Глава I
А.Ф. БЕСТУЖЕВ - ОТЕЦ НИКОЛАЯ БЕСТУЖЕВА. - ТРАКТАТ А.Ф. БЕСТУЖЕВА «О ВОСПИТАНИИ» И ЕГО ВЗГЛЯДЫ НА ЭСТЕТИЧЕСКОЕ РАЗВИТИЕ ЮНОШЕСТВА. - А.Ф. БЕСТУЖЕВ - ПРАВИТЕЛЬ КАНЦЕЛЯРИИ АКАДЕМИИ ХУДОЖЕСТВ; КРУГ ЕГО ЗНАКОМСТВ. - ЭСТЕТИЧЕСКОЕ ВОСПИТАНИЕ НИКОЛАЯ БЕСТУЖЕВА. - ЕГО ЛЮБОВЬ К ИЗОБРАЗИТЕЛЬНОМУ ИСКУССТВУ. - ЗАНЯТИЯ ЖИВОПИСЬЮ И ВЛИЯНИЕ АКАДЕМИИ ХУДОЖЕСТВ.
«Я с юности назначен был для живописи; учился; с пламенною душою искал разгадки для тайны искусства и чем более приобретал понятий, тем более они приводили меня к отчаянию. Наконец, я устал, подобно Сизифу, катать на гору камень. В груди моей заговорило новое чувство: я вступил в военную службу и бросил художество. С тех пор оно сделалось для меня только отдохновением». Эти слова одного из героев повести «Русский в Париже 1814 года», написанной Николаем Бестужевым в годы сибирской каторги, носят явно автобиографический характер.
Не только благодаря «внешней обстановке», в которой, как указывает брат Николая - Михаил, протекало детство Николая, но и благодаря внутренним своим устремлениям Николай Бестужев с первых лет юности жил интересами искусства и литературы. Родился он 13 апреля 1791 г. в семье Александра Федосеевича Бестужева, одного из энергичных и разносторонних деятелей русской культуры того времени. Окончив в 1779 г. Артиллерийско-инженерный кадетский корпус, Александр Федосеевич был оставлен в корпусе в качестве преподавателя. Затем он служил в главной артиллерии и принимал участие в войне со шведами (1789-1790); в его бумагах сохранились три наградных аттестата, выданных за участие в боях.
Послужной же список А.Ф. Бестужева гласит: «в сражениях со шведским флотом и в погоне за оным находился, при разбитии которого за отличность <...> произведен артиллерии капитаном». А.Ф. Бестужев был тяжело ранен в бою. По выздоровлении, в 1792 г., он вернулся на преподавательскую работу в Артиллерийско-инженерный кадетский корпус. Как сообщает сын его Михаил, Александр Федосеевич с молодых лет был склонен к литературным занятиям: «Еще в бытность свою в военной службе он много занимался по различным отраслям военных наук и писал различные трактаты». Но А.Ф. Бестужев занимался не только военными науками. Круг его интересов был значительно шире.
«Репутация образованного и даже ученого человека покойного отца делали наш дом, во все эпохи жизни его, сборищем всех умных и известных людей, - пишет Н.А. Бестужев в одном из неизданных писем. - Бывши даже в военной службе, отец наш посещаем был Козловским, Хандошкиным и Озерецковским и проч. Склонность его к изящным искусствам видна была из собрания эстампов, сделанного в такое еще время, когда его способы не позволяли никаких лишних издержек». В том же письме Николай Бестужев сообщает о близком знакомстве отца с «любителем художеств» А.И. Корсаковым, знакомстве, «начавшемся с ранней службы и продолжавшемся по смерть», и с Боровиковским.
Николай Бестужев назвал лишь нескольких из тогдашних близких знакомых и друзей отца; в действительности их было больше. Так, встретившись (повидимому, во время шведского похода) с И.П. Пниным, который тоже принимал участие в этой войне, А.Ф. Бестужев сблизился и с ним и сумел оценить его, хотя Пнин был моложе Бестужева на двенадцать лет и ничем еще себя не проявил.
Друзья А.Ф. Бестужева были выдающимися деятелями русской национальной культуры. Михаил Иванович Козловский - прославленный ваятель, один из зачинателей русской школы скульптуры, академик и профессор Академии художеств; Иван Евстафьевич Хандошкин - крепостной, первый русский скрипач-виртуоз, прозванный современниками «русский Паганини», трудолюбивый композитор, написавший около ста музыкальных сочинений; Николай Яковлевич Озерецковский - крупный ученый, занимавшийся естественными науками, ординарный академик, неутомимый поборник передовых методов в науке и в преподавании, человек, много сделавший для развития научной жизни Академии наук, получивший также известность своими стихотворениями, статьями, руководством по истории словесности; Алексей Иванович Корсаков - генерал от артиллерии, занимавший последовательно пост директора Артиллерийско-инженерного корпуса и главного директора Горного корпуса, почетный член Академии художеств, владелец обширной коллекции предметов искусства; Владимир Лукич Боровиковский - замечательный портретный живописец, академик Академии художеств.
Со всеми этими людьми А.Ф. Бестужева, по-видимому, связывали прежде всего культурные и художественные интересы; дружба же с Иваном Петровичем Пниным, убежденным врагом деспотизма и крепостничества, и в этом смысле одним из продолжателей радищевской традиции в русской литературе, была, несомненно, обусловлена общностью их социально-политических воззрений. Именно эта общность и привела их впоследствии к совместной деятельности на литературном поприще. Произошло это в 1797 г. После окончания войны с Швецией, Пнин целых шесть лет служил в армейских частях, расположенных на западной границе, а в начале 1797 г. оставил военную службу и переехал в Петербург, где поселился у А.Ф. Бестужева.
