© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Пока сердца для чести живы...» » И.С. Зильберштейн. «Художник-декабрист Николай Бестужев».


И.С. Зильберштейн. «Художник-декабрист Николай Бестужев».

Сообщений 11 страница 20 из 26

11

Глава X

ПОРТРЕТЫ А. БЕСТУЖЕВА (ПО ПАМЯТИ) И М. БЕСТУЖЕВА, А ТАКЖЕ АВТОПОРТРЕТЫ, ИСПОЛНЕННЫЕ Н. БЕСТУЖЕВЫМ В ЧИТИНСКОМ ОСТРОГЕ

С полной несомненностью можно утверждать, что в том же 1828 г. Бестужев писал - и, по-видимому, не раз - автопортреты, писал своего брата Михаила. Не раз по памяти делал он и портреты брата Александра, который, минуя каторгу, был отправлен из крепости на поселение в Якутск. Именно в Якутск в начале июня 1828 г. был доставлен из Читы и Захар Чернышев. Он рассказал Александру Бестужеву о жизни его братьев в остроге, рассказал о том, как бодро и мужественно переносят они тяготы тюремного быта.

Сообщая в письме, отправленном 16 июня 1828 г. в Читу братьям Николаю и Михаилу, что приезд Чернышева положил конец его вынужденному одиночеству, Александр Бестужев писал: «Я получил известия о вас, которых так ждал. Ваша стойкость укрепляет мой дух, являя собой столь прекрасный пример терпения. Она учит меня, как, оценив должным образом ваше безразличие к физическим страданиям и подражая ему, я и сам могу стать достойным уважения. И не стыдно ли было бы нам падать духом, когда слабые женщины возвысились до прекрасного идеала геройства и самоотвержения? Поистине, когда я думаю об этом, я проникаюсь чистым и умиротворяющим душу восторгом. Это освежает мой дух и примиряет меня с человеческим родом, подчас таким надменным и низким». В конце письма Александр Бестужев сообщал: «Видел портрет, нарисованный тобою, почтенный Николай, и воспоминания хлынули мне в душу. Если можно, сделай мой: усы вниз и без бакенбард». Портрет показал ему, конечно, Захар Чернышев, - то был портрет или самого Чернышева или портрет сестры его - А.Г. Муравьевой.

Рассказывал Чернышев Александру Бестужеву и о работе Николая над портретами декабристов. В следующем письме, отправленном в Читу 23 июня, Александр писал: «Ты, любезный Николай, как я слышал, порою рисуешь; я тоже получил краски, но как терпение есть такая вещь, которую нельзя переслать по почте, то до сих пор не брался за кисть, и это к счастию бумаги; перо мое лежит в пыли, гусиное, как петушье». 16 августа в новом письме А. Бестужев просил брата: «Ты, любезный Никола, много меня порадуешь, прислав мне при случае свой и Мишин портреты». С той же просьбой он обращался к брату 14 декабря 1828 г.: «Пришли мне свой и Мишéлев портреты, - как хочешь».

Николай Бестужев исполнил эти просьбы: он послал брату написанный по памяти портрет его, а также свой автопортрет и портрет Михаила. Просьба Александра, чтобы Николай изобразил его на портрете без бакенбард и с усами вниз, вызвана, очевидно, тем, что А. Бестужев носил бакенбарды, когда виделся в последний раз с братом. Встреча эта произошла уже в Сибири, 22 ноября 1827 г., когда братья случайно оказались в Иркутске, откуда жандармы повезли Николая и Михаила в Читинский острог, а Александра - в Якутск.

В Институте русской литературы хранится авторское повторение того акварельного портрета А.А. Бестужева, который был сделан для него Николаем Александровичем в 1828 г.: на портрете Александр Александрович изображен так, как просил: «усы вниз и без бакенбард». Это авторское повторение сохранялось у самого художника; после его смерти оно было подарено в 1869 г. Михаилом Бестужевым М.И. Семевскому. Александр Бестужев изображен в белой рубашке с черным галстуком-бантом и в бледно-розовых помочах.

Портрет нельзя причислить к числу удачных произведений Николая Бестужева; сказалось, несомненно, то, что он был написан по памяти. До конца жизни Александра (он был убит 7 июня 1837 г. на Кавказе, в бою у мыса Адлер) у него хранились портреты, присланные братом Николаем из Читинского острога. После гибели Александра Бестужева друг его А.Н. Креницын переслал в Петербург Павлу Бестужеву все работы Николая, найденные у покойного. «Портреты братьев <Николая и Михаила> получил; рамки еще у А-й», - отвечал Павел Бестужев Креницыну 21 августа 1837 г.

Где теперь находятся эти портреты - неизвестно. Неизвестна также судьба автопортретов Николая Бестужева и портретов Михаила, которые, несомненно, посылались из Читинского острога сестрам и матери. Из-за отсутствия документальных данных мы лишены возможности выяснить как характер этих портретов, так и их число.


Глава XI

ДРУЖБА Н. БЕСТУЖЕВА В ЧИТИНСКОМ ОСТРОГЕ С ЖЕНАМИ ДЕКАБРИСТОВ: А.Г. МУРАВЬЕВОЙ, М.Н. ВОЛКОНСКОЙ и Е.И. ТРУБЕЦКОЙ. -  ДВА ПОРТРЕТА М.Н. ВОЛКОНСКОЙ. - ПОРТРЕТ Е.И. ТРУБЕЦКОЙ.

Женщин, преодолевших необыкновенные трудности, чтобы вырвать у царя разрешение на добровольную ссылку в Сибирь, было одиннадцать. Ценою величайшего самопожертвования они получили возможность разделить участь декабристов - своих мужей и женихов. И сейчас нельзя, не возмущаясь, читать те предписания, которые были выработаны Николаем I, чтобы заставить жен и невест декабристов отказаться от их намерения. Вскоре предписаниям была придана сила закона: Комитет министров, по инициативе царя, принял постановление, по которому «невинная жена, следуя за мужем-преступником в Сибирь, должна оставаться там до его смерти». Мало того: правительство, - как указано в журнале Комитета министров, - «отнюдь не принимало еще на себя непременной обязанности после смерти их дозволить всем их вдовам возврат в Россию».

Таким образом, после истечения срока каторжных работ мужей, жены их, добровольно последовавшие за ними в Сибирь, до конца дней своих должны были оставаться на поселении в Сибири. Они обязаны были оставить в России своих детей, «а дети, которых приживут в Сибири, поступят в казенные крестьяне». Немало и других жестоких мер изобрел Николай I, чтобы всячески затруднить отъезд самоотверженных женщин.

Женам осужденных (всем, кроме М.К. Юшневской) в ту пору было лишь немногим больше 20 лет, но держались они с необыкновенной стойкостью. Когда М.Н. Волконской было сказано: «Подумайте об условиях, которые вам придется подписать», она ответила: «Я подпишу их, не читая». А 8 февраля 1827 г. из Нерчинского завода, накануне свидания с мужем, она писала: «Наконец я в обетованной земле». И современники, и следующие поколения высоко оценили подвиг женщин, которых Некрасов назвал «декабристками» и о которых написал: «Самоотвержение, высказанное ими, останется навсегда свидетельством великих душевных сил, присущих русской женщине».

Пленительные образы! Едва ли
В истории какой-нибудь страны
Вы что-нибудь прекраснее встречали.
Их имена забыться не должны.

«Беспримерной, святой героиней» называл Т.Г. Шевченко одну из жен декабристов, последовавших за мужем в Сибирь, а их подвиг он считал «богатырской темой» для писателя. С глубоким благоговением произносили имена этих женщин узники Читы и Петровского. «Слава стране, вас произрастившей! - писал о них декабрист А.П. Беляев. - Вы стали, поистине, образцом самоотвержения, мужества, твердости при всей юности, нежности и слабости вашего пола. Да будут незабвенны имена ваши!» Декабристки были хранителями не только своих мужей, но всех, без исключения, товарищей их. С полным основанием исследователь пишет: «Если декабристы, в конце концов, добились мало-мальски сносного существования, то этим они обязаны всецело своим женам».

Когда Николай Бестужев был доставлен в Читинский острог, там жили уже А.Г. Муравьева, Е.И. Трубецкая, М.Н. Волконская, Е.П. Нарышкина и А.В. Ентальцева, через несколько недель туда приехали А.И. Давыдова, П.Е. Анненкова, Н.Д. Фонвизина. Они «возвысились до прекрасного идеала геройства и самоотвержения», - писал Александр Бестужев из Якутска. Слова эти он написал издалека; можно себе представить, с какой душевной признательностью относился к женам товарищей Николай Бестужев, один из тех, кто повседневно ощущал на себе самом их неустанную заботу. Из всех жен декабристов самой большой любовью, самым большим уважением среди заключенных пользовалась А.Г. Муравьева. В письмах и воспоминаниях декабристы неизменно писали о ней с трогательной теплотой, с чувством большой благодарности.

Меньше года провел в стенах Читинского острога С.И. Кривцов, но и он уже в полной мере имел возможность почувствовать на себе и оценить великое человеколюбие, которое было свойственно А.Г. Муравьевой и ее мужу. Вот какими словами поминал он своих друзей в письме, посланном сестре 2 июня 1828 г., вскоре после отъезда из острога на поселение: «Я не в состоянии, милая сестра, описать тебе все ласки, которыми они меня осыпали, как угадывали и предупреждали они мои малейшие желания <...> Александре Григорьевне напиши в Читу, что я назначен в Туруханск, и что все льды Ледовитого океана никогда не охладят горячих чувств моей признательности, которые я никогда не перестану к ней питать».

«В ней было какое-то поэтически возвышенное настроение, хотя в сношениях она была необыкновенно простодушна и естественна. Это составляло главную ее прелесть, - вспоминал о Муравьевой И.И. Пущин. - Непринужденная веселость, с доброй улыбкой на лице не покидала ее в самые тяжелые минуты первых годов нашего исключительного существования». Так же душевно относились к ней все жены декабристов. «Александрину Муравьеву я любила больше всех, - писала в своих воспоминаниях М.Н. Волконская. - У нее было любящее сердце, благородство сказывалось во всех ее поступках».

Различными путями - и легальными, и нелегальными - А.Г. Муравьева систематически получала из России огромные денежные суммы и все деньги без остатка тратила на то, чтобы улучшить, облегчить, украсить жизнь декабристов. Именно она организовала, в частности, присылку русских и иностранных книг, журналов и газет. Николая Бестужева связывали самые дружеские отношения со всеми женами декабристов.В  Чите он подружился с Е.И. Трубецкой и М.Н. Волконской. Но отношение его к А.Г. Муравьевой было проникнуто чувством особого уважения и благодарности.

Все, что нужно было Николаю Бестужеву для многочисленных работ, затеянных им сразу же, как только он прибыл в острог, он получал из России благодаря предупредительному вниманию Александры Григорьевны. По-видимому, в Чите Бестужев исполнил несколько ее портретов; не раз он писал там по просьбе А.Г. Муравьевой и всех ее близких, находившихся в Чите (а ведь здесь, после того, как на поселение уехал брат ее, остались ее муж, деверь и их родственник -  М.С. Лунин, а также ее двоюродный брат - Ф.Ф. Вадковский). К тому же никто из узников острога, кроме самого Николая Бестужева, не был так близко связан с художественным миром России, не проявлял такого интереса к изобразительному искусству, как братья Муравьевы.

Отец Никиты и Александра - М.Н. Муравьев, педагог, историк и поэт, был на протяжении двух десятилетий попечителем Московского университета. Впоследствии он занял должность товарища министра народного просвещения, был почетным любителем Академии художеств и, так же как и отец Бестужевых, постоянно общался со многими выдающимися деятелями литературы и искусства конца XVIII - начала XIX века.

После смерти мужа - в 1807 г. - Е.Ф. Муравьева не только не прервала эти связи, но и значительно расширила их. В ее доме, который, по словам современника, являлся «одним из роскошнейших и приятнейших в столице», частыми гостями были писатели и художники. Характерно, что, посылая в 1817 г. через А.Н. Оленина из-за границы поклоны друзьям, Орест Кипренский писал: «Кланяюсь также Катерине Федоровне; я надеюсь, что Катерина Федоровна охотно будет кланяться от меня Николаю Михайловичу Карамзину, Никите Михайловичу Муравьеву и господину Батюшкову».

Постоянные посетители вечеров А.Н. Оленина и Ф.П. Толстого, Никита и Александр Муравьевы встречались здесь с самыми значительными представителями русского изобразительного искусства. А мать их так часто заказывала лучшим тогдашним художникам портреты членов своей семьи, что постепенно превратилась как бы в настоящего коллекционера. Когда же сыновья ее были отправлены на каторгу в далекую Сибирь и у нее на воспитании остались трое внуков - дети Никиты Михайловича и Александры Григорьевны, - семейные портреты приобрели для нее самой, для ее сыновей и невестки, особую ценность. Вот почему в их переписке тех лет так часто и много говорится о присылке портретов. «Если у Росса не было времени закончить Ваш портрет в Петербурге, - писала Александра Григорьевна Екатерине Федоровне из Читы 10 апреля 1827 г., - закажите портрет в Москве Лагрене. Он сделал портрет маменьки такой похожий, что только не говорит. Муж всякий раз спрашивает, не забыла ли я напомнить Вам о портрете».

Вскоре Екатерина Федоровна прислала свой портрет, рисованный П.Ф. Соколовым. «Никита поручил мне особенно благодарить Вас за Ваш портрет, он находит его изумительным; что до меня, то я в жизни не видела ничего более похожего, только Вы худощавее, чем Вас изобразили», - писала Александра Григорьевна 24 мая.

В следующих письмах она просит заказать для детей копию своего портрета, находящегося в Петербурге, и прислать в Читу портреты детей. «Мы оба, Никита и я, очень благодарим Вас за подробности, которые Вы сообщаете нам о детях, они заставляют нас одновременно смеяться и плакать; я с радостью вижу, что дети много времени проводят с Вами; прошу Вас, закажите для них копию с моего портрета, что у маменьки, работы графа Местра. Все находят его изумительно похожим; быть может они, по крайней мере Катя, не совсем забыли мое лицо и узнают меня» (письмо от 7 июня). «Не заказывайте, пожалуйста, Маньяни портрета Изики, у него, что бы он ни делал, получается карикатура. Я не хочу видеть ее косой, криворотой. Ибо у него особый дар: он схватывает черты лица, набрасывает их на бумагу, а затем располагает наобум, как вздумается» (письмо от 12 августа).

Через два месяца портреты детей были получены Александрой Григорьевной. В середине октября она писала Е.Ф. Муравьевой: «Я получила портреты малюток. Изика так изменилась, что я не узнала бы своего ребенка, а ведь прошло всего только десять месяцев, как я с ней рассталась. Что касается Кати, то она была гораздо красивее. Меня поразило сходство ее с моим мужем <...>. Портреты доставляют мне большую радость; я целыми днями ничего не могу делать, все на них смотрю». В следующем письме, отправленном 24 октября, А.Г. Муравьева извещала: «Портреты дошли в прекрасном состоянии. Они доставляют мне большую радость <...> В первый день я не могла оторвать от них глаз, а на ночь поставила их в кресла, напротив себя, и зажгла свечу, чтобы осветить их, таким образом я видела их всякий раз, как просыпалась. Я отдала портреты мужу».

Е.Ф. Муравьева сообщила невестке, что она заказала новые портреты детей. «Я ежедневно благодарю Вас в душе за то, что Вам пришла мысль заказать для меня портреты детей маслом и в натуральную величину», - отвечала Александра Григорьевна 6 декабря. Эти строки из писем А.Г. Муравьевой относятся к одному лишь 1827 году. Просьбы прислать портреты не сделались реже и в последующие годы. Вне всяких сомнений, и Е. Ф. Муравьева постоянно просила присылать из Читы ей и ее родственникам портреты сыновей, невестки и племянника - М.С. Лунина, а также племянника Чернышевых - Ф.Ф. Вадковского.

Но письма Е.Ф. Муравьевой, адресованные в Сибирь, не сохранились, и мы лишены возможности установить, какие портреты А.Г. Муравьевой и ее родственников, находившихся в остроге, исполнил Бестужев в читинские годы. Но, хотя сейчас и не известен ни один из портретов тех лет кисти Бестужева, изображающий А.Г. Муравьеву, Никиту и Александра Муравьевых, З.Г. Чернышева, Ф.Ф. Вадковского и М.С. Лунина, тем не менее никаких сомнений нет, что эти портреты Николаем Бестужевым в Чите написаны были и что А.Г. Муравьева отправляла их и Е.Ф. Муравьевой, и Чернышевым, и Вадковским, и Луниным...

Не раз писал Бестужев в Чите и М.Н. Волконскую. Лишь два таких портрета Волконской известны нам ныне. По всем данным, это наиболее ранние, если не первые из портретов жен декабристов, исполненные Бестужевым на каторге. На одном из них М.Н. Волконская изображена у раскрытого окна на фоне высокого тына, которым был окружен Читинский острог; возле тына - полосатая будка, около будки стоит часовой в кивере и с ружьем в руках; за тыном видна крыша острога.

Таким образом фоном портрета Бестужев сделал внешний вид острога, в котором декабристы находились в Чите. Интересно, что на стене, за спиной у Волконской, висит портрет ее отца работы Соколова, - тот самый портрет, который Бестужев копировал в первые недели пребывания в остроге, чтобы овладеть техникой акварельной живописи. На втором портрете Волконская изображена в той же позе (опершись левой рукой о стол), в том же черном платье с широкими у плеч рукавами, но тут нет ни будки с часовым, ни портрета отца на стене. Нам представляется, что существует прямая связь между этими портретами Волконской и портретами Артамона Муравьева и Анненкова. Портреты Волконской подтверждают наше предположение: в 1828 г. Бестужев, повидимому, решил запечатлеть в создаваемой им галерее не только своих союзников и их жен, но и обстановку тюрьмы.

