гарнизоны дальних крепостей, а полковники только переменою полков, то и некоторым подсудимым должно надеяться на милосердие Государя: но мы ближайшие сострадатели должны лучше готовить себя ко всему тяжелому... Что могу узнать, не потаю от тебя, мой друг, ничего - лучше по моему суждению знать, чем неизвестностию себя мучить. А притом все ожидают, что по обещанию не будет скрыто и наказание; тем было бы лучше»...

Ту же подготовку продолжает Петр Никифорович и в письме от 16-го июля, где мы читаем: «Тогда же получил от 9-го с. м. от Васи[лия] Пет[ровнча] письмо, которое при сем к тебе прилагаю. Ты из него увидишь, что он, слава Богу, здоров. Но чтоб милостиво кончилось с ними, я никак не ожидаю; по носящимся по городу слухам, Верховной Уголовный Суд делает приговоры, как должно быть, по законам, а Государь прежде объявил, что он дает Суду полную власть назначать наказание; следовательно, мой сердечный друг, нам должно ожидать как и все здешние жители ожидают прежде строжайшего наказания и исполнения оного, а при короновании ожидают, что он увенчает себя милосердием. Дай Бог! но мы в несчастиях наших должны предполагать все, что есть худшее, и ежели ссыльно или каторжная работа будет предопределена несчастным более 100 человек преступникам, примем мы, мой друг, как предел свыше назначенный, с душевною благодарностью к Богу, сочтем, что сия мера Его святой правде нужна, и с безропотным терпением понесем крест на нас возложенный, доколе то будет угодно Богу... Повторяю, что все ожидают облегчительных и милосердных мер во время коронования».

К сожалению, у нас нет того письма, где Петр Никифорович извещает жену о приговоре, произнесенном над их сыном. Но словам внучатной племянницы Василия Петровича, Елизаветы Васильевны Маркианович, письмо это было взято у нее на время В.Н. Поливановым и так и не возвращено ей. Следующее письмо от 23-го июля наполнено уже утешениями, которые были, несомненно, столь необходимы страдающей матери, все надежды которой рушились, и перед которой стояла грозная действительность. Начав свое письмо с благодарности Богу за благополучное возвращение жены и дочерей с богомолья из Цивильска, Ивашев продолжает:

«Молю Его о сохранении вашего здоровья, которое столь нужно и бесценно для меня, для Василия и для трех еще дочерей наших, а твоих Лиза сестер, мужа и дочери. Я был с ним около часа 18-го по утру, и так как положено свидания по очереди по одному разу в неделю, то ожидаю после завтрашний день с нетерпением. Неизвестно еще мне ни времени их отправления, ни местопребывания будущего, которого конечно не скроют, и скрывать кажется не нужно. Я его нашел, слава Богу, здорового, но естественно огорченного, более нашим положением, впрочем не ропщущего на участь свою, которой подвергся за известность и недонесение, но не за какое действие ни намерение, напротив, он далек был быть злодеем, мысль должна нам служить в большое, мой друг, облегчение, а мое пребывание здесь я должен так же считать милосердным еще провидением Бога, для поддержания его рассудка к перенесению с благоговением участи, и к уверению его, что мы не отторгаем его от своего сердца и желаем его существования. Он дал мне клятву пещись сколько можно о своем здоровье. -

Сей час я возвратился из крепости, чтоб узнать о его здоровье; слава Богу, он здоров. Добрый плац-майор Егор Мих. Подушкин сам к нему от меня ходил и принес мне сие от него известие. Мне хотелось испросить от него к тебе, мои друг, письмо - но за положенными очередными свиданиями коменданта я ждал 4 часа и не дождался, уехал, чтоб не пропустить к тебе почту. Надеюсь с будущею почтою, доставить его письмо, о которому после завтра при свидании непременно испрошу - во чтобы то ни стало - моими убеждениями. - Тут я оставил многих с разными просьбами мне подобных. -

Все с мольбою ко Всевышнему ожидают коронации а с нею милости Императора. - Между тем делаю для него нужные приуготовления к дороге, так как и все говорят. Если же повелено будет отправлять, то известно уже наверное что на почтовых - благодаря Царя, без всех отягощений и с нужным платьем летним и зимним в чемоданах. - Видел между прочим Надежду Николаевну Шереметеву,  бывшую на свидании с своим зятем Якушкиным. - Кажется, что и августа я здесь половину захвачу или и более, как бы не до сентября. Я буду писать прошение мое всеподданнейшее, и призвав в помощь Бога, препровожу в руки Государя; авось Бог Ему вложит справедливое милосердие, и прозрение в сердца судей!!

Прошу тебя Богом, мой друг, переносить судьбу нашу с великодушным терпением, возлагая печаль нашу и упование наше на Христа Спасителя; я признаюсь тебе, что с решением общим я сделался спокойнее, уже нет неизвестности; одно меня беспокоит - ваше положение. Как ты приняла весть сию несчастную и как переносит милая Лиза? Пожалуйста, Богом вас прошу, быть решительно покойными, - имейте в виду, что есть еще надежда к облегчению, не мы одни подверглись сей участи...»

Следующие два письма 27 и 30 июля приводим почти целиком, так как они наполнены исключительно вопросами, связанными с трагической судьбой осужденного сына. По своей искренности, простоте и теплоте письма эти являются настоящей исповедью сердца любящего отца и мужа. Вот их текст:

... «Я прошу Его [т. е. Бога] милосердия, чтоб новые дошедшие до вас вести о исполнении решения суда не поколебали твою, мой сердечный друг, христианскую твердость и милой Лизы, и чтоб подкрепил ваше здоровье! Все ожидают, что Государь как справедливый допустит действие всей силе законов, но как милосердный, не оставит при короновании первую милость оказать преступным, из коих, может быть, есть и невинно-пострадавшие. - После горестного 13-го числа, позволено было родственникам посещать несчастных по 1-му разу в неделю.

В два прошедшие воскресенья я по целому часу пробыл с нашим Базилем; в первый раз я нашел его очень переменившимся противу 29-го числа, то есть первого нашего свидания, весьма унылого, отчаянного и тяготящегося своим существованием; тут я почувствовал, что если не был я полезен ему прежде, то на сей раз мое присутствие может быть послужило спасению его собственно; он дал мне клятву беречь себя и жить, уверясь, что он, ни в каком случае не отделим от нашего родительская сердца, чувства и любви. А в другое свидание дух его стал свободнее, укреплен надеждою на Бога и на милость Государя и спокойнее. Я, не зная историю его вины, просил у свидетеля позволение узнать ее во всей подробности, слушал со вниманием рассказ его, где душа его без того чистая и непорочная обнажена была, как на суде Предвечного. -

Я замечал в своей памяти все периоды увлечения его и действие и по возвращении домой написал просьбу мою всеподданнейшую к Государю Императору и третьего же дня вручил П.А. Кикину для доставления. Ты увидишь, мой сердечный друг, из приложенной здесь копии всю историю его несчастия, одного несчастия, но не преступления, что наши сердца много уже должно облегчать. Ты его знаешь, знаешь нежность чувств его и всю мягкость его сердца - это его и погубило; он убит был своим положением, своим содержанием, убит был мыслию, что вовлек нас в последнюю из горестей, и не желал уже объявлять суду оправдания, коим впрочем едва ли давали место (и этого пагубного зла, при допросах бывшего, верно, Государь не знает). Но и он точно уже не желал оправдываться, будучи очень смешен. - То я за долг мой почел, не медля описав его признание, просить помилования у Монарха и буду ожидать милосердных последствий. Не сомневаюсь, что повелит объяснить себе долее его дело».

«На прошедшей вторичной почте от 27-го я приложил при письме моем к тебе мой единственный сердечный друг, копию со всеподданнейшей моей просьбы к Государю Императору от 25-го июля писанной. По счету времени она должна уже дойти до Высочайших рук, и если в свободную минуту то в тот же день; вероятно, Государь не оставить обратить ее сюда к рассмотрению в Следственную Комиссию и к справка из дела, а может статься и лично еще его допросят, в справедливости им сказанных мне объяснений дела, спросят, может быть, и бывших товарищей несчастия, никуда еще не отправленных. Может быть, Господь Бог умилостивится над несчастным и терпящим Его творением, сниспошлет свет благодати своей на невинных и озарит беспредельным милосердием Своим душу и сердце готовящегося от святой Его десницы принять миропомазание и державу над любезным отечеством нашим...

Еще, мой друг, луч надежды не померк! - еще помолимся пред Престолом Вышнего! с верою и упованием души наши живут в ожиданиях света благости от всещедрого Искупителя! Благословим дела им уготованные, по-видимому, для дальнейшего спасения нашего и общего. Не смею, по умосозерцаниям своим, никак роптать на произошедшее с нами и нам подобными. Не смею порочить сильные меры исполненные. Они, может быть, необходимы для восстановления порядка и благоустройства нашего отечества, они спасли, может быть - и пример строгий предварить необузданность умов во спасение будущее Россию и с нею ее жителей, ее крепость, ее силу и уважение к ней, а с тем вместе приведены будут в отчаяние все внешние враги ее.

Мы однако же должны умолять и Бога и Государя о несчастном - по душе и сердцу невинным - и по самому делу. - Я писал и просил тебя, мои друг, поторопиться письмом вашим к Государыне с просьбою принять общество ваше в Ее покровительство, дабы имя твое уже было Ей известно.

Теперь еще не опоздала бы и ты, мой сердечной друг, Ее просить о помиловании, сославшись на прояснившуюся невинность в признании своем мне при свидании с ним уже несчастным. Короткое письмо и убедительное было бы, кажется, кстати. Возьмись, мой друг, за перо с благословением Божиим; Он и Богоматерь подадут тебе силу слов и крепость души твоей... Василий Петрович, слава Богу, здоров, вчерась я был для осведомления в крепости, а видится можно будет 2-е августа».

Копии всеподданнейшего прошения старика Ивашева до нас не дошло. Как увидим сейчас, Петр Никифорович советовал и жене обратиться с аналогичным прошением к государыне Александре Феодоровне. Вот как говорит он об этом в письме от 3-го августа: «С прошедшею почтою я препроводил к тебе, мой друг, копию со всеподданнейшего прошения моего Государю от 25-го июля... На днях должно ожидать, чем оно будет порешено свыше. Но завтра отъезжает к коронации и Татищев. Остаются еще военной губернатор. Кутузов и Левашов. Может быть, один из них получит на просьбу мою соизволение Государя, - но все пребудет для меня тайною до времени.

Я писал также тебе, что не бесполезно было бы, если б и ты, сообразуясь с моею просьбою, послала от себя всеподданнейшее прошение на имя Императрицы Александры Федоровны; можно бы ее доставить даже чрез гр. Анну Алексеевну Орлову - весьма близкую и уважаемую, чрез посредство гр. Елисаветы Федоровны и сестры Анны Никифоровны, к которой я сегодня писал и просил, чтоб показала гр. А. А. мое письмо или выписку из оного.

Вчерась я виделся утром с другом моим Базилем, более часа был с ним вместе и гораздо был довольнее прежнего свидания; спокойствие в сердце его заменяет место отчаяния; упование на Бога и на милостивое обращение Монарха к его невинности, укрепляет его надеждою. Позволено - и я снабжаю его необходимыми вещами для настоящего и на всякий случай будущего его где-либо существования. Не должно оставлять готовить даже и при лучах надежды. Но писать им покуда воспрещено, кажется, ибо написанное им к нам письмо уже 10 дней или более взято от него, но по сие время ко мне не доставлено.

Я очень рад, что позволяется им доставлять съестное, вино и фрукты по временам; я сам туда вожу их и передаю чрез доброго плац-майора Подушкина, от коего и осведомляюсь каждый раз о состоянии здоровья его. Слава Богу, он здоров; с сей стороны будь, мой друг, спокойна».

53

Как видим, несчастный отец полон мыслями о том, как бы облегчить или хотя бы скрасить жизнь осужденного сына. Те же заботы сказываются и в письме его от 6-го августа: «Почти каждой день я имею сведение о Вас. П. нашем, он содержится по-прежнему в крепости. Слава Богу, здоров. По этому держанию его здесь далее 4-го сего месяца объяснилось, что он не попал в число отправленных 51 человека по назначению, присланному сюда от самого Государя. Да и из числа посланных 1-го разряда некоторые (как город говорит) развезены в ближние крепости. Следует из сего заключить, что сострадание к несчастным уже знаменуется в сердце Государя.

Коронация ожидается 17-го, но не по официальным назначениям, а все гадательно - верного никто не знает. - Дай Бог, что она совершилась благополучно и скорей; каждый день отложенный отдаляет нас от ожидаемой благодати. Вчерась я видел Татищева, он полагал ехать в среду, но отложил до завтрашнего дня, уверил меня (я читал ему мою всеподданнейшую просьбу), что при первом удобном случае не пропустит умолять Государя о воззрении на невинное пострадание нашего несчастного. Пособи ему Бог! Завтра поеду провожать его и еще напомню ему...» А немного ниже продолжает: «Я испросил позволение доставлять к Базилю пищу и вино - и доставляю - снабжаю его также всем необходимым для сохранения его здоровья, на всякий случай, чтоб было все готово. Татищев меня спрашивал, не поеду ли я сам в Москву; я ему отвечал, что присутствие мое не подвинет к благодати, ежели просьба моя не будет иметь успеха, а отдаляясь отсюда до решения участи сына, я буду в беспокойнейшем состоянии, и я решился ожидать ее подле него».

В письме от 13-го того же месяца мы читаем: «Вторичную почту я не писал к тебе, мой друг, в ожидании, не будет ли чего на всеподданнейшую просьбу мою, но чаятельно - все милости и снисхождения берегутся к одному всеми ожидаемому торжеству, так по крайней мере судит общий голос и общее мнение... Утром в понедельник 9-го я имел свидание с нашим В-м; нашел, что он в уповании на Всемогущего Бога обрел спокойствие душевное, преодолев отчаяние, укореняется в мыслях, что без власти Бога он бы не соделался невинною жертвою клеветы, и с подобными рассуждениями безропотно повинуется предопределению; нашел и в лице его более огня жизни и более твердости.

Одно наше положение не престает его тревожить - этого из сердца своего он выкинуть не может; да и оно бы было ему не свойственно. Все нужное ему позволяют доставлять понемногу и временно. Жилище их прежнее. После отправленных до половины, о новом отправлении по сие время не слышно, - но если оно быть определено, то я не ослабеваю в заготовлении ему нужного. - Надеюсь однако же на Бога, что какая нибудь милость и облегчение верно при коронации будет, - но когда она будет, еще не известно. - Татищев 10-го получил приказание оставаться здесь, до извещения за 10 дней до коронации - и он еще не получил его».

В самом конце своем это письмо имеет приписку, крайне характерную для характеристики отношений правительства к декабристам. Вот что мы здесь читаем: «Совершенно никому из несчастных не позволяю писать их родителям (родным) - это для того, чтобы не позволить умолять о своем оправдании».

Тревожился старый Ивашев о сыне, но не меньше тревог доставляли и думы о том, как переносит свое горе Вера Александровна. Не только в содержании ее писем ищет он ответа на этот мучительный вопрос, но и в самом внешнем виде писем. Вот, например, как говорит он об этом в письме от 17-го августа:

«Твердость твоего почерка ободрила меня, содержание восхищало мою душу и из томного сердца извлекало слезы утешения к Спасителю. Ты в излиянии чувств своих являешь душу свою чуждою вещественного потрясения, и совесть свою - сей дар Божий - во всей чистоте, во всем блеске христианской веры. Твердостью своею восстановляешь бытие мое и нашего Базиля. С ним вчерась утром по обыкновению при свидетеле в доме коменданта я беседовал более часа, он читал ваши письма, глотал слова твои, орошал их сердечными потоками, благодарил Бога за благодатную твердость тебя отличающую и молил Его о бесценном здоровье твоем и о сохранении жизни твоей для общего нашего в сем мир блага. Слова твои, мой друг, что ни ропот, ни малейшая жалоба ни разу еще не омрачали наши сердца, поставили обоих нас на некоторую точку возвышения духа, и как он, так и я, соделались спокойнее прежнего. Затем мы оба просим тебя и милую мою Лизету беречь ваше здоровье для нас. -

Я к тебе уже писал, мой друг, что много из них поименному назначению разных категорий отправлены, но по милосердию Государя, как слышно, немногие очень по силе Конфирмации. - Около половины оставлены еще здесь, им не слышно еще отправления и куда, Бог знает. Все в ожидании милостей Государя по короновании. - Я писал к сестрам сегодня и просил их и Анну Вас. Саловую: если они узнают о милостях каких, касающихся до несчастных, тотчас бы уведомили тебя. Надеюсь, что они постараются узнавать и уведомлять. - Мне самому никак отсюда до конца решения участи Базиля ехать не возможно».

По-видимому, и Вера Александровна со своей стороны всячески старалась поддержать бодрость в сыне и в муже, показывая им пример твердости духа и покорности судьбе. По крайней мере, в письме от 20-го августа Петр Никифорович так передает жене впечатление, производимое ее письмами: «...С каким умилением сердца, с каким благоговением и отец и сын читали вместе! Каким успокоением наполнила ты их души и сердца их необыкновенным к себе уважением. Не одни наши, мой почтенной друг, кто ни просил у меня прочесть его - все исполнялись к тебе теми же как и мы чувствованиями, кроме сродников и Катерины Васильевны Соловой, которая не знает уже как приличнее тебя именовать. Сухарева, Хвостовы, Архарова, Васильчиковы и многие тебе отличное почтение свидетельствуют, все кто знает и не знает нас, по одной наслышке участвуют. -

Татищев очень при отъезде в Москву интересовался, как ты приняла сию весть. Все отдают справедливость великости души твоей, мой друг, все считают тебя примерною христианкою...» А дальше продолжает: «Ты правду говоришь, мой друг, что вполне наша жертва излита пред Ним, и мы благоговеем без жалобы, и ропот не очернил сердца наши, но даже и сердце несчастного не омрачилось ни одною мыслию недостойною, почитая себя нужною жертвою случая, - и кто зная его, за таковую не сочтет. - Он, слава Богу, здоров. По милости правительства, дозволено присылать к ним пищу - и это мое лучшее занятие. Почти ежедневно осведомляться езжу в крепость чрез посредство тамошних чиновников».