В ту пору Александр Федосеевич заканчивал литературную работу, которой придавал большое значение, - трактат «О воспитании», где он излагал весьма передовые для того времени взгляды на воспитание юношества. Рукопись трактата летом 1797 г. он преподнес, - очевидно, через А.И. Корсакова, пользовавшегося влиянием при дворе, - наследнику Александру Павловичу, который увлекался тогда либеральными и даже радикальными идеями.
В своих воспоминаниях Михаил Бестужев указывает, - конечно, со слов старшего брата, который знал об этом от самого отца, - что Александр Павлович «посоветовал отцу» не печатать трактат самостоятельной книгой, из опасения навлечь на себя недовольство Павла I, а «издавать журнал, где бы это сочинение могло быть помещено по частям. Отец исполнил его волю и с помощью Пнина издавал "С.-Петербургский журнал"».
Мысль создать журнал, чтобы иметь возможность опубликовать трактат «О воспитании», мог подсказать Александру Павловичу сам А.Ф. Бестужев. Возникнуть она могла в беседах с Пниным: слишком велико было в годы павловской реакции у людей оппозиционно настроенных желание выступить в печати. Бестужев и Пнин принялись за организацию «С.-Петербургского журнала» с большим увлечением. Было это в самый мрачный период царствования Павла I, через семь лет после выхода в свет книги Радищева, за которую автор ее был приговорен к смертной казни. А.Ф. Бестужев еще находился на военной службе, - вот почему обязанности официального издателя решено было возложить на Пнина.
Когда в соответствующих инстанциях, благодаря связям Бестужева, удалось получить разрешение на издание журнала, имя Пнина было поставлено на титульном листе первой книжки, вышедшей в январе 1798 г. Журнал просуществовал всего один год (растянуть печатание трактата А.Ф. Бестужева на больший срок было невозможно) - и все-таки, несмотря на свирепую цензуру, ему удалось завоевать славу вольнодумного и явно антикрепостнического органа печати.
«Среди русских периодических изданий конца XVIII века, - пишет исследователь раннего периода просветительства в России, - "С.-Петербургский журнал", бесспорно, был наиболее интересным и содержательным, выделяясь как обширностью и разносторонностью программы, так и самым характером своего материала». Не говоря уже о статьях Пнина, в которых затрагивались и трактовались в духе радикализма разные общественно-политические проблемы, в журнале увидели свет произведения, опубликование которых грозило Бестужеву большими неприятностями. «За "Исповедь" Фонвизина отца моего вызывали на дуэль», - сообщал А.А. Бестужев-Марлинский (речь идет о «Чистосердечном признании» Фонвизина, напечатанном в «С.-Петербургском журнале»).
Что же касается работ самого А.Ф. Бестужева, то в «С.-Петербургском журнале» он поместил, кроме обширного - объемом около пяти листов - трактата «О воспитании», еще несколько (без подписи) статей на различные темы. Трактат «О воспитании» печатался во всех двенадцати номерах. Не лишен интереса тот факт, что в журнале трактат появился в значительно расширенной редакции по сравнению с текстом рукописи, которая была поднесена наследнику.
Трактат А.Ф. Бестужева - замечательный памятник русской педагогической мысли конца XVIII века. Бестужев не только рассматривает вопросы воспитания с просветительских позиций, но и открыто порицает сословные дворянские привилегии, выступая в этом вопросе как ученик и последователь Радищева. Открыто становится Бестужев на защиту «равенства человеческого».
Он призывает уважать то равенство, «которое постановляет напыщенного знатностию и богатством своим честолюбца наравне с бедным; то равенство, которое одним токмо достоинствам отдает преимущество». Указав, «сколь презрительно высокомерие, и сколь низко быть тщеславным», он подчеркивает: «власть без добродетели и достоинство без заслуги суть истинные причины надменной глупости» («С.-Петербургский журнал», июнь, стр. 282-283. - Далее указываем только месяц и страницы).
В своем трактате Бестужев выступает не только против дворянской спеси и чванства, но подвергает критике и «теорию» врожденного благородства. «Многие благородные, - пишет он, - основываясь на предрассудках и тщеславии, мыслят, что бытие их существенно превосходит прочих сограждан и что вещество, из коего они сотворены, есть другого рода противу прочих». Бестужев клеймил тех дворян, которые ведут праздную и бесцельную жизнь в поместьях, кичась своим «благородством» и не принося никакой пользы родине.
Получая «в наследие титло благородства, происходящим от людей, славными делами отличившихся», и «имея преимущественные выгоды», дворянин, приобретя «столь малою ценою сие великое преимущество», обязан, по мысли автора, оказывать отечеству «ревность и усердие». «Но большею частию благородные не стараются подражать предкам своим в добродетелях, - пишет Бестужев, - и чего ж можно ожидать от такового благородства? Единого развращения! Нередко увидишь дворянина, влачащего жизнь свою в деревнях, не оказывающего ни малейшей заслуги государству и, ко вреду трудолюбивого гражданина и храброго воина, кичащегося своим преимуществом, ищущего происками своими себе отличия, уважения, почтительных титл» (март, стр. 247-250).
Нужно было обладать большим гражданским мужеством, чтобы в годы безудержного павловского произвола высказать в печати такую мысль: «Рубище беднейшего гражданина и блестящее одеяние знатного прикрывают часто величайшие добродетели и гнуснейшие пороки» (июль, стр. 99). Совершенно несомненно прогрессивное значение трактата «О воспитании» в решении и разработке практических вопросов тогдашней педагогики.
Так, Бестужев отдавал явное предпочтение общественному воспитанию перед домашним, порицая обычай многих дворян учить детей дома под руководством невежественных заезжих гувернеров, которых он называет «большею частию бесполезными иностранцами» (апрель, стр. 75). А.Ф. Бестужев требует, чтобы воспитание и обучение детей велось «в соответствии с природой», чтобы наставники и воспитатели учитывали возрастные особенности детей, прививали бы детям сначала способность наблюдать окружающие предметы и явления, способность воспринимать, а затем развивать память и воображение. Автор настаивает также на принципе наглядности.