Если наше предположение правильно, портреты Волконской, как и изображения Муравьева и Анненкова, следует датировать весенними или летними месяцами 1828 года. Нашу датировку в какой-то степени подтверждает и то обстоятельство, что технический и живописный уровень этих портретов не очень высок. Бестужев с большой тщательностью выписал волосы Волконской, собранные в пышную прическу, с буклями и локонами, старательно изобразил кружевной двойной воротник, а также красную скатерть и шерстяную шаль с восточным узором, лежащие на столе. Но несмотря на то, что художнику, вероятно, удалось уловить и передать сходство, выражение лица Волконской безжизненно; не удалось Бестужеву запечатлеть без ошибки и перспективу; тональность акварелей тяжелая; отсутствует воздушная среда, не передана объемность, - вот почему изображения получились плоскостными. И все же, внук Волконской считал, что первый из этих портретов «поражает своей мечтательной прелестью»; он ощущал «впечатление великой печали, которая дышет в этой маленькой картинке».

Действительно, при всей своей технической и живописной неумелости, портреты Волконской не лишены эмоциональности. Приходится пожалеть, что первый из этих портретов не дошел до наших дней. По цветному воспроизведению, появившемуся в 1904 г. в издании «Записок» Волконской, выпущенном ее сыном, видно, что уже пятьдесят лет назад акварель была испорчена: уже тогда она была в дырах, в царапинах, отсутствовали отдельные ее части. Мы воспроизводим этот портрет по сохранившемуся в фототеке Третьяковской галереи негативу (негатив этот был сделан в 1905 г. с оригинала, экспонировавшегося на «Историко-художественной выставке русских портретов» в Таврическом дворце в Петербурге). Портрет принадлежал потомкам Волконской, а о том, где он находился после 1914 г., сведений нет. Оригинал второго портрета, тоже принадлежавший Волконским, находится ныне в экспозиции Всесоюзного музея А.С. Пушкина, развернутой в залах Эрмитажа.

30 августа 1828 г. в Чите был получен царский указ о снятии с заключенных кандалов. Одновременно комендант острога начал разрешать узникам выходить из тюрьмы в сопровождении конвойного. Это облегчило Бестужеву работу над портретами жен декабристов. «После того, что сняли с нас железа, и самое заключение наше было уже не так строго, - рассказывает И.Д. Якушкин в своих «Записках», - мужья ходили всякий день на свидание к своим супругам <...> Потом и нам дозволялось ходить к женатым, но ежедневно не более как по одному человеку в каждый дом, и то не иначе, как по особенной записке которой-нибудь из дам, просившей коменданта под каким-нибудь предлогом позволить такому-то посетить ее». Ни в малой степени не мешал Бестужеву писать портреты в домах у его друзей и неизменный конвой. «Когда мы были в гостях у кого-нибудь в доме, - сообщает Д.И. Завалишин, - то конвойный сидел в передней или без церемонии обращался в прислугу».

Кроме А.Г. Муравьевой и М.Н. Волконской, Бестужев в Чите, несомненно, писал и Е.И. Трубецкую. Когда историк М.И. Семевский спросил Михаила Бестужева, с кем его брат был особенно близок в Чите, тот ответил: «он был всем нужен, и он был со всеми одинаково близок. Но предпочтительно он сблизился с Трубецким, из женатых, т. е. вне каземата».

Так как декабристам было запрещено переписываться с родными, а женам их это разрешалось, то именно Екатерина Ивановна и вела в читинские годы переписку Николая и Михаила Бестужевых. Она переписывала черновики их писем к матери, сестрам, братьям и отправляла по назначению от собственного имени. Вот почему можно предположить, что портреты Трубецких Бестужев в те годы писал и дарил им не раз.

Между тем ни в основной коллекции портретов декабристов, принадлежавшей самому Бестужеву, ни в одном из советских музеев и архивохранилищ портретов Е.И. Трубецкой его кисти не оказалось. По-видимому, портреты эти перешли к ее дочерям и сыновьям. Один такой портрет, собственность дочери Е.И. Трубецкой, З.С. Свербеевой, по нашему предположению, и принадлежит кисти Бестужева.

Догадка наша основывается на следующем. Портрет не мог быть написан в Петербурге, где жила до конца 1826 г. Екатерина Ивановна: она изображена в простом домашнем платье. Княгиня Трубецкая, урожденная графиня Лаваль, живя в столице, не стала бы позировать художнику в таком наряде. Значит, портрет написан в Сибири, и, судя по возрасту Трубецкой, - в первые годы ее пребывания там. Как указано в предисловии к «Запискам князя С.П. Трубецкого», выпущенным З.С. Свербеевой (в этом издании и воспроизведен - фототипией - портрет), - это миниатюра; если судить по репродукции, писана она, по-видимому, гуашью на слоновой кости.

В своих воспоминаниях А.П. Соколов, сын знаменитого художника, рассказывает: «Акварельные краски до П.Ф. Соколова употреблялись не иначе, как большая часть из них - с белилами при работе на слоновой кости (miniature) и исключительно с белилами на бумаге (gouache)». Именно таким материалом и пользовался Бестужев до ссылки. Документально подтверждается, что уже в середине 1828 г. он располагал в Читинском остроге всем необходимым для портретных миниатюр. 5 марта 1828 г. А.Г. Муравьева писала Е.Ф. Муравьевой: «Я попрошу Вас также прислать краски для миниатюры на слоновой кости и жидкие краски (couleurs liquides)». Если учесть, что с этой просьбой Александра Григорьевна обратилась к Екатерине Федоровне через два с половиной месяца после прибытия Бестужева в Читу и что в остроге никто, кроме него, портретные миниатюры на слоновой кости не писал, то станет ясно, для кого просимое предназначалось.

Наконец, следует указать, что в той же технике миниатюры и в том же материале Бестужев выполнил на каторге несколько женских портретов, из которых до нас дошли: портретная миниатюра, исполненная в 1828 г. в Читинском остроге гуашью на слоновой кости, изображающая Л.И. Степовую, портретные миниатюры такого же характера, исполненные в 1830-1832 гг. в Петровской тюрьме и изображающие М.К. Юшневскую и К.П. Ивашеву. Все это и приводит нас к убеждению, что портретная миниатюра, воспроизведенная З.С. Свербеевой и изображающая Е.И. Трубецкую, была тоже исполнена Бестужевым. И лишь отсутствие на портрете подписи художника или его инициалов явилось причиной того, что до сих пор вопрос об авторстве Бестужева не ставился даже предположительно. Миниатюра эта - один из немногих известных портретов Е.И. Трубецкой. Находилась она в собрании З.С. Свербеевой, которая умерла в 1924 г. Где теперь этот портрет Е.И. Трубецкой  - неизвестно.

В литературе имеются данные, которые позволяют предположить, что один из исполненных Бестужевым портретов Трубецкой принадлежал И.Д. Якушкину. Летом 1854 г. в Иркутске тяжело заболела Трубецкая. «Ее здоровье очень меня беспокоит, дай бог, чтобы оно скорее поправилось, - писала Е.А. Бестужевой старшая дочь Трубецкой, Александра Сергеевна Ребиндер. -  Теперь туда приехал Якушкин с сыном; папенька и маменька очень были рады видеть его после восемнадцатилетней разлуки». Вскоре - 14 октября 1854 г. -  Трубецкая скончалась. «Кончина Екатерины Ивановны сильно поразила Ивана Дмитриевича, постоянного ее друга», -  писал на следующий день С.Г. Волконский И.И. Пущину.

Узнав, что у Якушкина хранятся портреты ее родителей, А.С. Ребиндер попросила показать их ей и, быть может, подарить. 16 января 1855 г. Якушкин писал из Иркутска Пущину в Ялуторовск: «Вчера я <...> обедал и провел вечер у Сергея Петровича. Прошу Вас достать из шкафа,ч то в сенях, портреты Катерины Ивановны и Серг<ея> Петр<овича>. Саша очень желает их видеть и, может быть, увезет их с собой». В такой же степени, как и с Трубецкими, Якушкин был дружен с Бестужевым. Вот почему можно с уверенностью утверждать, что упомянутые в письме Якушкина портреты Трубецких были исполнены в Читинском остроге или в Петровской тюрьме Бестужевым.

В архиве Якушкиных в числе трех сохранившихся там до наших дней акварельных портретов работы Бестужева один изображает С.П. Трубецкого. Можно предположить, что портрет Е.И. Трубецкой, принадлежавший Якушкину, был подарен им в 1855 г. ее дочери. Существует ли этот портрет в настоящее время - неизвестно (А.С. Ребиндер умерла в Петербурге в 1860 г.). Портрет А.В. Ентальцевой Бестужев вряд ли успел выполнить: она уехала вместе с мужем в апреле 1828 г. на поселение в Березов, а писать портреты жен декабристов до сентября 1828 г., то есть до снятия оков и облегчения тюремного режима, для него было весьма затруднительно. Но портреты других жен своих товарищей Бестужев писал в Чите неоднократно. Однако ни один из этих портретов читинского времени не уцелел.

Сохранились портреты П.Е. Анненковой, А.И. Давыдовой, Е.П. Нарышкиной, но они были выполнены позже, уже в Петровской тюрьме. Совсем неизвестны портреты Н.Д. Фонвизиной, хотя различные документальные данные, в том числе дошедшая до нашего времени переписка ее мужа с Бестужевым, прямо свидетельствуют о том, что портреты эти существовали. Таковы те скудные сведения, которые нам удалось обнаружить о портретах жен декабристов, исполненных Николаем Бестужевым в Читинском остроге.

12

Глава XII

Л.И. СТЕПОВАЯ И ЕЕ РОЛЬ В ЖИЗНИ Н. БЕСТУЖЕВА. - ПОРТРЕТ Л.И. СТЕПОВОЙ, ИСПОЛНЕННЫЙ Н. БЕСТУЖЕВЫМ ПО ПАМЯТИ В ЧИТИНСКОМ ОСТРОГЕ (1828 г.)

Одну портретную миниатюру Бестужев написал для самого себя вскоре по прибытии в остроги до конца жизни никогда не расставался с ней. Возможно, что именно этот портрет и был первым, из числа исполненных Бестужевым на каторге. Художник изобразил на нем по памяти Любовь Ивановну Степовую. То была, как указывает Михаил Бестужев, «единственная сердечная наклонность брата Николая». Этот «предмет единственной <...> привязанности, к которой оставался неизменно верен» Николай Александрович, эту «его любовь к единственно им любимой женщине» Михаил Бестужев считал в личной жизни брата «самым интересным эпизодом» и в своих воспоминаниях собирался «развить эту любовь, имеющую точно на брата могущественное влияние». Но воспоминаний о любви брата он записать не успел. И лишь, рассказывая в одном из своих очерков о молодости брата и снова упомянув о женщине, «которая имела такое сильное влияние на его жизнь до самой смерти гражданской», мемуарист тем самым еще раз подчеркнул ту огромную роль, которую сыграла Л.И. Степовая в жизни Николая Бестужева.

Л.И. Степовая была женой капитан-лейтенанта, инспектора штурманского училища в Кронштадте, когда в начале 1813 г. с ней познакомился Николай Бестужев. Она была старше его на восемь лет, но двадцатидвухлетний корпусной офицер горячо полюбил эту «красивую, умную и энергичную женщину», как ее характеризует Михаил Бестужев, «в полном смысле благородную душою и любящим сердцем». В бумагах Николая Бестужева сохранился черновик письма, отправленного им Л.И. Степовой в 1815 г. из Голландии, где он находился в составе экспедиции русского флота. От первой и до последней строки письмо это пронизано чувством глубочайшей любви.

«Я живу не живя или скорее только существую, счастье мое ушло, и мне не остается ничего, кроме воспоминаний», -  пишет ей Бестужев. - «Все, что есть у меня сейчас дорогого, -  это Ваш медальон, который я ношу <...> Теперь я надеюсь уже скоро увидать Вас. Может быть, еще три-четыре месяца, и я буду иметь счастье прижать Вас к своей груди. Прощайте. Знайте, что я никогда не изменю Вам. Прощайте. Ваш навсегда».

Сохранились и записи Бестужева в дневнике, относящиеся к тому времени, когда он возвратился из похода, -  к февралю 1816 г., -  они тоже обращены к Л.И. Степовой: «Вы не приходите. Говорят, вы больны, и я не могу Вас видеть; долг и благопристойность удерживают меня в Петербурге. Какую скуку я здесь испытываю <...> Я не могу удержаться от того, чтобы <не> написать Вам несколько строк; с какой радостью я полетел бы к Вам сказать сто раз, что я люблю Вас, что живу для Вас ...Нужно ли говорить, что я люблю Вас и что каждое мгновение посвящено Вам <...> Чем дальше я от Вас, тем больше моя душа и мысли стремятся к Вам».

В этих словах чувствуется вся безысходность отношений, которая приносила любящим тяжелые страдания. В своих воспоминаниях Михаил Бестужев пишет о брате: «Судьба ему определила испытать ту привязанность, которая наложила на его жизнь роковую печать и усеяла ее цветами и тернием». Слова Николая Бестужева о «долге и благопристойности» в некоторой степени объясняют те причины, которые не позволили бы им стать мужем и женой, даже если бы развод Любови Ивановны со Степовым, наперекор тогдашним драконовым законам, мог быть осуществлен.

Кроме того, была еще одна веская причина, которая уже в зрелые годы не позволяла Бестужеву узаконить свои отношения с Л.И. Степовой: он считал, что активный революционер, участник политического заговора, не имеет права связать судьбу любимой женщины со своей судьбой. Именно тема ответственности заговорщика перед любимой женщиной положена в основу повести «Шлиссельбургская станция». Повесть эта явилась ответом Бестужева на настойчивые вопросы, с которыми жены декабристов обращались к нему в Читинском остроге, отчего он не женат? «Но так как ему не хотелось сказать истины вполне, - указывает Михаил Бестужев, -  не хотелось обнажить своей заветной любви пред чужими взорами, он выставил подставное лицо героини повести, в описании которой, впрочем, невольно отразился колорит характера любимой им женщины».

Вплоть до декабрьского восстания не прекращались их отношения, которые совсем не были тайной для близких. Вся семья Бестужевых была дружна с Л.И. Степовой. Не только Николай Бестужев во время приездов в Кронштадт постоянно бывал у нее в доме (три дочери Любови Ивановны - Елизавета, Софья и Варвара  - в нем души не чаяли), но и Михаил Бестужев, который, по его собственным словам, «был у них как свой и посещал почти каждый день», когда служил в Кронштадте; он взял на себя, по просьбе Л.И. Степовой, труд первоначального образования ее дочерей.

И даже Петр Бестужев, в бытность его адъютантом командира Кронштадтского порта, часто сопровождал Л.И. Степовую, когда она приезжала в Петербург. Случилось так, что Любовь Ивановна приехала туда за пять дней до восстания. В один из этих дней она послала Николаю Бестужеву колоду карт с запиской, в которой просила передать карты матери, П.М. Бестужевой, для гранд-пасьянса. Царские сатрапы, в руки которых при обыске попали карты и записка, заподозрили скрытое значение в подборе карт, и на допросах Николаю Бестужеву стоило большого труда доказать нелепость их предположения. «Но эта нелепость, -  как повествует Михаил Бестужев, - имела весьма неприятные последствия, подвергнув спросам и запросам даму, приславшую карты, которая, спасая себя от подозрительности правительства и страшась, чтоб дальнейшие ее сношения с братом не предали гласности их близких отношений, наложила на себя тягостный обет молчания. Она умерла для брата, а брата это обстоятельство придвинуло к смерти».

Из слов этих явствует, что чувство Николая Бестужева к Л.И. Степовой не угасло и в Сибири и что его сильно угнетала невозможность вести с ней переписку из острога. Михаил Бестужев считал нужным в своих воспоминаниях указать, что муж Любови Ивановны - М.Г. Степовой - показал себя благородным человеком в тяжелый для Николая Бестужева час. На следующий после восстания день Бестужев, пытаясь бежать за границу, пришел пешком по льду в Кронштадт. Здесь уже был получен приказ о его аресте, и когда кто-то донес властям, что он в Кронштадте и остановился на квартире штурмана Абросимова, командир порта поручил проверить истинность этого донесения М.Г. Степовому и своему адъютанту.

«Первый был личный враг брата, другой - давнишний его друг, товарищ по выпуску», -  рассказывает Михаил Бестужев. - «Они объявили приказ арестовать его. - „Исполняйте вашу обязанность, -  сказал брат Степовому, -  судьба дарит вас благоприятным случаем для отмщения“. - По грустному выражению лица М.Г. Степового можно было видеть внутреннюю борьбу долга с состраданием». И в этой борьбе одержало верх благородство: несмотря на то, что адъютант командира порта, «давнишний друг» Бестужева, требовал ареста Николая Александровича, Степовой категорически отказался арестовать его и даже убедил своего спутника заявить своему начальнику, что они никого не нашли.

В «каторжных норах» Читинского острога, где Бестужев увидел, сколько счастья принесли заключенным жены, последовавшие за ними на каторгу, воспоминания о Л.И. Степовой должны были охватить его с новой силой. И так как медальона с ее изображением, который находился при нем в походе в Голландию, теперь с ним не было, можно предположить, что дошедший до нас портрет Степовой был исполнен Бестужевым по памяти как только он получил возможность заниматься в остроге живописью.

Портрет этот являлся, по-видимому, единственной вещью, напоминавшей ему об утраченном счастье. Ведь Бестужев должен был даже отказаться передавать Любови Ивановне приветы в своих письмах к родным, жившим в Петербурге: он знал, что все письма, идущие из Читы и из Петровского завода, тщательно просматриваются в III Отделении. И лишь через десять лет после того, как Бестужев был сослан на каторгу, он, получив впервые возможность послать письмо родным с оказией, минуя III Отделение, назвал в этом письме тех людей, -  и то скрыв их имена под инициалами, - которым больше всего ему хотелось передать привет: «Оканчиваю письмо просьбой поклониться от меня, если увидите, М.Г.С. и Л.И. с детьми», - писал он 26 ноября 1837 г. из Петровской тюрьмы.

В начале следующего года у Степовых, которые к тому времени жили уже в Петербурге (М.Г. Степовой был тогда в чине генерал-лейтенанта и состоял членом Адмиралтейского совета), побывала Елена Бестужева. Об этом посещении она рассказала в письме к братьям. «Как мы рады, милая сестрица, что ты с такою подробностью описала нам семейство Л<юбови> И<вановны>, -  восклицал в ответном письме Николай Бестужев, -  Михаила Гавриловича мы можем себе представить, если он так же свеж, как и прежде; но Л. И., но ее детей никак себе вообразить не можем, особенно Вареньки, у которой, как говоришь ты, откуда-то взялся римский носик. Радуемся за добрую весть о Sophie; дай бог ей счастья в добром замужестве с добрым и образованным человеком. Во всяком случае, очень хорошо сделал М. Г., что перешел на службу в Петербург; тут и его достоинства будут виднее, и для его образованных дочерей больше способов к дальнейшему усовершенствованию. Жаль, что мы так мало и так редко слышим об этом семействе».