Надежда на возможное облегчение участи сына, в связи с милостями, ожидавшимися по случаю предстоявшего коронования, все еще жили в душе Ивашевых. Письма Петра Никифоровича ожидались с прежними надеждою и тревогой. Он сознавал это и старался быть аккуратным и обстоятельным корреспондентом. 24-го августа он пишет: «Как больно мне, что и почты ошибаются на это время в трактах, доставляя позже мои письма. Вы бы были покойнее, получая их в свое время, на счет нашего несчастного Вас. Петр. По сие время он здесь в числе оставленных к будущему неизвестному никому назначению, о коем гадательно заключают многие не к дурному предзнаменованию - но все в воле Господа Бога!

Вчерась был день свидания, и мы целый час провели вместе, беседовали в благодарении Спасителя за данную вами крепость переносить необыкновенные удары, свыше на нас ниспосланные, воображением представляли себе картины ваших положений; говорили об нетерпеливо ожидаемой коронации, которая подает нам луч надежды к облегчению участи несчастных. Он сказывал, что его перевели в лучшее отделение противу прежнего, и о новых своих необходимостях в вещах и в самом содержании, доставление коего по благорасположению правительства не воспрещается, а я с моей стороны в наблюдении оных имею успокоительное занятие... Завтра великую новость о благополучном короновании Государя все и всё ожидают, и радостные огни на воздухе и в сердцах - надежды, каждого по своим влечениям. Счастливые мира сего - новых отличий, несчастливые облегчения в скорби и страданиях». После этого П.Н. Ивашев обстоятельно разбирает вопрос о том, следует ли ему сейчас же возвращаться к семье, или же оставаться с сыном вплоть до окончательного выяснения его судьбы, склоняясь лично к последнему решению.

В письме от 27-го августа Ивашев изливает свои чувства по поводу коронации, которые у него тесно переплетаются с заботами о заключенном сыне и с надеждами на облегчение его участи: «Со вторничного почтою от 24-го я писал к тебе, мой сердечной друг, обо всем, что доселе мне было известно, о свидании моем с В.П., отвечал на твое письмо от 10-го и об ожидании известия о короновании Государя. - Третьего дня в 5 ч. после обеда оно было нам возвещено пушечными выстрелами. Г. Комаровскій был счастливым сим вестником. Все, кажется, оживились духом восхищения. Вчерашний день было молебствие Господу Богу с пальбою; стечение в Казанском Соборе было чрезвычайное; я молился в алтаре своего сердца и понес в крепость трубку, табак и кисет с принадлежностями, просимые нашим находящемся в прежнем несчастном положении; узнал, что он слава Богу здоров и просит прислать сахару».

Говоря о наградах и милостях, розданных по случаю коронации, Петр Никифорович прибавляет: «верно, не забудет Государь и о страждущих, но об них, кажется, как о последних, уже от сострадания и умилостивления зависящих, объявится снисхождение. И тогда вместе, мой друг, скажем: всякое даяние благо и всяк дар совершен, свыше исходящий! Я надеюсь, что по просьбе моей не откажутся тебя уведомить из Москвы, как скоро будет что о сей статье обнародовано».

3-го сентября старый Ивашев вновь возвращается к коронации и связанному с нею облегчению участи декабристов: «Спасибо моему приятелю Гернгросу, он тотчас прислал ко мне весь указ Сенату от 22-го, облегчающей несчастных: все определенные на вечную работу на 20 лет, а тем что на 20 лет назначено 15 лет и так далее. Слава Богу! Это начало, ознаменующее сердоболие Царя. Уповая на милость Бога, можно уповать на смягчение дальнейшее! Не слышно еще об повелении отправлять несчастных, после половины из разных категорий отправленных, остальные находятся еще здесь, и я во вторник виделся с Базилем по-прежнему. Читал ему твое письмо. Он вместе со мною благодарит Бога за сохранение вас и цалует твои ручки и сестер обнимает. Он здоров и не ропщет на участь свою, но об нас огорчается; я всеми мерами успокаивал его надеждою на Бога. А между тем все нужное для него запасаю - на всякий случай. Для настоящего содержания его доставляю понемногу и по часту - иначе нельзя, и за то благодарю Бога и начальство».

В письме от 6-7 сентября, сквозь общий для всех писем верноподданнический тон, сквозит явное разочарование в хваленом великодушии и милосердии царя: «По написании вчерась к тебе сих строк я был в крепости, мой друг, виделся с нашим другом В.П.; читал он твое письмо, цаловал его по обыкновению со слезами и согласно с нами просит Бога за обидящих нас! Он, слава Богу, здоров. Милость Государя, убавляющего сроки определенного наказания, он принимает с благоговейною покорностию. Конечно, милость велика, но для страждущего и для сердец родителей и 15 лет ужасны. Ожидаемая мера не состоялась, но сделанное начало опять обращает к надежд будущих облегчений!..»

В эти последние дни, перед лицом все надвигающейся и надвигающейся отправки сына в далекую Сибирь, мысли Петра Никифоровича летели в эту суровую страну, стараясь отыскать в ней хоть какую-нибудь слабую надежду на мало-мальски сносное будущее существование осужденных. Тут же примешивались мысли о возможности разделить с сыном тяготы его жизни.

Вот что читаем мы в письме от 10-го сентября: «Вечером же был у Изабеллы Романовны Ланской, которая мне сказывала, что родной брат ее, недавно пожалованной генерал-майором, из полковых командиров Северского конно-егерского полка, в коем шефом был Государь, будучи великим князем, замеченный Им с самой выгодной стороны в честных и добрейших правилах, и единодушно все ему отдают сию справедливость - определен Государем комендантом в Нерчинск с большим жалованьем и 25-ю тысячами на поправление дел его и 10 т. на подъём. Слух в город идёт, что ему в особенности поручаются все несчастные. Если это правда, то Бог видимо оказывает милосердие свое, и сердобольный Его избранный самодержец постепенно смягчает участь уничтоженных многих верноподданных своих...

Единогласно утверждают однако же, будто неугодно Государю, чтоб родственники за ними следовали, и будто те, которые предпримут вопреки воли Его туда свой путь, приняты будут меры, к воспрещению им отыскать своих несчастных, - слух почти невероподобный в отношении чувств Государя, столь милосердно во многих случаях оказывающихся. Все сии вести городские, очень часто неверные, но я считаю долгом моим тебе, мой друг единственный, передать к твоему сведению, дабы, в случае события чего нибудь подобного, не было для тебя внезапною новостию. Я уже не страшусь тебе открывать слухи об ужасах нашей с тобою жизни, мой друг, - это уже последствия жестоких ударов, потрясшх наше душевное спокойствие в сем мире горестей и печалей, в сем мире испытания и слез».

13-го сентября Ивашев вновь пишет о назначении Лопарского и снова выражает удивление на отрицательное отношение Николая I к поездкам в Сибирь родственников декабристов. Разочарован он и молчанием в ответ на свое всеподданнейшее прошение: «Вотще я ожидал ответа на свое всеподданнейшее прошение, по сие время нет; я не думаю, чтоб и ты, друг мой, получила; я также ждал обещанной копии с письма твоего к Государыне, но или ты забыла, или не рассудила уже ко мне его прислать. - Не знаю, получила ли ты последнее письмо мое от 10-го с. м. На всякой случай повторяю слышанное мною: что Государь избрал, бывшего Его полка командиром, ген.-майора Лепарского, брата Изабеллы Романовны Ланской, человека всеми похваляемого - комендантом в Нерчинск, жаловал его 25 т. на исправление дел его, 10 т. на дорогу и 10 т. жалованья. Поставляет его начальником всех несчастных, отсюда по сей гибельной истории пересылаемых. Сестра его мне слух сей подтвердила полученным от него письмом, в коем он ее обо всем вышесказанном уведомляет.

Слава Богу! Если это сбывается, то должно надеяться, что не охлаждается память в сердце Самодержца, что существует и попечение об них. Но что для меня непостижимо и для многих, это неблаговоление Государя к допущению ни следовать ближним за несчастными, ни иметь с ними проживание на местах. Говорят, что всем туда противу воли Его отправляющимся родственникам пресечено будет всеми мерами свидание, и даже слухи о местах их жительства не будут известны. Говорят, что можно еще ожидать облегчительных милостей по возвращении сюда Государя; тогда, если несчастные будут отправляемы, я осмелюсь опять просить Монарха, чтоб дозволил нам повременно иметь с ним пребывание в определенном ему жительстве.

По отсылке письма к Ал. Ив., так как ныне понедельник, поеду видеться с другом и сыном нашим; все нужное для его я исправил и к нему доставлено, а для здешнего содержания по возможности пересылаю. Коль скоро узнаю об повелении их отправлять, я напишу к тебе, мой друг, заранее до его отправления, дабы ты успела без торопливости приехать в Казань, если можно, повидаться. Важность вся состоять будет узнать об отправлении, которое делается тайно, и в том, дозволят ли на дороге иметь свидание».

Глубокой усталостью и разочарованием звучит письмо от 17-го сентября: «Друг наш В.П., с которым я виделся в понедельник, цалует твои обе ручки и помнит день торжества нашего. Он здоров слава Богу.  Он меня просил, читая твое письмо, убедить тебя, что его покорность воле Божией - при всех испытаниях, что ни малейшая мысль об отчаянии не угнетает более его сердца, никакое сомнение не омрачает его души по отношению к милосердию Спасителя, и что вера его (на милосердие). только все более и более укрепляется. Он просит тебя внутренно убедиться в этом. При каждом нашем свидании говорит он мне это, и самое любимое содержание нашей беседы - по поводу тебя и дорогой нашей семьи.

Он много благодарил за преданное самоотвержение наших друзей, о котором ты уведомляешь меня в твоем письме, и в минуту расставания он кончает, говоря мне при прощании: «может быть, надолго»... но я всегда поддерживаю его в мысли, что здесь мы будем часто видеться. Действительно, я не могу отказаться от предчувствия, что он не будет послан тотчас. Никакое очарование не является теперь в моем воображении, не достигает моих ушей. Он также совершенно уверен, что никто ничего не знает, и все, что говорят в публике, ложно, передаваемое говорунами, разносителями новостей. Меня уверяют, что граф Татищев возвратился третьего дня вечером, - на этих днях я его увижу. Я уверен, что комендант, о котором я тебе говорил, назначен, чтоб иметь всех этих несчастных под своим надзором».

Письмо от 21-го сентября полно одним лишь Василием Петровичем; между прочим, оно передает, по-видимому, почти дословно его разговор с отцом по поводу плана Петра Никифоровича и Веры Александровны следовать за сыном в Сибирь: «Вчерась, мой сердечной друг, я был утром в крепости у обедни в Соборе, и потом на свидании с нашим другом В.П.; нашел его, слава Богу, здорового и с благоговением переносящего свое положение. Он читал ваши ко мне письма от 6-го сентября и 7-го с обыкновенной его кроткою самоотверженностию к всему утешительному в сем мире, просит Бога о сохранении нас и о благоденствии самодержца нашего и отечества. Благодарение Государю - им позволено читать книги, и я ему привожу все те, кои у меня еще есть, о повсеместных изобретениях, искусств, archives des découvertes и подобные, но их у меня мало; думаю абонировать. Дозволено им доставлять и пищу и вино; и этого привожу сколько можно чаще, потому что и портится и держать остального негде; доставил к нему жестяной чайный прибор, чтоб был уже особый и разумеется почище...

Не помню, писал ли я на прошедшей почте, кажется и нельзя еще было, я после виделся с гр. Татищевым - его графство ни на волос не подняло и не подвинуло. Не знает, говорит, дошла ли всеподданнейшая моя просьба до высочайших рук, а из Москвы пишут, что все подобные одну грусть причиняют Государю, с чем я очень согласен, соображая ближе обстоятельства, и что ничего особого ожидать не возможно. Я ему говорил о тех городских слухах, что ген.-майор Лепарский сделан комендантом в Нерчинске и начальником всех несчастных; он мне на это говорит (как и все, кто почтенного сего человека знают): «что выбор Государев этого человека начальником в отдаленное место, с назначением ему власти «такого рода, ознаменует высочайшее попечение о несчастных; «но сим определением его ни мало еще не означается, что «все вообще будут ему подведомственны» - сии слова его для меня кажутся столь двусмысленны, что путаюсь в таинстве их понятия и предаюсь воле Бога во всех угодных Ему последствиях.

Об отправлении нет слухов, но я держусь ожидания худших, дабы быть готовым. Расположением нашим временем жизни для переменных пребываниев с ним в его удалении Васил. Петр. был растроган, он в слезах говорил, «не знаю, желать ли мне сего благоденствия, сопряженного с такими вашими самоотвержениями малейшего покоя в преклонных ваших летах; они будут в душе моей составлять беспрерывную тревогу то об одних, то об других, по целым десяткам недель для меня по пустым местам и по непогодам путешествующих; беспрерывно казаться даже будет мне, что и вы во время вашего со мною пребывания, любя друг друга, будете ежеминутно беспокоится, воображая и путь и разные случаи в отдалении встретиться могущие, и я буду новою причиною вашей разлуки, вашим мучительным прискорбием и беспокойствам, не видя им конца. Чрез это положение наше мы все себе соделаем вместо успокоения, почтою доставляемого, жизнь самую мучительную. Могу ли я, окруженный всеми сими сцеплениями быть счастливее, быть спокойнее? Вот моя мысль, прошу передать ее матушке и сестрам». - Слово в слово передаю тебе, мой друг, его размышление на твое суждение».

24-го сентября Петр Никифорович пишет: «Базиль в своем углу читает пересылаемые от меня книги, а я в своем имею еще приятную свободу писать и получать от вас, моих друзей и из Москвы письма»... 28-го, сообщив, что Василий Петрович здоров, Ивашев продолжает: «Я его видел вчера утром, принес ему книгу, вина на неделю и фруктов, сегодня или завтра что-нибудь необходимое из одежды - это мои ежедневные занятия, моя приятная забота - находить что-нибудь необходимое для настоящего или для будущего, неизвестного до сих пор. Не знают наверное время возвращения нашего благодетельного солнца. Некоторые предполагают, что он возвратится в Петербург не ранее начала будущего месяца. В городе столько говорят и о новых милостях и о неожиданных ссылках, что осторожнее не верить никаким слухам, т. к. только то известно хорошо, что никто не был в тайниках сердца августейшего монарха. 

Чем более я думаю о всей этой истории нашего огорчения, тем более утверждаюсь в убеждении, что все эти обстоятельства дела не могут быть проведены иначе, чем это есть: нужна абсолютная строгость, и она здесь имеет место. Прервать ее сразу - совершенная невозможность по гражданским законам и законам здравого смысла. Я считаю даже недостойным желать внезапного освобождения нашего сына и чтобы он был нам возвращен в свое обычное состояние. Каково бы было его существование в глазах высших и низших классов, лишенного честного имени!

Обвиненный не в умалчивании только (того, что он не знал), но обвиненный уже в преступлении, которое, согласно нашим законам, должно быть наказано тою же карою, как и преступление первых заговорщиков; по великодушию Монарха им дарована жизнь, на них наложено наиболее тяжелое наказание, но то же великодушие их в нем облегчает, и мы видим тому доказательства. Я даже желаю, чтоб он был послан в изгнание, чтоб все, что должно быть по законам, смягченным милостью, свершилось, но пусть будет предел, пусть будет нам возвращен восстановленный во всех правах чести, которые ему принадлежат по праву, согласно принципам его души чистой и сердца, всегда честного, по его чувствам верноподданного трону нашего Монарха и своего отечества... Ты приглашаешь Базиля иметь веру к нашему Создателю; я тебе отвечаю, что он полон веры, покорности, терпения и надежды на божественное милосердие. Успокойтесь на этот счет...»

Писем за октябрь до нас не дошло вовсе. Как видно из последующих, писем Ивашевы почти окончательно потеряли надежду на облегчение участи Василия Петровича и стремились хотя бы к свиданию с ним.

Письмо от 3-го ноября полно уговоров, обращенных к Елисавете Петровне, которая, по-видимому, хотела ехать на свидание с братом: «В понедельник я виделся с нашим другом Василием П-м. Он так же, слава Богу, здоров, читал твое письмо и Лизы, на которое я вынужден сделать ей возражение, как ты увидишь весьма справедливое. Я знаю от Алек. Мих., что она беременна. Как быть так без рассуждения о всех предстоящих случаях, не могущих ей доставить, может быть, удовлетворения ее горячим желаниям. А между тем сколько предметов для ее положения вредных повстречаться может и сколько тем доставить может новых нам и другу своему мужу прискорбиев. И самое бы свидание в ее положении было поразительно с ее пылкими чувствами...

Государь справедливый сам был сокрушен представлением ему окончательного положения и настоятельных просьб, помещенных от Уголовного Суда. Это из всех его последующих повелениев видно. Ни что но решению не исполняется даже и с самыми преступнейшими. Но как поступить иначе? Как разгласить одним штрихом перед лицом Европы неправомочность и несостоятельность всех первых сановников правительства? Урезонь ее, уговори, Бога ради, чтоб она не вдавалась в пыл молодого ее понятия о делах особливой важности, до коих смысл ее достичь еще не может. Чтобы было в глазах света, если б она вздумала делаться героинею какой истории. Подвергая себя, брата, мать, мужа, отца и детей новым бедствиям, новым ударам за ударом, уже нас поразившем... С твоим суждением, мой друг, я очень согласен и непременно буду просить Государя позволения нам вместе с ним быть, если он куда назначен будет. Положимся на благость Господа нашего...»