Все эти прогрессивные педагогические идеи, которые А.Ф. Бестужев, несомненно, применял на практике, воспитывая собственных детей, оказали большое и благотворное влияние на развитие творческих способностей Николая Бестужева. Для совершенствования каждой из упомянутых психических способностей и функций (восприятия, представления, памяти, воображения, мышления) А.Ф. Бестужев рекомендует изучать разные предметы, требуя, чтобы образование давалось детям разностороннее и основательное.
Он выступает против схоластики и зубрежки, настаивает на том, чтобы , обучая детей, преподаватели вели их от конкретного к абстрактном у, от примеров к правилам, чтобы теория была тесно связана с практикой. В области нравственного воспитания А.Ф. Бестужев считает необходимым в первую очередь воспитывать преданность родине, стремление принести отечеству как можно больше пользы.
Характерно, что требование «утвердить во всей силе гражданственное равенство» проходит красной нитью и через многие чисто педагогические утверждения автора. Для крепостнической действительности вопрос этот он считал столь важным, что возвращался к нему даже тогда, когда касался узко педагогических проблем. Так, в разделе, озаглавленном «О воспитании военном относительно благородного юношества», Бестужев прямо говорит, что воспитание «должно предупредить пустую гордость породы, величающейся родословною своих предков и уверяющей благородных, что кровь их чище прочих сограждан».
Требуя от учеников кадетских корпусов «чувствительности к человечеству», Бестужев пишет: «Сие воспитание попечительно да наставит, что должно им быть справедливыми и благодетельными ко всему роду человеческому <...> Словом, приучить, чтоб они обходилися с другим и таким образом, как бы с собою желали, и не делали бы того, чего себе не хотят. Если возгордится кто своими дарованиям и или успехам и, да тщательно таковой усмирится и дастся почувствовать, что слуга и даже самый малейший человек заслуживает уважение как сотворенный им подобно» (июнь, стр. 282-83; апрель, стр. 70-72).
Слова «самый малейший человек» явно имеют в виду крепостных. И это было сказано открыто в печати в ту пору, когда многие «благородные» относились к крепостным крестьянам как к скоту! В наш у задачу не входит исчерпывающая характеристика мыслей А.Ф. Бестужева о методах воспитания. Но даже кратко характеризуя трактат, нельзя не отметить, что автору его были близки идеи французских материалистов XVIII века. Вполне прав историк декабризма, причисляющий трактат к ярким документам русского просветительства ХVІІІ века и указывающий, что свои педагогические воззрения «А.Ф. Бестужев стремился реализовать прежде всего в своей собственной семье, - и это заметно сказалось в воспитании старшего сына, Николая».
Бесспорно, что в самой системе отцовского воспитания находились истоки «душевной» - по словам Николая Бестужева - преданности родине, сочувствия народу и критического отношения к деспотическом у режиму. И в этой же педагогической системе были предусмотрены начала того эстетического, художественного развития, которое Николай получил под руководством отца; начала эти наш ли свое отражение - несомненно, далеко не полное - в трактате «О воспитании». А.Ф. Бестужев уделяет в трактате нем алое внимание воспитанию эстетическом у, в частности, той роли, которую может играть в жизни человека рисование. Он считает, например, нужным преподавать рисование детям 6-7 лет.
А.Ф. Бестужев говорит об этом подробно в той части трактата, которая озаглавлена «Краткие начертания ученого воспитания»: «Учение рисования, если хорошо будет преподаваемо, может весьма удобно способствовать к вразумению способности понятия; поелику сила сия способности есть приобретать понятия посредством впечатлений, производимых внешними предметами.
Нужда подражать предметам, пред глазами находящимся, приобучить детей наблюдать малейшие оттенки, оные различающие, и она неприметным образом сделает навык составлять себе чистые и совершенные о вещах понятия. Рисование удалит детей от праздности и скуки, приохотит по естественной их наклонности к сему упражнению и послужит ко внушению в них сего великого вкуса к изящным художествам и к предуготовлению в них всего истинного и хорошего. Для сей причины нужно украсить комнаты сего училища лучшими эстампами, изящнейшими произведениями Живописи и резьбы».
Таким образом, А.Ф. Бестужев подчеркивает общепедагогическое значение рисования и, в частности, его значение для развития мышления. Справедливость утверждений А.Ф. Бестужева в полной мере подтвердилась на примере его старшего сына: Николай Бестужев, сделавшийся впоследствии морским офицером, был человеком огромных познаний в области изобразительного искусства и в то же время хорошим живописцем; этим, помимо своей природной одаренности, он был, безусловно, обязан эстетическому воспитанию, полученному под руководством отца.
Характерно, что, выпустив свой трактат спустя несколько лет в начале царствования Александра I, в переработанном виде отдельной книгой под названием «Опыт военного воспитания относительно благородного юношества», А.Ф. Бестужев полностью воспроизвел изложенные им в журнальной редакции трактата мысли о том, как важно с молодых лет приобщать человека к изобразительному искусству, и, в частности, к рисованию.
Еще в большей степени дает представление о том, какое место А.Ф. Бестужев отводил художественному воспитанию юноши, второе отдельное издание трактата, вновь переработанное автором. Здесь он высказывает передовые для своего времени взгляды, рассматривая «рисовальное искусство» не как цеховую специальность, а утверждая его общеобразовательную и познавательную роль. В этой книге, в разделе «Воспитание», есть особая рубрика «Сравнение практики с теориею»: А.Ф. Бестужев останавливается на том огромном значении, какое имеет непрерывное совершенствование для любой профессии, в том числе и для профессии художника.