Побывал в те же недели у Степовых и Павел Бестужев. Он показал им, в частности, исполненные в остроге Николаем автопортрет и портрет Михаила. Обо всем этом Павел рассказал в письме к Николаю. Ответное письмо Николая, относящееся к апрелю 1838 г., полно самых душевных воспоминаний о семье Степовых:

«Ты писал нам о семействе С. Нас очень радует каждая весть о них. За службой М. Г. мы следим по газетам и знаем, что он переведен в Петербург. Если ты, как и вероятно, бываешь у них, то скажи М. Г., что мы очень помним его, а особенно я никогда не забуду последнего моего с ним свидания! Тут его прекрасная душа вполне себя показала. Поздравь Л. И. с замужеством милой Софьи Михайловны и скажи о нашей радости при этом известии; скажи также и о грусти нашей, которая развилась при воспоминании о том, сколько лет протекло с той поры, как мы не видали ни Лизаветы, ни Софьи, ни Варвары, и что это только обстоятельство вдруг дало нам понятие о возрасте девиц, которых мы не могли себе иначе представить, как еще детьми! Ты говоришь, что показывал им наши портреты и что они узнали нас; приятно верить, но горько думать, что узнали только по догадке, -  не думаем, что от тех лет сохранилось такое ясное воспоминание, чтоб можно было узнать по портретам.

Что касается до нас, то наши воспоминания, не рассеиваемые никакими внешними впечатлениями, всегда останутся живы, например: никогда не забудем, когда в первый раз застали Лизу, как она маленьким своим пальчиком отыскивала на гитаре тоны и аккорды знакомой ей песенки. Не забудем и того, как Софинькав  саду здоровалась с индейками и как маленькая Варя встречала Мишеля. Можно ли также забыть, с какою радостью Лиза и Софья влезали на стулья, чтобы похвастать перед своим учителем своими познаниями в географии! И тогда одной только было 6, а другой 5 лет! Где живет теперь Л.И.? - Верно, в собственном своем доме? Мы переносимся туда мыслию, чтобы представить себе их».

Всякое упоминание о семье Степовых неизменно волновало Николая Бестужева. «Благодарим тебя душевно за все приятные известия, которыми нас порадовал в последнем письме твоем, - писал он брату Павлу в сентябре 1838 г . - Но больше всех нас радует новость о свадьбе Софьи Михайловны; присылай, бога ради, цветки из ее венчального букета; поздравь ее от нас. Скажи, что мы молим бога о будущем ее благополучии и чтоб она походила нравом и характером на свою маменьку. Мы очень довольны, что ты подарил им всем по вещице нашей работы; если б мы знали, что это им приятно, то давно бы прислали им что-нибудь на память, но холодные поклоны Л. И. в письмах сестер нас останавливали. Если увидишь их, скажи Л. И., что одна строчка обрадовала бы нас наравне с родственными. Как бы мы желали, чтоб и дети ее также что-нибудь сами нам о себе сказали!»

В последующие месяцы Николай Бестужев в письмах к родным не раз передает приветы Степовым. Так, брату Павлу он писал в начале 1839 г.: «Благодарю тебя <...> за сведения о Люб. Ив. и ее детях. Ежели будешь их видеть, кланяйся М. Г. и Л. И. и всему семейству и скажи, что мы никогда не забудем их оба».

Летом 1841 г., уже на поселении в Селенгинске, Бестужев получил письмо от Елены Александровны, в котором шла речь о какой-то давнишней просьбе дочерей Любови Ивановны - очевидно, то была просьба прислать им акварельные работы Бестужева, быть может автопортрет. В ответном письме Николай Бестужев писал сестре: «Что поделывает Люб. Ив. и ее милые дети - всем им мой душевный привет - и не оставляйте нас уведомлением о них. Желания детей (т. е. они уже не дети теперь) выполню, но жалею, что эти желания не пришли ко мне тогда, как я оставлял каземат; тогда мне было свободнее».

В следующем году дочери Любови Ивановны написали Николаю Бестужеву. «Что поделывает Л. Ив.? -  спрашивал он у сестры. -  Помнит ли она о бедных изгнанниках? Что же касается до милых ее детей, потому что я себе не могу представить их иначе, как детьми, -  я не могу тебе выразить, как мне приятно было видеть их обо мне память. M-lles Lize et Barbe одолжили меня за высказанное. Теперь недостает одного, чтобы Sophie обрадовала меня так же, как и другие. Я считал себя у них в долгу и не забыл, чего каждая из них хотела, но так как я получил твое письмо о их желаниях незадолго до отъезда из Петровского, когда занят был приготовлением, а теперь, ведучи деятельную жизнь и устраивая свое хозяйство, я почти не имел времени заняться никакими посторонними работами, для которых в каземате был золотой век, со всем тем сказанное мною слово будет непременно исполнено».

В разных частях архива Бестужевых сохранились черновики трех писем (два на русском языке, одно - на французском), написанных Николаем в марте 1843 г. Адресаты писем, не указанные ни в черновиках, ни в описании архива, - дочери Л.И. Степовой. Письма так богато и точно характеризуют те чувства, которые всю жизнь питал Николай Бестужев к семье Степовых, что невозможно не привести их полностью, хотя прямого отношения к теме исследования они не имеют.

Вот письмо Бестужева к Елизавете Степовой: «Вы меня спрашиваете, помню ли я Лизу, тогда как мне приличнее сделать вопрос, помните ли Вы меня? Правда, что в те лета, в которых оставил я Вас, память уже хорошо действует - и потому я верю, я хочу тому верить, что Вы меня не забыли. Что же касается до меня, то я, конечно, Вас не забыл, ежели всякой день, вставая и ложась, молюсь богу за Вашего батюшку, маменьку и за Вас.

Одного только я не могу себе представить: в каком виде маленькая Лиза сделалась большой девицей; я Вас иначе не могу вообразить, как семилетней Лизой. Все усилия моего воображения ограничиваются тем, что я Вас представляю в сарафанчике и ленте, пляшущую по-русски; и как бы я себе не нарисовал Вас, кончается тем, что, поправляя, оттеняя и раскрашивая, я нарисую всегда одну и ту же Лизу, которую помню, знаю, люблю и которая своими ручками обвивала мою шею. То же самое воображаю я и о Sophie, о которой давно знаю, что она уже маменька: что-же мне делать, когда при всех стараниях как-нибудь представить себе ее маменькой, я вижу только Фофу с куклою на руках, и обеих вместе на моих коленях.

Судьба, конечно, не позволит мне никогда уже видеть вас и потому позвольте мне, старику, довольствоваться старыми воспоминаниями, которые всегда живы и никогда не изгладятся из памяти. Прошу Вас передать от меня искреннее уважение Вашему папеньке и сказать, что я высоко ценю его честные и благородные правила. Последнее наше свидание с ним убедило меня, что раз в жизни только можно встретиться с таким человеком. Он верно вспомнит, что я сказать хочу. Мнение изгнанника, -  все равно, что голос с того света: оба без лести и никакие соображения светские не заставляют их говорить неправду.

Маменьке прошу сказать, если она меня помнит, что я со своей стороны никогда не забуду того ласкового и обязательного обращения, какими пользовалось все наше семейство в ее доме; что я помню день за днем всего нашего знакомства и что воспоминание о том доставляет счастливейшие минуты и приятнейшие разговоры с братом Мишелем, который свидетельствует всем вам наравне со мною свое почтение. Прошу Вас также напомнить обо мне à M-me Sophie. Прощайте, радуйте иногда своими хоть немногими строками старого изгнанника Н. Бестужева».

Второе письмо обращено к Софье Степовой: «Не знаю, почему и несмотря на то, что совесть моя давно меня упрекает, я не отдал должного Вам ответа, не писал к Вам, Софья Михайловна. Между тем, бог свидетель, что Вы и Ваши сестрицы не выходите из моей памяти ни на минуту. Даже я отнял у Елены А<лександровны> ваши дагерротипы и портреты и поставил на своем письменном столике, за которым сижу по несколько часов в день за своими занятиями.

Отдых мой состоит в том, что я гляжу на вас всех и стараюсь угадать в матерях семейств тех милых детей, которые так много доставляли мне радостей в былое время! Почти двадцать лет прошло с тех пор; я состарился; Вы давно замужем, окружены детьми и говорите, что Фофа Ваша уже перерастает Вас. Итак, есть другая Фофа, которая носит то же имя, имя, которым мы называли Вас и которое так приятно звучит для моих воспоминаний. Как хотите: будьте матерью семейства, пусть Вас сыщет счастье и богатство, сделайтесь знатною дамой - я всему этому буду радоваться; я буду перебирать все Ваши настоящие достоинства и окружающий Вас блеск, но упрямое воображение мое, прикованное к Вам сердечною цепью, уступая звено по звену воспоминаниям Ваше настоящее, необходимо отступит до прошедшего и непременно представит Вас той Фофой, тем прекрасным ребенком, той милой девочкой, которая своей понятливостью, прилежанием, но более всего кротостью и - смею ли сказать? - своею привязанностью ко мне трогала меня до слез! Вы, конечно, этого не помните. Но на этом-то воспоминании я и основываю свое право говорить с Вами так, как я теперь говорю. Один раз выговорив это, я должен Вам сказать истинную причину, почему я не писал к Вам: я боялся своего сердца, мне было страшно высказать свои чувствования женщине, окруженной семейством, и высказать их как семилетней девочке, - я боялся, что это будет смешно, однако я теперь надеюсь, что Вы простили мне, если я вижу, что у меня, у которого отнято и нет ни настоящего, ни будущего, осталось одно только прошедшее, полное Вами, тем более дорогое, что оно только одно осталось!..

Этого прошедшего никто у меня не отнимет. Сам всемогущий бог, не лишив меня памяти, не в состоянии сделать, чтоб того не было, что уже было. Сверх всего этого, Вы напомнили самое счастливое время моей жизни, тихое, прекрасное, когда мы с братом Михаилом помогали почтенной и уважаемой Вашей матушке руководить Вашими младенческими понятиями. Прочитав Ваше письмо к Елене, где Вы выражаете Ваше расположение ко всему нашему семейству, совесть моя переломила боязнь и я пишу... Не сердитесь за мой способ выражения того, сколь дорого мне Ваше воспоминание. Волосы мои седы, силы меня оставляют, но сердце мое тепло по-старому, потому что здесь я не истратил ни одной искры того, что у меня оставалось от прошлого».

Самой младшей дочери Л.И. Степовой - Варваре - Бестужев написал письмо по-французски. Вот его текст в переводе:

«Появление ласточки, подающей нам голос, возвещает весну и гонит прочь мрачные настроения зимы. Так и Ваше послание, прекрасная и любезная Варенька, изгнало из моего сердца безысходные заботы и грустные помыслы, населило радостью мое безмерное, как в заточении, одиночество. Но зачем эта песня так быстро отзвучала? Зачем, бросив случайно бедному узнику сквозь решетку краткие, мимолетные звуки, так быстро скрыться, оставив ему сожаление о том, что он не услышит Вас долее? Не бойтесь, дорогой друг, ранить голосом радости печаль больного сердца, оскорбить раскрытыми крыльями того, кто лишен свободы и не может следовать за Вами в Вашем причудливом полете. Он привык к своему положению. Зрелище счастья делает его самого счастливым, а его подрезанные крылья не вызывают в нем зависти к чужой свободе. Итак, продолжайте... и не забывайте того, кто благословляет Вас ежедневно».

Таковы те три письма Николая Бестужева, с которыми он впервые после многих лет каторги и поселения обратился к дочерям Л.И. Степовой. Они не требуют никаких комментариев, так как в свете приведенных выше сведений ясны до последней строки.

Все письма на редкость выразительны и по форме, в особенности последнее, звучащее своеобразным стихотворением в прозе. Это - замечательные человеческие документы, превосходно характеризующие моральный облик декабриста. Письма овеяны большой любовью к матери тех, кому они адресованы. Читая их, поневоле вспоминаешь заключительные слова письма, написанного почти за тридцать лет до этого Бестужевым к Л.И. Степовой из Голландии: «Ваш навсегда». Слова эти оказались совсем не пустыми, как и не пустой фразой был афоризм явно автобиографического характера, занесенный в ту записную книжку, которую Бестужев вел на каторге: «Моя любовь - кольцо: у кольца нет конца».

Портрет Л.И. Степовой - это миниатюра на слоновой кости, исполненная Николаем Бестужевым гуашью (размер 8,5 × 6,3 см). Именно в той же технике и на том же материале преимущественно и были, по словам Михаила Бестужева, исполнены те портреты, которые брат его писал в Петербурге. Миниатюра высокого качества, она сделана умелой рукой человека, много поработавшего в этой области. Хорошо написано лицо, -  художнику удалось передать и пристальный взгляд умных глаз, и решительный склад тонких красивых губ, свидетельствующих о волевом характере; вполне справился художник и с передачей всех атрибутов одежды: шелкового платья серо-синего тона с белым воротником, белого чепца с голубыми лентами, красной шали, наброшенной на руки.

Большой труд должен был затратить художник, чтобы «точками», то есть кончиком тонкой кисти, пунктиром, написать лицо и одежду, но еще больше усидчивости требовалось для того, чтобы с такой точностью выписать локоны, кружевной чепец и кружевной воротник, передать сложную фактуру ткани. Разглядывая эту поистине ювелирную работу, полностью постигаешь смысл слов Михаила Бестужева о «тщательно-копотливой работе» брата над портретами в ранние годы, о том, что он «терял много времени на отделку» их. В чисто живописном отношении портрет страдает такими недостатками, как общий глухой колорит, темный фон; по-видимому, жесткая тональность была присуща ранним работам Бестужева. И все же портрет Л.И. Степовой Бестужеву удалось выполнить на высоком профессиональном уровне.

Из изложенного можно сделать вывод, во-первых, что портреты ее Бестужев писал и раньше, и, во-вторых, что техникой миниатюрного портрета на кости он владел почти в совершенстве. Не приходится говорить о том, что нужно было обладать огромной зрительной памятью, чтобы по памяти написать такой портрет. Для изучения же художественного наследия Николая Бестужева миниатюра эта представляет особую ценность: по ней можно судить, каковы были те «портреты в миниатюре на кости», которые Николай, по словам Михаила Бестужева, делал до освоения в Чите «методы» П.Ф. Соколова.

Портрет Л.И. Степовой подтверждает, что уже в самые первые месяцы пребывания в Читинском остроге Николай Бестужев имел в своем распоряжении все необходимое для писания портретных миниатюр. Либо он привез с собой на каторгу нужные для таких работ материалы, либо они были доставлены ему А.Г. Муравьевой, которая, как мы указали выше, в письме от 5 марта 1828 г. просила свекровь «прислать краски для миниатюры на слоновой кости». Долгий и сложный путь проделала портретная миниатюра, изображающая Л.И. Степовую, покуда дошла до нас. С ней не расставался Николай Бестужев на протяжении всего своего двадцативосьмилетнего пребывания в Сибири, -  она была у него перед глазами и в острогах Читы и Петровского, и на поселении в Селенгинске. Подпись на миниатюре - «N: Bestougeff» - сделана им в конце жизни.

После смерти Николая Бестужева миниатюру хранил Михаил, который привез ее с собой в Петербург, куда впервые приехал из Сибири в 1869 г. Встретившись тогда же с дочерьми Л.И. Степовой (Любовь Ивановна умерла в 1858 г., пережив Николая Бестужева на три года), Михаил Бестужев написал об этом свидании следующее: «...я посетил их и узнал, что ни расстояние, разделявшее нас, ни время не охладили почти родственного чувства, с которым они меня встретили».

Весьма правдоподобно, что портрет Л.И. Степовой, исполненный Николаем Бестужевым, Михаил подарил дочерям ее; быть может, передать портрет им завещал Михаилу сам художник. Передавая миниатюру дочерям Степовой, Михаил Бестужев приклеил с оборотной стороны листок бумаги, сделав на листке надпись: «Рисовал Николай Бестужев в Сибири, в Чите, в 1827 г.» (по-видимому, Михаил, делая надпись спустя тридцать с лишним лет, дату указал неточно: в острог Николай был доставлен лишь 13 декабря 1827 г.; даже располагая всем необходимым, художник вряд ли принялся за исполнение портрета немедленно; естественнее предположить, что портрет был исполнен в следующем году).

Весьма возможно, что портрет Л.И. Степовой получила ее старшая дочь, Елизавета, вышедшая замуж за генерала Энгельгардта и постоянно жившая за границей. Во всяком случае, в конце века портрет уже находился в Париже, где его и приобрел известный коллекционер-пушкинист А.Ф. Онегин. В 1928 г. вся онегинская коллекция была доставлена из Парижа в Ленинград и передана в Институт русской литературы, где хранится и поныне. Среди портретов читинского периода, как и во всем художественном наследии Николая Бестужева, портрет Л.И. Степовой занимает особое место. Именно поэтому мы сочли нужным не только подробно остановиться на истории портрета, но и выяснить то значение, какое имела в жизни де кабриста-художника изображенная им на этом портрете женщина.

13

Глава XIII

ПОРТРЕТЫ Ю.К. ЛЮБЛИНСКОГО, С.П. ТРУБЕЦКОГО, И.И. ПУЩИНА, С.Г. ВОЛКОНСКОГО, ИСПОЛНЕННЫЕ Н. БЕСТУЖЕВЫМ В ЧИТИНСКОМ ОСТРОГЕ (1829-1830 гг.)

После того как осужденные по седьмому разряду уехали на поселение, Бестужев провел в стенах Читинского острога еще два с лишним года. За это время кончился срок заключения только для тех, кто был осужден по шестому разряду, - а среди читинских узников к шестому разряду принадлежал лишь один человек - Юлиан Казимирович Люблинский. 10 июля 1829 г. ему предстояло быть «обращенным на поселение», - к тому времени и относится портрет его, сохранившийся в основном собрании. Портрет этот - первый из числа дошедших до нас, в котором явно ощущается новая задача, поставленная перед собой художником: передать характер того, кто ему позирует.