К той же теме возвращается старый Ивашев и в письме от 5-го ноября: «Знаю, что и В.П. наш здоров. Я к нему послал твою косынку, он и я за свою благодарим тебя, мой друг... Положимся на благость Предвечного и на справедливость монарха, который, конечно, будет добр и бросит еще свои взоры на положение вещей и нелепости, говоримые в высшем судилище. Но не будем торопиться, не будем делать сами нелепостей необдуманными шагами: они не достойны сердец правых и возвышенных чувств, которые столько чести делали вам до сих пор. Более всего заботьтесь о вашем здоровье, это единственный предмет желаний ее несчастного брата, который совсем не потерял надежды возвратить оправдание своей невинности - и тогда, возвратившись, что найдет он в недрах своей семьи, где он ждет снова найти свое счастье и свое спокойствие...»

На этот раз семье Ивашевых, по-видимому, удалось отговорить экзальтированную и горячо любящую брата Елисавету Петровну от поездки к нему, которую она, скажем забегая вперед, осуществила тайно несколько лет спустя, когда Василий Петрович жил уже в Туринске. Письмо от 9-го ноября дышет уже успокоением: «Я имел счастье получить твое дорогое письмо от 24 октября, дорогой и несравненный друг; оно меня очень успокоило, тогда как предыдущее, сопровождавшее письмо моей дорогой Лизы, внушило мне беспокойство, в котором я не сумел бы вам дать отчета. Воздаю хвалы нашему милосердному Богу - Покровителю за дарование тебе и нам всем здоровья и силы перенести все несчастий, которыми Ему угодно отяготить наше земное существование...

Я думаю, что мои предшествовавшие письма, которые были наполнены разными суждениями касательно различна обстоятельств, вас достаточно осведомили о положении вещей и должны были вам доказать, что невозможно умолять о каком-либо изменении хода дела, ранее конца, назначенного Государем в своем сердце - едином хранителе тайны... Вчера утром я виделся с нашим несчастным Базилем, - он читал с обычною радостью ваши письма и просил вам передать, что он чрезвычайно доволен изменением решении нашей дорогой Лизы, которое его беспокоило и не давало ему отдохновения ни днем, ни ночью. Он, благодаря Бога, чувствует себя хорошо, и, имея совесть чистую и свободную, он даже более, чем спокоен; сверх того, зная, что около 50 несчастных находятся в его соседстве, которые терпеливо переносит ту же участь, все милостиво содержимые, и что, но доброте монарха, с ними поступают очень деликатно, они надеются на его августейшее правосудие».

В письме от 12-го ноября к Василию Петровичу относятся всего лишь несколько строк: «Я ничего нового не имею тебе сказать, все остается по прежнему в ожидании милости Бога и самодержца нашего...». А в самом конце письма приписывает: «О Базиле знаю, что здоров, и я ему готовлю постилку на ноль из кошм, подбитых клеенкою».

19-го ноября, поблагодарив жену за письмо, Петр Никифорович продолжает: «Каждый раз при свидании нашем, наш друг В.П. их читает с сердечным умилением и твердо следует с полным расположением чистой души своей всем родительским твоим советам, чрез что и обретает то спокойствие, в коем нахожу его каждый раз нашего свидания. На сей неделе, не зная, долго ли он еще пробудет здесь, но чтоб не несло ему из пола, послал кошму, подбитую клеенкой, а сверху холстом во всю величину его жилища».

Длинное письмо от 26-го и 29-го ноября крайне содержательно. Здесь, кроме уговоров, обращенных к жене и дочери не ездить в Петербург для свидания с Василием Петровичем, имеются еще крайне интересные сведения о тех препятствиях, которыми правительство старалось удержать родственников декабристов от поездок с ними в Сибирь. К этому же письму приложена и собственноручная записка Василия Петровича. Вот отрывки из этого письма:

«Я совсем не делал бы препятствий ее желаниям - но я должен, однако, к этому прибавить то, что, думаю, я уже обязан был написать по просьбе нашего дорогого Базиля, когда он узнал о состоянии Лизы и об ее намерении, принятом с упорством; он просил умолить ее отложить ее путешествие, боясь быть новой причиною какого-нибудь непоправимого случая. Я не мог его увидеть в прошлый понедельник, пропущенный по причине льдов, которые несет Нева и которые заставили снять мосты, - но с тех пор, благодаря постоянной мокрой погоде, совсем нет санного пути на 100 верст отсюда. Плац-майор мне велел сказать, что он [Базиль] чувствует себя хорошо, что его маленькое помещение застлано кашмою с клеенкой и холстом сверху. Это все, что я могу вам о нем сказать в этот момент. Ничто более не обнаруживается. 20-го этого месяца ожидания не оправдались, они отложены до 6-го следующего. Будем молить Бога придти нам в спасение и помощь».

Конец письма от 26-го занят изложением того, как обстоит дело с поставкой сукон. После этого приложена следующая записка Василия Петровича, и затем идет письмо Петра Никифоровича от 29-го ноября.

«Милая моя маменька и добрые мои сестрицы. Не беспокойтесь обо мне; я, слава Богу, здоров - и прошу Его только об одном: счастья вам всем; для меня его не может много быть. - Но я привык к своему положению и умею хладнокровно ждать конца моего бедствия».

54

«29-го ноября. При свидании нашем сего дня я попросил позволения у бывшего тут доброго плац-адъютанта несколько слов написать к тебе; он было хотел последние 5 строк замарать - да я сказал, чтоб так оставил - для того более, чтоб ты, мой друг, и Лиза видели, что его уныние оставило совершенно; он так спокоен в душе своей и уверен, что это его предел свыше определенный быть жертвой при всей его невинности. - Кроме мысли горестной об нас, он совершенно равнодушен и таков, как мы его видели в Ундорах.  Просит даже, чтоб вы никак не помышляли проситься в след за ним, и уже знает о правилах недавно - на днях выданных на счет тех, кои думают проситься проводить свою  жизнь вместе с ними.

Я не видал этих правил, но уже от многих слышал, что, кроме жен, вообще всем родным братьям, сестрам и родителям воспрещено просить позволения. Женам самое жестокое позволение, с тем, что ежели поодаль от него жить, то может взять человека одного или одну девку по согласию их, а ежели вместе, то без человека. Но детей с собою не брать, а кои там родятся, то считать уже их тамошними без звания. Тоже самое и для человека или девки положение. Никаких ей не дозволяется иметь с собою вещей - ни золотых колец, ни серег, и весьма мало денег, а от родных письма и деньги должны пересылаться взаимно через тамошнего коменданта. -

Строгие сии правила не суть ли изъявление воли высочайшей, чтоб и жены остановились на таких условиях в своих желаниях, особливо те, кои должны расстаться с детьми своими; остается добрая воля одним бездетным. Объявление таковых правил, может быть, заставить и мужей отказать жениным желаниям, чтобы не унизить их собственное состояние в общей приватной жизни. - Надобно ждать опытов исполнения! Надобно ждать, не если сокровенное желание монарха не допущать принимать труд до приближающегося великого акта милосердия. - Я в государе русском привык предвидеть все лучшее...». Таким соображением старался Петр Никифорович оправдать эти жестокие меры правительства.

30-го ноября представилась оказия послать письмо жене с чиновником Симбирской казенной палаты Вейсом, и Петр Никифорович спешит этим воспользоваться: «Нового нечего вам на сей раз сказать, мой сердечной друг, как то, что вышли, сказывают, правила высочайшею волею изложенные, по коим всем родителям и родным воспрещается проситься ехать и проводить время с несчастными; одни жены могут, и то без детей и слуг и без вещей и больших сумм, - все строгости на сей предмет в сих правилах установлены. Вчерась я виделся с нашим другом В.П. Слава Богу, он здоров и сколько возможно покоен; поручил мне сказать, что он цалует твои ручки и просит твоего благословения и сестер обнимает от всего сердца, благодаря за их дружеские чувства».

Уже ранее Ивашев высказывал беспокойство о том, куда делось его прошение на имя Николая I. То же читаем мы и в письме от 3-го декабря. Отметим, что записки Василия Петровича, о которой идет здесь речь, в письме не оказалось. «Из приложенной записки усмотришь положение нашего страдальца. В дополнение могу прибавить, что он, благодарение Богу, кажется, совершенно здоров. Меня немало удивляет, что по справки моей в канцелярии H.M. Лонгинова, принявшего все дела от увольняющегося Кикина, между поступившими в его ведение всеподданнейшими просьбами моей нет, ни у него, ни у Блудова. Вот 6 недель прошло, что я подал копию с оного Бенкендорфу - и тот молчит. Не знаю, как решится; может быть, подам новое: отцу простительно беспокоить своего Государя».

10-го декабря Ивашев вновь обращается к вопросу о том, что Елизавете Петровне самое лучшее оставаться в Симбирске и не ехать в Петербург на смену отцу. Потом он обращается к судьбе декабриста сына, причем не может скрыть своего разочарования в царских милостях к осужденным, которые заставляют себя долго ждать: «...Я не мог эту неделю увидеть Базиля... - Я посылаю, однако, все эти два или три дня узнавать и каждый раз я получаю его настоятельные просьбы, не рисковать здоровьем переправами через воду. Относительно несчастных не слышно ничего нового. Именины Государя прошли без всякой милости к ним. Надежда на милосердие Божие и Его избранника заставляет нас теперь ждать нового года, и так, откладывая нашу надежду от одной эпохи до другой, прозябаем мы, особенно здесь, без всякой действительной пользы, кроме взаимных сердечных излияний, в оскорбительных и трудных злоключениях нынешнего случая».

14-го декабря Ивашев пишет: «Вчерась, понедельник, я, не взирая на холодной ветер и на половину Невы покрытой льдом, решился вместе с толпами переправляющегося народа ехать в крепость для свидания с нашим В. П-м, не видавшись две или три недели за перевозом трудным от льдов, так как по сие время нет ни снегу ни морозов. - Я нашел его, слава Богу, здорового и спокойного, очень обрадованного моим приездом, - читал ваши последние письма и благодарил Бога вместе со мною за сохранение вас в добром здоровье, - просил меня о пол-дюжине подпанталонннков, для коих я купил вчерась же холст, послезавтра поспеют и к нему отошлю (образчики при сем для сведения доброты и цен холста препровождаю) вместе с 2 ф. чаю и теплым малахаем на случай пути. На прошлой неделе сослано четверо, а так как остается еще более сорока, то нельзя заранее предположить, кому и когда предстоит отъезд, но все должно быть ему в готовности, если он послан будет...».

Жадно ловя малейший слух о возможном облегчении участи декабристов, вернее сказать, о надежде на таковую возможность, Ивашев 17-го декабря пишет жене: «В городе передают многие слова, сорвавшиеся в известных случаях с уст Императора, характеризующие его громадный ум и сверх всего его большое сердце, его чувства, поистине отеческие, по отношению к несчастным. Говорят, что слышали, как он сказал, что он страдает от их положения не менее, чем их собственные родители. ... По всем сим одушевительным началам, упование мое столь сильно на милость Бога и им освященного, что мысль совершенной погибели нашего сына никак не осиливает мою надежду. Поздно ли или рано, невинность в осуждении его будет покрыта милосердием Самодержца».

В начале декабря совершенно неожиданно были отправлены к Сибирь четыре партии декабристов. Это обстоятельство, по-видимому, побуждало Петра Никифоровича торопиться с заготовкой для сына дорожного снаряжения.

Вот, что читаем мы в письме от 23-го декабря: «Я ходил по положенным чрез Неву мосткам и более часа сидел и беседовал с нашим другом В.П. Он, слава Богу, здоров, с тем же равнодушным терпением и надеждою на Бога и Государя проводит потихоньку свое время. Читал твои письма от 4-го и 6-го декабря и просил меня пожелать от него вам всем возобновления милостей Господа Бога нашего с возобновлением года. Надобно для него еще сделать теперь фуфайку, большой кашемир, платок на шею и шапку с длинными наушниками на случай пути. Прочее все у него есть, и последние вещи были уже готовы, но перед праздником все заняты работою. Шинель я отдал ему свою, его же подарок. Такого сукна ныне здесь нет. Она как новая. Он целует твои ручки, поручая себя твоему родительскому благословению...».

Через несколько строк, возвращаясь к вопросу о вторичной подаче прошения императору и о рискованности приезда Веры Александровны в Петербург, Петр Никифорович пишет:

«Я совершенно согласен с твоим мнением не торопиться повторить просьбу. Нет сомнения, что предыдущая в руках того, кто держит наши земные судьбы в своей власти, потому что никто из его личных секретарей не имеет ее у себя на хранении и даже никому из них не известна. И в следующей я выставлю на августейшее рассмотрение справедливейшего только добавочные оправдывающие доказательства, не прося и даже не говоря о милостях, но предоставив все это дело его собственной воле, и подобная просьба, по мнению людей с умом и чувствами, не могла быть излишнею, - кроме того, она не более, как черновой набросок и может еще быть совершенно изменена, смотря по обстоятельствам, которыми управляет Всемогущий...

Ты сделала очень хорошо, воздержавшись следовать приглашениям отправиться в Петербург. Одно предположение о невозможности быть уверенным найти там предмет всех твоих стремлений может дать противовес этим решениям, - так как этот случай (т. е., отправка осужденных) так мало известен, что я готов уже каждый день, как я к этому был готов и во все прошлое время, получить об этом известие. Не более 15 дней тому назад четверо из них были отправлены, совершенно неожиданно. А после этого какая цель твоего путешествия?».

24-го декабря Ивашев вновь сообщает о тех приготовлениях, которые он сделал на случай возможности отправки сына я Сибирь: «Вчерашний день я купил шапку, кашемировый платок на дорогу, нанки, ваты и дик. каленкору на подкладку - все по его назначению, да голову сахару на дорогу же, а чай и все нужное для пути прежде к нему доставлено». В письме от 31-го декабря подробно рассказывается о посещении Петром Никифоровичем Бенкендорфа; кроме того, там же приводится ряд соображений, путем которых Петр Никифорович старается доказать жене и самому себе необходимость для императора соблюсти приговор Верховного Суда. «Заготовил к Бенкендорфу письмо, и в прошедший понедельник, согласно с желанием уже твоим, повез его к нему. Прежде просил его словесно от тебя дать совет на твой сюда приезд; он меня спрашивает: Здесь ли он? - Здесь. - Так почему же? - Я ему объяснил неизвестность времени, которое он здесь проведет, и что если ты его здесь не найдешь, тогда принятой тобою труд доставит тебе более горести и печали; он - убедясь сею справедливою мыслию - сказал: Напишите мне письмо. - Вот оно! - Прочел, пожал мне руки с чувствами и обещал чрез два дня дать мне ответ. Между тем, в среду я виделся с Базилем, он, благодаря Бога, здоров, читал ваши письма, благодарил за мои ходатайства, но убежден, что не будет избавлен от посылки в предназначение общее.

Вчерась я был у Бенкендорфа, его не было дома, я более часу ждал его, приехал, повел к себе в кабинет и вот его слова: «Сердечно сожалею, что не мог ничего узнать, а потому не смею советовать, чтоб В.А. предприняла такой трудный и дальний путь, для неизвестного успеха в своем желании»; потом добавил: «Будем надеяться, авось Бог будет милостив и Государь...», хотел далее говорить, но как будто долг и обязанность положили печать на уста его; сии последние слова он мне говорил, держа меня за обе руки и с обращенными глазами к Горнему Существу; тем аудиенция кончилась; он мне сказал, что он рад будет, если может быть в чем-либо быть нам полезен. Он заинтересовался здоровьем Базиля, его комнатой и всем, что его касается. Видишь, какая деликатность. Из сего, мой сердечный друг, положительно сказать можно, что ты весьма основательно сделала, что не последовала ни чьим внушениям как собственного рассудка, без малейшего упрека за прошедшее время, потому до конца июля не известно было решение; после не было уже известно, чья очередь была к отсылке. Ежедневно до сего дня продолжается неизвестность и продолжаются по временам отсылки. То, куда было ехать?...»

Далее, говоря о деле декабристов, Ивашев замечает: «...он [т. е. Николай I] вручил суд всем важнейшие и первенствующие места занимающим лицам в государстве, и что они сделали? Был ли он их судом доволен!.. Но что ему осталось делать, как сказав раз, что им вверяется, и можно ли ему было не согласится, когда от лица целого отечества его они просят поступить по их решению, но он и тут ослабил и ослабляет постепенно. Соблюдает одно приличие постановлению верховного суда. Мне кажется, что каждым смягчением он показывает ничтожность судей, - приличие хотя для нас горестное, убивственное, но необходимое; иначе, если извлечь хотя одного невинного из числа ими осужденных, какое бы об сих знаменитых судьях понятие имела вся Россия, - даже, целая Европа! - Уже и так все к несчастию познали их достоинства».

Так прошел для семьи Ивашевых первый тяжелый год. 1-го января 1827 года Петр Никифорович пишет: «Просил письмом Сукина, коменданта крепости, позволить мне с несчастным нашим именинником сегодня видеться; он имел отговорку, что дозволение только простирается на один день в неделю, и потому без особого повеления он дозволить не может. Я послал сегодня письмо к плац-майору, спрашивая о здоровье Базиля; в уверение г. Подушкин мне сделал утешение: позволил написать несколько строк на обороте моего письма, которые прилагаю».

При означенном письме приложена записка самого Василия Петровича, написанная на оборотной стороне письма П.Н. Ивашева к плац-адъютанту Е.М. Подушкину: «Ваш именинник здоров и благодарит вас за желания ваши. Он так же Бога просит, чтоб вам и всему семейству Он ниспослал все блага, каких лишь можете пожелать, и чтоб с новым годом водворилось спокойствие вашего сердца и прежнее счастье».