«В большей части ремесленных искусств и в некоторых науках, - пишет он, - люди провождают многие годы для своего знания и, к практике присоединяя теорию, вящшее совершенство получают; но кто постиг самую строжайшую и точнейшую теорию, у того основание практики произведет больше успехов. Например, мы с восхищением уважаем превосходное достоинство оратора, пиита, живописца и самого офицера; однакож то непреоборимая истина, что их великое знание происходит не от одной природы, но от упражнения, и не столько от дарований врожденных, как от науки».
А в следующей рубрике («Умственные науки») А.Ф. Бестужев, объясняя, что офицер должен быть человеком разносторонне образованным, подробно объяснив, как научиться понимать толк в гражданской архитектуре, физике и логике, переходит к рисованию. «Хорошо рисовать и по правилам перспективы, - пишет он, - составляет также необходимую черту в картине военного воспитания; без сего же искусства будет всяк пресмыкаться на пути должностей своих, невозмогши сообщить знаний своих другому: но чрез искусство рисовальное не только что путь его учинится не труден, но он поставит еще себя в состояние оказать самые важнейшие услуги во многих случаях и обстоятельствах.
Рисовальное искусство, доведено быв далее обыкновенного в начертаниях, в составлении планов, наружности зданий, изображения пейзажей и прочего, учинит всякого способным представлять все сии предметы в короткое время, чего бы он словами в несколько часов так ясно рассказать не мог». Подобные взгляды на роль «рисовального искусства» в общем образовании высказывались в России впервые.
До Бестужева-отца никто из писавших в русской печати на эти темы не говорил об изобразительном искусстве как о своеобразной сфере познания. Бестужев утверждал также и педагогическую ценность рисования для развития вкуса. И хотя, говоря о живописи, Бестужев еще пользовался термином «ремесленные искусства», но он отнюдь не противопоставлял их «свободным искусствам», к которым относил искусство «оратора», «пиита», а ставил живописца к один ряд с ними. На изобразительное искусство, по существу столь приниженное в те годы, А.Ф. Бестужев смотрел широко и придавал ему первостепенное значение.
В 1800 г. А.Ф. Бестужев занял должность, благодаря которой он оказался в центре тогдашней художественной жизни страны: он был назначен правителем канцелярии петербургской «Академии трех знатнейших художеств». В предыдущее десятилетие Академия влачила плачевное существование: лишь в 1794 г. был сменен президент И.И. Бецкой, занимавший этот пост тридцать лет; в последние годы своей жизни Бецкой, уже девяностолетний старик, привел Академию к полному упадку.
После недолгого президентства энергичного А.И. Мусина-Пушкина его сменил в 1797 г., по указу Павла I, француз граф Шуазель-Гуфье, не только не знакомый с культурой России, но и не проявлявший ни в малейшей степени интереса к русскому языку. Даже официозный историк Академии художеств вынужден был признать, что период этот «можно отметить как время явного предпочтения, оказываемого иностранцам, в ущерб русским художникам и мастерам».
Наиболее выдающиеся представители тогдашнего художественного мира России давно понимали, что Академию необходимо преобразовать: система преподавания в Академии устарела. Первые перемены начал вводить В.И. Баженов, назначенный в 1799 г. вице-президентом. Но так как на этом посту он находился всего лишь пять месяцев и в том же 1799 г. умер, то реализовать свои планы ему не удалось. И лишь после того, как пост президента занял один из просвещеннейших людей того времени - А.С. Строганов, коренные реформы Академии начали осуществляться.
Следует отметить интересный факт: 23 января 1800 г. Строганов получил указ «быть президентом Академии художеств, императорских библиотек директором и главным начальником в Экспедиции мраморной ломки и приисков цветных камней в Пермской губернии», а через три с небольшим недели - 17 февраля - А.Ф. Бестужев уже был «поставлен в высочайше учрежденной при его сиятельстве графе Строганове канцелярии правителем оной». Это значит, что именно на Бестужева пал выбор Строганова, как только ему пришлось подбирать себе помощников на новом поприще.
А.Ф. Бестужев в полной мере оправдал доверие нового президента и стал одним из самых деятельных участников всех его культурных начинаний. Кроме того, ему удалось претворить в жизнь собственные идеи художественного воспитания юношества. В одном из своих писем, упоминая о службе отца при А.С. Строганове, Николай Бестужев указывает, что вначале отец «некоторое время исправлял должность конференц-секретаря Академии художеств».
Значит в ту пору А.Ф. Бестужев имел самое непосредственное отношение ко всей деловой и учебной жизни Академии, так как конференц-секретарь обычно осуществлял фактическое руководство Академией. Но и в дальнейшем Бестужев был больше чем «правитель канцелярии», так как являлся непосредственным помощником президента, когда тот, после смерти Павла I, обновил профессорский персонал Академии художеств и добился «дополнительных статей» к прежнему уставу. Согласно этим «статьям», штат Академии и курс научных предметов значительно расширялся.
В эти годы А.Ф. Бестужев разрабатывал также различные проекты; основа этих проектов - уверенность, что в некоторых отраслях промышленности можно избавиться от всего привозного и чужеземного. Так, например, он писал «о необходимости делать белое оружие» России и не надеяться на иностранцев». Проект был одобрен, и Александр I поручил Бестужеву «образовать фабрику для палашей кавалерии, чтоб она была рассадником будущих учреждений в том же роде».
Самое деятельное участие принял Бестужев и в строительстве Казанского собора, вышедшего, по словам историка, «из рук российских художников без всякого содействия иностранцев, равно как и все материалы, на сооружение сего храма употребленные, заимствованы из недр нашего отечества». Для этого строительства, по инициативе Бестужева, в 1804 г. при Академии были организованы обширные мастерские, где отливались бронзовые статуи, а еще через год был построен «Литейный дом», в котором впоследствии изготовлялись всевозможные монументальные украшения для Петербурга, Москвы и других городов. А.Ф. Бестужев являлся не только инициатором этих начинаний, он руководил их осуществлением, а когда предприятия эти были построены, - управлял ими.