Бестужев изобразил Люблинского с устремленными ввысь глазами и придал его лицу выражение, далекое от земных тревог. Почему он решил увековечить Люблинского именно в этом виде, нам неясно. Первое предположение, которое напрашивается в данном случае, таково: Люблинский на каторге поддался религиозному настроению. Однако никаких свидетельств на этот счет в литературе не существует, да и вряд ли возможно, чтобы один из основателей Общества Соединенных Славян, близкий друг атеиста П.И. Борисова, вместе с ним находившегося в Читинском остроге, уже к третьему году жизни на каторге сделался религиозным; тем более известно, что в месяцы, предшествовавшие восстанию декабристов, Люблинского преследовали за пренебрежительное отношение к церковным обрядам. «Здешние католические священники ужасно противу его вооружаются и хотят сделать представление, - писал о Люблинском П.И. Борисов 11 июля 1825 г. Выгодовскому. - Вы, конечно, спросите: за что? Смейтесь: он здесь три года и не был на исповеди, - говорят они, - и  вот его вина».

Другое предположение такое: поднятые вверх глаза должны были, по мысли художника, выражать фанатическую одержимость революционера, преданного идее служения родине, -  закабаленной и измученной Польше. Но в любом случае нельзя признать удачной попытку характеристики при помощи такого приема. Однако акварель эта интересна тем, что свидетельствует о стремлении Бестужева расширить характеристику образа и показать переживания и настроения человека, а не ограничиваться одной только передачей сходства, что было едва ли не единственной задачей, которую он в состоянии был выполнить, когда писал портреты декабристов в 1828 г.

Работая над портретом Люблинского, художник в большей степени, чем ранее, овладел акварелью: плотными, точными, хотя и грубоватыми, мазками, написано лицо и волосы, материал халата хорошо передан целой гаммой коричневых тонов, - чувствуется, что одежда передана более материально, чем в портретах 1828 г. Под портретом автограф «Julian Motosznowich Lublinski». Совершенно несомненно, что в годы пребывания в Чите Бестужев, когда ему позволяли обстоятельства, когда у него были материалы, систематически занимался писанием портретов. Ведь в остроге к началу лета 1829 г. оставалось в заключении семьдесят два человека (в это число входили также доставленные в острог в конце 1828 или в первой половине 1829 г. «государственные преступники», осужденные по делу Оренбургского тайного общества, - X.М. Дружинин, В.П. Колесников, Д.П. Таптыков, и по делу Астраханского тайного общества - А.Л. Кучевский).

Можно не сомневаться, что в те первые годы пребывания декабристов на каторге Бестужев был завален «заказами», - почти каждому из его товарищей хотелось - в ответ на просьбы родных - послать в подарок свой портрет. К тому же многие из декабристов были с Бестужевым весьма дружны. Всем им художник щедро раздаривал свои работы. В основное собрание, которое Бестужев комплектовал и сохранял у себя, он, как правило, включал лишь те портреты, которые писал накануне выхода декабристов из стен тюрьмы на поселение. Вот почему в этом собрании нет, за исключением портрета Фаленберга, ни одного из числа многих исполненных в Чите портретов тех декабристов, которым предстояло еще долгие годы томиться на каторге. Не сохранились портретные работы Николая Бестужева читинской поры (кроме портрета Артамона Муравьева) и в советских музеях и в частных собраниях. Десятки и десятки портретов тех лет, которые были раздарены Бестужевым и разошлись по рукам родственников декабристов, до наших дней не дошли.

За прошедшие с того времени 125 лет значительная часть этих портретов погибла и только немногие из них, быть может, еще будут обнаружены. Некоторое представление о трех таких - ныне утраченных - акварельных портретах Бестужева мы можем получить благодаря одному карандашному наброску и двум репродукциям, исполненным с оригиналов; они сохранялись к началу девятисотых годов у потомков декабристов и были обнародованы при опубликовании их мемуаров. На одной из этих двух репродукций - утраченный портрет С.П. Трубецкого. Опубликован он был дочерью декабриста - З.С. Свербеевой - в том же самом издании «Записок князя С.П. Трубецкого», в котором она воспроизвела миниатюру с изображением матери. З.С. Свербеева в предисловии к «Запискам» сообщила, что портрет отца - это «акварель работы Николая Александровича Бестужева, рисованная в Сибири».

По репродукции видно, что прямоугольный оригинал был варварски обрезан для того, чтобы поместить его в овальную рамку; поэтому монограмма художника - «NB» - оказалась частично срезанной. Портрет, судя по возрасту изображенного, явно исполнен в первые годы пребывания Трубецкого в остроге. Даже репродукция позволяет утверждать, что портрет Трубецкого по своим художественным достоинствам был одним из самых замечательных произведений, созданных Николаем Бестужевым в Читинском остроге. Так же как и миниатюру с изображением Екатерины Ивановны, Бестужев, несомненно, подарил акварель друзьям своим Трубецким. Позже эти портреты перешли к З.С. Свербеевой.

Близкая дружба, возникшая еще в крепости, связывала Бестужева с И.И. Пущиным. «В Шлиссельбурге, - сообщал Пущин отцу из Сибири, - я ужасно сдружился с Николаем Бестужевым, который сидел подле меня, и мы дошли до такого совершенства, что могли говорить через стену знаками и так скоро, что для наших бесед не нужно было лучшего языка».

Приговоренный, так же как и Бестужев, «к ссылке в каторжную работу вечно», Пущин был доставлен в Читинский острог почти одновременно с ним. Можно не сомневаться, что на протяжении двух с половиной лет совместного пребывания в остроге, Бестужев исполнил несколько портретов Пущина. Но ни один из них до нас не дошел. Только к «Запискам И.И. Пущина о Пушкине», вышедшим в Петербурге в 1907 г. (это было первое полное издание записок), оказался приложенным портрет Пущина, о котором в предисловии сказано: «Портрет И.И. Пущина исполнен в фототипии Голике и Вильборга по фотографии, снятой с акварели работы Н.А. Бестужева».

Молодое лицо декабриста, черные усы - все это дает основание отнести портрет к читинским годам. К сожалению, репродукция в издании 1907 г. дана в сильно уменьшенном размере и неудовлетворительна по качеству. Но так как в настоящее время это единственный след некогда существовавшего акварельного оригинала, мы вынуждены воспроизводить портрет по несовершенной репродукции. Однако до некоторой степени и она дает представление об этом портрете: художнику удалось запечатлеть черты того высокого благородства, которое было присуще Пущину и вызывало глубочайшее уважение товарищей.

Самый ранний из всех известных портретов С.Г. Волконского, исполненных Бестужевым, сохранился лишь в виде карандашного рисунка, входящего в состав «пущинской коллекции» портретов декабристов (ныне в Историческом музее). Назначение рисунка неясно: вернее всего это чья-то перерисовка акварельного подлинника, меньше вероятия, что это предварительный набросок для акварельного портрета; в последнем случае автор - сам Бестужев. На этом рисунке Волконский еще сохранил черты сходства с тем своим портретом, который был исполнен Джорджем Доу в 1822 г. для Военной галереи героев 1812 г . в Зимнем дворце; на этом портрете Волконский изображен в генеральском мундире со множеством орденов и медалей (за десять лет боевого пути он участвовал в 58 сражениях, а в чин генерал-майора произведен за отличие в двадцатичетырехлетнем возрасте). О том же, что утраченная акварель Бестужева была исполнена именно в Чите, свидетельствует характерная деталь: на лице у Волконского - бакенбарды, которых в Петровской тюрьме он уже не носил. А так как Волконский изображен в шубе с меховым воротником, то акварель, для которой или с которой был сделан публикуемый рисунок, должна быть датирована зимними месяцами 1828-1829 гг. или зимними месяцами 1829-1830 гг.

Таким образом, из всего того большого количества портретов, которые были исполнены Бестужевым в читинские годы (кроме входящих в основное собрание одиннадцати портретов декабристов, осужденных по шестому и седьмому разрядам), мы в настоящее время знаем лишь оригиналы портретов Артамона Муравьева, Анненкова и Фаленберга, авторское повторение портрета Александра Бестужева, сделанное по памяти, карандашный набросок для портрета Волконского (или перерисовка с утраченного портрета) и в репродукциях - портреты Трубецкого и Пущина. А о женских портретах, написанных Бестужевым в остроге, мы можем получить представление лишь по двум оригиналам, - портретной миниатюре, на которой художник по памяти изобразил Л.И. Степовую, и акварельному портрету М.Н. Волконской, а также по двум репродукциям: одна воспроизводит утраченную ныне портретную миниатюру с изображением Е.И. Трубецкой, вторая - утраченный акварельный портрет М.Н. Волконской.

14

Глава XIV

ТОПОГРАФИЧЕСКИЕ РАБОТЫ ДЕКАБРИСТОВ В ОКРЕСТНОСТЯХ ЧИТЫ. -  СЕРИЯ ЧИТИНСКИХ ВИДОВ, СОЗДАННАЯ Н. БЕСТУЖЕВЫМ: ВОЗВРАЩЕНИЕ ДЕКАБРИСТОВ В ОСТРОГ ПОСЛЕ СЪЕМКИ ПЛАНА ОКРЕСТНОСТЕЙ ЧИТЫ, «ВИД САДУ ПРИ КОМЕНДАНТСКОЙ КВАРТИРЕ В С. ЧИТЕ», «ВИД ЦЕРКВИ В СЕЛЕНИИ ЧИТЕ», «ВИД ЧИТЫ, СНЯТЫЙ ИЗ-ПОД ГОРЫ», «ГЛАВНАЯ УЛИЦА В ЧИТЕ», «ВОРОТА ЧИТИНСКОГО ОСТРОГА», ДЕКАБРИСТЫ НА РАБОТЕ (ЗАСЫПАЮТ ОВРАГ «ЧОРТОВА МОГИЛА»), ВИД ПАРНИКОВ С.Г. ВОЛКОНСКОГО В ЧИТИНСКОМ ОСТРОГЕ, СОПКА БЛИЗ ЧИТЫ С МОГИЛОЙ НЕИЗВЕСТНОГО СОЛДАТА - УЧАСТНИКА ВОССТАНИЯ СЕМЕНОВСКОГО ПОЛКА, «РЕЧКА ЧИТА, ГДЕ МЫ КУПАЛИСЬ».

Бестужев в Читинском остроге писал не только портреты декабристов, но и пейзаж и с натуры. «Кроме портретов, - свидетельствует Михаил, - его лучшими и любимейшими из работ были виды Читы и Петровска». Бестужев с юных лет любил природу, а попав в Сибирь, он не мог остаться равнодушным к суровой красоте тамошнего ландшафта. Узник, заключенный особенно остро должен был чувствовать многообразную жизнь природы - прелесть мира, с которым он разлучен. «Местность Читы и климат были бесподобны. Растительность необыкновенная. Все, что произрастало там, достигало изумительных размеров», - рассказывает в своих воспоминаниях Н.В. Басаргин. «Долина Читинская знаменита своею флорою, почему и называется садом или цветником Сибири. Формы цветов изумительны; разнообразие лилий „ирис“, вообще луковичных растений, бесчисленно; цвета так ярки и блестящи, что наши соседи китайцы, вероятно по этим цветам, составляли свои краски», - пишет Розен.

Истинное наслаждение доставляло Бестужеву наблюдать сибирскую природу летом, - недаром все дошедшие до нас пейзажи, написанные им в годы каторги и ссылки, посвящены летним видам. Адресуясь сестрам, он часто описывал местности, где ему пришлось побывать. Вот, например, одно из таких описаний: «Самые очаровательные виды, какие я встречал в Сибири, находятся около города Удинска, верст сорок вверх и вниз по ее <реки Селенги> течению, - виды, которые потягались бы с пресловутыми пейзажами живописной Швейцарии, - только оживи их народонаселением. Дорога идет по самому берегу, едем златистыми пажитями и душистыми лугами, то под сводом густых дерев или розовым наметом дикого шиповника, то лепится по боку крутых скал, с высоты которых открываются во все стороны прелестная видопись и река с ее угрюмыми берегами, зеленеющимися островам и, расцвеченными живою и разнообразною зеленью. Одним словом, это английский сад, устроенный богом в исполинских размерах».

Пятнадцать с лишним лет после того как Бестужев лишился свободы и жил уже на поселении в Селенгинске, он писал сестре: «Я всегда любил природу, а теперь на западе моей жизни я спешу наслаждаться ею». Можно себе представить, сколько радости приносило ему общение с природой в первые годы заточения в Сибири, в Читинском остроге, как это скрашивало и облегчало ему жизнь после двухлетнего одиночного заключения в казематах Петропавловской и Шлиссельбургской крепостей. Михаил Бестужев нисколько не преувеличивал, когда писал о брате: «Он был в душе поэт и художник. В сякая живописная местность, ручей, скала, дерево поглощали его внимание».

Уже в первый год пребывания в Чите (декабристов доставляли туда начиная с января 1827 г.) заключенные начали искать предлог, чтобы обойти суровый тюремный режим и получить возможность наслаждаться природой. Но только тогда, когда в Читу был привезен Николай Бестужев, они с его помощью нашли такое занятие, которое дало им возможность, а кроме того и право рисовать пейзажи. Вот что рассказывает Михаил Бестужев: «Брат и Фаленберг с целью, во-первых, доставить приятную прогулку товарищам, во-вторых, чтоб снять план окрестностей и, наконец, чтоб снять с них виды, уговорили Лепарского позволить им попы тать свои силы в приготовлении необходимых для сего орудий. Комендант, может быть, с верным расчетом в неудаче, дал позволение - и ошибся: инструменты сделаны были прекрасно, все принадлежности тоже, и он, осматривая их лично, по необходимости согласился, чтоб они были употреблены для предполагаемой цели».

Инструменты для топографических работ, сделанные Бестужевым и Фаленбергом (который окончил Лесной институт и в 1815-1818 гг. офицером провел три года на топографической съемке в Бессарабии), дали возможность декабристам привести в исполнение свое желание. Среди заключенных Читинского острога было несколько человек, которые умели рисовать. Но лучшим художником среди них был Николай Бестужев. Благодаря «дарованной льготе» он занялся изображением ландшафтов Читы.

Бестужев находил поэтические красоты в «бедной, ничтожной деревушке», как называют Читу того времени декабристы в своих воспоминаниях, и создал целую серию интересны х акварельных пейзажей Читы и ее окрестностей. «Брат составил очень хорошую коллекцию видов прекрасных окрестностей Читы», - указывает Михаил Бестужев в своих воспоминаниях. А в одном из писем к сестре сообщает: «В каземате (где, надо сказать правду, - времени было вдоволь) он нарисовал много прелестных видов Читы и Петровска».

Дошедшие до нас сибирские виды, исполненные Бестужевым, не только ни разу не были собраны в каком-либо издании воедино, но даже число их до сих пор не было определено. Более того: многие из этих бестужевских акварелей, в том числе и сделанные в Чите, приписывались его товарищам, причем атрибуции эти часто бывали ошибочны, так как основывались на указаниях, данных декабристами через 40-50 лет после пребывания в остроге.

Одна из читинских акварелей Бестужева изображает возвращение декабристов после съемки плана окрестностей Читы. В центре видны несколько человек заключенных, направляющихся к воротам тюрьмы в сопровождении конвойных. Слева - здание гауптвахты, справа - домик, где жила А.Г. Муравьева. В глубине - покрытая густой зеленью гора, у подножья которой была расположена тюрьма. Лучше всего написано высокое небо в светлых облаках. Вся остальная часть акварели темна по колориту, краски совсем не прозрачны. По-видимому эта акварель - одна из первых работ Бестужева в жанре пейзажа и датировать ее следует летом или осенью 1828 г. Она была подарена художником М.Н. Волконской и в настоящее время хранится в Историческом музее (размер акварели - 13×18 см).

Превосходный рассказ об одном походе декабристов в окрестности Читы для съемки плана сохранился в письме П.И. Фаленберга к Николаю Бестужеву; рассказ этот ценен еще и тем, что дает сведения об одном не сохранившемся до наш их дней пейзаже Бестужева. «Между многими воспоминаниями, - пишет Фаленберг, - живее прочих представляются моей памяти <...> как мы занимались в мастерской, под Вашим, Николай Александрович, руководством, разными механическим и работами, из коих выходили: часы, столы, планшеты и пр.; помню <...> съемку Читы и окрестностей, а особенно нашу экскурсию с Куломзиным за реку иногда для обрисовки ситуации. Помните ли, Николай Александрович, как мы расположились у ключа в прелестной долине против д. Титовой, и пока мы занялись рисованием, Куломзин разложил огонь, наставил самовар и началась пирушка. Вы набросали вид этой долины и наш его лагеря на том же ситуационном плане в виде виньетки; эта виньетка хранится у меня для памяти. Помните беспокойство и страх Лепарского за нашу прогулку, наконец арест бедного Куломзина!»

В 1829 г . Николаю Бестужеву удалось добиться у коменданта тюрьмы разрешения заниматься пейзажной живописью, то есть писать виды Читы вне острога. Правда, во врем я работы при Бестужеве должен был находиться конвойный, но по существу то был один из многих глубоко гуманных поступков С.Р. Лепарского.

Общеизвестна положительная роль, которую он сыграл в жизни декабристов, заключенных в Читинском остроге, а затем в Петровском заводе. Николай I, назначив Лепарского тюремщиком декабристов в надежде, что тот будет слепым и бездушным исполнителем его воли, к счастью ошибся. Михаил Бестужев пишет: «Под генеральскою звездою билось благородное сердце». И далее: «Этою ошибкой он <Н иколай I> остался в потере, потому что мы остались живы, а мы выиграли, приобретя доброго, умного, снисходительного тюремщика, а что еще важнее - законника, сумевшего в продолжение своего долгого управления помирить букву закона, то есть бестолково-строгой инструкции, с обязанностью честного и доброго человека». После смерти Лепарского в письме, посланном с оказией, Николай Бестужев писал о нем: «Благородный, добрый, деликатный, умный и даже воспитанный человек, он в продолжение десятилетнего начальства над нами не дал нам никому почувствовать, что он начальник в тюрьме. Все, что от него зависело к облегчению нашему, часто и к удовольствию, - все было им допущено, все позволено».