Продолжая то же письмо 3-го января, Ивашев описывает, как 2-го он был у Корсаковых, а «от них поехал к новому фельдмаршалу г. Витгенштейну во дворец, дней 5 сюда приехавшему... Он по-прежнему меня обнимал, интересовался об тебе, о Базиле, искренно говорил, как графиня о нем сокрушается, расспрашивал, и я рассказал ему историю его несчастия (которую он не мог еще от меня знать - ибо уехал до совершения конфирмации)... Я его просил между прочим разговором, что так как более теперь мне стало вероятно, что и В. П. наш будет наравне с прочими отправлен по назначению, и известно, что препровождающим их фельдъегерям строго воспрещается дозволять по пути особо свидания с родственниками - попросить Дибича дать повеление тому фельдъегерю, который его будет препровождать, остановится на несколько часов в Казани для свидания с вами, что граф и обещал при первом свидании с Дибичем. Я через день буду к нему ездить и напоминать, а с тем вместе я поручил правящему при нем делами г-ну Наумову напоминать ему».

В то время, как Ивашев писал это письмо, им было получено письмо Веры Александровны от 20-го декабря, прочитав которое он пишет: «Мысли твои и мнения на счет поездки сюда справедливы, и письмо мое на прошедшей почте, 24-го дек., оправдать их должно в полной мере. Я вложил тут записку, которая верно расположит тебя ехать в Казань, вероятно, без отлагательства, а потому я на сей случай письмо сие адресую в Казань на имя к[нягини] А.А. Баратаевой, а другое покороче в Симбирск».

В конце письма Петр Никифорович добавляет: «сегодня был в крепости, мои сердечные друзья, от 12-ти утра до половины 2-го, просидел с нашим В.П. нашел его, слава Богу, здоровым. Читал ваши письма, и судили о предназначенном его положении с твердостию духа, но каждый раз с ним прощаемся при разлуке нашей. Он просил меня написать его те же желания, какие ты найдешь в его записке».

В письме от 6-7 января Ивашев снова возвращается к вопросу о поездке жены в Казань для свидания с сыном, когда последнего будут отправлять через этот город в Сибирь: «Вчерась вечером я не застал дома г[рафа] Витгенштейна, теперь опять от него возвратился, не видав его... А почта сегодня к тебе отходит, следовательно, я окончить сие должен, не имея от него никакого сведения, говорил ли он с Дибичем, но от Наумова его слышал, что он с ним виделся». Немного далее, заключая свое письмо, Петр Никифорович добавляет о сыне: «еще неизвестно, скоро ли отъезд его воспоспоследует».

Седьмого же Петр Никифорович пишет жене еще и другое письмо, адресуя его, вероятно, в Симбирск: «На письмо твое, мой сердечный друг, от 20-го декабря я подробно к тебе писал в Казань в дом к[нягнни] А.А. Баратаевой, считая, что ты, получа мое письмо от 30-го дек[абря], не будешь долго оставаться в нерешимости туда ехать. Я повторяю, что я третьего дня виделся с нашим Базилем, видел его здорового и сколько может быть покорного воле Бога и Государя. Я также, слава Богу, здоров. Гр. Витенштейн здесь, я с ним виделся и дал ему поручение переговорить с Дибичем на счет казанск[ого] свидания; не знаю еще об успехе, а что дознаюсь, уведомлю с будущею почтою».

По-видимому, Вера Александровна была еще в Симбирске, откуда 27-го декабря и писала мужу. 11-го января последний отвечал ей: «вчерась же утром часа два сидел у фельдмаршала гр. Витгенштейна; между прочим, спрашивал его, виделся ли он с Дибичем. «Нет, он так занят, что во все время один, раз залучил к ce6е; напиши лучше записку, которую ему отдам». Я тотчас написал в его же канцелярии и отдал его Наумову. В записке сей прошу о позволении тебе на пути в Казань с ним видеться. Был у Татищева; ни рыба, ни мясо, все занят и с кислым лицом охает, - больше ничего. - Увижу на сих днях опять Витгенштейна, узнаю и уведомлю».

Несколько ниже Ивашев продолжает: «Предупреждаю тебя, мой друг, будь осторожна, не передавай денег Базилю, когда его увидишь; это ставится им в большую вину, а равно и тем, кто даст. Надо переслать деньги в письме к коменданту Лепарскому, тогда (и это способ предписанный и разрешенный) комендант будет доставлять их им по мере нужд, - и известит тебя о получении и о состоянии его здоровья; он имеет власть доставлять письма под своею печатью родным».

В письме от 14-го января мы читаем: «...Сегодня по утру был у г. Витгенштейна узнать, не получил ли он ответа от бар. Дибича на записку к нему, от графа посланную, просящую дозволения тебе видеться с нашим милым страдальцем в Казани. Но ответа еще нет, чему он сам удивляется, а есть примеры получения такового позволения; но не то-ли затруднение: в записке наименована Казань, а им может быть назначается другая дорога. Впрочем из ответа объяснится дозволение и назначение места, о чем по получении тотчас тебе, мой друг, сообщу».

И дальше: «Третьего дня я имел свидание с нашим несчастным другом, и Евг. Серг. несколько секунд при переходе его через площадь к дому коменданта с ним виделась, - радость за труды ее были во всей силе. Он, слава Богу, здоров и в спокойном уповании на милосердие Бога, и справедливость Самодержца терпит без малейшего ропота. - Сегодня пошлю к нему носовых платков более ради придирки узнать о его здоровье».

От Дибича все еще не было ответа на просьбу о дозволении Вере Александровне видеть сына при проезде его через Казань. Вот что читаем в письме от /18-го января: «О несчастном нашем В.П. могу тебе сказать, что он здоров, третьего дня имел об нем известие, слава Богу! - Завтра, если Он благословит, увижу его. Заготовляю ему новую пару платья и отвезу; прочим он всем нужным для пути снабжен. - Я писал уже тебе, что записку я отдал Витгенштейну, о дозволении тебе видеться с В.П-м в Казани; ответу нет уже 5 дней, а вчерась мне сказал граф, что Дибич уехал на два дня в поселения, а по возвращении, может быть завтра, не получу ли какой ответ».

А немного ниже Петр Никифорович пишет: «Ты видишь, мой друг, что Государь милосердно заботится о несчастных распоряжениями данными почтовым правлениям. Они так же будут иметь дозволения писать к родным тем же путем. Денег на путевые их расходы только позволяется им давать по 100 р., туда посылать помногу не дозволяется, ибо они в руках своих их иметь не будут, а хранится будут у начальства, которое снабжать их будет, смотря по надобностям. Книги также можно будет доставлять. Вторичной просьбы я еще не подавал; знаю и почти уверен, что она не будет иметь желанного для нас последствия, но на совести моей не будет того, что я не довел до сведения монарха все доказательства его невинности».

День отправки в Сибирь Василия Петровича не был известен, но, по-видимому, приблизился. 20-го января Ивашев пишет жене: «Вчерась, среда, я виделся с нашим милым страдальцем, он, слава Богу, здоров и спокоен; долго ли пробудет еще здесь, неизвестно, ибо на днях отправили, как говорят, 4-х. Каждый раз я с ним прощаюсь и восхитительно здороваемся. Мы положили согласно, чтоб сегодня он просил позволение отслужить молебен святому образу Богоматери, благословения покойного моего отца, на него мною возложенного... Сегодня пошлю новую пару платья и осведомлюсь, имел ли он сие дозволение и исполнено ли? От него я был у графа Витгенштейна, но нашел у него приготовления принять великого князя Михаила Павловича; но мимоходом он мне опять тоже сказал: «Вечером увижу Дибича и спрошу, какая резолюция на просьбу о дозволении свидания твоего, мой друг». - Сегодня вечером поеду к нему и завтра опишу тебе».

21 января Петр Никифорович пишет: «Вчерась вечером был у графа Витгенштейна, сказал мне, что виделся с Дибичем, но он еще не говорил или не докладывал о свидании твоем в Казани, так как в записке написано, но что он доложит, - и так, может быть, завтра только могу добиться до решительного. Я за тем Казань поставил в записке, что если дозволит Государь, то так и дадут направление пути,- я пекся - чтоб твой путь был короче. Между тем я советовался с графом, подавать ли мне новую просьбу, рассказав ему оного содержание; он, не только опробовал, но и понудил скорее подать, покуда он еще здесь, на случай, что может быть Государю угодно будет его лично расспросить, так как я представляю о времени его отлучек от места службы. И так благословясь! Я ныне с 3-х часов ночи писал набело и в 10 часов отвез и вручил канцелярии для приема прошений с надписью в Собственные руки. Оттуда заехал к гр. Витгенштейну, нашел его занятым, поспешил домой для написания моего тебе, мой друг, отчета и чтоб не пропустить прием писем на почте. - Пару платья отнесли к нашему милому Базилю. Получил сведение, что он вчерась же исполнил мне данное обещание, молебствовал святому образу Пресвятой Богоматери и остался здоровым».

При письме от 23-го января Ивашев приложил секретную записку начальника Главного Штаба барона Дибича на имя графа П.X. Витгенштейна о разрешении Вере Александровне свидания с сыном в Казани. При этом Петр Никифорович пишет: «Ты пишешь, мой друг, что не на Казань назначен путь для несчастных, - но приложенное здесь дозволение тебе в Казани видеться с милым нашим Василием Петровичем доказывает милосердие Государя. Его объявление воли чрез начальника Главного Штаба фельдмаршалу надобно тотчас по получении доставить к г. губернатору, которой по сему позволению устроит время для свидания. С помощию Божиею успел я испросить вам свидание, мой друг. Но прошу при том Его святую милость благословить вас крепостию духа и благоразумием, исполнить вас упованием, что Он не оставит нас в долготерпении и преклонит сердце царево на поправление участи горестной нашей - до забвения. Bеpa да спасет нас! -

Прошу тебя у ног твоих, мой друг, не иначе как с сею уверенностию принять свидание сие и твердостию своею характера заставить моего друга Лизу, милую Катю и Сашу видеться с братом как с проезжающим на время по воле Верховного Повелителя с поручением исполнить долг верноподданного. Сделайте милость, не иначе приготовьте чувства ваши, не иначе смотрите на его путешествие и на его собственно... Чтобы заблаговременно дошло сие дозволение до рук твоих, мой друг, посылаю сие чрез нарочную эстафету в Казань на имя помощника директора почтамта Николая Васильевича Чемесова, которого прошу, ежели ты сверх моего ожидания не в Казани, то послать к тебе тотчас чрез нарочного».

К этому письму приложена следующая бумага:

Секретно.

Начальник Главного Штаба Его Императорского Величества имеет честь уведомить его сиятельство графа Петра Христиановича, на записку его сиятельства от 13-го сего генваря, что супруга генерал-майора Ивашева без всякого препятствия может выехать в г. Казань для свидания с осужденным Верховным уголовным судом сыном своим, во время препровождения его через сей город, но сего времени определить нельзя, ибо сие зависит единственно от Высочайшей воли Государя Императора.

20 Генваря 1827.

№ 73.

Его сиятельству графу П.X. Витгенштейну.

23-го вечером Ивашев пишет: «Я ходил проститься с графом Витгенштейном, живущим в Зимнем Дворце, этою ночью уезжающим в Тульчин. Я застал всю семью собравшейся в его спальне, а его в гостиной вместе с великим князем Михаилом, который только что пришел пожелать ему доброго пути. Лун был около двери и, когда его императорское высочество отправился с графом обедать к императрице-матери Луи приближается и рассказывает мне, что великий князь сказал фельдмаршалу, что он никого так не сожалеет, как Ивашева, которого он всегда знал, как честного и прекрасного мальчика, и что его отец ему ответил очень благосклонно - что, он не мог хорошо расслышать. Я должен был все же остаться обедать с его милой сестрою, княгиней Трубецкой, и всей этой милой доброй семьей, чтоб подождать возвращения графа и узнать из его уст остаток их разговора. Он не замедлил вернуться.

Он передал мне слова великого князя и содержание своих. Он ему сказал, что, действительно, считает его невинным, а после уверений отца, который часто приходит к нему, он убедился, что молодой человек, запуганный обещанием мук, сознался в преступлении, единственно только, чтоб скорее быть расстрелянным, чем пытаемым. Спешу, мой друг, сообщить тебе приятную новость, что невинность нашего дорогого страдальца начинает проникать в недра царского семейства, по милости нашего Бога-Спасителя и единственного Покровителя. Я не знаю, говорил ли я тебе уже, что, чтоб не пропустить отъезда гр. Витгенштейна, а с ним случая дать ему возможность ответить на некоторые вопросы, которые ему могли бы сделать, я решился отправить в священные руки Императора мою вторую просьбу, благословясь. Я ничего не прошу, но я сделал все, что мог, чтоб доказать невинность моего сына и чтоб иметь чистую совесть... Я еще надеюсь в следующую среду увидеть Базиля, если Господь этого захочет».

28-го января Петр Никифорович пишет: «В среду же третьего дня 26-го я виделся еще с милым страдальцем нашим сверх моего ожидания, потому что отправления на места с некоторого времени сделались чаще и так как я после узнал, что он был уже назначен к отправлению, но по внезапному повелению остановлен, - не ведомо до которого времени; вероятно,что он будет в числе последних отправлен чрез Казань, согласно снисхождению, объявленному в записке начальника Главного Штаба, тебе, мой друг, доставленной. Вот что я из отсрочки сей заключаю, впрочем, может быть, я и ошибаюсь. Благодаря Бога, он здоров и в спокойном расположении духа, повинуясь святой Его воле; на сей неделе он служил молебен образу Пресвятой Богоматери нашего благословения, Она будет нашею покровительницею. Г. Витгенштейн тоже 23-е число уехал. Я описал тебе его разговор с В. К. по эстафете же, а повторенное мое всеподданнейшее прошение подано 20-го генваря. Я не смел тут поместить, мой друг, твоей просьбы о позволении за ним следовать и объяснить решимость твою принять все отчаянные условия по тому убеждению, что для сей просьбы никогда время не будет опоздано».

1-го февраля читаем: «В.П. наш еще здесь. Вчерась я сам был в крепости и от плац-майора был удостоверен, что он еще не отправлен, остался один уже из сей категории, тогда как слабейшие по сентенции если не три, то в два транспорта посланы, что ничему иному не смею приписать, как к намерению послать его в последнем транспорте на Казань, в отмену пути прочих, для Высочайше снисходительного соизволения на свидание с тобою. Я точно поторопился и эстафету дорого стоящую послать к тебе, но мог ли я предузнать, что не в ту же ночь отправлен будет. Твои же, мой друг, желания его видеть налагали на меня священный долг не оставить на совести моей промедление малейшее к получению сего дозволения, не употребя все искания и ходатайства, так как и то, что к малейшему оправданию его собственно служило, не доводил бы я до высочайшего сведения... Сей час еще посылал сахар, чай и табак, через Яшу, к В.П.; привез известие, что он еще здесь и здоров, слава Богу».

Замедление с отправкой в Сибирь Василия Петровича все продолжалось, и вот несчастный отец предается или делает вид, что предается снова иллюзиям о милости монарха, в которой он все еще не разуверился несмотря ни на что. Тем временем Вера Александровна с дочерями поехала в Казань, хотя что-то ей говорило, что с сыном она там не увидится. Вот что пишет ей Ивашев 4-го февраля:

«Напрасно ты уверилась, что путь когда нибудь лежал или чтоб предполагался чрез Симбирскую губернию. Ты видишь, что напрасно ты не верила мне, что чрез Казань: в руках твоих удостоверение. Я все старался выполнять твою волю, хотя признаюсь сию последнюю с трепетом и не одобрением многих, но я не смел оставить что либо на совести моей, что не пекся доставить то, что ты так сильно желала. Теперь от вас, мой друг сердечной, с детьми нашими требую, чтоб вы помышляли о сбережении себя при свидании вашем и сбережении его. Третьего дня я просидел, с ним полтора часа, снабдил его французскими книгами Вальтера Скота и Волжан [?] - по абонировке для чтения, припасами и восковыми свечами. В записке к тебе, с эстафетою доставленной, я заметил последние строки нач. Глав[ного] Шт[аба], но не смела толковать их в такую сторону, как в последствии проясняется. - Великий Боже! Он остановлен при самом уже отправлении, назад тому две недели; он один оставлен из той категории; слабо осужденных после того уже несколько отправлены. - Призраки сии не суть ли отблески начинающегося снисхождения. святого Его милосердия на нас?... Он цалует вместе со мною обе твои ручки и просит благословения».

В это же время продолжались еженедельные свидания Ивашева с сыном. 7-го февраля он пишет: «Страдалец наш еще здесь, я каждый день или посылаю справляться или сам езжу узнать. И вчера я в крепости слушал обедню, поклонился праху царей, виделся с комендантом и удостоверился, что он еще здесь и здоров. Судьбы предвечного неисповедимы! Я упадаю пред Его милосердием с сердцем благодарным. Не смею умствовать о причине оставления еще здесь нашей жертвы, тогда как и низшей категории ни одного (кроме на год) не осталось... Теперь ты более не сомневаешься, мой сердечный друг, имея высочайшее дозволение в твоих руках, что путь нашего В.П. не будет иного иметь направления как то, которое ведет его на свидание с тобою».

То же письмо содержит одну трогательную подробность пребывания матери и сестер Василия Петровича в Казани. Оказывается, что они, опасаясь как бы не пропустить момента свидания с сыном, поселились в первой попавшейся квартире близ станции, терпя ряд неудобств. Осведомившись об этом Петр Никифорович пишет: «Полагаю, что занимаемая тобою квартира, мой друг, и беспокойна и может быть угарна, а по предъявлении г-ну губернатору Высоч. дозволения ты не можешь опасаться, чтоб тебя лишили свидания; то сделай милость, найди хотя и подалее от станции, но по покойнее».