«Отец, - вспоминал Михаил Бестужев, - вышедший за ранами в отставку еще в полной жизненной силе, был человек образованный, преданный душою науке, просвещению и службе родине. Это нравственное направление невольно сблизило его с графом Строгановым, человеком тоже весьма просвещенным, душою добрым, старавшимся заслужить имя мецената покровительством и поощрением искусств, наук и художеств. Они взаимно уважали друг друга: граф просил отца принять под свое ведение его канцелярию и доставил ему место главноуправляющего екатеринбургскою гранильною фабрикою <...>.
Отец поднял фабрику из ее ничтожества; с одной стороны, прекратив злоупотребления, с другой, введя строгую отчетность, он нашел средства представлять ко двору произведения истинно изящные, носящие печать изобретательности и вкуса. Для подобных результатов он должен был войти в близкие сношения с лучшими профессорами Академии художеств, с известным литейщиком Екимовым, устроить на разумных началах бронзовую фабрику и образовать мастеров-техников».
Наиболее одаренных скульпторов - И.П. Мартоса, И.П. Прокофьева, Степана Пименова, В.И. Демут-Малиновского, Ф.Ф. Щедрина - Бестужев привлек для исполнения эскизов к тем монументальным работам, которые отливались на «бронзовой фабрике» и в «Литейном доме». С выдающимися художниками и архитекторами того времени он соприкасался по службе в Академии художеств.
Многие из них были вхожи к нему в дом, и этот дом вскоре сделался одним из очагов русской культуры. В частности, с Пниным до конца его дней А.Ф. Бестужев был в большой дружбе. Характерно, что именно он после смерти Пнина (в сентябре 1805 г.) стал опекуном его двухлетнего сына, которого позже, в 1809 г., и определил при содействии А.С. Строганова «на казенное содержание» в Академию художеств.
Называя круг знакомств отца «обширным и избранным», Николай Бестужев сообщает любопытный факт, - оказывается, портрет его матери писал Боровиковский. «Я помню ее, - пишет декабрист о матери, - если не красавицей, то, по крайней мере, очень, очень приятной женщиной, что доказывает и ее портрет, деланный тогда уже, как ей было за тридцать лет, Боровиковским. Я как теперь вижу старика-живописца, пишущего левой рукою». Обнаружился и портрет самого А.Ф. Бестужева, исполненный Боровиковским: первоклассный по характеристике, портрет этот впервые знакомит с обликом А.Ф. Бестужева - человека высокой духовной культуры, богатого и сложного интеллекта.
С восторженным чувством вспоминал о друзьях отца Александр Бестужев-Марлинский: «Отец мой был редкой нравственности, доброты безграничной и веселого нрава. Все лучшие художники и сочинители тогдашнего времени были его приятелями: я ребенком с благоговением терся между ними». Прочитав в солдатских траншеях на Кавказе повесть Полевого «Живописец», Марлинский писал: «Тысячи образов возникают в душе моей, проснувшейся от животной жизни. Да, и я жил в мире пластической красоты - я вырос с художниками».
То же и в еще большей степени мог сказать о себе первенец Бестужевых - Николай; он был старше Александра на шесть с половиной лет: когда отец их в 1810 г. умер, Николаю было девятнадцать, а Александру двенадцать с небольшим. Для того чтобы ясно представить себе, в какой благоприятной обстановке с детства рос и развивался Николай, следует привести еще несколько строк из воспоминаний Михаила Бестужева.
Рассказывая о библиотеке отца, Михаил Бестужев сообщает: «Отец наш, как человек весьма просвещенный по тогдашнему времени, собрал в ней все, что только появлялось на русском языке примечательного; в другом отделении были книги на иностранных языках. Вход в кабинет нам не был возбранен, где на больших столах были разложены кипы бумаг, в шкафах за стеклами и на высоких этажерках были расположены минералы, граненые камни, редкости из Геркуланума и Помпеи, обделанные из редких камней вазы, чаши, канделябры и проч.».
По словам Михаила Бестужева, отец их «занимался собранием <...> редкостей по всем частям искусств и художеств; приобретал картины наших столичных художников, эстампы граверов, модели пушек, крепостей и знаменитых архитектурных зданий, и без преувеличения можно было сказать, что дом наш был богатым музеем в миниатюре. Такова была внешняя обстановка нашего детства.
Будучи вседневно окружены столь разнообразными предметами, вызывающими детское любопытство, пользуясь во всякое время беспрепятственным доступом к отцу, хотя постоянно занятому серьезными делами, но не скучающему удовлетворять наше беспокойное любопытство; слушая его толки и рассуждения с учеными, артистами или мастерами, мы невольно, бессознательно всасывали всеми порами нашего тела благотворные элементы окружающих нас стихий».
Николай с детских дет проникся любовью к живописи, литературе и науке. Вскоре начало проявляться его незаурядное художественное дарование. Развитию Николая способствовало и то, что А.Ф. Бестужев постоянно брал его с собою и в Академию, и на все фабрики, которые находились под его руководством. Вспоминая о детских годах Николая, Михаил Бестужев рассказывает: «Много имело влияние на его склонности и изящество вкуса частое посещение бронзовой и сабельной фабрик нашего отца и Академии художеств. Там он с самых юных лет неприметно увлекался в тот мир, который так явственно отразился на всей его жизни».