Совершенно очевидно, что Бестужев не имел бы и малейшей возможности написать портретную галерею декабристов, если бы Лепарский оказался сухим формалистом. По существу Лепарский поощрял занятия Бестужева пейзажной живописью. Благодарный художник писал его портреты и дарил ему пейзажные акварели Читы и Петровского. Сообщая, что виды окрестностей Читы брат «почти все раздарил разным лицам», Михаил Бестужев пишет: «Так что у него сохранились в последнее врем я только три вида, и то в копии, из числа тех, которые остались у Лепарского после его смерти в Петровском заводе».

В 1870 г. Михаил Бестужев послал эти три пейзаж а редактору «Русской старины» М.И. Семевскому. Два из них тщательно оформлены и снабжены каллиграфическими надписями; все это свидетельствует о том, что пейзажи предназначались для подарка (ныне они находятся во Всесоюзном музее А.С. Пушкина в Ленинграде). На первом из этих листов есть надпись: «Вид саду при Комендантской квартире в с. Чите». Хотя это всего лишь «копия», то есть авторское повторение, данный вид - самое значительное произведение пейзажного жанра, выполненное Николаем Бестужевым в годы Читинской каторги. На переднем плане худож ник изобразил самого себя, сидящим под высоким деревом на полянке, за столом под холщовым навесом и рисующим (ниже, под изображением, Михаил Бестужев написал: «Николай Бестужев»).

Рядом на пригорке - тын острога, за которым видны крыши казематов ( «Дьячковский каземат» - гласит пометка Михаила Бестужева под первым слева зданием; наименование это произошло от фамилии мещанина Дьячкова, которому дом принадлежал ранее). В глубине, неподалеку от тына - пушка, а за изгородью - деревенские домишки. Вдали покрытые лесом горы. Справа, как указано Михаилом Бестужевым, - «дом и сад коменданта Лепарского» (высокий дом с флагом, окруженный частоколом). Сад при доме коменданта был достопримечательностью селения. Рассказывая о том, что в Чите «комендант устроил большие сады», Завалишин сообщает: «В Чите был, кроме того, и парк и зверинец на острове, где были олени, дикие козы и пр.».

Размер акварели невелик - в ней всего 27×34 см, - но это целая маленькая картина, насыщенная своеобразным очарованием. Удачна акварель и в цветовом, и в композиционном отношении. В ней с любовью сделана каждая деталь. Акварель выписана тщательно и в то же время она глубоко лирична. Не достиг художник успеха в передаче света, не удалось ему передать воздушную перспективу, и все же в акварели явственно ощущаются элементы профессионализма; это позволяет предположить, что данная акварель была исполнена Бестужевым уже после многих читинских опытов в этом жанре и что писанием пейзажей он занимался, по всей вероятности, еще и в петербургский период.

Посылая в 1870 г. М.И. Семевскому три вида Читы вместе с тремя видами Петровского завода и портретами С.Р. и О.А. Лепарских, Г.М. Ребиндера и Я.Д. Казимирского, Михаил Бестужев писал: «Посланные виды и портреты Вы можете удержать столько времени, сколько Вы найдете необходимым, чтоб сделать какое Вы хотите употребление; если хотите - снимайте копии, фотографические карточки и проч., но только прошу возвратить мне их по моему востребованию».

На каждой акварели Михаил Бестужев сделал надпись карандашом, поясняя изображение, но не пометил, что автор этих акварелей - его брат. И хотя в письме Михаила Бестужева, отправленном вместе с видами Читы, это было сказано с совершенной ясностью, Семевский, через несколько лет после смерти Михаила Бестужева, решил почему-то уточнить имя автора оставшихся у него акварелей; с этой целью он попросил декабриста А.Е. Розена, являвшегося деятельным сотрудником «Русской старины», указать, кто писал эти пейзажи. И вот, почти через пятьдесят лет после того, как читинские акварели были написаны, Розен принялся устанавливать, кто был их автором. На акварели «Вид саду при Комендантской квартире в с. Чите», где под изображением рисующего художника Михаил Бестужев указал «Николай Бестужев», Розен сделал такую пометку: «Рисовал Николай Бестужев».

Вторую же акварель, которая по своим живописным приемам, по колориту, по размеру была идентична первой, была так же оформлена и снабжена подобного же рода каллиграфической надписью - «Вид церкви в селении Чита», -  Розен атрибутировал иначе: «Снял инструментально П. Ив. Фаленберг, рисовал Н.П. Репин». Между тем акварели сделаны одной и той же рукой, одним и тем же художником, - в этом не возникает ни малейшего сомнения, если положить их рядом и сравнить: они совершенно идентичны и по живописным своим особенностям, и по разработке первого плана, очень насыщенного в цвете.

В обеих акварелях безусловно одной и той же рукой выполнены здания, растительность, земля. Наконец, судя по тем подлинным работам Н.П. Репина, которые дошли до нас, это был художник столь слабый в техническом отношении, столь плохой пейзажист, с такой примитивной дилетантской манерой письма, что приписать ему пейзажи Николая Бестужева, отличающиеся отчетливым живописным почерком , можно было разве лишь по старческой забывчивости и при полном неумении разбираться в произведениях изобразительного искусства. Вызывает удивление только то, что эта явная ошибка никем до сих пор не была исправлена и все, кто только ни воспроизводил этот пейзаж, механически повторяли неправильное утверждение Розена. Бестужев запечатлел то место в Чите, где была расположена церковь.

Когда невеста декабриста И.А. Анненкова, получившая от Николая I разрешение поехать к жениху в Сибирь, прибыла в Читу, в этой церкви в феврале 1828 г. состоялось венчание. «Это была любопытная и, может быть, единственная свадьба в мире, - рассказывает Н.В. Басаргин. - На время венчания с Анненкова сняли железа и сейчас по окончании обряда опять надели и увели обратно в тюрьму».

На полях акварели, под двумя фигурами, стоящими в центре, написано карандашом рукою М.А. Бестужева: «Якушкин, Фонвизин»; под двумя фигурами, стоящими слева, той же рукой написано: «Михаил, Николай Бестужевы».

Третий вид Читы, в свое время подаренный художником Лепарскому (в 1870 г. он был прислан Михаилом Бестужевым Семевскому, а ныне принадлежит Институту русской литературы), изображает дом штаб-лекаря Д.З. Ильинского и дом с садом С.Р. Лепарского. На нижнем поле акварели слева написано М.А. Бестужевым: «Дом Ильинского. - Против него глубокая лощина (Чортова могила), которую мы заваливали землею». Правее надпись, сделанная той же рукой: «Дом и сад Лепарского».

Судя по оформлению и по размеру, пейзаж этот был парным с другим пейзажем, изображающим речку, где декабристы купались в Чите, а их автором, судя по манере исполнения и технике, был один и тот же художник; этот последний пейзаж тоже поступил в семидесятых годах к Семевскому (быть может от Е.А. Бестужевой). О самом пейзаже мы говорим подробно далее, но здесь важно отметить следующее: в то время, как на акварели с видом реки А.Е. Розен пометил «снял П.И. Фаленберг, рисовал Николай Бестужев», на изображении дома штаб-лекаря Ильинского Розен сделал такую надпись: «Чита за Байкалом, снял П. Ив. Фаленберг, рисовал Н.П. Репин». И опять атрибуция Розена явно неверна. Автором этой вещи является тот же Николай Бестужев, и принадлежит она к числу значительных произведений его в этом жанре.

Художник с любовью вы писал разнообразную растительность живописной местности, хорошо разработал высокое небо и облака, покрытые лесом горы; с большой тщательностью нарисованы постройки на пригорке, над которым возвышается дом коменданта с развевающимся флагом, дорожка, которая лепится по низу косогора, болотце в центре... Вполне удалось передать Бестужеву на этой акварели и глубокую перспективу. На склоне холма изображен козлик, слева внизу на дороге - бык и сидящий на быке мальчик с поводком в руках (бурятское население Сибири пользовалось быками для езды верхом). Сам художник любил это место, неоднократно изображал его и дарил эти пейзаж и товарищам.

Одна такая акварель была подарена им Розену, который воспроизвел ее в первых изданиях своих воспоминаний, выпущенных на немецком и русском языках в 1869 и 1870 гг. в Лейпциге. Акварель эта по выполнению находится не на том художественном уровне, на котором выполнен экземпляр, принадлежавший Лепарскому, но и она привлекает своей композиционной законченностью. Акварель имеет небольшие отличия от экземпляра Лепарского: в частности, мальчик сидящий на быке спиной к зрителю, погоняет его хворостиной, а не держит за поводок. Акварель, подаренная Розену вместе с тремя другими акварелями Бестужева, изображающими Читу, принадлежала в 1930-х годах музею г. Изюма. Нынешнее местонахождение этих акварелей неизвестно; их фотографии, весьма плохого качества, хранятся в Отделе бытовой иллюстрации Исторического музея.

Другое авторское повторение того же вида принадлежит Литературному музею; здесь оно хранилось наглухо приклеенным к картону под цветной окантовкой, закрывавшей ноля акварели со всех сторон. Когда акварель была освобождена от окантовки и отклеена от картона, на нижнем поле обнаружилась надпись: «Вид Читы, снятый из-под горы, красный павильон - дом коменданта», а на оборотной стороне - слова, поясняющие цифры 1 и 2, поставленные на акварели у двух домов слева: «1) Дом, где я жила. 2) Маленькая тюрьма». Акварель эта была подарена Бестужевым штаб-лекарю Ильинскому, дом которого изображен на акварели под номером 1, а надпись сделана женой Ильинского в позднейшие годы.

По сравнению с акварелям и того же содержания, которые принадлежали Лепарскому и Розену, это авторское повторение выполнено в меньшем размере и значительно упрощено: растительность, дома, болотце, облака - все это лишь намечено и не разработано с тою тщательностью , которая делает экземпляр Лепарского одной из примечательных пейзажных работ Николая Бестужева. Существует еще одно авторское повторение того же сюжета. Оно выполнено еще более упрощенно, чем предыдущий экземпляр. В отличие от других акварелей того же содержания, здесь на переднем плане изображена слева фигура женщины с двум я бадейкам и на коромы сле; на тропинке, ведущ ей к дому штаб-лекаря Ильинского, изображена фигура человека с собакой, а на тропинке, ведущей к дому Лепарского, - фигуры двух человек. На нижнем белом поле акварели рукою Михаила Бестужева написано чернилами: «Вид Комендантского сада в Чите». Акварель хранится в Институте русской литературы.

Работая над авторскими повторениями одного и того же сюжета, в зависимости, очевидно, от обстоятельств и от свободного времени, Бестужев создавал варианты разного художественного достоинства. В трех вариантах известен акварельный вид, на котором Бестужев изобразил «Главную улицу» Читы. Не без иронии дано было это название: в те годы в Чите вообще никаких улиц не было, в лучшем же случае та, что запечатлена на акварели, являлась не столько главной, сколько единственной улочкой в селении.

«В эпоху прибытия нашего в Читу это была маленькая деревушка заводского ведомства, состоявшая из нескольких полуразрушенных хат», -  вспоминал Михаил Бестужев. Полина Анненкова точно сообщает их количество: во всей деревне было, по ее словам, «восемнадцать только домов». И лишь в годы заточения декабристов в Читинском остроге селение начало отстраиваться и расширяться. Самый ранний из трех вариантов акварели «Главная улица» принадлежал Розену. В настоящее время мы располагаем лишь фотографией этой вещи, но и по фотографии можно судить об исторической и художественной ценности акварели. Превосходно передана ветхость дома, стоящего за забором с выломанными досками; в этом доме поселилась, приехав в Читу, А.Г. Муравьева. В центре изображен заключенный, направляющийся в сопровождении офицера к дому, где жила Трубецкая.

Воспроизведя эту акварель в первом русском издании своих воспоминаний, вышедшем в 1870 г. в Лейпциге, Розен указал, что заключенный - это Трубецкой. Весьма возможно, что акварель эта принадлежит к числу первых пейзажных работ, исполненных Бестужевым в Чите в те осенние месяцы 1828 г., когда он только что получил возможность писать виды Читы. К более позднему периоду относится акварель Бестужева, изображающая ту же «Главную улицу» и принадлежавшая М.Н. Волконской. Акварель выписана с большой тщательностью, интересна она и по колористическому решению. В отличие от предыдущего варианта, на этой акварели дом Муравьевой и забор возле дома изображены уже в обновленном виде. Дом Трубецкой тоже обновлен.

Акварель была подарена Бестужевым М.Н. Волконской, видимо, на память о том доме, где она жила вместе с Трубецкой по приезде в Читу. Ныне акварель хранится в Отделе рукописей Гос. библиотеки СССР им. Ленина. Любопытен и третий вариант того же вида, ныне принадлежащий Институту русской литературы. На этой акварели указано, какие постройки здесь изображены. Судя по этим указаниям, слева - здание гауптвахты, рядом - дом, в котором жила Е.И. Трубецкая, в глубине - дом коменданта Лепарского, справа - дом, в котором жила А.Г. Муравьева и где останавливалась Е.П. Нарышкина. Акварель принадлежала Трубецким, - об этом свидетельствует подпись «Наш дом» на нижнем поле акварели, сделанная под изображением дома Трубецких.

Акварель эта - копия вида «Главной улицы», исполненного Бестужевым. Копиист не владел в достаточной мере акварельной техникой, поэтому он не сумел даже изобразить траву, растущую у ворот дома Муравьевой, плохо нарисовал часового и женщину с ребенком на руках. Да и вся копия в целом носит характер ученический. Выполнена, она, по-видимому, старшею дочерью Трубецких - А.С. Ребиндер, любившей рисовать.

В одном из дошедших до нас писем к Николаю Бестужеву С.П. Трубецкой пишет (из с. Оёк, где он находился с семьей на поселении): «Моя Саша успевает в рисовании: она начала с натуры двумя карандашами, сделала портрет старика нищего и чрезвычайно схоже. Это я Вам сообщаю как артисту». Сохранилось и письмо Николая Бестужева из Селенгинска, в котором он просит С.П. Трубецкого: «Нельзя ли м. г. Александре Сергеевне, хоть на показ, прислать мне какой-нибудь образчик своего художества?»

Когда дети Трубецких делили между собою сибирские реликвии, А.С. Ребиндер пришлось, видимо, скопировать кое-какие из пейзажей и портретов, в том числе и некоторые пейзажи, исполненные Бестужевым. Куда поступила подлинная акварель с изображением вида «Главной улицы в Чите», подаренная Бестужевым Трубецким, и где она находится ныне - неизвестно. В собрании С.Г. и М.Н. Волконских хранилась акварель, относящаяся ко времени пребывания декабристов в Чите и исполненная, несомненно, Бестужевым. Под рисунком на паспарту чернилами написано: «Ворота Читинского острога». На акварели изображен высокий тын с закрытыми воротами, у ворот будка и часовой, на заднем плане лесистые холмы, слева в глубине - к рестьянские домишки.

В семье декабриста акварель сохранялась как реликвия, выпуская впервые в свет в 1904 г. «Записки» своей матери, М.С. Волконский в числе немногих иллюстраций воспроизвел здесь эту вещь фототипией. В настоящее время акварель экспонируется в Музее-квартире Н.А. Некрасова в Ленинграде. На одном из пейзажных видов Читы Бестужев изобразил декабристов за той работой, которую они должны были исполнять как осужденные на каторгу. Подлинная акварель на этот сюжет до нас не дошла: она принадлежала Верхнеудинскому музею, но оттуда в 1920-х годах была похищена, и нам удалось разыскать лишь ее фотографию. На акварели изображены несколько человек декабристов за работой: они засыпают овраг «Чортову могилу».

Вот что сообщает Д.И. Завалишин: «Труднее всего для правительства было устроить нашу работу. Прямо отказаться от нее по неприложимости к нам работы на заводах и в рудниках оно не хотело, и потому придумывали разные пустяки, в которых, собственно, никакой работы не было, а только мучили нас понапрасну. Сначала вздумали в Чите засыпать какой-то песчаный овраг, который прозвали „Чортова могила“, потому что от всякого дождя его размывало. Разумеется, о работе никто и не думал, но чрезвычайно неприятно было ходить два раза в день на работу и находиться на открытом воздухе, а особенно в ветренный день, когда несло песок, или в дождливый, хотя мы и устроили после навес около деревьев».

Еще более выразительно характеризует эту бессмысленную работу Н.В. Басаргин. «Каждый день, исключая праздников, -  пишет он, - нас выводили за конвоем, на три часа поутру и на два после обеда засыпать какой-то ров на конце селения <...>. Работать же нас не принуждали: свезя несколько тачек земли, мы обыкновенно садились беседовать друг с другом или читали взятую с собой книгу, и таким образом проходило время работы». Акварель Бестужева может служить прямой иллюстрацией к этому рассказу Басаргина. На переднем плане у оврага видны пять человек, из которых лишь один держит лопату, но и тот ведет разговор с товарищем; разговором заняты и трое других декабристов. Их охраняют двое часовых. Слева проезжают на телеге жены декабристов. В глубине - селение, раскинувшееся у подножья горы, поросшей кустарником.

К сожалению, обнаруженная нами фотография столь несовершенна, что о подлинной акварели Бестужева она может дать лишь самое приблизительное представление. Фотография была прислана в 1896 г. из Верхнеудинска местным краеведом И.Т. Труневым редактору «Исторического вестника» С.Н. Шубинскому с предложением воспроизвести ее на страницах журнала. По каким-то причинам воспроизведена она не была. Ныне фотография хранится в составе архива С.Н. Шубинского, в Отделе рукописей Гос. Публичной библиотеки в Ленинграде. Кисти Бестужева принадлежали и другие варианты вида «Чортовой могилы». Об одном из таких вариантов дает представление миниатюрная перерисовка, сделанная И.В. Киреевым. Она принадлежала Михаилу Бестужеву и была наклеена на письмо, отправленное им из Сибири родным.

В отличие от подлинника, хранившегося в Читинском музее, на том варианте, который был в руках у Киреева, вместо декабристов и конвойных изображена крестьянка с ребенком и крестьянин, пасущий скот. В своих акварельных работах Бестужев вы ступал в качестве бытописателя острожной жизни декабристов. Стараясь запечатлеть все мало-мальски интересное из этой области, он изображал, также как и позже в Петровском, тюрьму в Чите, дворы, где заключенные прогуливались и где разводили огороды. Из всех этих работ Бестужева сохранилась в двух вариантах лишь одна: вид парников С.Г. Волконского в Читинском остроге.