Задержка в отправке Василия Петровича казалась странной и имеющей какое-то значение не одним его родителям. В письме от 11-го февраля (утро) мы читаем: «Вчерась я еще виделся с нашим страдальцем, мой сердечной друг, и оставил его здорового, слава Богу; и сегодня посылал проведывать - получил те же добрые известия. А третьего дни я обедал у гр. Татищева; после обеда он меня отвел в сторону и спросил у меня причину, почему его до сих пор не высылают? Я ему отвечаю, что от него я скорее могу об этом узнать, что предначертания Бога Спасителя и от Него воля Императора не могут быть мне известны иначе, как из уст тех, кто является хранителями тайны. - Нет, ответил он, я совершенно не знаю причину замедления, которая меня удивляет, тем более, что категории двух лет уже отправлены...».

Несколько далее в том же письме Петр Никифорович пишет: «Пятница утро... Пишу окончательно сии строки, дождавшись моего посланного справиться, не отправился ли наш страдалец, зная, что некоторые из последней категории, между ими сын Серг. Вас. Толстого, вчерась посланы. Уверение получил, что В.П. еще здесь. Не знаю, буду ли в будущую среду его видеть. Да будет святая воля Божия и Его над ним благословение. Я готов давно уже на сие расставание, которое тем облегчается, что вы с ним увидитесь и тогда вы ко мне уже об нем напишите».

В письме от 15-го февраля Петр Никифорович старается насколько возможно подбодрить свою жену, указывая ей на пример ее родича Сергея Васильевича Толстого... «Страдалец наш по сведению, которое вчерась еще я имел, здесь еще, может быть, для того, что он для пути чрез Казань назначен быть последним из посылаемых. И сие снисхождение не означает ли милость и человеколюбие Самодержца? Я рад, что жестокие морозы он пробыл на месте; вчерась был мороз 22 гр. с ветром; посыланный мой туда Яша на санях моих возвратился с обмороженною щекою. За сими холодами и за бывшею шумною неделею я почти не выезжал. Сейчас у меня был Сергей Васильевич Толстой, - прощался, возвращается сегодня в Москву. Он совсем покорился, но ты, мой друг, ты недостаточно. Ты мне говоришь о последнем счастье на этой земле скорби, - это значит иметь слишком мало надежды на милосердие Создателя. Кто может знать заранее Его святые предначертания?

И ты хочешь, чтоб, видев твое письмо, я был убежден, что ты можешь вынести это свидание с душевною стойкостью и чтоб я совсем не боялся за вас, мои дорогие друзья. Завтра, в случае, если я еще буду иметь свидание с ним, я ему покажу ваши письма, спрошу у него, какие книги хотел бы он иметь с собою, хотя каждый раз как я ему об этом говорил, он отказывался брать их слишком много, боясь быть перегруженным в дороге. Что касается курительного табаку, он им будет снабжен. Можно даже снабдить его им в Казани, если ему не достанет, и послать ему через посредство коменданта. Меня уверяют, что это разрешено. Изабелла Романовна ни в коем случае не берется ходатайствовать о ком либо у своего брата, который это ей очень строго воспретил, и я тебе признаюсь, что, быв у нее один раз, я не хотел бы туда возвращаться/ На будущей почт уведомлю тебя, мой друг, буду ли я иметь еще свидание с ним, или ты прежде моего письма с ним увидишься».

16-го Петр Никифорович последний раз видел сына, 17-го была отправка последнего в Сибирь, а 18-го отец его писал Вере Александровне: «Третьего дня около двух часов я беседовал с В. П-м, милым нашим страдальцем, и мы рассчитывали вместе: письмо ли сие скорее до рук ваших дойдет или он прежде его увидится с вами. Если они не так поспешно будут ехать, то легко может быть, что они в один день с почтою будут в Казани. Вчерась 17-е в 11 часов веч. их был отъезд отсюда. Благодарю Бога, что морозов уже нет. Самое лучшее время для путешественников, - он будет видеться с вами...

Если сии строки предупредят его, прошу убедительнейше вас, моих единственных друзей, не с иными чувствами его встретить и обойтись, как с путешествующим, верным исполнителем воли Самодержца; я по крайней мере так с ним расстался; сия мысль обоюдно вас сбережет. Если же уже вы виделись с ним, умоляю вас не предаваться горести и вредоносному отчаянию. Я надеюсь на рассудок, уделенную часть собственную нам от Сотворившего нас; вы им должны руководствоваться и, с упованием на святую милость Его, всеми мерами успокоивать сердце ваше. Полагаю, что все от него происходит следственно, и произойти иных последствий не может как благодатных».

Как известно, Василия Петровича повезли не через Казань, а через Вятку, так что мать и сестры не имели даже горького утешения последнего прощания с осужденным. Так прахом разлетелись все их надежды на милость государя. В своем последнем письме от 22-го февраля 1827 года Петр Никифорович пытается объяснить жене, как это произошло, и уговаривает ее не роптать на судьбу:

«Ежели ты после моего последнего письма и до получения сего не дождалась виновника пребывания твоего в Казани, то я, по многим уже сношениям здесь, дохожу до некоторого прояснения: что хотя и дано было согласие, которое с эстафетой к тебе я доставил, но Дибич вскоре отправился в Грузию без дальнейшего об том распоряжения, и едва ли не дано направление по устроенной для того особой дороги. Говорят, будто по обсуживанию более, чтоб тебя и сестер сохранить от подобного свидания. Говорят, что Государь участвует много и занимается нашим положением. Дай Бог ему здоровье, а нам силу переносить все жестокости нашей судьбы. - Следовательно, и вам в Казани далее проживать нет причины, и с будущими почтами уже я буду писать к вам в Симбирск. Не возропщем, друзья мои, перед пределами высшего устройства, да будет с нами святая воля всемогущего Творца и Спасителя невинных! - На страдальце нашем образ святой Богоматери сохранит его от дольних бед. Как знать, может быть и скоро возвратит его в объятия наши».

*  *  *

Таковы эти письма, которые по правильности своего чередования и по подробности сведений в них содержащихся, легко могут быть сочтены дневником. В этом дневнике мы сравнительно мало найдем важных исторических данных, но за то столкнемся с целой массой драгоценных бытовых подробностей. Следя за ними, можно без труда воссоздать ту картину русского общества и русской семьи, на фоне которой развернулись грозные события 14-го декабря. Старомодный стиль этих писем, такой приподнятый и в то же время такой наивный, столь чуждое и непонятное для большинства из нас постоянное мысленное обращение к Богу и царю, все это только усиливает бытовую их ценность.

В заключение, скажем еще несколько слов об авторе наших писем и о самом Василии Петровиче.

До 24 декабря 1827 года старики Ивашевы не имели сколько нибудь подробных известий о сыне; первое такое известие привезла им Нарышкина. Можно представить, как измучила несчастных родителей эта неизвестность.

16-го января следующего 1828 года Петр Никифорович поехал в Казань со специальной целью увидеть там Фон-Визину, едущую в Сибирь к мужу, и передать ей посылку для Василия Петровича. С той поры, по свидетельству О.К. Булановой, Ивашевы налаживают частную отправку сыну всяких вещей до рояля включительно. В то же время возобновилась и переписка родных с Василием Петровичем. В письмах своих они все старались возможно утешить его и уговорить покориться без ропота своей участи. Но последнее, невидимому, было трудно Василию Петровичу, и временами он впадал в совершенное отчаяние. В таком именно состоянии застал его сенатор кн. Б.А. Куракин, специально посланный Николаем І-м. В его донесении Ивашев помещен в списке «Государственных преступников, следовавших чрез Тобольск, кои находились в раскаенном и совершенно отчаянном состоянии».

Позднее отчаяние привело Василия Петровича к мысли о побеге, о чем говорится в упомянутой выше статье О.К. Булановой, а также в записках Басаргина и А. Беляева.

В 1831 году, как известно, к В.П. Ивашеву приехала его будущая жена, Камилла Петровна Ледантю. Свахою перед братом выступила все та же Елизавета Петровна Языкова, о которой так часто упоминается в наших письмах. Самим старикам Ивашевым так и не удалось побывать у сына. На прошение об этом Веры Александровны Николай I ответил: «Ехать может, но с тем, чтобы не возвращаться в Россию». Однако семья все-же не теряла надежды на соединение с любимым сыном и братом, причем эти надежды и стремления были настолько сильны, что Екатерина Петровна заранее оговорила возможность этого со своим женихом кн. Хованским, обещавшим не ставить ей к тому никаких препятствий.

В 1835 году кончился срок каторги Василия Петровича, и его отправили на поселение в Туринск, вопреки просьбы родителей, которые просили Николая I назначить сына в Курган и дозволить им иметь с ним свидание. Эти постоянные отказы в исполнении их просьб повели к тому, что когда в августе 1835 года Николай I, во время проезда своего через Симбирск, посетил основанный В.А. Ивашевой дом трудолюбия, то последняя не нашла уже удобным для себя вновь обращаться к нему с устной просьбой.

Насколько старики Ивашевы пенили жертву Камиллы Петровны, пренебрегшей всем и поехавшей в Сибирь, чтобы там насколько возможно облегчить участь любимого человека, показывает следующее. В феврале 1836 года П.Н. и В.А. Ивашевы составили «проект раздела принадлежащих им имений между их детьми». Здесь, после краткого упоминания о том, что из своего имущества они уже выделили Е.П. Языковой (600 душ), княгине Е.П. Хованской (557 душ), А.П. Ермоловой (640 душ) и М.П. Ивашевой (518 душ), Петр Никифорович и Вера Александровна переходят к вопросу о разделе после их смерти оставшихся лично за ними 1271 души, дома в Симбирске и фабрики.

При этом они говорят, что и это имение «по кончине нашей в наследство должны следовать им же дочерям нашим, но имея ближайшего противу их, дочерей наших, по рождению наследника, сына Василия, но лишенного уже права на сие Верховным Уголовным Судом, сердоболие о нем, а кольми паче о родившихся у него детях, с приехавшею к нему из Симбирска в то отдаленное место Сибири, вышедшею за него замуж, которая презрела таковое носившее им тогда и ныне имя поселенца, пожертвовала своею жизнью, чувствуя в полной мере сие сделанное ею для нас утешение, желая ныне вознаградить ее и детей, родившихся от них и впредь родиться могущих, обеспечить на предбудущее время жизни их содержанием, с согласия дочерей наших Елисаветы, Екатерины и Александры, предположили следующее...», и далее следуют пять пунктов, в которых детально излагается, как сестры должны образовать капитал, в 600000 рублей на обеспечение брата и его семьи.

На эту раздельную указывается и в составленных в феврале следующего 1837 года «Проекте духовного завещания генерал-майора П.H. Ивашева» и «Духовном завещании генерал-майорши В.А. Ивашевой»...

Так в постоянной тоске по сыне и в заботах о его судьбе доживали свой век старики Ивашевы.

7-го мая 1837 года умерла Вера Александровна, которой так и не удалось увидать любимого сына. Но то, что не удалось матери, удалось сестре, правда, без всякого позволения со стороны властей - просто явочным порядком: мы разумеем тайную поездку Е.П. Языковой к брату в годовщину смерти Веры Александровны. Елизавета Петровна остригла волосы, переоделась мальчиком и вместе с Ф.И. Топориным и Г.М. Толстым с видами казанских купцов поехала в Туринск к брату.

Об этом подвиге любви довольно подробно рассказывается как в цитированной выше статье О.К. Булановой («Былое» 1922, № 19), так и в воспоминаниях Г.М. Толстого («Русская Старина» 1890 г. № 11).

Поездка Елизаветы Петровны вновь возбудила надежды Петра Никифоровича на свидание и совместную жизнь с сыном. В то же время старик, видимо, всячески старался не только поддержать, но и усилить свою связь с сыном. Так, в последний год своей жизни, Петр Никифорович просил сына взять на себя перевод на русский язык составленных им записок о Суворове (См. «Отеч. Записки» 1841, т. XIV). Но смерть уже подстерегала его, и 21-го ноября 1838 года он скончался в Ундорах.

Родственник Ивашевых Г.М. Толстой в цитированных уже нами выше записках своих («Поездка в Туринск к декабристу В.П. Ивашеву» «Русская Старина» 1890, № 11, стр. 329-332) рассказывает подробности о похоронах Петра Никифоровича. «Ночью - пишет он - подъехали мы к Ивашевскому дому; двери с парадного крыльца растворены настежь; большие сени битком набиты народом; сверху пахнуло на нас ладаном и мертвецом. Слышно протяжное чтение заупокойных молитв и долетают до на вскрикивания от не сдерживаемых рыданий».

Хоронили Ивашева в Симбирске. «На похороны собралась большая публика, и т. к. церковь переполнилась народом,то полицмейстер закричал тем хриплым голосом, который отличает русскую полицию ото всех остальных существ, созданных по подобию Божию: «Черный народ не пускать». Из этого поднялся шум, грозившей перейти в буйство. «Как, заговорили ундоровские крестьяне, которых было множество: нас не пускают в храм Божий в то время, как отпевают нашего доброго барина. Мы принесли его за 35 верст на своих руках да не мы будем опускать его в землю. Нет, ребята, этого терпеть нельзя». И лишь с трудом Г.В. Бестужев уговорил крестьян не волноваться и уладил дело».

Вот как прощался с Петром Никифоровичем тот народ, который в его время обычно считался ни за что. Что касается представителей того круга общества, к которому принадлежал сам Ивашев, то и в нем нашли себе признание его редкие качества; так что особняком стоит приводимое в тех же воспоминаниях мнение Владимира Львовича Толстого, который при известии о смерти Ивашева только и нашел что сказать: «Жаль Петра Никифоровича, он был совершенно du bon ton и большой мастер танцовать».

*  *  *

Письма П.Н. Ивашева, легшие в основу нашей статьи, переданы через нас Пушкинскому Дому Академии Наук Елизаветой Васильевной Маркьянович, рожденной Языковой, внучкой Елизаветы Петровны Языковой и внучатной племянницей Василия Петровича Ивашева. Сама Елисавета Васильевна (скончалась в Симбирске в 1922 г.) была дочерью Василия Петровича Языкова и Прасковьи Ивановны, рожденной княжны Гагариной. Воспитывалась она в одном из французских монастырей. После жизни за границей Елизавета Васильевна вернулась в родной свой город Симбирск и поселилась на Спасской улице в старом Языковском доме, где некогда останавливался Пушкин.

Когда дом этот был продан и в нем были открыты номера, Е. В. сохранила за собой пожизненное право пользоваться там квартирой, из которой принуждена была выехать лишь после революции. Прекрасно владея английским, французским, немецким и итальянским языками, Е. В. все последние годы жизни давала уроки и кроме того служила библиотекаршей в Симбирском Художественном Музее. Владея стихом, она часто писала русские и французские стихи; между прочим, ей принадлежит стихотворный перевод на французский язык поэмы Лермонтова «Демон».

Значительной долей наших примечаний мы обязаны другому симбирянину Павлу Любимовнчу Мартынову, долголетнему председателю Симбирской Губернской Ученой Архивной Комиссии, чьими неусыпными и самоотверженными трудами опубликован целый ряд ценнейших материалов по Симбирской старине, которые без него, вероятно, безвозвратно погибли бы для науки.

Теплой благодарностью им обоим и заканчиваем мы нашу статью. Равным образом приносим мы благодарность Б.Л. Модзалевскому и М.К. Светловой, много помогшим нам при обработке настоящего материала.

М. Беляев

55

Василий Петрович Ивашев

Василий Петрович Ивашев, ротмистр Кавалергардского полка, адъютант главнокомандующего 2-ю армиею, принадлежал к Южному обществу, суждён был Верховным Уголовным судом и, признанный виновным в участвовании в умысле на цареубийство согласием и в принадлежности к тайному обществу с знанием цели, отнесён был приговором суда ко второму разряду государственных преступников, осужденных к политической смерти, по силе указа 29 апреля 1753 года, т. е. к возложению головы на плаху и потом к вечной ссылке в каторжные работы; указом объявленным Верховному Уголовному суду 10 июля 1826 г., определённое судом наказание Всемилостивейше было смягчено ссылкою в каторжные работы на 20 лет, а потом на поселение; указом объявленным Правительствующему Сенату 22 августа 1826 года, по поводу смягчения наказания государственным преступникам осужденным в каторжную работу и к ссылке на поселение, оставлен в каторжных работах на 15 лет.

16 апреля 1836 года граф Бенкендорф уведомил генерала-губернатора Западной Сибири что Государь Император Высочайше повелеть соизволил, из числа освобождённых указом 14 декабря 1835 года из работ государственных преступников, Ивашева поселить в г. Туринске Тобольской губернии. По прибытии из Петровского завода, где Ивашев находился в работах, в Иркутск генерал-губернатор Восточной Сибири генерал-лейтенант Броневский, 30 июня 1836 года, сделал распоряжение об отправлении его вместе с Басаргиным, в Западную Сибирь в распоряжение кн. Горчакова, под надзором одного урядника и казака. Семейству Ивашева, состоявшему из жены его Камиллы Петровны* и малолетней дочери, дозволено было следовать за ним, и, по случаю слабого состояния здоровья Камиллы Петровны, Василию Петровичу дозволено было генералом Броневским ехать вместе с семьёю. Семейство Ивашева сопровождаемо было находившимся при нём дворовыми людьми, 1 мужчиною и 3 женщинами, принадлежавшими матери Ивашева. 18 августа 1836 года Ивашевы прибыли в г. Омск, откуда отправлены были в распоряжение Тобольского губернатора; 11-го сентября прибыли в Тобольск и 22 сентября доставлены в Туринск.

*Камилла Петровна, рождённая Ле-Дантю, приехала из России в Петровский завод летом 1831 года, получив, по всеподданнейшему представлению графа Бенкендорфа Всемилостивейшее соизволение на сочетание законным браком с осуждённым в каторжные работы Ивашевым. Граф Бенкендорф, уведомляя генерала-губернатора Западной Сибири И.А. Вельяминова о последовавшем Высочайшем соизволении, просил И.А. Вельяминова «чтобы в проезде сей несчастной девицы чрез губернии Западной Сибири оказываемо было ей возможное содействие и пособие». На основании приведенного обращения графа Бенкендорфа И.А. Вельяминовым предложено было Томскому и Тобольскому губернаторам и начальнику Омской области оказывать содействие девице Ле-Дантю.