Посещая эти фабрики, Николай с юных лет научился ценить труд простых русских людей - великих «умельцев», которых А.Ф. Бестужев настойчиво привлекал к осуществлению разнообразных заданий. Он оказал значительную поддержку самому выдающемуся мастеру-литейщику того времени, Василию Петровичу Екимову, о котором вспоминает Михаил Бестужев. В этом отношении А.Ф. Бестужев был верен себе, своему обыкновению - выдвигать людей из народа.
При А.С. Строганове, «который был директором Академии художеств, - рассказывает один из мемуаристов, - находился статский советник Александр Федосеевич Бестужев, который был со мною весьма дружен, жил близко меня в академическом деревянном доме. Человек очень умный, ученый и добрый <...> Он был при строении Казанской церкви и под его надзором выливались все бронзовые украшения, какие есть в той церкви. Он мне рассказывал, что когда надо было привезти и поднять на место внутри церкви гранитные колонны, то иностранцы просили 17 000 рублей, но российские крестьяне подняли посредством воротов за 1800 рублей, а чтобы колонны не разбились, они окружили их, как пеленами, в толстые деревянные пластины. Вот как опыт научает самых простых людей!»
Такое же любовное отношение к опыту «самых простых людей» сохранил на всю жизнь и Николай, и в этом можно видеть не только умонастроение будущего декабриста, но и влияние его отца. Некоторые косвенные сведения давали основание предполагать, что Николай Бестужев в молодые годы учился в качестве «казеннокоштного» воспитанника в Академии художеств.
Это тем более казалось логичным, что, как известно, в конце XVIII века в петербургскую Академию в число воспитанников находившегося при ней училища принимали детей с шестилетнего возраста. К такому предположению приводили, в частности, следующие строки воспоминаний Михаила Бестужева о брате Александре: «Способность к рисованию первоначально он получил в Академии художеств, где лучшие профессоры живописи давали уроки ему и брату Николаю, который впоследствии был очень хорошим живописцем акварелью и масляными красками как портретист и пейзажист».
Один из близких друзей Николая Бестужева, И.Д. Якушкин, говорит о нем в своих «Записках» как о живописце, в молодости учившемся в Академии художеств. В таком же смысле высказывается и сам Николай Бестужев. В одном из сибирских писем 1838 г. к брату Павлу, он, касаясь своих тогдашних портретных работ, пишет: «Двенадцатилетнее упражнение вместе с началом, еще положенным в Академии, вероятно прибавили что-нибудь к прежнему». И далее: «Ты знаешь, у нас есть особенная привязанность к Академии: тут мы росли, тут учились, тут жили такое долгое время». И, однако, Николай Бестужев, как и брат его Александр, не был учеником петербургской Академии художеств в точном смысле этого слова.
Дела архива Академии, просмотренные с 1797 г., привели нас к безусловному заключению, что официально Николай Бестужев воспитанником Академии не был. Можно даже догадаться, по какой причине А.Ф. Бестужев, несмотря на явное увлечение своего старшего сына живописью, так и не определил его в Академию художеств. Причина эта, как можно думать, заключалась в том, что в те годы, когда наступило время отдавать Николая Бестужева в школу, в столичных дворянских кругах к Академии художеств, как к учебному заведению, еще относились с предубеждением. В этих кругах на художников смотрели как на ремесленников, а на изобразительное искусство как на занятие «ремесленное», унизительное для «благородных»: тогдашнее дворянское общество относилось к художникам почти так же, как к актерам.
В XVIII веке и в первые годы XIX века в Академию художеств, кроме детей профессоров и преподавателей, поступали лишь дети мещан, мелких чиновников, купцов, отставных солдат, крепостных. В тех же случаях, когда семьи состоятельных и родовитых дворян все ж е делали попытки дать своим детям образование в Академии, администрация, сама разделяя предрассудки дворянской среды, требовала специального «повеления» царя для того, чтобы удовлетворить подобную просьбу. Так, в делах Академии художеств тех лет сохранился черновой отпуск отношения, посланного в ответ на просьбу определить «сына надворной советницы княгини Волконской в которую-нибудь из Академий».
Ответ, датированный 2 июля 1800 г., гласил: «Как Академия художеств не на таком основании учреждена, чтобы принимаемы были в оную дворяне, и потому лучшим полагаю определену быть в Академию наук и тем паче, что в положении, в каком он находится, более то соответственно, нежели всякое другое место. Впрочем, если последует высочайшая воля о принятии его во вверенную моему начальству, я буду ожидать на то повеления».
Лишь в 1803 г. Ф.П. Толстой, решив, после окончания Морского кадетского корпуса, «посвятить себя художествам», пренебрег глубоко укоренившимися сословными предрассудками и сумел добиться «билета», дающего право посещать художественные академические классы. О том, как реагировали на это родные, а также люди его круга, Толстой рассказал в своих воспоминаниях:
«Родные, особенно люди зрелого возраста, были вооружены против меня за то, что избрал для моего служения отечеству неблагородную дорогу художника, в чем меня вообще многие из лиц знатных фамилий обвиняли <...> даже бòльшая часть посторонних упрекали меня за то, что я первый из дворян, имея самые короткие связи со многими вельможами, могущими мне доставить хорошую протекцию, наконец, нося титул графа, избрал путь художника, на котором необходимо самому достигать известности. Все говорили, будто бы я унизил себя до такой степени, что наношу бесчестие не только своей фамилии, но и всему дворянскому сословию».
Характерно, что столь же неблагосклонно отнеслись к решению Толстого и преподаватели Академии. Вот что пишет он о «странном недоброжелательстве профессоров»: «На меня, первого из дворян, к тому же еще с титлом графа и в военном мундире, начавшего серьезно учиться художеству и ходить в академические классы, они смотрели с каким-то негодованием, как н а лицо, оскорбляющее и унижающее их своею страстию к искусству».