Летом декабристы много занимались садоводством и огородничеством. А.П. Беляев в своих воспоминаниях сообщает: весною 1827 г. Лепарский «дозволил нам заняться устройством на дворе маленького сада. Мы устроили клумбы с цветами, обложенные дерном <...>, цветник, а среди его солнечные часы на каменном столбе». В следующем году декабристы получили разрешение развести огороды. «Из различных пород овощей почти все были неизвестны за Байкалом; сажали и сеяли только капусту и лук, - пишет А.Е. Розен. - Товарищ наш А.В. Поджио первый возрастил в ограде нашего острога огурцы на простых грядках, а арбузы, дыни, спаржу и цветную капусту и колораби - в парниках, прислоненных к южной стене острога».

О том, каких богатых урожаев добились в дальнейшем декабристы, рассказывает Д.И. Завалишин: «В 1829 г. весна была благоприятная, а осенние морозы или утренники, обыкновенно начинающиеся еще в августе, начались в этот год не прежде половины сентября. Устроенный нами огород дал необычайный урожай исполинского размера овощей, так что по изготовлении нужного для себя самих изобильного запаса, мы могли наделить овощами все бедное население Читы». В тех же воспоминаниях Завалишин пишет: «В Чите казематский огород давал удивительные результаты <...>. Сверх огорода, устроенного в отдельном от каземата месте, еще при каждом каземате в Чите в пригороженном к каждому месту <...> были устроены парники, гряды, насажены деревья и кусты, разведены цветники». Деятельное участие в этих работах принимал и Николай Бестужев, который, в частности, в годы пребывания в Чите «придумал и устроил поливательную машину» для огорода.

Среди декабристов, заточенных в Читинский острог, едва ли не самым страстным садоводом и огородником оказался С.Г. Волконский. «Нужно все терпение и постоянство заключенного в неволе человека, чтобы заниматься садоводством, как это делает здесь Сергей», - пишет М.Н. Волконская. Ее письма из Читы, адресованные родным в Россию, полны просьб присылать семена, руководства по разведению цветов и овощей, а также рассказов об огородных работах мужа. Так, в письме от 2 марта 1829 г. М.Н. Волконская сообщает: «Скоро он примется за свою раму со стеклами; он мечтает устроить с ее помощью маленькую оранжерею; очень сомневаюсь, чтобы это ему удалось, так как отведенный ему участок земли крайне мал».

В следующем письме от 13 апреля она пишет: «Ящик огородных семян, который Вы послали нам, милая матушка, я получила». Сообщая, - в письме от 5 июля, - что муж «много занимается своим садиком», Волконская в следующем письме - от 7 сентября - рассказывает: «Он сделал опыт разводки табака из семян, присланных Вами, и они взошли на славу; рост стебля и размер листьев так же хороши, как на американских плантациях <...>. У нас лето исключительное, ни одного мороза до сих пор; эта погода очень благоприятна для нашего огорода. У меня есть цветная капуста, артишоки, прекрасные дыни и арбузы и запас хороших овощей на всю зиму. Надо видеть, как доволен Сергей, когда приносит мне то, что взрощено его трудами».

Парники Волконского Бестужев писал при свете луны. О «великолепных лунных ночах» в Чите вспоминает в своих «Записках» М.Н. Волконская. В такие ночи, по-видимому, парники и огород были особенно красивы, поэтому художник и запечатлел их именно в это время. Благодаря голубой бумаге, на которой исполнен оригинал одного из таких дошедших до нас видов, Бестужеву сепией удалось превосходно изобразить двор острога в лунную ночь. В глубине - Дьячковский каземат, справа - парники и огород, слева - хозяйственные постройки; все обнесено высоким частоколом.

Рисунок этот, подаренный Бестужевым М.Н. Волконской, был воспроизведен в издании ее «Записок», выпущенных М.С. Волконским в 1904 г. В настоящее время рисунок хранится в Институте русской литературы. В той части архива Волконских, которая принадлежит Отделу рукописей Гос. библиотеки СССР им. Ленина, находится копия, исполненная женой М.С. Волконского, Елизаветой Григорьевной, с другого рисунка Бестужева на тот же сюжет. Двор острога, так же как и на первой вещи, изображен в лунную ночь, но окна каземата и хозяйственных построек на копии Е.Г. Волконской освещены лампами. Сохранился ли оригинал Бестужева, с которого исполнена эта копия, - неизвестно.

В окрестностях Читы было несколько мест, которые Бестужев писал особенно часто. Одно из них - сопка близ Читы, и на ней - могила неизвестного. С этой сопки, находящейся на правом берегу реки Читы, открывался вид на раскинувшееся вдали у подножья горы соление Читу, с красным павильоном - домом коменданта, с деревянными домиками жителей, с огородами, спускающимися к речке, с озерками, необозримыми лугами и горами кругом, среди которых селение и было расположено. На кургане у могилы высился деревянный крест, громадный, видный издалека. В записях читинского священника П. Громова, относящихся к шестидесятым годам прошлого века, указано, что в этой могиле был похоронен вне кладбища штрафной солдат - участник восстания Семеновского полка. Этот солдат-каторжанин повесился после телесного наказания. Тут же были похоронены и колодники, убитые при попытке к бегству.

Громов сообщает, что крест-памятник поставлен декабристами; М.И. Семевский называет имя инициатора: М.С. Лунин. Николай Бестужев любил это место и запечатлел его на нескольких акварелях. Оригинал одной из них дошел до наших дней. На акварели, которая сделана с вершины сопки, художник изобразил самого себя: он стоит неподалеку от деревянного надгробия, правая рука в кармане, левая указывает вдаль на Читу. Рядом с ним собеседник в плац-адъютантской форме. Это Осип Лепарский, плац-адъютант (затем плац-майор) Читинского острога, племянник коменданта. Он был обязан жизнью доктору Вольфу, декабристу, заключенному в Читинском остроге, и потому, как свидетельствует Михаил Бестужев, был «до слабости снисходительный ко всем нам».

Осип Лепарский, видимо, сопровождал иногда Николая Александровича на прогулку, когда тот ходил писать виды окрестностей Читы, тем самым избавляя художника от необходимости работать в присутствии конвойного. Бестужев исполнял портреты Осипа Лепарского, - один из них, по отзыву Михаила, «поразительного сходства», ныне находится в Институте русской литературы (портрет был прислан М.А. Бестужевым в 1870 г. М.И. Семевскому вместе с видами Читы и Петровского).

Акварель «Могила неизвестного солдата - участника восстания Семеновского полка» - принадлежит к числу наиболее интересных пейзажных работ Бестужева, исполненных им в Чите. Художник достиг здесь большого совершенства и в овладении рисунком, и в овладении акварельной техникой. Простор и широкие дали, небо, покрытое светлыми облачками, речная гладь - все это передано очень хорошо. Умело вписаны в пейзаж обе фигуры. Тщательно разработана фигура самого Бестужева: бакенбарды, высокая коричневая шляпа с большими полями, темная куртка и серые брюки, черный шарф на шее - все это исполнено тонко. Выделяется также офицерский мундир Лепарского со стоячим красным воротником, фуражка с красным околышем. Не забыта и такая принадлежность художника, как папка с рисунками: она стоит, прислоненная к надгробию.

Акварель эта до последнего времени хранилась в ленинградском Музее революции, а ныне передана в Отдел истории русской культуры Эрмитажа. На оборотной стороне бумажная наклейка со следующим текстом: «Могила неизвестного близ Читы. Рисунок, кажется, декабриста Бестужева. Находился с 1853 г. у моей матери, дочери декабриста Анненкова, в замужестве Ивановой, принадлежал жене Анненкова». Другой рукой, в более поздние годы, сделана надпись: «Рисунок Н.А. Бестужева и его автопортрет». Произведение это выполнено в манере, характерной для лучших акварельных работ Бестужева, поэтому оба свидетельства не вызывают ни малейшего сомнения. Следует отметить превосходную сохранность акварели и яркий колорит, почти не выцветший от времени.

Пейзажные работы Бестужева пользовались у декабристов большим успехом. Вот почему существовали и другие экземпляры акварели на тот же сюжет; в свое время Бестужев раздарил их товарищам. Так, например, кроме П.Е. Анненковой, подобную же акварель Бестужев подарил Розену. На этом экземпляре художник заменил фигуры на переднем плане: возле могилы неизвестного он изобразил не себя и Лепарского, а вооруженного бурята на скачущем коне, с луком и с колчаном со стрелами у бедра. Вариант этот интересен тем, что здесь более подробно и более тщательно, чем на экземпляре Анненковой, разработан пейзаж. Где находится ныне эта превосходная акварель, - к сожалению, неизвестно; мы знаем ее лишь по плохим репродукциям в первых изданиях воспоминаний Розена и по весьма несовершенной фотографии, снятой в 1930-х годах с оригинала, хранившегося в Изюмском музее.

Третий вариант акварели, написанный на тот же сюжет, был подарен М.Н. Волконской. О его местонахождении тоже ничего неизвестно, но в бумагах Волконских, ныне принадлежащих Гос. библиотеке СССР им. Ленина, сохранилась акварельная копия этой утраченной вещи, исполненная в шестидесятых годах Е.Г. Волконской, женой М.С. Волконского, сына декабриста. Судя по копии, в этом варианте Бестужев в третий раз изменил фигуры на переднем плане: себя он изобразил сидящим на надгробии и рисующим, а рядом с собой - одного из товарищей. Копия весьма несовершенна технически, поэтому по ней трудно судить о подлиннике, который принадлежал М.Н. Волконской. Неоднократно Бестужев рисовал и те места в окрестностях Читы, куда декабристов водили купаться.

Одна такая акварель принадлежала М.И. Семевскому и была им, по-видимому, получена от Е.А. Бестужевой. «Очень приятны были для всех нас летом купанья в р. Чите, для чего обыкновенно снимались кандалы, - вспоминал А.П. Беляев. - Прекрасная, живописная река, теплота воздуха, наслаждение в жару погрузиться в прохладную влагу делали и общ ее настроение веселым, и много случалось такого в этих купаньях, что производило общий хохот».

Сообщая о бытовых условиях жизни декабристов в Читинском остроге в 1828 г., И.Д. Якушкин рассказывает: «Когда стало совсем тепло, нас два раза водили в день купаться, человек по пятнадцати за один <раз> и, разумеется, за сильным конвоем. Для нашего купанья назначил комендант очень мелкий приток речки Читы, впадающей в Ингоду; место, где мы купались, было загорожено тыном. С тех, которые шли купаться, снимали железа, а по возвращении опять их надевали им». Вот что пишет Якушкин о том, как эти купанья проводились летом следующего года: «Мы ежедневно ходили по три раза в день купаться, и уже не в загороженный приток Читы, но в самую Читу; а когда эта речка мельчала, нас водили купаться в Ингоду, отстоящую версты на две от каземата. Такие прогулки для нас были очень приятны, но, конечно, нисколько не забавляли наших конвойных, которым с ружьем на плече приходилось в иной день раз по шести совершать поход от каземата до Ингоды и обратно».

Акварель Бестужева, изображающая место купанья декабристов, является одним из его наиболее интересных пейзажных произведений читинской поры. Наряду с правдивой передачей совсем неказистой, но глубоко поэтичной в своей простоте местности, художнику удалось показать приближение осени. Справа на акварели изображен песчаный обрыв, поросший кустарником, слева внизу заливной луг и сад, обнесенный частоколом. Вдали - постройки, за ними - горы , покрытые лесом. У подножья обрыва женщина с бадейкам и на коромысле. Выразительно передана желтеющая листва предосеннего пейзажа, хорошо написана растительность, разные оттенки коричневой краски использованы для изображения склона.

На нижнем поле акварели Михаил Бестужев карандашом написал: «Речка Чита, где мы купались». Правее Розен пометил чернилами: «Снял П.И. Фаленберг, рисовал Николай Бестужев». Акварель хранится ныне в Институте русской литературы. В числе тех акварелей с видами Читы и ее окрестностей, которые принадлежали Розену и в недавние годы находились в Изюмском музее, имелось и превосходное авторское повторение того же сюжета. На нижнем поле акварели было каллиграфически вы ведено по-французски: «Чита. Предместье Култук, с западной стороны» (приводим надпись в переводе). Судьба этой акварели, так же как и остальных трех бестужевских видов Читы, принадлежавших Розену, неизвестна.

Другое авторское повторение той же акварели хранится в Институте русской литературы. По сравнению с двумя предыдущими экземплярами, она выполнена в более упрощенной форме, но вместе с тем весьма удачна по колористическому решению. Чуть ли не единственное отличие этой акварели от предыдущих заключается лишь в том, что, вместо женщины с бадейками, здесь изображена женщина с корзиной в руке. На нижнем поле акварели рукою Михаила Бестужева написано: «Берег Ингоды в Чете». Еще одно авторское повторение того же сюжета принадлежит Литературному музею. Выполнено оно в той же упрощенной форме. Вместо женской фигуры у подножья обрыва, Бестужев на этой акварели изобразил над обрывом у забора две мужские фигуры.

*  *  *

В советских музеях нам удалось обнаружить и атрибутировать разнообразные виды Читы и ее окрестностей, исполненные с натуры Николаем Бестужевым; в большей своей части они дошли до нашего времени в оригиналах, некоторые же сохранились в копиях и перерисовках и лишь немногие - из-за утраты подлинников - известны только по фотографиям. И хотя эти разыскания позволяют говорить о двадцати двух работах Бестужева подобного рода, но по существу в них трактуется всего лишь десять сюжетов. Вот они: возвращение декабристов в острог после съемки плана окрестностей Читы; «Вид саду при комендантской квартире в с. Чите»; «Вид церкви в селении Чите»; «Вид Читы, снятый из-под горы» (с мальчиком на быке на переднем плане); «Главная улица в Чите»; декабристы на работе (засыпают овраг «Чортову могилу»); сопка близ Читы с могилой неизвестного солдата - участника восстания Семеновского полка; речка Чита, куда водили купаться декабристов; вид парников С.Г. Волконского в Читинском остроге и ворота Читинского острога.

Посылая в 1870 г. Семевскому уцелевшие пейзажные работы брата, Михаил Бестужев писал: «Из восьми видов Читы у него осталось три, из шести видов Петровского осталось только три - все он раздарил». К этому утверждению, оброненному вскользь столько десятилетий спустя, нельзя относиться как к незыблемой истине. Но если все же цифра основных - не считая повторений - видов Читы указана Михаилом Бестужевым верно, то подразумевает он, по-видимому, те первые восемь из числа названных выше сюжетов, которые и являются в полном смысле слова пейзажами; последние же два сюжета - парники С.Г. Волконского в Читинском остроге и ворота Читинского острога - к разряду сколько-нибудь сложных по построению пейзажных композиций действительно причислить трудно; кроме того, они могли быть подарены М.Н. Волконской еще в годы пребывания в Чите, а повторения художник не сохранил у себя, поэтому Михаил Бестужев и забыл о них. Пейзажи, исполненные Бестужевым, роднит между собою одна черта: они основаны на внимательном изучении натуры, проникнуты любовью к природе. Вместе с тем они пленяют зрителя правдивым изображением скромной местности. Сильвестр Щедрин писал: «Жизнь ландшафтная ни с чем сравниться не может, в самой скучной деревне имеются свои занятия». Слова эти мог бы произнести и Николай Бестужев.

В заключение следует отметить, что не только не имея в условиях острога какого-либо руководителя в своих занятиях пейзажной живописью, но и мало-мальски сносных акварельных образцов, по которым Бестужев мог бы поучиться, он тем не менее в результате упорного труда сумел создать серию простых, выразительных и неприкрашенных акварельных видов сурового и вместе с тем живописного ландшафта Читы и ее окрестностей.

15

Глава XV

ПЕРЕВОД ДЕКАБРИСТОВ ИЗ ЧИТЫ В ПЕТРОВСКИЙ ЗАВОД. - ЗАРИСОВКИ ВИДОВ В ПУТИ. - ВИДЫ: «БРАТСКИЕ ЮРТЫ НА ДОРОГЕ ИЗ ЧИТЫ В ПЕТРОВСКОЙ», «УКЫР». «ХАРАШИБИРЬ» (АВГУСТ - СЕНТЯБРЬ 1830 г.). - ПОРТРЕТЫ В.И. ШТЕЙНГЕЛЯ и X.М. ДРУЖИНИНА (НЕ СОХРАНИЛИСЬ).

Острог в Чите не был приспособлен для приема такого большого количества узников, какое было собрано там по приказу Николая I. И хотя уже в первые годы пребывания декабристов в Читинском остроге к основному каземату были прибавлены на той же территории две небольшие постройки и общее количество камер было доведено до восьми, бывали месяцы, когда в этих восьми камерах содержались восемьдесят пять человек. Вот почему Лепарский не раз обращал внимание Николая I на необходимость решить вопрос о новом тюремном помещении для декабристов.

В 1828 г. царь распорядился выстроить тюрьму при Петровском железоделательном заводе, в 630 верстах от Читы. И хотя к лету 1830 г. строительство новой тюрьмы еще не было закончено, Лепарскому было дано приказание перевести туда до осени всех узников Читинского острога. Решение это декабристы восприняли с большим огорчением, так как новая тюрьма представлялась им еще более отвратительной, чем Читинский острог. «Каземат, строившийся в Петровском заводе, далеко не был окончен, -  рассказывает Д.И. Завалишин. - Он не был еще ни обшит снаружи и ни оштукатурен внутри, как было получено приказание летом в 1830 году перевести нас туда. Все оставляли Читу с большим сожалением».

И далее: «Мы знали уже, что Петровский завод - место вообще невыгодное и что каземат расположен на болоте и дурно построен, вследствие воровства инженеров. К тому же не было уже тайною для нас и то, что в комнатах, назначенных для нас, нет окон. К довершению невыгоды, и время отправления подошло под осень; начались уже осенние дожди, а как переход был расписан на основании военных маршрутов, то и должен был он продолжаться полтора месяца. Все это с бесконечными хлопотами сборов, укладывания, отправления наперед обозов и всяческой, неизбежной в таких случаях, суеты, порождало дурное настроение». И все-таки перехода из Читы в Петровский завод декабристы ожидали с нетерпением. И рассказывают о нем в своих воспоминаниях, как о большой радости.