Имущество Ивашевых, оставшееся в Петровском заводе не проданным, отправлено было чрез посредство Иркутского губернатора Лавцова из Иркутска в Туринск.

Василий Петрович был нежно любим своими родителями, находившимися с ним в постоянной переписке и присылавшими ему все необходимые материальные средства; потому, как только состоялось Высочайшее повеление о водворении его на поселение в г. Туринск, отец его, отставной генерал-майор, проживавший в Симбирске писал к князю Горчакову: «Собственные чувства вашего сиятельства не отринут старика отца, просящего человеколюбивого подвига: ожидая с известного времени назначения направления писем к единственному несчастному моему сыну, перемещенному по Высочайшей милосердной воле Государя Императора в Туринск, я принял смелость испросить благоволения вашего сиятельства на доставление к нему открытого письма, но если дерзновение мое переступает положенные границы, убедительнейше прошу вашего милостивого снисхождения к поставлению в известность, какими средствами могу облегчить остатки дней моих».

Одновременно и мать Василия Петровича, желавшая свидания с своим единственным сыном, после 10 летней разлуки, испрашивала уведомления о том, есть ли какое либо  «непреложное постановление относительно свиданий родственников и родителей с такими поселенцами как её сын». Полученное письмо было передано кн. Горчаковым Василию Петровичу, a no поводу свидания с ним родителей и родственников отвечено было Ивашевьшм, что эти свидания зависят непосредственно от Монаршего соизволения.

В начале 1837 года Тобольский губернатор X.X. Павало-Швейковский представил кн. Горчакову ходатайство Василия Петровича о разрешении построить ему в Туринске новый деревянный дом на каменном фундаменте, при ходатайстве приложены были план предполагаемого к постройке дома и смета на сумму в 8132 руб., с тем чтобы необходимые деньги для покупки строительных материалов и на наём рабочих потребованы были от отца его. Эта постройка была разрешена кн. Горчаковым о чём им доведено было до сведения графа Бенкендорфа, но с возложением на Тобольского губернатора наблюдения за тем, чтобы присылаемые отцом Ивашева деньги действительно расходовались на постройку и не были бы употребляемы ни на какой другой предмет.

В конце 1838 года, страдая вывихом правой ноги, в соединении стопы с голенью, Василий Петрович просил генерала-губернатора Западной Сибири кн. Горчакова, с представлением медицинского свидетельства туринского окружного врача, разрешить ему кратковременную поездку в Тобольск, для того чтобы воспользоваться советами местных врачей, но это ходатайство, неизвестно по какой причине, кн. Горчаковым не было уважено.

В этом же году из дома, занимаемого Ивашевыми, выкрадена была значительная денежная сумма в размере - 10500 рублей; производство следствия об этом похищении возложено было кн. Горчаковым на чиновника особых поручений главного управления Западной Сибири Черепанова, но еще до прибытия следователя в Туринск, городничим города Туринска все деньги были найдены зарытыми в землю в глиняном горшке, а также обнаружены были и злоумышленники, совершившие кражу, поселенцы Шухруповской волости, Туринского округа, давшие при произведённом полициею первоначальном дознании чистосердечное сознание в своей виновности.

В сумме 10500 р. заключались 5900 рублей Ивашевых, 770. рублей, принадлежавшие дворовым людям, находившимся в услужении у Ивашевых, 2700 рублей Басаргина и 1200 р. вдовы поручика Мавриной, отданные на сохранение Басаргину, который, в свою очередь, передал их на сохранение Ивашевым. Все деньги, принадлежавшие Ивашевым и Басаргину, согласно данных ими при следствии показаний, были из числа тех сумм, какие разрешено было им употребить на постройку домов в Туринске. По этому первоначально задержанные следователем с целью отобрания их от государственных преступников, как не имеющих права иметь при себе значительные денежные суммы, с разрешения кн. Горчакова, они были выданы на руки Ивашеву и Басаргину с условием израсходования их по назначению.

Дело о краже денег, по окончании следственного производства, передано было следователем на решение в Туринский Окружной суд, и так как поселенцы Шухруповской волости, давшие при дознании чистосердечное сознание в учинённой ими краже, не подтвердили своего сознания при следствии, отвергнув совершенно свою прикосновенность к делу, и свидетельскими показаниями недостаточно были уличены в преступлении, то Окружным судом лица, заподозренные в краже, были оправданы, и так как по делу никого виновных не было обнаружено,то и расходы по командированию генералом-губернатором чиновника Черепанова для производства следствия приняты были на счёт казны.

Недолго Ивашевы прожили в Туринске: 28 декабря 1839 года умерла Камилла Петровна, от нервической горячки после родов дочери Елизаветы, родившейся 25 декабря 1839 года и также вскоре умершей. Через год после смерти своей жены и в тот же самый день  скончался от апоплексического удара Василий Петрович. Ивашевы похоронены на туринском городском кладбище, над прахом их стоит довольно высокая мраморная пирамида с надписью, частию сохранившеюся, частию же уничтоженною хищническою рукою, оторвавшею выпуклые медные буквы.

На 1-й стороне надпись: «3дѣсь погребены тѣла Василія Петровича Ивашева и супруги его Камиллы Петровны урожденной Ле-Дантю. Онъ родился 1794 г. 13 сентября, скончался 1840 г. 28 декабря, она родилась 1808 г. 17 іюня, скончалась.................»

На 2-й: «Пріидите ко мнѣ вси труждающіеся и обремененные и азъ упокою вы».

и 3-й: «Здѣсь подлѣ нихъ погребено тѣло дочери ихъ, младенца Елизаветы, родилась 1839 г. декабря 25 дня, скончалась..........» 

На 4-й стороне надпись вся уничтожена.

После смерти Василия Петровича и Камиллы Петровны, оставшимся малолетним сиротам, сыну и двум дочерям, дозволено было ехать в Россию к их родственникам, взявшим их к себе на воспитание.

В продолжение кратковременной жизни в Туринске Ивашевы, совершенно материально обеспеченные, вели скромный, семейный образ жизни, оказывали нередко помощь страждущим и бедным жителям Туринского округа и потому пользовались любовью и расположением к ним населения, оставив по себе добрую память.

За время пребывания своего на поселении Василий Петрович аттестовался в поведении как местною Туринскою полициею, так и Тобольскими губернаторами, Павало-Швейковскимъ, Талызиным и Ладыженским, всегда с самой лучшей стороны.


А.И. Дмитриев-Мамонов. 1895 г.

56

Поездка в Туринск к декабристу Василию Петровичу Ивашеву в 1838 г.

Воспоминание Г.М. Толстого

Спасский уезд, по справедливости, считается лучшим уездом Казанской губернии. И точно, всё у нас есть и всего вдоволь: и земли, и воды, и лугов, и лесов, и даже болот с цаплями и бекасами. Есть у нас пристани на Волге и на Каме - и всё не за горами. Сбывай что хочешь, получай что надо - хоть из-за моря.

Много у нас прекрасных сёл; но, по моему мнению, милее из них - село Бураково. Оно, со многими другими деревнями, принадлежало некогда большому барину Александру Васильевичу Толстому, который живя постоянно зимою в Симбирске, а летом в 35 верстах от Симбирска, в селе Ундорах - сюда почти не заглядывал.

По смерти Александра Васильевича, Бураково перешло по наследству к дочери его, Вере Александровне, вышедшей замуж за Петра Никифоровича Ивашева. Она отдала это имение второй дочери своей - Екатерине Петровне, вышедшей за князя Хованского.

Князь Юрий Сергеевич Хованский, человек со вкусом изящным, заказал архитектору Брюллову планы на дом и церковь, а через два года в Буракове, на высоком берегу прелестного Актая, забелелись у моего любезного родственника каменные палаты.

Дом этот, с виду очень нарядный, напоминает некоторых красавиц, на которых глядеть хорошо, а жить с ними неудобно.

Я в особенности люблю в Бураковском доме балкон, обращённый на реку. С него представляется взорам горизонт вёрст на пятнадцать: все поля, как на ладони, и пар с несущимися на нём стадами, и рожь с вечно колеблющимся колосом, и зелёный, как изумруд, овёс, и белая, как снег, цветущая греча.

22-го ноября праздновался день рождения бураковской помещицы, и в 1838 году, к этому дню, съехалось очень большое общество. Все её сёстры, с мужьями, детьми, мадамами, мамзелями, много родных, друзей и приятелей собрались поздравить новорождённую.

Праздник начался торжественно. Дамы принарядились; мужчины на этот раз оделись чище обыкновенного; детям было позволено шуметь сколько хотят, но на том непременном условии, чтобы не драться, не плакать и не жаловаться.

Словом, все веселились, смотря по возрастам; все наслаждались тем радостным спокойствием, которое часто бывает предвестником горя.

Одного гостя, и самого для нас милого, Петра Никифоровича Ивашева, ожидали мы из Симбирска, и в этом приятном ожидании всё общество расселось большим полукругом около окна, из которого была видна симбирская дорога.

Подходит час обеденный, а старика ещё нет.

- Поздравляю, - сказал кто-то, - тройка въезжает за околицу!

- Это он, он, - раздались голоса и поднялся шум.

- Нет, не он, - сказала хозяйка, поглядев в подзорную трубку. - Папа никогда не ездит в открытом экипаже... И оказалось - точно не он. Вошёл человек и объявил, что приехал князь Сергей Сергеевич Хованский.

- Зови его сюда, - сказала хозяйка.

- Изволит переодеваться, - отвечал слуга и, подойдя ко мне, он шепнул: - Князь просит вас пожаловать к нему как можно скорее.

Никто не слышал что было мне сказано, а разговоры разом затихли и всех как будто передёрнуло.

Я встал и пошёл торопливо; за мной следом отправился приятель наш, Фёдор Иванович Топорнин. Входим в ту комнату, где находился приезжий, и видим, что на нём, как говорится, лица нет.

- Что с вами? - спросил я князя.

- Беда, - отвечал князь, - старик Ивашев умер.

- Как умер? От чего?

- Умер вчера, скоропостижно.

Сели мы все трое рядом и задумались; а думали о том, как объявить дочерям умершего о таком страшном и неожиданном горе.

- Распоряжайтесь, как знаете, - сказал я, - а я сию же минуту скачу в Симбирск, чтобы не опоздать на похороны умершего.

- И я с вами, - сказал Топорнин.

Тарантас скоро подали; мы прыгнули в него и поскакали по симбирской дороге.

Быстрый отъезд наш произвёл большое волнение в Буракове; женщинам сказали, что Пётр Никифорович занемог и мы поспешили в Симбирск, чтобы завтра же прислать известие об его здоровье.

Описывать подробности этого происшествия я считаю излишним.

Кто не плакал - тот не любил, а кто не любил - тот и не жил.

Ночью подъехали мы к ивашевскому дому; двери с парадного крыльца растворены настежь; большие сени битком набиты народом; сверху пахнуло на нас ладаном и мертвецом; слышно протяжное чтение заупокойных молитв и долетают до нас вскрикивания от несдерживаемых рыданий.

Мы вошли в залу, где стояло тело, помолились, поплакали, простились с усопшим и удалились в отведённую для нас комнату, надеясь отдохнуть от сильного душевного потрясения.

Не раздеваясь, легли мы на диваны; перед нами на столе горели свечи; мы лежали молча, но заснуть не были в состоянии.

Вдруг в комнату нашу вбегает человек огромного роста и бросается передо мной на колени.

Нервы мои, и без того сильно раздражённые, сжались судорожно; я, вскочив с дивана, сердито сказал незнакомцу:

«Встаньте и скажите без фигур что вам нужно, только, Бога ради, поскорее, я нахожусь в совершенном изнеможении!»

Великан поднялся и сказал: «Я служитель Василия Петровича Ивашева. Когда барина моего переводили из Петровского острога на поселение, покойная Вера Александровна отправила меня и жену мою в Туринск, чтобы приготовить дом и всё хозяйство к приезду Василия Петровича. Господа нами довольны, и жена моя осталась в Туринске, а я приехал в Ундоры, чтобы продать дом и возвратиться к ней».

- Всё это прекрасно, - сказал я, - только для чего же вы становитесь передо мною на колени и делаете такие странные сцены в такое горестное время?

- Извините, что вас обеспокоил, - продолжал великан, - но я боюсь, что внезапное известие о смерти Петра Никифоровича убьёт моего доброго барина, и я пришёл просить вас позволить мне ехать в Туринск и объявить ему об этом несчастии. Я сумею приготовить его к принятию этого горя.

- Разрешить поездки я не могу, но по приезде в Бураково я сообщу наследницам Ивашева о прекрасных ваших чувствах и уверен, что предложение ваше примется с общею радостью.

Проситель поклонился и вышел.

- Какой прекрасный человек! - сказал Топорнин.

- Конечно, прекрасный, - отвечал я, - только мне удивительно, как такая тонкая деликатность пролезла сквозь такую толстую шкуру, и такие нежности высказаны таким густым басом.

- А мне кажется, - сказал Топорнин, - что только под толстою кожею может сохраниться истинно-доброе сердце.

- Всё это может быть, однако-же, не худо-бы узнать, от кого-нибудь из верных людей, что за личность являлась к нам.

- Пошлите за управляющим, - сказал Фёдор Иванович, - я видел его в зале у гроба.

Никита Петрович Козлов, управляющий всеми ивашевскими имениями, явился в сопровождении Анисима Ивановича, исправляющего должность домашнего лекаря, медика плохого, но человека хорошего.

Эти господа сказали нам, что незнакомца нашего зовут Фёдором, что он поведения прекрасного и заслуживает полного доверия.

Когда Козлов и Анисим Иванович ушли от нас, мы снова попробовали уснуть, и так как это оказалось невозможным, то между нами завязался следующий разговор:

- Знаете-ли, Фёдор Иванович, что мне пришло в голову?

- Нет, Григорий Михайлович, не знаю.

- Вместо того, чтоб отправлять Фёдора, не съездить-ли мне самому к Василию Петровичу?

- Прекрасная мысль - и я с вами!

- Нужно эту поездку хорошенько обдумать.

- Нам не с жёнами прощаться, не детей благословлять, чего думать - сесть, да ехать!

- Без денег не далеко уедешь, а их в настоящее время нет ни у вас, ни у меня.

- Вздор! Достанем.

- Не в одних деньгах заключается препятствие.

- В чём-же ещё?

- А грозный-то царь?

- Грозен царь - да милостив Бог!

- С Николаем Павловичем не расшутишься.

- Кто робеет, тому недоступен смелый и самоотверженный поступок; проверьте себя хорошенько, и ежели боитесь, то оставайтесь дома - я уеду один.

- Погодите, не горячитесь! Знаете-ли вы решение царя на просьбу Веры Александровны съездить к сыну в Сибирь?

- Нет, не знаю.

- Государь решил: ехать может, но с тем, чтоб не возвращаться в Россию.

- Всё равно, я непременно еду!

Решимость Фёдора Ивановича очень меня ободрила; я протянул ему руку и сказал:

- Ну, друг, едем вместе; что будет - пусть будет!

Мы позвали Фёдора и сообщили ему нашу мысль; он очень обрадовался и обещал свозить нас так, что о поездке никто не узнает.

У меня было много причин для поездки в Туринск. Мои родственные и дружественные связи с Василием Петровичем и его семейством заставляли меня страстно желать свидания с ним, особенно после 13-летней мучительной разлуки нужно мне было узнать, как хочет он распорядиться имением, оставшимся после его родителей, на которое, по закону, он не имел права, но право это предоставлялось ему его сёстрами.

Ещё один вопрос должен был решить Василий Петрович. Как устроить состояние одного из наших родственников, которого старуха Вера Александровна наделила не совершенно удовлетворительно.

Занятый этими важными семейными вопросами, я не заметил как прошла ночь и наступило время, назначенное для похорон.

На похороны собралась большая публика, и так как церковь переполнилась народом, то полицеймейстер закричал тем хриплым голосом, который отличает русскую полицию от всех остальных существ, созданных по подобию Божию: «Чёрный народ не пускать!»

Из этого поднялся шум, грозивший перейти в буйство.

«Как! - заговорили ундоровские крестьяне, которых было множество: - нас не пускать в храм Божий в то время как отпевают нашего доброго барина! Мы принесли его за 35 вёрст на своих руках, да не мы будем опускать его в землю! Нет, ребята, этого терпеть нельзя!»

Похоронами распоряжался бывший в то время губернским предводителем Григорий Васильевич Бестужев; он вышел к народу и сказал:

«Не шумите, ребята! Храм Божий не кабак. Вспомните, что теперь отпевают вашего барина, которого вы любили: так кажется, не время буянить с полицией».

«Ну! Ваше превосходительство, мы ничего, мы только того... Нам показалось обидно! - сказали мужики, - а мы ничего!...»

По окончании печальной церемонии я поехал в Бураково; начались, разумеется, слёзы.

Рассказав все подробности о кончине Петра Никифоровича, я рассказал о намерении нашем съездить в Туринск.

Разговоры по этому предмету продолжались несколько дней и закончились тем, что нам дали денег и благословили в путь.

Из Буракова выехал я после раннего обеда и часу в пятом приехал к дяде моему, Владимиру Львовичу, в с. Левашёво.

Отворяю дверь в прихожую - в ней дым столбом; меня так и обдало скверным табачным запахом.

Нагорелая и догорающая сальная свеча, вставленная в бутылку, стоит на полу. Двое слуг, Михайло Панфёров и сын его Петрушка, лежат на скамейках мертвецки пьяны. Я отнёсся сначала к папеньке; шевелю его и кричу в самое ухо: «Михайло! Михайло!» Но труды мои были напрасны. Панфёрыч не оказал ни малейшего признака жизни.

Перехожу к сыну, толкаю его и кричу: «Петруша! Петруша!» Тот как будто жив, только чуть жив.

Он, не раскрывая глаз, проговорил внятно: «Ну, ты, к чёрту!» - поворотился на другой бок и захрапел молодецки.