Со всем этим Толстому пришлось столкнуться, несмотря на то, что он был всего лишь «вольноприходящим», посторонним учеником. И совершенно очевидно, что тогда, когда Толстой еще находился в школьном возрасте, не могло быть и речи о том, чтобы определить его в число «казенных» учеников Академии художеств. А.Ф. Бестужеву, передовому человеку своего времени, было, разумеется, под силу преодолеть такого рода предубеждения. Об этом свидетельствует его трактат «О воспитании».
Более того: второй сын А.Ф. Бестужева - Александр - прямо указывает: «Воспитание мое было очень поэтическое. Отец хотел сделать из меня художника и артиллериста. Я вырос между алебастровыми богами и героями». Но старшему сыну А.Ф. Бестужев желал, несомненно, дать широкое, как можно более основательное образование. Между тем преподавание предметов общеобразовательных стояло в Академии художеств в конце XVIII века на весьма низком уровне.
Здесь будущим живописцам, скульпторам и архитекторам прививался узкий профессионализм - недаром Николай Бестужев в позднейшие годы упрекал художников своего поколения в «невежестве», а Александр Бестужев-Марлинский называл их «добрыми невеждами». К тому же в те времена старший сын в дворянской семье обычно следовал специальности отца. А так как А.Ф. Бестужев в молодые годы служил во флоте, то старшего сына своего он и определил в одно из лучших учебных заведений столицы - в Морской кадетский корпус.
Без всякого сомнения, немалую роль в этом решении сыграло то «новое чувство», о котором Николай Бестужев упоминает в цитированных нами автобиографических строках повести «Русский в Париже 1814 года». Об этом «новом чувстве» брата Елена Александровна пишет следующее: «Будучи с отцом своим на корабле капитана Лукина и пленившись корабельным устройством, упросил, чтобы его определили в морскую службу». Но и в годы пребывания в корпусе Николай Бестужев не прекращал своих разнообразных занятий.
Любимое искусство и науки по-прежнему увлекали его. С детьми на дому неизменно занимались разные педагоги, преподавая те предметы, которые в школах и кадетских корпусах не проходили совсем или проходили, по мнению А.Ф. Бестужева, в недостаточном объеме. Так, Д.Е. Василевскому, впоследствии доктору философии, преподававшему в Академии художеств российскую литературу, мифологию, всеобщую и российскую историю, уже тогда, когда Николай Бестужев в 1809 г. окончил Морской кадетский корпус, отец поручил образование сына «в тех предметах, о которых в корпусе не было и помину, как-то: политической экономии, народного права, философии, психологии, логики и прочих».
Совершенно несомненно, что в юные годы к Николаю приглашали на дом и лучших учителей рисования. Об одном из таких наставников обронил в своих воспоминаниях несколько слов Михаил Бестужев: «В родительском доме я получил очень хорошие основные начала рисования у того же самого профессора живописи (Финеева), как и брат Николай и сестры». Ни один из редакторов воспоминаний Михаила Бестужева, печатая это сообщение, ни разу не прокомментировал его.
В лучшем случае отмечалось: «Финеев - художник». Между тем память изменила Михаилу Бестужеву (ведь воспоминания писались через 50 лет!) - и фамилию и звание преподавателя он назвал неточно. В действительности он имел в виду Николая Никитича Фоняева. Об этом первом наставнике Николая Бестужева по части «наук изобразительных» сохранилось очень мало сведений.
Пяти с половиной лет, в 1764 г., «солдатский сын» Николай Фоняев был «определен на воспитание в Академию художеств». Лишь через четырнадцать лет - в 1778 г. - он удостоился серебряной медали, а в следующем году получил аттестат второй степени по скульптуре и тогда же был назначен учителем рисования в академических классах. Трудно было «солдатскому сыну», даже при наличии дарования, сделаться в те годы самостоятельным художником. Так и провел Николай Фоняев всю свою жизнь в стенах Академии, где его, художника, заставляли преподавать не только рисование, но и «российское чтение», церковное пение, арифметику. В 1790 г. он даже обучал воспитанников «театральным представлениям», а в дальнейшем «исправлял должность консьержа».
В архивных делах сохранилось «покорное прошение» Николая Фоняева, адресованное им в 1781 г. «в высокопочтенный совет императорской Академии художеств». «Покорнейше прошу, - писал Фоняев, - дабы соблаговолено было от обучения российского чтения уволить, а определить в рисовальные учители, что ж касается до моего искусства, в том могут одобрить экзаменовавшие меня господа члены - адъюнкт-ректор Гаврило Игнатьевич Козлов и адъюнкт-профессор Федор Гордеевич Гордеев». И хотя эта просьба была удовлетворена, но через несколько лет с Фоняевым снова обошлись не как с художником: он был определен в помощь консьержу в натурном и гипсовом классе «при стоянии у дверей конференц-залы во время публичного собрания и наблюдения чистоты места для натуры».
То ли потому, что Фоняев был человеком очень робким, то ли потому, что, хороший педагог, он был все же не очень одаренным художником, но и чинами и жалованием его неизменно обходили. Уже после двадцатипятилетней службы Фоняева в Академии президенту Академии А.С. Строганову пришлось в 1804 г. направить в Совет предложение, в котором, «уважая сделанную рекомендацию от господ профессоров о рисовальном учителе Фоняеве», он распорядился увеличить ему жалованье. Очень может быть, что именно А.Ф. Бестужев и обратил внимание президента на тяжелое материальное положение художника, обремененного «немалым семейством».
У нас нет подробных данных, позволяющих судить о Фоняеве, как о педагоге. Но уже одно то, что, хорошо зная весь преподавательский персонал Академии, А.Ф. Бестужев выбрал именно его в качестве учителя своих детей, может, нам кажется, служить свидетельством высоких качеств Фоняева-педагога. Во всяком случае, Михаил Бестужев утверждает, что и он, и брат его Николай получили у своего первого учителя «очень хорошие основные начала рисования».