Разделенные на две партии, из которых одна вышла из Читинского острога 7 августа 1830 г., а другая - 9 августа, декабристы шли по самой живописной местности. «В Восточной Сибири, и особенно за Байкалом, - пишет Н.В. Басаргин, - природа так великолепна, так изумительно красива, так богата флорою и приятными для глаз ландшафтами, что, бывало, невольно с восторженным удивлением простоишь несколько времени, глядя на окружающие предметы и окрестности. Воздух же так благотворен и так напитан ароматами душистых трав и цветов, что, дыша им, чувствуешь какое-то особенное наслаждение». Свидетельства других участников перехода тоже пестрят описаниями природы. Называя места, которые им довелось повидать тогда, «самыми прелестными и величественными», Розен пишет: «Природа там красавица». Проделавшая тот же путь, П.Е. Анненкова так характеризовала расстилавшиеся перед нею пейзажи: «Ничего нельзя себе вообразить великолепнее и роскошнее сибирской природы».

Десятки восторженных слов, посвященных природе этого края, занес в свой дневник Михаил Бестужев. Вот строки из его дневника, описывающие первый день перехода: «Чита скрылась, мы вышли на Ингоду, оставив за собой вправо Кинакское озеро. Прекрасные виды!» Вот другая запись: «Прекрасные картины природы, беспрестанно сменяющие одни других, новые лица, новая природа, новые звуки языка, - тень свободы хотя для одних взоров».

В дальнейших записях Михаил Бестужев многократно упоминает «красоты дикой природы», «прекрасные, открытые виды», «славные виды», «разнообразие видов», пишет о желании «полюбоваться видами». С восхищением описывает он красоту ночных пейзажей: «Очаровательный вечер! Ясное небо! Звезды горят ярко - кругом мрак. Окрест нашего стана пылают костры, около которых собираются разнообразные группы. В ярком пламени рисуются различные фигуры в различных положениях... Близкие деревья освещены подобно театральным декорациям; смешанный говор, ряд освещенных юрт, где вы видите одушевленные картины, и каждая из них носит на себе особый отпечаток; бальзамический воздух - все, все очаровательно! Очаровательно даже и не для узника, которому после тюрьмы и затворов, без сомнения, прелестен божий мир». Тот «божий мир», который после пятилетнего заключения открылся перед Николаем Бестужевым в дни перехода из Читинского острога в Петровский завод, не мог не вызвать в нем горячего желания заняться живописью. Этому способствовали и условия, в которых совершался переход, и самый распорядок дня в пути.

Сделав 15-25 верст, партия останавливалась на отдых у какого-нибудь источника. «Останавливались не в деревнях, которых по бурятской степи очень мало, а в поле», - пишет Н.В. Басаргин. - «Место выбирали около речки или источника на лугу и всегда почти с живописными окрестностями и местоположением <...>. После обеда часа два-три отдыхали, а с уменьшением жара выходили гулять и любоваться местоположением». Кроме того, часто устраивали по дороге дни отдыха, о которых тот же мемуарист пишет: «Особенно приятен для нас был день отдыха. Тогда мы оставались на одном месте почти два дня и, следовательно, имели время и хорошенько отдохнуть, и налюбоваться природой». Басаргин с восхищением рассказывает, что их лагерь «представлял прекрасную для глаз картину, достойную кисти художника-живописца< ...>. Вид всего этого был бесподобный, и я часто проводил целые часы, сидя на каком-нибудь пне и восхищаясь окружающею меня картиною». Можно не сомневаться, что все эти виды нашли в Николае Бестужеве восторженного «художника-живописца».

На протяжении 48 дней перехода было 15 дневок; естественно предположить, что во время этих продолжительных остановок Николай Бестужев многократно писал чудесную природу, окружавшую лагерь. «Между нами было много живописцев, обладавших весьма серьезными дарованиями, и потому поход наш был изображен в самых живых картинах, как в движениях, так и в стоянке; хотя эти картины были в малом масштабе, но они были так талантливо набросаны, что все лица были узнаваемы, - сообщает в своих воспоминаниях А.П. Беляев. - У некоторых семейств наших товарищей сохранилось много этих видов, которых мы, собственно оставшиеся в живых, до сих пор не можем видеть без особенного чувства. Уже более полустолетия отделяет нас от этого времени, а как живы в памяти все эти дорогие образы!»

Говоря о живописцах, Беляев, конечно, прежде всего имеет в виду Николая Бестужева; из всех декабристов, участников этого перехода, именно Бестужев обладал самым «серьезным дарованием» художника. К тому же на каторге именно Николай Бестужев занимался живописью систематически. Вот почему нет никаких сомнений, что по дороге из Читы в Петровский завод он писал и природу, и декабристов в пути.

В начале восьмидесятых годов, по свидетельству А.П. Беляева, в семьях декабристов еще хранилось «много этих видов». А сейчас мы знаем всего три акварели, на которых запечатлены отдельные этапы перехода. На каждой из этих акварелей есть надпись, сделанная Михаилом Бестужевым в позднейшие годы. «Братские юрты на дороге из Читы в Петровской», -  надписал он на той акварели, которая изображает дневку 11 августа на станции Домно-Ключевской. Вдали поселок и лесистый холм, на переднем плане и в глубине - фигуры декабристов и бурят, справа - часовой и юрта, слева, под деревом, -  выстроившиеся в один ряд девять войлочных бурятских юрт (местное русское население называло их «братскими»); по приказу Лепарского юрты выставляли, в заранее определенных местах по пути следования декабристов, кочевавшие вокруг буряты. Под второй акварелью Михаил Бестужев написал: «Укыр». Здесь 22 августа была устроена дневка, а накануне он записал у себя в дневнике: «Переход в село Укир (16 верст, 20 дворов) <...>. Не доходя до села, прошли небольшой березовый лес, и, вышедши из него, открылось круглое небольшое Укирское озеро, при котором и село с каменною, но бедною церковью».

Все это и изображено на акварели: вдали на берегу озера виден лес, слева в глубине - крестьянские избы, в центре - церковь, окруженная частоколом, слева, на переднем плане, возле избы - забор, на котором сидит мужчина с трубкой, на дороге женщина с ребенком, справа - юрты, приготовленные для декабристов. На третьей акварели рукою Михаила Бестужева надписано: «Харашибирь». В деревне Хара-Шибирь 19 сентября была дневка, и здесь, как гласит запись в путевом дневнике В.И. Штейнгеля, декабристы получили через коменданта первое известие о французской революции. А о самом Хара-Шибире Михаил Бестужев записал в дневнике следующее: «Деревня раскидана по неровности; предки их - польские переселенцы, но в потомках ничего польского не осталось».

На акварели художник изобразил лишь несколько крестьянских домов, расположенных вдоль берега реки, в глубине - лесистые холмы, слева - фигуру мужчины, сидящего на земле возле дома, на улице - мужские фигуры. Таковы те три дошедшие до нас акварели из числа многих существовавших некогда, которые могли бы служить иллюстрациями к переходу декабристов из Читы в Петровский завод (акварели хранятся ныне в Институте русской литературы; размер первой - 18,6×29; второй - 17,5×28; третьей - 19×28 см). То обстоятельство, что все три акварели снабжены пояснительными пометками Михаила Бестужева, дает некоторое основание приписать их кисти Николая. Еще одно тому подтверждение - слова Михаила в письме к Марии Бестужевой от 28 марта 1840 г.: «Миниатюрные видики, которые я намерен переслать вам в письмах, только жалкое резюме его <брата Николая> видов».

И.В. Киреев исполнил одноцветные миниатюрные виды, которые в качестве виньетки наклеивались на письма. Среди них было и повторение акварели, изображавшей дневку на станции Домно-Ключевской. Однако категорически утверждать, что автор этих трех акварелей - Николай Бестужев, невозможно: по художественному качеству они значительно ниже лучших его пейзажных работ, исполненных в Чите. С другой стороны, возможно, что это авторские повторения, упрощенные и сделанные наспех. Ведь в той же упрощенной манере Николаем Бестужевым были исполнены повторения и некоторых читинских видов, например, «Вид Комендантского сада в Чите» и «Берег Ингоды в Чете». Повидимому, все эти пять акварелей вместе с некоторыми видами Петровского завода готовились Николаем Бестужевым кому-то в подарок.

Но по каким-то причинам эти листы остались у самого художника, а затем перешли к брату его Михаилу, который и снабдил их пояснительными надписями. Что же касается оригиналов многочисленных пейзажных видов, созданных Николаем Бестужевым с натуры в дни перехода из Читы в Петровский завод, -  видов, в которых он выразил, несомненно, с большим искусством свои непосредственные впечатления от великолепной сибирской природы, то оригиналы эти, по всем данным, были им раздарены товарищам, и ни один из них до нас не дошел. Именно эти работы Бестужева А. П. Беляев мог видеть спустя полвека у родных декабристов: они-то и вызвали, по всей вероятности, его восторженный отзыв.

Во время перехода был отправлен на поселение X.М. Дружинин, участник Оренбургского тайного общества. Он прожил около двух лет вместе с декабристами в Читинском остроге. Узнав о его предстоящем отъезде, узники решили воспользоваться этим, чтобы послать, минуя цензуру III Отделения, письма родным со своими портретами. Дружинин входил в состав второй партии. Накануне выхода второй партии из Читы В.И. Штейнгель передал ему письмо для жены, «при котором отправлялся портрет», -  как отметил декабрист у себя в дневнике. А вот запись в том же дневнике, сделанная на тринадцатый день пути: «Дружинин отправился на поселение и с ним мой портрет». Тут речь, несомненно, идет об одном из тех портретов, которые Николай Бестужев делал в Читинском остроге.

Штейнгель был в большой дружбе с Михаилом Бестужевым, и его портреты Николай исполнял, конечно, не раз. Возможно, что и другие декабристы вместе с письмами посылали свои портреты, которые исполнял в Чите Бестужев: у Дружинина, когда он отправлялся на поселение, был с собой ящик с двойным дном, и в этом ящике он вез письма товарищей. Наконец возможно, что в этом чемодане находился писанный Бестужевым портрет самого Дружинина; ведь исполнил же Бестужев в 1831 и 1832 гг. портреты товарищей Дружинина по Оренбургскому обществу - Д.П. Таптыкова и В.П. Колесникова, когда кончился срок их пребывания на каторге и они были отправлены из Петровской тюрьмы на поселение. Ящик Дружинина попал в руки провокатора Медокса, который в одном из доносов указывал, что «двойное дно скрывало письма к А.И. Пущиной, княгине Е.А. Шаховской, большой куверт жене Штейнгеля».

Все находившиеся в ящике письма и портреты были отобраны, и где они теперь - неизвестно. Авторских же повторений портретов Штейнгеля и Дружинина в основном собрании, принадлежавшем Бестужеву, почемуто не оказалось. Так и остаются неведомыми портреты Штейнгеля и Дружинина, которые были, как мы предполагаем, исполнены Бестужевым в Читинском остроге незадолго до перехода в Петровскую тюрьму. Дневка в Хара-Шибире была предпоследней. На последнюю дневку вторая партия декабристов, куда входили Бестужевы, остановилась 22 сентября у деревни Харауз. А 23 сентября, уже в каземате Петровского завода, Михаил Бестужев занес заключительную запись в свой путевой дневник: «Последний переход до Петровского завода (28 верст. Всего от Читы 6341/2).

Дорога вела в междугорие и теснины. Все как бы предвещало приближение к нашему кладбищу, где уже выкопаны для нас могилы, но все шли весело. Версты за полторы открылся мрачный Петровский завод, отличающийся огромностью и своею крытою крышкою от прочих зданий. Остановились, чтоб дать солдатам надеть ранцы. Мы с пригорка смотрели на нашу будущую обитель - и шутили!!.. При вступлении в завод высыпало множество народу. У дома Александры Григорьевны все наши дамы стояли у ворот. С веселым духом вошли мы в стены нашей Бастилии, бросились в объятия товарищей, с коими 48 дней были в разлуке, и побежали смотреть наши тюрьмы. Я вошел в свой номер. Темно, сыро, душно. Совершенный гроб!»

16

Глава XVI

ПЕТРОВСКИЙ ЗАВОД. - ИНТЕРЬЕРЫ КАМЕР (БЕЗ ОКОН) С ИЗОБРАЖЕНИЯМИ А.Е. и А.В. РОЗЕН, С.Г. и М.Н. ВОЛКОНСКИХ

Так началось девятилетнее пребывание Николая и Михаила Бестужевых в каземате Петровского завода. Еще в Читинском остроге до декабристов дошли слухи о том, что в камерах новой тюрьмы нет окон. Слухи эти вызвали большую тревогу, и жены декабристов еще до начала перехода повели упорную борьбу против этого бесчеловечия и произвола. Получив в начале июня 1830 г. в Чите подробные сведения о тех ужасных условиях, в которых мужья их окажутся в новой тюрьме, смелые женщины решили отправить письма-протесты шефу жандармов.

На первых порах ни к каким результатам обращения эти не привели. «Итак, дорогой батюшка, все, что я предвидела, все, чего я опасалась, все-таки случилось, несмотря на все красивые фразы, которые нам говорили, - писала отцу А.Г. Муравьева в первом письме, отправленном ею из Петровского завода. - Мы - в Петровском и в условиях в тысячу раз худших, нежели в Чите. Во-первых, тюрьма выстроена на болоте, во-вторых, здание не успело просохнуть, в-третьих, хотя печь и топят два раза в день, но она не дает тепла, и это в сентябре, в-четвертых - здесь темно: искусственный свет необходим днем и ночью; за отсутствием окон нельзя проветривать комнаты».

«Самым ужасным, - пишет о Петровской тюрьме в своих воспоминаниях М.Н. Волконская, - было отсутствие в камерах окон; у нас горел огонь целый день, что очень утомляло зрение». А в ответ на письмо сестры, которой она послала портрет свой на фоне Читинского острога, М.Н. Волконская, вскоре по прибытии в Петровский завод, писала: «Вы расстроились при виде острога, но если б вы могли представить себе Петровск, я думаю, что ваш отклик был бы душераздирающим». Вскоре письма, с которыми жены декабристов обратились к высокопоставленным родственникам и друзьям в столице, возымели свое действие. «Когда в Петербурге в высшем обществе узнали, что мы живем в темных тюрьмах, - сообщает Лорер, - то общее мнение громко обвиняло правительство за бесчеловечное с нами обращение».

Одно из писем, посланное М.Н. Волконской Е.А. Шаховской, пришло к адресату вместе с письмом Бенкендорфа; тот уведомлял Шаховскую о «милостивом» решении царя, который якобы «по собственному побуждению беспредельного своего великодушия высочайше повелеть изволил, чтобы в остроге сделаны были светлые окна». Попутно Бенкендорф счел нужным выразить свое возмущение «неумеренным ропотом» жен декабристов: «При сем не могу я не заметить, что жены, разделяющие по собственному непреодолимому своему желанию участь в сем остроге несчастливых своих мужей, неумеренным ропотом своим на случайные, но необходимые неприятности, оказывают неблагодарность к монарху милосердному, сделавшему уже все возможное к облегчению их жребия и отменившему даже, для их утешения, некоторые постановления существующих коренных узаконений».

Какую-то роль в этой увенчавшейся успехом борьбе за прорубку окон в тюремных камерах Петровского сыграли рисунки и акварели Николая Бестужева, запечатлевшие эти «гробы», эти, по образному выражению Михаила Бестужева, «темные стойла Петровского каземата». Сообщая об отсутствии окон в камерах, Лорер пишет: «Помню, что Бестужев срисовал во многих <экземплярах> наше печальное жилище, и рисунки эти рассеялись по всей России». В своих мемуарах Розен вспоминает: «Наши жены, в особенности Трубецкая, Муравьева, Волконская и Нарышкина, красноречиво описывали родным наше мрачное жилище». И далее: «Жена моя послала князю Одоевскому портрет сына его, сидящего в своем нумере в полумраке, как в пещере». То была акварель Николая Бестужева, и весьма возможно, что, попав в руки генерал-майора князя И.С. Одоевского, она возымела какое-то действие при решении вопроса о прорубке окон в камерах Петровского острога.

Незадолго до отъезда из Читы жены декабристов - Трубецкая, Волконская, Муравьева, Фонвизина, Нарышкина и Давыдова - обратились к Бенкендорф у с письмами, в которых просили не разлучать их в Петровском заводе с мужьями. В одном из дел III Отделения сохранились эти шесть писем. В каждом из них жена декабриста пишет о том, что единственное ее желание - делить с мужем тюремное помещение, каким бы оно ни было. И несмотря на то, что это грозило явным ущербом их здоровью, уже в первые дни по прибытии в Петровский завод жены декабристов добились права - хотя разрешение из Петербурга еще не было получено - жить вместе с мужьями в тюремных камерах. Этому способствовало, в частности, то, что в тюрьме каждому заключенному полагалась отдельная камера. «Я дозволил всем девяти женам государственных преступников, при команде моей живущим, по настоятельной просьбе первых, проживать в казарме с своими мужьями», - рапортовал Лепарский 30 сентября 1830 г. начальнику III Отделения.

Жены декабристов твердо решились переехать в острог потому, что тюремное начальство предложило им навещать мужей, как это было в Чите, лишь через два дня на третий. «Эта жизнь от свидания до свидания, которую нам приходилось выносить столько времени, - писала Е.И. Трубецкая матери 28 сентября 1830 г. из Петровской тюрьмы, - нам всем слишком дорого стоила, чтобы мы вновь решились подвергнуться ей: это было бы свыше наших сил. Поэтому все мы находимся в остроге вот уже четыре дня. Нам не разрешили взять с собой детей, но если бы даже позволили, то все равно это было бы невыполнимо из-за местных условий и строгих тюремных правил» (дети - это дочери Трубецкой, Муравьевой и Анненковой, а также сын Давыдовой, родившиеся в Чите). В том же письме Трубецкая сообщала: «Если позволите, я опишу вам наше тюремное помещение. Я живу в очень маленькой комнатке с одним окном, на высоте сажени от пола, выходит в коридор, освещенный также маленькими окнами. Темь в моей комнате такая, что мы в полдень не видим без свечей. В стенах много щелей, отовсюду дует ветер, и сырость так велика, что пронизывает до костей».