Я снял с себя шубу, бросил её на пол и вхожу в залу. В зале темно; только из дальней комнаты мерцает какой-то полусвет.

Я иду прямо на огонь; вхожу в кабинет и вижу, что на бюро, в котором хранятся дядины сокровища, горит свеча; около бюро стоят четыре мужика, по два в ряд, с огромными дубинами и печальными лицами.

- Здравствуйте, православные, -  сказал я.

- Здравствуйте, батюшка Григорий Михайлович, - отвечали мужички.

- Что вы это, ребята, стоите здесь на такой вытяжке?

- Да на карауле, батюшка.

- На каком карауле?

- Казну господскую караулим.

- А где же барин?

- Уехал к братцу своему, Павлу Львовичу, в Мурзиху.

- Как уехал? Дядюшка уже 30 лет никуда не ездит.

- Знать надумался, - сказал один из часовых, - взял, да и поехал.

- И я поеду в Мурзиху! Сходи-ка, часовой, да вели подавать моих лошадей, а я за тебя покараулю.

Крестьянин ушёл; я взял его дубину и стал на караул; часовые расхохотались:

- Ай, ай! Григорий Михайлович, - сказал один, - больно ты прокурат!

От села Левашёва до Мурзихи вёрст 20 с небольшим, и я скоро туда доехал. Здесь нашёл я другую обстановку. Господский дом ярко освещён; гром оркестра слышен даже на улице, и народа, слушающего музыку и глядящего в окна, было множество. Дядя Павел Львович притворялся большим меломаном и завёл порядочный оркестр из крепостных своих людей. Я был очень дружен с моими дядями, и появление моё произвело большую радость.

- Вот как хорошо ты подъехал, - сказал Павел Львович, - мы приятно проведём вечер.

- Я привёз вам печальную новость: Пётр Никифорович скончался.

Владимир Львович широко перекрестился и сказал Павлу Львовичу:

«Mon frere, отпусти оркестр: у нас семейное горе и музыка теперь не кстати. Жаль Петра Никифоровича, он был совершенно du bon ton и большой мастер танцевать».

«Вот, - подумал я, - и биография готова».

- Со мною случилось сегодня такое происшествие, - сказал я, обращаясь к дядям, - что если суждено нам прожить ещё 1000 лет, то и тогда это чудо не повторится.

- Что такое? - спросил Владимир Львович.

- Я был у вас и не застал вас дома.

- Полно пустяки-то говорить; ты лучше скажи, всё ли нашёл у меня в порядке?

- Всё, mon cher oncle! Михайло Панфёров с сыном лежат, а мужики с дубинами стоят около бюро.

- Мужики хорошо караулят, - сказал дядя, - это порядок, порядок настоящий. А что пьяницы валяются на лавках, это тоже своего рода порядок - порядок вещей!

- Однако-же, позвольте вас спросить, - сказал я дяде, - по какому случаю приехали вы сюда совершенно неожиданно?

- Я сейчас открою тебе весь секрет. До меня дошли слухи, что мурзинский барин (который сидит перед тобою) открыл отель, да такой отель, что никто не может проехать мимо, не спрося чаю, кофе или закусок. Я люблю отели; они напоминают мне Германию и отечественную войну. Вот я и вздумал: ну-ка съезжу, да погляжу, что наделал мой братец в Мурзине? Ты понимаешь, что всё было обдумано, всё взвешено на собственных весах. Я назначил караул и назвал караульных по имени; определил, сколько времени стоять на часах и как делать смену; приказал приготовить провожатых, чтоб не сбиться с дороги; взял с собою Петра Голубева, потому что он пьяница, но не горький; сел в кибитку и говорю: «Пошёл в Мурзиху!»

- Слушаю, - сказал кучер, - к Павлу Львовичу?

- Совсем не к Павлу Львовичу! Пошёл в Мурзиху в трактир!

Надо было посмотреть, какой эффект произвели эти слова! Лошадей тронули и через два часа меня подвезли к отелю. Захожу и вижу: изба новая, полы чистые, Яков Тарасов в сюртуке ходит совершенно метрдотелем. Всё мне понравилось.

- Ну, говорю я Тарасову: нельзя ли мне получить в вашем отеле кофию - только хорошего кофию?

- Можно, батюшка Владимир Львович; у нас всегда всё наготове для проезжающих; как прикажете подать, в стаканчике или чашечке?

- Дай мне маленькую чашечку; я из стаканов не пью; это мне кажется как-то ерыжно.

Тарасов подал кофе, который я выпил с удовольствием.

- Теперь давай рассчитываться. Сколько следует мне заплатить за мою чашку кофею?

- Рубль серебра, батюшка, назначено по таксе.

- Вот тебе рубль; а как зовут хозяина этой гостиницы, о том я тебя не спрашиваю; я по цене узнаю братца моего Павла Львовича!

Этот рассказ очень развеселил нас и мы долго смеялись.

Когда стали расходиться, я сказал дядям:

«Прощайте, может быть надолго! Я еду в Сибирь». И сообщил им причины моей поездки.

Это известие страшно потрясло моих стариков. Владимир Львович с большим жаром сказал мне:

«Знаете-ли вы, Григорий Михайлович, кто сидит у нас на престоле? Не Екатерина Алексеевна, не Александр Павлович и даже не Павел Петрович; у нас государствует Николай I, а это такой человек, который...»

Он высоко поднял руки и повертел пальцами над головой.

- Как же ты поедешь? - спрашивал меня Павел Львович.

- Я думаю ехать под чужим именем, - сказал я.

- Нет, этого не делай. В несчастном случае ты усугубишь свою вину.

Я поблагодарил Павла Львовича и обещал непременно выполнить умный его совет.

Когда началось окончательное расставание, Владимир Львович сказал: «Слава Богу, что брата Михаила Львовича нет на свете, его бы убила эта поездка. Прощайте; у вас всегда были такие идеи, которые...»

Старики меня благословили; они ушли спать, а я поехал в Казань.

В ту самую минуту, как я выехал в Казань, на соборной колокольне ударило к вечерне. Я перекрестился; не знаю, суеверие или глубоко религиозное чувство шевельнулось в моём сердце.

Меня подвезли к старому дому дворянского собрания, где почтенный Егор Иванович Гедлер содержал номера; тут нашёл я Топорнина, с провожатым нашим Фёдором, Александра Ивановича Ермолова и общего приятеля нашего Астафьева, бывшего в то время флигель-адъютантом.

По случаю приятной компании, мы загуляли сильно, но никто из нас не проврался. Мы знали Астафьева за благороднейшего человека, но не сказали ему о нашей поездке, боясь поставить его в неловкое положение перед государем. Три дня готовились мы к поездке, и 10-го декабря выехали из Казани.

Мы везли с собою два сокровища. 1-е - образ, в котором середина была выпилена, в отверстие вложена довольно большая сумма денег и пустота потом очень искусно заделана и 2-е - письма и бумаги, которые зашиты были в воротниках наших шуб.

Для чего поднимались мы на такие фокусы, я понять теперь не могу. Не проще ли было положить деньги в карман и при свидании с Василием Петровичем передать их из рук в руки? Хорошие мы заговорщики! А ведь смелы, чёрт побери! В какое время и с кем вздумали играть в гулюкушки!

Мы ехали в прекрасном возке и расселись просторно; с нами внутри экипажа сел мой камердинер, мальчик лет 14-ти, а для провожатого нашего Фёдора (который оделся как-то по-казацки, с саблею и двумя пистолетами за поясом) было отведено сзади возка отличное помещение.

Мы подвигаемся сильно, и много станций проехали благополучно, без приключений; но по справедливости скажу вам, что я чувствую себя не по себе; не то что положительно трушу, а нахожусь в каком-то тихом элегическом положении.

Товарищ же мой, Топорнин, отличается самою искреннею крепостью: сидит да рассказывает, курит да поплёвывает.

В Екатеринбурге жил в то время большой наш приятель Дмитрий Александрович Арсеньев. Отец его жены, Бороздин, был тут откупщиком, и Арсеньев, с прелестною своею супругою, помещался в доме своего тестя.

На последней станции к Екатеринбургу ямщик спросил нас:

- Куда прикажете ехать в городе?

- Знаешь Арсеньева?

- Знаю.

- Вези нас к нему, только живее, чтобы застать нам его не спящим.

Было уже около полуночи, когда мы въехали в город; казалось, что весь Екатеринбург почивает: ни одного человека не видно на улице; во всех домах совершенные потёмки.

Выехав на площадь, мы, к удивлению нашему, были почти ослеплены ярким освещением. Несколько сот плошек горели на этой площади и она заставлена была экипажами. Один из домов был очень нарядно освещён шкаликами снаружи и залит светом внутри.

«Посмотрите, - сказал Топорнин, - это, должно быть, свадьба».

Мы хотели спросить у ямщика, что это значит, но он быстро подвёз нас к крыльцу этого самого дома и сказал:

«Вот, слава Богу, доехали, и господа, должно быть, ещё не спят».

- Куда ты завёз нас! - закричал я с досадою на ямщика.

- Куда, куда? К Дмитрию Александровичу; ведь вы сами приказывали.

- К какому Дмитрию Александровичу?

- Да к Арсеньеву-то.

- Разве Арсеньев здесь живёт?

- А где же, кажись, здесь.

Мы послали Фёдора разведать хорошенько, чей это дом и кто в нём живёт. Фёдор скоро возвратился и объявил, что дом г. Бороздина, что у него большой бал, что Дмитрий Александрович дома и изволит танцовать.

Мы придумали вызвать Арсеньева, чтобы поздороваться и распроститься с ним и, не теряя ни минуты, продолжать наше путешествие. В это время мороз был жестокий; Топорнин предложил войти в сени, чтобы немного обогреться.

Нарядный швейцар отворил нам двери и мы все разом вошли. В сенях лакеев было множество; кто-то из толпы закричал: «Батюшки! Что это за чучелы», и хохот сделался общим.

Другой лакей заметил остроумно: «Это, должно быть, наряженые». - И то «наряженые», повторили многие голоса.

Что мы точно были чучелы, то будет видно из следующего описания.

На нас были дублёные полушубки, лица наши так обвязаны платочками и шарфами, что видны были только одни глаза; на головах надеты были высокие бараньи шапки, называемые эриванками, на ногах огромные меховые сапоги, - к этому должно прибавить, что во мне роста 2 аршина 8 вершков. Топорнин на вершок выше меня, а Фёдор - на два выше Топорнина.

«Взгляните хорошенько, ребята, - раздался голос: - ведь это не люди, а какие-то каланчи пожарные!»

Я попросил швейцара сказать Арсеньеву, что двое его приятелей, проездом из Симбирска, просят его сойти к нам на пару слов. Дмитрий Александрович не заставил себя долго ждать и, сбегая по лестнице, кричал нам: «Кто вы, господа? Не узнаю!». Мы назвались, и Арсеньев, обнимая нас, вдруг воскликнул: «А, понимаю!»

Он приказал швейцару проводить нас в свою комнату.

«Что у вас за торжество?» - спросил я.

«Угощаем сыновей фельдмаршала, графа Паскевича-Эриванского», - отвечал он, и мигом улетел от нас.

Нас повели по парадной лестнице.

- Нельзя-ли, любезнейший, провести нас по заднему входу, служебной лестницей, - сказал я швейцару, - тут как раз с кем-нибудь встретишься.

- Помилуйте, не беспокойтесь! Ничего-с! - проговорил швейцар.

Дом Бороздина расположен был таким образом: с одной лестницы дверь в большую комнату, из неё напротив вход в залу, а налево - в те горницы, которые занимал Арсеньев.

На грех, первую комнату обратили для бала в буфет и двери в залу были открыты.

На столах, ярко освещённых и обставленных цветами и зеленью, помещались чай, шоколад, мороженое, всякие прохладительные и горячительные напитки, словом - так, как обыкновенно бывает на всех больших балах.

Швейцар растворил дверь и мы очутились в буфете, то есть на бале.

Несколько нарядных дам, кушавших тут лимонад, увидев нас, взвизгнули и вылетели в залу. С электрической быстротою пробежало по балу известие о странных людях, находящихся в буфете. Танцы остановились, музыка стихла и всё общество густою массою повалило к дверям.

Я, как окаменелый, стою, не шевелясь. Какой-то старичок, оказавшийся впоследствии г. Бороздиным, подскочил ко мне и, теребя меня за рукав моего полушубка, кричал неистовым голосом:

«Кто вы? Говорите, кто вы? Люди! Люди!»

Я как будто опомнился, оглянулся назад, но никого моих нет. Топорнин, Фёдор и глупый швейцар, забыв о моём существовании, задали тягу.

Не будучи в состоянии промолвить слова, я кинулся бежать, но, вместо двери, лезу в окно. Хоть, ропот и различные восклицания сыпались на меня со всех сторон, а спасителя моего, Арсеньева, по несчастью, в это время не было в зале: он пошёл в свои комнаты, чтобы приготовить нам приют.

Наконец, я нашёл выход, слетел кубарем по лестнице, выскочил на подъезд, где находился Топорнин с Фёдором и, не говоря ни слова, пустился вдоль улицы.

Спутники мои бегут за мною, а тройка с экипажем едва нас догоняет. Слышу я, что кто-то кричит:

«Ваше благородие, постойте, помилуйте, сделайте одолжение».

Я остановился и ко мне подошёл проклятый швейцар.

«Дмитрий Александрович приказали просить вас пожаловать к ним».

- Как, опять на бал? - сказал я задыхаясь.

- Так точно-с, - отвечал швейцар.

- Убирайся ты со своим Арсеньевым к чёрту! - закричал я ему; будто во всех жилах моих течёт не кровь, а огонь. - Я чувствую в себе все признаки злой горячки.

- Ничего-с, ваше благородие, будьте спокойны, я проведу вас с заднего крыльца; Дмитрий Александрович будут на меня гневаться, ежели вы не пожалуете.

- Мы не пойдём, - сказал я швейцару решительно. - Ты укажи нам трактир, в котором можно переночевать, потому что ехать далее я сегодня не могу!

Швейцар привёл нас в дом какого-то чиновника и тот дал нам препорядочную квартиру. Напившись чаю, я будто оттаял и успокоился.

Фёдор Иванович сказал мне, улыбаясь:

- Можно ли было ожидать, что мы попадём на бал?

- Нет, батюшка, отвечал я, - вы только видели, а я так был на нём.

В это время явился человек и объявил нам, что Арсеньев просит нас не уезжать из Екатеринбурга, не повидавшись с ним. «Дмитрий Александрович, - прибавил посланный, - приказал доложить, что он скоро пришлёт вам ужин, а до тех пор посылает закуску, лафиту и шампанского».

Мы благодарили, нагрели лафит, заморозили шампанское и вспомнили слова поэта Языкова:

Упоительная влага
Оживит тебя всего;
Вспыхнут гордость и отвага
Блеском взора твоего;
Самобытными мечтами
Загуляет голова,
И как волны за волнами
Из души польются сами
Вдохновенные слова!
Строен, пышен мир житейской
Развернётся пред тобой.
Много силы чародейской
В этой влаге золотой!

57

Арсеньев, коротко зная наши семейные положения, легко догадался, куда мы направляем наш путь, и, войдя к нам, сказал:

- Что вы делаете? Вы губите себя неминуемо. В Екатеринбурге все знают, что вы едете к Ивашеву. Сейчас на бале мне говорил об этом жандармский полковник, который непременно пошлёт за вами погоню или подкараулит вас на обратном пути: опомнитесь, останьтесь здесь и, поживя с неделю, возвратитесь благополучно в Симбирск.

- Дудки! брат Арсеньев, - сказал Топорнин, - на пустом нас не собьёшь. Не пугай нас жандармом; мы пошли напропалую, так не струсим...

- Ну, так я на вас донесу, - сказал Арсеньев.

- Врёшь, - возразил Топорнин, - не донесёшь; да и к чему доносить, когда все знают, куда мы направляемся.

Арсеньев обратился ко мне и сказал:

- С Топорниным говорить невозможно, он век был отчаянным, но вы разберите хладнокровно то, что буду я вам говорить. Вы знаете, что я сам не трусливого десятка и люблю разные выходки; но на этот раз, божусь, что вас непременно схватят. Я понимаю, что вам возвратиться в Симбирск не повидавшись с Василием Петровичем, очень неловко, но что же делать, ежели доехать до него трудно, а возвратиться невозможно. Отдайте мне все ваши бумаги, я их спрячу здесь, может быть, допросят; вы скажете, что приехали ко мне - и делу конец. Родные ваши поблагодарят вас за намерение и вдвое за то, что не пошли на верную гибель.

- Вы говорите очень разумно, - сказал я, - но я обещал Фёдору Ивановичу, что ничто не поколеблет нашей решимости и я сдержу моё слово; я сдержу его и потому, что если вздумаю возвратиться, то Фёдор Иванович непременно уедет вперёд!

- Ну, в таком случае говорить нечего; делайте, как задумано, но так как я вижусь с вами в последний раз, то выпьем хорошенько по случаю вечной разлуки.

Мы так хватили, что я не помню ни прощанья с Арсеньевым, ни времени нашего отъезда.

Слова Арсеньева произвели на меня сильное впечатление, однако-же, мы проехали от Екатеринбурга довольно большое расстояние не только без несчастий, но даже без приключений.

Со дня нашего выезда из Казани морозы стали необыкновенные: не было менее 26 градусов, а нередко случались и более.

Подъезжая к одной станции, часу в седьмом вечера, мы вздумали тут хорошенько отогреться. У подъезда станционного дома стояла отпряженная кибитка.

«Вот и встреча», - сказал Топорнин.

Я не очень желал встреч и промолчал.