Михаил Бестужев был моложе Николая почти на десять лет, поэтому он не мог знать других педагогов, которые, весьма вероятно, наставляли старшего брата в изобразительном искусстве. А такие, по-видимому, были, так как уже в юные годы Николай проявлял незаурядные способности к рисованию. Во всяком случае, кроме многократных посещений натурного и гипсового классов, Николай Бестужев, несомненно, имел возможность, благодаря знакомствам и связям отца, бывать в академических мастерских, которыми в годы его молодости руководили известные мастера, заслужившие славу опытных педагогов, - Степан Щукин, Григорий Угрюмов, Михаил Козловский.
Об одном из тогдашних педагогов, Иване Акимове, современники говорили, что в картинах его «и мизинец имеет душу». Вспоминая о брате Александре, Михаил Бестужев писал, что в Академии «лучшие профессоры живописи давали уроки ему и брату Николаю».
Весьма возможно, наконец, что в числе этих «лучших профессоров», преподавателей Академии художеств, сыгравших роль в развитии художественных интересов и вкусов Николая Бестужева, был и А.Н. Воронихин. Освобожденный в 1786 г. А.С. Строгановым от крепостной зависимости, «живописец перспективы и миниатюры» Воронихин в 1794 г. Советом Академии художеств был «удостоен назначенным», а в 1797 г. ему было присуждено звание «академика перспективной и миниатюрной живописи». С 1800 г., когда во главе Академии художеств был поставлен Строганов, Воронихин начал принимать самое активное участие в творческой жизни обновленной Академии: с этого года он сделался адъюнкт-профессором архитектуры и членом Совета Академии. С первых дней своей деятельности в Академии Воронихин не мог не общаться с А.Ф. Бестужевым.
20 декабря 1801 г. Воронихин, автор проекта, был «определен архитектором при строении церкви Казанские богоматери»; в постройке собора, как уже было сказано, принимал участие и А.Ф. Бестужев. Наконец, Строганов поручал А.Ф. Бестужеву и А.Н. Воронихину исполнять совместные задания. Так, сохранился рапорт Бестужева от 19 июня 1804 г., касающийся осмотра одной из петергофских построек, состоявшей в ведении Строганова. Осматривали постройку Бестужев и Воронихин вместе. Рапорт заканчивался словами: «Г-н архитектор Воронихин находит отзыв сей столько достаточен, как бы и сам он делал оный». На документе две подписи: «Статский советник Александр Бестужев, г. архитектор Воронихин».
Следует отметить, что Воронихин в молодые годы учился писать миниатюрные портреты; по разряду живописи миниатюрной он получил и первые свои «звания» в Академии. В семье Строгановых, где Воронихин прожил многие годы, он выполнял обязанности художника. Так, сын Строганова, путешествуя с Воронихиным по Европе, называл его в своих письмах «наш живописец», а сопровождавший их француз Жильбер Ромм сообщал, что Воронихин «занимается живописью и составил альбом».
Вот почему, если учесть, что Николай Бестужев в молодые годы, по свидетельству брата Михаила, занимался «миниатюрною живописью», и что через отца он безусловно был хорошо знаком с Воронихиным, то у нас есть некоторое основание предположить, что Воронихин был среди тех «лучших профессоров» Академии, у которых молодой художник обучался «миниатюрной живописи», и что, быть может, именно он и привил Николаю Бестужеву вкус к этому роду искусства.
Но какую бы роль ни сыграл в жизни Николая Бестужева-живописца тот или иной преподаватель или профессор Академии, решающее влияние на его занятия живописью имела прежде всего сама Академия художеств, та среда, в которой он вырос, живя до смерти отца в доме, расположенном на территории Академии. Он не был казенно-коштным учеником, но именно Академии в первую очередь обязан тем, что обрел, по выражению Михаила Бестужева, «охоту к живописи», стал художником, сделался патриотом русского искусства. Недаром с такой теплотой говорил он о своей «особенной привязанности к Академии», поясняя: «тут мы росли, тут учились, тут жили такое долгое время». И до конца дней своих Николай Бестужев не переставал ценить Академию художеств, как рассадник художественной культуры в родной стране.
Сохранился замечательный документ, свидетельствующий об этом, - письмо Николая Бестужева к жене архитектора И.И. Свиязева, с которым он был дружен в молодые годы. В начале 1837 г. А.С. Свиязева, зная, что Николай Бестужев в юности был связан с Академией художеств, спросила у него в письме, целесообразно ли, по его мнению, определить туда ее сыновей. Вот что ответил ей Бестужев 28 мая 1837 г. из Петровской тюрьмы: «Прекрасная мысль Ваша была отдать Петрушу и Павла в Академию. Художник по моему есть человек, стоящий выше всех сословий.
Он должен соединять в себе все степени, все условия образования, и счастливы будут дети Ваши, если к воспитанию художническому в нашей Академии, которое всегда славилось даже в Европе, присоединится образование домашнее и Ив<ан> Ив<анович> передаст им и свои познания, а более того, свою любовь к познаниям. Нас просвещает не столько учение, сколько внутренняя любовь к наукам. Эту-то любовь и надобно вселять в юные сердца. Художник должен быть и историк, и поэт, и философ, и наблюдатель. И оно подлинно так: все великие художники вместе были ученые люди. Конечно, новое поколение наших художников не будет гордиться своим невежеством так, как мы видали это часто в наше время».
Письмо это - единственный дошедший до наших дней документ, в котором Николай Бестужев с такой четкостью и глубиной излагает свои воззрения на задачи художественного воспитания, на то, какими качествами должен обладать живописец. Документ этот примечателен также и тем, что характеризует отношение Николая Бестужева к Академии как к очагу «воспитания художнического».