Мы вошли в чистую горницу: на диване сидел господин пожилых лет, маленького роста, толстенький, пристойно одетый, с Владимирским крестом, висевшего в петлице на длинной ленте; фигура вообще смешная, но довольно важная. Перед диваном, на котором сидел господин, стоял стол, на столе две свечи, самовар, из которого клубился пар, на самоваре чайник. Ближе к господину стоял поднос, на нём стакан, сахар и полная бутылка с ромом. Владимирский кавалер взглянул на нас грозно и сказал отрывочно:

«Что за люди?»

Мы с Топорниным промолчали, а Фёдор сказал: «Господа!»

- Что за дурацкий ответ: «господа»? Все на свете господа - и ты господин! Отвечайте определительно: купцы вы что-ли или купеческие приказчики?

- Дворяне, сказал Фёдор и пошёл к смотрителю, чтобы прописать нашу подорожную; незнакомый последовал за ним, однако-же, очень скоро возвратился и, подойдя к Фёдору Ивановичу, спросил решительно:

- Как ваша фамилия?

- Топорнин! - с приметною досадою промолвил Фёдор Иванович.

- Топорнин, Топорнин! Фамилия мне что-то знакомая. И обратясь ко мне сказал: Куда проезжаете?

- В Ирбит.

- Зачем в Ирбит?

- На ярмарку.

- В Ирбит на ярмарку, - проговорил кавалер. - Это что-то мудрено!

- Да что же тут мудрёного? - спросил я.

- А вот что мудрёного: до ярмарки ещё долго, там что же вы будете делать в Ирбите?

- Ну... поглядим город... осмотрим окрестности..., - сказал я глупым голосом.

- Какие окрестности можно оглядеть зимою? Окрестности там, как и везде, на три аршина под снегом. Это вздор, это не то; вы что-нибудь скрываете! А как ваша фамилия? - спросил меня кавалер что-то через чур пытливо.

- Толстой, - отвечал я.

- Граф?

- Нет, не граф, а просто.

- Просто, просто! Ну, это просто - не очень просто, - сказал кавалер и громко засмеялся. - Нет, господа! - продолжал он, садясь на диван, - я старый воробей, меня на мякине не поймаешь! Вы не в Ирбит, а через Ирбит в Туринск пробираетесь.

Меня кольнуло прямо под сердце.

- Вы направляетесь к нашим.

- К каким вашим? - спросил я грубо.

- Известно, кто здесь наши! Ивашев, да Басаргин.

- Мы их не знаем.

- Ну, ладно; не знаете, так и ладно!

«Что ты, чёрт такой, - подумал я, - играешь что-ли с нами в кошку-мышку? Брать, так бери, к чему комедию ломать? Или ты, может быть, ожидаешь подкрепления?» Ух, скверно, скверно было у меня на сердце!

- Не угодно ли чаю? - спросил нас кавалер.

Мы отвечали, что охотно выпьем по стакану.

- А как вы пьёте, г. Толстой, просто? С ромом или просто?

- С ромом и аппетитом, - отвечал я развязно, корча молодца.

- А вам, г. Топорнин, как прикажете налить?

- Потрудитесь налить мне пол-стакана.

- Что так мало?

- Вы нальёте, а я погляжу; ежели чай покажется мне крепок, то я долью стакан ромом.

«Вот бесподобно! Ха-ха-ха, вот это так! Истинно прекрасно! Чудесно! Мысль новая, разжижать чай ромом! Отлично, отлично», и кавалер принялся целовать Топорнина. Не обидел он и меня своими ласками, говоря нам: «Вижу, что вы ребята тёплые! Извините меня, я сначала принял вас за купеческих приказчиков, потому что с виду вы показались мне больно молодцеваты; после я подумал, что вы золотопромышленники-миллионеры, потому что не словоохотливы. А теперь вижу, что вы наша братия, коренные русские дворяне». И он поправил свой Владимирский крест.

Он назвал нам свой чин, имя, отчество и фамилию (всё уже и перезабыл), сообщил, сообщил, что служит в пермской уголовной палате, имеет в Перми свой собственный дом, который известен там каждому мальчишке, и прибавил: «Полюбите меня так, как я вас полюбил, то есть всею душою, и утешьте на старости лет вашим посещением».

Мы принялись за чай; беседа наша пошла шумно и весело. Но вошёл Фёдор и объявил, что лошади готовы. Кавалер вскрикнул с отчаянием: «Как! Уже?»

Мы оделись, расцеловались с новым другом, коварно обещались заехать к нему на возвратном пути, и расстались с ним навеки. Я сильно подозреваю, что в то время, как пермский чиновник выходил из общей комнаты, он расспросил о нас у Фёдора и тот проболтался о нашей поездке к Василию Петровичу: однако-же, Фёдор божился мне, что он о нас не только не говорил с чиновником, но даже не видался с ним.

Как бы то ни было, а мы по страшному морозу мчимся в Туринск.

В то время езда по сибирскому тракту была необыкновенно трудна, и вот как она производилась: подъезжаете к станции; вас встречает толпа ямщиков, между ними начинаются шум, крики и часто драки из-за того, кому ехать. Когда вопрос разрешён, то все они участвуют в закладке лошадей, потому что дикие лошади не идут ни в оглобли, ни в повозки. Когда упряжь кончена и пассажиры усядутся, ямщик привязывает себя к козлам экипажа, чтоб не свалиться, и кричит «пускай»; ямщики, удерживавшие лошадей, быстро разбегаются по сторонам, и бешеная тройка летит во весь дух, не выбирая ни гор, ни мостов, ни ухабов, и только на следующей станции задерживается она новою толпою встречающих ямщиков.

В самый полдень въехали мы в Ирбит; нам оставалось до Туринска всего 60 вёрст, но мы придумали въехать туда так, чтобы не сделать огласки, и в случае крайней опасности, повидавшись с Василием Петровичем, в ту же ночь, отправиться в обратный путь. Мы пообедали, легли спать, но спокойно не отдохнули.

Внезапно мы были пробуждены страшным криком, доходившим до нас через перегородку соседней горницы.

Слышим, что Фёдор наш басит неистово и кто-то во всю кричит: «Батюшки, давят! Караул, караул!»

Мы поспешно оделись; бежим в ту горницу, из которой слышен шум, растолкали собравшийся тут народ и видим, что Фёдор, очень пьяный, схватя хозяина дома за шиворот, поднял и носит его на воздухе.

«Что ты делаешь? - закричал я на Фёдора. - Брось!»

Я не буду описывать подробно этой гадкой сцены, скажу только из-за чего она вышла: Фёдору нашему показалось с пьяных глаз, или, вернее, он сочинил, что вынимая кошелёк с деньгами, он уронил двадцатипятирублёвую бумажку. Что хозяин её поднял и положил в карман. Хозяин не выходил из комнаты и требовал, чтобы его обыскала полиция. Благодаря Бога, нам удалось уговорить хозяина, и всё обошлось без полиции.

На дворе становилось темно, когда мы садились в баул, чтобы довершить наше странствование. Тройка наша впряжена была «гусем»; мороз был почти невыносимый и промёрзшие лошади наши постоянно дёргали экипаж.

- Далеко-ли до станции? - спросил я ямщика.

- Шестьдесят вёрст.

- Как? Разве ты прямо повезёшь в Туринск?

- Да, в Туринск прямо; по этому тракту за сто вёрст кругом, исключая Туринска, жилья нет.

- А дорога какова? - спросил я.

- Дорога гусевая; тракт плохой, никто здесь не ездит. Беда, как раз собьёшься!

«Вот ещё удобство», - подумал я влезая в баул.

«Пошёл!» - крикнул Фёдор всё ещё пьяным голосом.

Лошади рванулись и завизжали подреза под экипажем нашим.

Мы скоро въехали в лес, вековой, дремучий, в такой, который, за исключением небольших перерывов, тянется от Туринска до Ледовитого моря. Несёт нас резвая тройка по узкой дороге, на которой следа почти незаметно. Вековые сосны, ели и пихты стоят по обеим сторонам; между ними - тьма кромешная, и только узкая полоса звёздного неба светит над нашими головами.

Фёдор принялся браниться с ямщиком; лошади всё тише и тише и вдруг совершенно остановились. Ямщик слез с козел и, подойдя к нам, сказал:

- Господа, уймите вашего лакея; он ругается, одолел меня совсем; я брошу лошадей и убегу в лес!

Мы просили ямщика не обращать внимания на слова нашего человека; обещали ему дать хорошо на водку, ежели он довезёт нас благополучно до Туринска. Ямщик успокоился, сел на козлы рядом с Фёдором и мы опять полетели.

Скоро поднялся крик пуще прежнего; оказалось, что Фёдор верёвкою привязал ямщика к своему поясу и говорит ему:

- Ты пугал господ тем, что бросишь лошадей и уйдёшь в лес: попробуй-ка теперь убежать от меня? Я тебе говорю, сиди смирно, ежели ты осмелишься только пошевелиться - я убью тебя из этого пистолета.

Притих ямщик; молим и мы с Топорниным, тревожно ожидая, что будет дальше. Пока Фёдор привязывал к себе ямщика, а тот от него отбивался, разумеется, были брошены поводья и подобрать их было невозможно. Лошади, почувствовав, что никто ими не управляет, подхватили нас жестоко.Экипаж наш, задевая отводами за деревья, как мяч летал из стороны в сторону. Какими судьбами баул наш не разбился вдребезги - я до сих пор не могу понять.

В этом положении проехали мы около часу.

Вдруг под возком нашим что-то стукнуло и нас так тряхнуло, что мы с Топорниным ударились лбами о переднюю стену нашего экипажа. Лошади остановились, как вкопанные. Пришлось вылезать.

«Что такое?» - спросил я ямщика.

Он вместо ответа горько заплакал, приговаривая: «Господи! Господи! Кажись, я всю жизнь не езжал с такими разбойниками! Развяжите меня Христа-ради! Куда я уйду? Ведь вёрст 30 отъехали от Ирбита; теперь в лес не уйдёшь - синешь, или медведи съедят!»

Мы развязали ямщика, стали оглядывать и видим, что огромное дерево, вероятно сломанное ветром, лежит поперёк дороги.

- Что же теперь делать? - сказал я ямщику.

- Чего делать-то? Пропали - да и только, ложись - да ночуй. Мы с дороги сбились, - прибавил он. Ничего не поделаешь: ни вперёд, ни назад!

Долго стояли мы в раздумье, что предпринять? Наконец, ямщик сказал:

- Надо походить по лесу, поглядеть - нет ли где объезда.

Он пошёл в лес и просил нас покрикивать ему почаще, что мы усердно исполняли. Фёдор наш что-то очень затих, кажется, порядочно струсил!

Ямщик скоро возвратился и сказал, что проехать кое-как можно - всего сажень пять тесновато. Отпрягли передних лошадей, коренную осадили, свернули лесом налево, благополучно объехали корягу и выехали снова на дорогу.

«Садитесь, господа, - сказал ямщик, - поедем на волю Божью вперёд, куда бог приведёт».

Проехав с четверть часа, милый наш ямщик закричал нам радостно:

«Ну, господа, молитесь Богу; мы не сбились с дороги. Вот поляна, на ней есть землянка; огонь разложен, видно, народ тут есть. Спасибо тебе, Господи!»

Я почувствовал в душе моей такое блаженство, как будто сам Бог явился передо мною. Землянка, в которую вошли мы, была очень просторная; стены её обложены толстыми горбылями, закоптелыми от дыма; в середине очаг, на котором горели дрова, а около дров грелись шесть человек проезжавших крестьян.

Первым долгом сочли мы позвать ямщика и поднести ему большой стакан водки, которая была у нас в запасе. Он выпил, согрелся и очень весело начал рассказывать проезжавшим крестьянам о наших приключениях.

Я, между тем, расхаживая по землянке, заметил, что на почерневшей от копоти стене написаны были мелом очень крупными буквами следующие слова:

«Я здесь живу-страдаю. Я несчастнее всех творений на земле».

- Кто здесь живёт и страдает? - спросил я усилив голос.

- Я, ваше благородие, - отвечал человек высокий, стройный, красивый, но уже очень пожилой. Он рассказал нам довольно длинную историю, из которой я сообщу только самую сущность.

Он уроженец туринский; отдан был в солдаты, служил в Преображенском полку унтер-офицером и, окончив срок своей службы, возвратился на родину. Родных он в живых не застал, от крестьянской работы отвык и скучал в Туринске. Между тем, слышит, что каждую зиму по дороге из Туринска в Ирбит мёрзнет множество народу, и придумал выкопать ту землянку, в которой мы находимся.

«Всё, что вы здесь видите, - сказал добрый этот человек, - всё сделано моими собственными руками; долго длилась работа, но Бог пособил мне её докончить. Я здесь живу подаяниями от проезжающих, часто голодаю, а благодарю Бога за то, что хоть кому-то могу быть полезным».

Топорнин подарил унтер-офицеру 25 рублей. Между тем, мы отогрелись и начали собираться в поход. Мужички, ехавшие в Туринск, взялись проводить нас; все мы тронулись разом и несчастная землянка опустела.

Радостно забилось моё наболевшее сердце, когда мы въехали в Туринск.

Мы остановились на постоялом дворе, очень близко от дома Василия Петровича.

Фёдор отправился к Ивашевым объявить о нашем приезде и долго не возвращался.

Я узнал впоследствии, что наш милый Фёдор наделал много скандалу в эту ночь: он с страшным шумом ввалился в дом Ивашевых, перепугал, бывшую уже смертельно больною, жену Василия Петровича, избил свою жену и грубо объявил, что старик Ивашев умер, а я приехал в Туринск.

Я вошёл к Ивашеву; до рассвета оставалось часа два, а сколько вопросов должны были решить мы в это время!

В сенях встретил меня Ивашев и какая-то женщина, с зажжённой свечой в руках. Он обнял меня крепко и только заплакал, однако же, скоро оправился и сказал: «Пойдёмте ко мне». Женщина со свечою пошла вперёд, мы последовали за нею.

- Не взыщи, мой друг, что я веду тебя такими потёмками, - говорил Василий Петрович, - нельзя зажечь лишней свечки, не будоража всё народонаселение; но не думай, что это происходит от недоброжелательства; нет, меня здесь все любят и уважают; но что же делать, когда любопытство и сплетни составляют неодолимые страсти туринских жителей, а может быть - и всех уездных городов.

Я застал жену Василия Петровича очень страждущею; был девятый день после её родов и разлившееся молоко бросилось ей в голову. Она почти не могла говорить, а просила, чтобы мы сели около её кровати, чтобы слушать мои рассказы о России.

- Могу ли я пожить с вами хоть несколько дней? - спросил я.

- Вряд-ли, - отвечал Ивашев. - Впрочем, я послал уже за товарищем моим Николаем Васильевичем Басаргиным; он решит, что нам делать.

Я объявил Ивашеву, что со мной приехал Топорнин; он не знал его, но очень обрадовался и сказал жене своей:

- Можно ли было ожидать такого сочувствия к нам из России; люди нам незнакомые, несмотря на все опасности, приезжают навещать нас.

Гонец отправился за Топорниным. Басаргин и Топорнин явились скоро. Первый предложил объявить, по-приятельски, городничему о нашем приезде и ждать его решения.

Между тем, начинало уже светать и Басаргин разослал нас по домам. На другой день, часов в 9 утра, нас позвали к Ивашеву; при входе моём, Басаргин отвёл меня в сторону и сказал:

- Я пошёл рано к городничему, но проклятый Фёдор предупредил меня; он донёс, что вы приехали, что в образе привезли деньги и в шубах зашиты письма. Городничий не знает, что делать!

Однако же, мы придумали делу дать другой оборот. Будут распущены слухи, что вы приехали сюда к откупщику по торговым предприятиям. Откупщик - человек очень преданный Ивашевым, я его предупредил, и он просит вас сегодня к себе обедать. Однако же, в ночь вы непременно отправитесь в обратный путь.

В это утро семейные дела ниши были покончены и мы отправились обедать к откупщику. Нам показался довольно забавен способ угощения со стороны хозяина. Он после каждого блюда наливал нам по рюмке водки, приговаривая: «Откушайте, сделайте одолжение, винцо хорошее, 28 градусов перегару». Но грех было бы смеяться над таким Авраамовским гостеприимством. Вечер и почти всю ночь провели мы с нашими ссыльными друзьями.

Нам хотелось узнать подробности о том, как делали им допросы, как содержали в крепости, как жили они на каторге; но для всего этого не достало времени, потому что нам приходилось отвечать на их  расспросы о России. Мы слышали от них следующее мнение: «Все мы благодарны государю; он строг по принципу, но добр по природе; вручив нашу участь в руки лучшего из людей (генерала Лепарского), император Николай Павлович проявил такое милосердие, которому могли бы позавидовать и самые великодушнейшие из русских царей».

В эту же ночь мы выехали из Туринска, бросив там проклятого Фёдора.

Ещё одно последнее сказанье
И летопись окончена моя...


Утомлённые страшным физическим и нравственным потрясением, мы заснули, как блаженные; заснули тем сном, который доставляет только вполне успокоенная совесть.

Сладкое отдохновение наше продолжалось 2 часа. Вдруг быстро скачущая наша тройка остановилась. Экипаж ярко осветился со всех сторон, закричали в окна баула и закричали:

- Господа, выходите скорее!

«Ну, - подумал я, - на этот раз мы погибли неминуемо!»

Я выпрыгнул из баула, кто-то кинулся на меня и, крепко обхватив меня руками, сказал:

- Благополучно-ли съездили?

Что такое? - думаю я и не могу прийти в себя. Вижу, вокруг меня несколько мужиков, с зажжёнными лучинами, и вижу, наконец, что я нахожусь в объятиях знакомого нам преображенского унтер-офицера.

- Пожалуйте, господа, отогрейтесь, - сказал он. - Я поджидал вас во всю ночь и приготовил для вас эту иллюминацию!

В Екатеринбурге мы пообедали у Арсеньева; Пермь и Казань промелькнули перед нашими глазами, и 26-го декабря (1838 г.) мы торжественно въехали в Симбирск.

«Русская старина». 1890 г. № 11.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Ивашев Василий Петрович.