А вот что писала в тот же день из Петровского острога Н.Д. Фонвизина: «Вы себе и представить не можете этой тюрьмы, этого мрака, этой сырости, этого холода, этих всех неудобств. То-то чудо божие будет, если все останутся здоровы и с здоровыми головами, потому что так темно, что заняться совершенно ничем нельзя». В темных, душных камерах острога стали жить и все остальные жены заключенных, - в том числе М.К. Юшневская и А.В. Розен, приехавшие к своим мужьям уже тогда, когда те совершали переход из Читы в Петровский. Поселившись в тюрьме, Юшневская писала 27 сентября 1830 г.: «Я, желая разделить вполне участь мужа моего, поступила в острог, где занимаю один нумер с ним; здесь мы лишены не только воздуха, но и дневного света». Лорер, конечно, не преувеличивал, когда говорил, что это «печальное жилище» Николай Бестужев «срисовал во многих экземплярах». И прежде всего в числе акварелей были, по-видимому, такие, в которых он, по просьбе жен, запечатлел каждую из них вместе с мужем в той камере, которая была для них отведена.

Лишь три такие акварели Николая Бестужева, исполненные им в первые же недели пребывания декабристов в Петровском, сохранились до наших дней. Одна из них изображает А.Е. Розена с женой в камере № 11, отведенной для них в остроге, вторая - С.Г. Волконского с женой в камере № 54, третья - другую сторону той же камеры. Акварели эти дают наглядное представление об узких «стойлах», куда свет проникал лишь из коридора сквозь окно, прорубленное над дверью и забитое решеткой (дверь в коридор открывать позволяли, но делать это можно было лишь в недолгие летние месяцы, так как морозы в Петровском начинались в сентябре и продолжались до июня). Бестужев, бесспорно, с большой точностью запечатлел на акварелях быт декабристов в этих кельях.

Первая акварель изображает скромную обстановку в камере Розена, - виден шкаф, сбитый из простых досок, лежанка, посередине стол с единственным стулом и у стены небольшой столик. И лишь несколько портретов над столиком оживляют тюремную обстановку. У стола, находящегося посередине камеры, сидит Анна Васильевна Розен; муж диктует ей письмо. Акварель эту художник подарил Розену и его жене, с которыми был очень дружен. В позднейшие годы они передали акварель сыну своему Евгению, который родился летом 1826 г. в Петербурге, а после отъезда Анны Васильевны в Сибирь был взят на воспитание сестрой ее, М.В. М алиновской. Под акварелью рукою А.В. Розен написано: «Наш ему ангельском у другу Энни». В торая надпись - «рисовал Бестужев-декабрист» - сделана, надо думать, Евгением Розеном. Ныне акварель хранится в Историческом музее.

«Каждый убирал свою келью по своему вкусу и по своим средствам», - пишет один из декабристов, рассказывая о жизни в Петровском остроге. В камере Волконских, изображенной Бестужевым, прежде всего привлекают внимание клавикорды. В своих воспоминаниях М.Н. Волконская рассказывает следующее: оказывается, когда в декабре 1826 г. она поехала к муж у в Сибирь и по дороге побывала в Москве у своей невестки Зинаиды Волконской, та тайком велела привязать к кибитке клавикорды. «Каждая из нас как могла лучше устроила свою тюрьму, - сообщает М.Н. Волконская. - В нашей камере я обтянула стены шелковой материей (своими бывшими занавесям и, присланными из России), у меня было фортепиано, библиотека, два дивана, словом, было почти нарядно». На стенах много портретов, - в том числе портреты H.Н. Раевского. На акварели художник изобразил Волконскую за клавикордами, рядом стоит Волконский.

В апреле 1831 г. Мария Николаевна послала обе акварели своим родным в Петербург. «Я уже несколько дней не живу в остроге, - писала она сестре С.Н. Раевской. - Там производятся большие изменения - проделываются окна. Все номера будут оштукатурены, они не будут более иметь вид, как на рисунке, который я прилагаю к письму. Так не огорчайтесь же, если комната покажется несколько мрачной, и помните, что она будет выглядеть совсем по-иному. Не уверена, узнаете ли вы меня в этой вы тянутой черной фигуре, - она должна изображать меня; мне мало польстили, что же касается Сергея, то он совсем не похож на себя. Во всяком случае, я уверена, что этот маленький рисунок доставит вам удовольствие, если вы хотя бы узнаете портреты наш его дорогого отца, которыми я себя окружаю».

В другом письме, отправленном в июне того же года, Волконская писала сестре: «Сергей просит тебя, если ты получила внутренний вид наш его номера, передать его Репнину, прося от нашего имени заказать с него копию для доброй матушки. Теперь, когда окна прорублены и дню позволено освещать тюрьму, этот рисунок не сможет производить на нее болезненного впечатления, и ты доставишь большое удовольствие Сергею, подарив подобный <рисунок> моей bellemère». Вскоре С.Н. Раевская написала сестре о том, какое впечатление произвел на нее подарок. В ответном письме М.Н. Волконская сообщала: «Я получила, моя добрая Софи, твое письмо от 29 июня и я в восторге, что внутренний вид нашего жилища так тебе понравился. Теперь прибавь к нему маленькое окно на расстоянии трех аршин от пола и ты будешь иметь верное представление о нем. Ты не ошиблась, думая, что узнаешь свой портрет над пианино; они все тут: мама, сестры, братья, не достает лишь портрета Элен».

Ныне обе акварели, изображающие камеру Волконских в Петровском остроге, принадлежат Историческому музею. М.Н. Волконская, конечно, права, давая невысокую оценку этим работам Бестужева. По-видимому, то были первые его произведения в этом жанре. Опыт Бестужева-художника сводился до переезда в Петровскую тюрьму главным образом к портретным и пейзажным работам. Вот почему, когда там он впервые взялся за исполнение интерьерных видов, работы эти оказались несовершенными. Но зато они сохраняют свою ценность как единственные произведения, запечатлевшие те тяжелые условия, в которых декабристы и жены их находились первые восемь месяцев в Петровском остроге. Только в мае 1831 г. в камерах была закончена прорубка окон. Причем окон столь невзрачных, что дневной свет едва давал возможность заключенным читать и работать без свечи.

В одном из своих позднейших писем Михаил Бестужев говорит: «Не стану повторять историю милостивого разрешения о пропуске нескольких лучей в наши конюшни». А Лорер, указав в своих «Записках», что окна, наконец, были прорублены, добавляет: «Но как? Окна, по повелению из Петербурга и по тамошним планам, были сделаны узкие и под самым почти потолком, а решетки все же много отнимали света, особенно у людей, занимающихся рисованием». Тут мемуарист, конечно, прежде всего имеет в виду Николая Бестужева. И действительно, для того, чтобы в дальнейшем иметь возможность исполнять в Петровском остроге при дневном свете портреты товарищей, Бестужеву пришлось придумать специальное приспособление в виде своеобразных подмостков, которые давали ему возможность поднимать стол и стул на уровень узенького оконца.

17

Глава XVII

ПОРТРЕТЫ Н.П. РЕПИНА, М.К. КЮХЕЛЬБЕКЕРА и Д.П. ТАПТЫКОВА, ИСПОЛНЕННЫЕ В ПЕТРОВСКОМ КАЗЕМАТЕ (ИЮНЬ - АВГУСТ 1831 г.). - ПОРТРЕТ А.И. ЯКУБОВИЧА - НОВЫЙ ЭТАП В ЖИВОПИСНОМ МАСТЕРСТВЕ БЕСТУЖЕВА (КОНЕЦ 1831 г.)

Основная работа по созданию портретной галереи декабристов была проделана Николаем Бестужевым в стенах Петровского острога. Семьдесят один человек был заточен здесь осенью 1830 г. и, за исключением четырех - Таптыкова, Колесникова, Ипполита Завалишина (тоже осужденного по делу Оренбургского общества и доставленного в Петровский острог) и Кучевского, - это были наиболее активные участники декабристских тайных обществ, осужденные по первым пяти разрядам. Многоообразная культурная жизнь, налаженная декабристами в Читинском остроге, стала в Петровском еще интенсивнее, -  и в ней Николай Бестужев играл виднейшую роль.

Тем не менее в Петровском он не только исполнял портреты товарищей по окончании срока каждого разряда, перед отправкой на поселение каждой группы, он писал своих соузников и просто в свободное от многочисленных занятий время, когда тому или иному декабристу пребывать на каторге оставалось еще долгие годы. Многие из исполненных Бестужевым в Петровском остроге портретов дошли до нашего времени в составе основного собрания, принадлежавшего Бестужеву; частично сохранились они в бумагах тех, кому были подарены художником. Наша задача - выяснить, какие портреты декабристов - дошедшие до нас или утраченные - были им выполнены тогда, установить их хронологию и рассказать об их живописных особенностях.

Среди узников Петровской тюрьмы находились четверо осужденных по пятому разряду: Николай Репин, Михаил Кюхельбекер (брат друга Пушкина), Андрей Розен и Михаил Глебов. Но в то время как первым двум при утверждении приговора Верховного суда срок каторжной работы был уменьшен, в отношении Розена и Глебова приговор был оставлен «без смягчения». Поэтому им пришлось пробыть в Петровской тюрьме еще год после того, как для Репина и Кюхельбекера 10 июля 1831 г. истек срок пребывания на каторге. Портреты Репина и Кюхельбекера Бестужев исполнил перед их отъездом на поселение. Трагической оказалась дальнейшая судьба Репина. Человек незаурядных способностей и замечательного ума, он получил разностороннее воспитание под руководством своего дяди, адмирала Карцева, директора Морского кадетского корпуса, «отъявленного вольтерианца».

Семнадцатилетним офицером гвардейской артиллерии Репин участвовал в походе 1813-1814 гг. Позднее он принял участие в подготовке восстания. «Незадолго до отъезда своего из тюрьмы, он надеялся еще на счастливый и скорый оборот в жизни», - писал о нем Розен. По словам Якушкина, Репин, «весьма восприимчивый по природе своей <...> не очень терпеливо переносил заточение и рвался на свободу». Но случилось так, что после выхода из каземата Репин прожил на свете лишь два с небольшим месяца: в ночь на 28 сентября 1831 г. в селе Верхоленском Иркутской губернии, в той избе, где жил Репин, вспыхнул пожар, и Репин сгорел вместе с декабристом А.Н. Андреевым, остановившимся у него проездом. Портрет, исполненный Бестужевым, интересен тем, что является единственным изображением Репина.

Не существует также других изображений и Михаила Кюхельбекера, лейтенанта гвардейского экипажа, который активно участвовал в восстании (оба портрета - в основном собрании; на каждом - подпись изображенного). Через несколько недель после отъезда на поселение Репина и Кюхельбекера Бестужев прибавил к основному собранию еще один портрет: на нем был изображен Д.П. Таптыков, отправленный на поселение в августе 1831 года. Вместе с портупей-прапорщиками В.П. Колесниковым и X.М. Дружининым, прапорщик Оренбургского гарнизонного полка Таптыков был участником тайного общества, которое с провокационной целью организовал Ипполит Завалишин в 1827 г. и предал правительству.

Поводом к созданию Общества явились, как гласит обвинительное заключение, «ложно понимаемая любовь к отечеству и воспламенение ума происшествиями 14 декабря 1825 года». Суд вынес суровый приговор: некоторые из арестованных, в том числе Таптыков, Дружинин и Колесников, были осуждены на четвертование, замененное каторжными работами. В конце 1828 г. они были доставлены «по канату», то есть прикованными к железному пруту, в Читинский острог, где и отбывали наказание вместе с декабристами. Правительство справедливо считало этих юношей последователями декабристов. Поэтому закономерно, что в августе 1831 г. портрет Таптыкова (так же как через год и портрет Колесникова) Николай Бестужев приобщил к своей коллекции.

Портреты Репина, Кюхельбекера и Таптыкова исполнены в той же манере, какая была свойственна Бестужеву в Читинском остроге, и на том же художественном уровне. По-видимому, в первые месяцы пребывания в Петровском остроге Бестужев был настолько поглощен насущными бытовыми заботами, что у него не было времени систематически заниматься акварельной живописью и совершенствовать свое мастерство. Поэтому перечисленные три портрета, написанные в июне - августе 1831 г., по манере исполнения мало чем отличаются от портрета Люблинского, сделанного за два года до того. Характеристика изображенных лиц не очень содержательна, колорит жесткий, краски тусклые.

Весьма возможно, что причина некоторых недостатков - спешка, вызванная быстрым отъездом заключенных на поселение. Но через три-четыре месяца после того, как были исполнены портреты Репина, Кюхельбекера и Таптыкова, Бестужев создал портрет совсем другого качества не только по силе характеристики, но и по чисто живописным достоинствам. На портрете изображен Александр Якубович. Он должен был покинуть острог не скоро, в составе той группы осужденных, которая была приговорена к наиболее долгому сроку каторги. Портрет этот по многим причинам заслуживает особого внимания, поэтому мы остановимся на нем подробнее.

Почти каждый из участников восстания декабристов, запечатленный Бестужевым, прожил жизнь, столь богатую событиями, что она могла бы послужить материалом для интереснейшей повести. Большая заслуга художника в том, что во многих портретах, созданных в Петровской тюрьме в позднейшие годы, он показал себя мастером углубленной характеристики, сумел передать не только внешние черты, но и внутреннюю сущность изображаемого лица. И хотя портрет Якубовича был исполнен отнюдь не в позднейшие годы, он является одним из наиболее примечательных в этом отношении произведений Бестужева. Под портретом Якубовича написано его рукой: «А. Якубович. 1831 года - 12 отделение» (тюрьма делилась на 12 отделений, в каждом отделении было по пять-шесть камер).

Когда смотришь на этот портрет, в памяти невольно возникают слова Пушкина, сказанные им в письме к А.А. Бестужеву, написанном за две недели до восстания. Осведомляясь о том, кто писал о горцах в «Северной пчеле», Пушкин спрашивал: «Не Якубович ли, герой моего воображения? Когда я вру с женщинами, я их уверяю, что я с ним разбойничал на Кавказе, простреливал Грибоедова, хоронил Шереметева etc. - в нем много, в самом деле, романтизма. Жаль, что я с ним не встретился в Кабарде - поэма моя была бы лучше».

Познакомившись с Якубовичем в 1821 г. на Кавказе, куда тот был выслан за участие в дуэли, В.К. Кюхельбекер писал о нем: «Он человек, исполненный чувства и благородства и пламенный любовник свободы». А за полгода до восстания, советуя брату «узнать его короче», Пущин писал о Якубовиче: «Ты не узнаешь в нем прежнего шалуна - все это прошло. Грузинский воздух прогнал дурь из головы: он там наблюдал, думал и учился. Впрочем, опять не надобно искать в нем совершенства, как некоторые полагают в Москве. Я всегда с удовольствием с ним видался: рассказы его были для меня занимательны, хотя я любил бы, чтобы он не делал столько восхищений и не употреблял бы высокопарных слов».

Многие мемуаристы с восторгом вспоминали «осанку и смелость» Якубовича. Человек сложного характера и бурной жизни, Якубович был воплощением противоположных чувств. В молодые годы отчаянный кутила и бретер, он в то же время грудью становился на защиту людей, несправедливо обиженных; смелый и пылкий, прославившийся отчаянной храбростью, в своих рассказах превозносивший только самого себя, он, тем не менее, любил простых солдат, которые платили ему тем же за всегдашние заботы. Многие современники видели в нем «нечто идеальное, возвышенное»; по их мнению, «это был Дантон новой революции».

В действительности, Якубович формально даже не состоял членом Северного общества, хотя и принимал деятельное участие в совещаниях заговорщиков. Позиция его была весьма противоречива. Якубович «воспламенял колеблющихся», говорил о своей готовности осуществить убийство Александра I, поддерживал тех, кто считал необходимым для успеха переворота убить Николая I. Однако, когда, в день восстания, он оказался на площади близ нового царя, он мирно разговаривал с ним и вызвался идти от его имени уговаривать восставших сложить оружие...

Накануне 14 декабря Якубович взял на себя обязательство поднять Гвардейский экипаж и привести артиллерию в Измайловский полк, но обещаний этих не выполнил, а с другой стороны, после беседы с Николаем I, он убеждал декабристов держаться крепко и вернул на площадь дрогнувшую часть Егерского полка. При всех этих поступках, казалось бы совершенно противоположного свойства, Якубович в основе своей был человек благородный. Недаром декабристы относились к нему как к товарищу, а Кюхельбекер, получив известие о смерти Якубовича, писал, вспоминая жизненный путь покойного и как бы подводя в своем стихотворении итоги его деятельности:

Он был из первых в стае той орлиной,
Которой ведь и я принадлежал...

Царь расправился с ним жестоко: Якубович был осужден по первому разряду, то есть приговорен «к смертной казни отсечением головы», замененной каторжными работами «вечно».

На каторге Николай Бестужев часто беседовал с Якубовичем, давал ему читать кавказские повести брата, Александра Марлинского. С Якубовичем Марлинский был знаком еще с 1823 г.; восторгаясь его рассказами о Кавказе, он уже тогда отразил их в одной своей повести. «Якубович был твоею музою», - писал Марлинскому в 1825 г. его московский приятель, прочитав эту повесть.

Случилось так, что, находясь в Кавказском корпусе и участвуя в боевых действиях против горцев, Марлинский написал брату Николаю несколько слов о Якубовиче: «Александра Ивановича вспоминают многие черкесы, и те которые за, и те которые против его дрались. Мастер был он пенить боевую пыль! Поклонитесь ему от меня». «Якубович благодарит тебя за поклон и приписку, - отвечал Николай брату, - велит сказать, что ему снится и видится Кавказ, и ежели он еще живой выйдет на поселение, то хочет туда проситься. Быть может, ты будешь его командиром».

А в другом письме, сообщая о том, как его товарищи по заключению отнеслись к повести Марлинского «Мулла Нур», Николай Бестужев воссоздает живой образ Якубовича: в каземате Якубович остался таким же увлекательным рассказчиком, каким был до каторги. «Якубович, с которым мы читали его <«Мулла Нур»>, был нашим дольмачем, для объяснения: резаных хвостов, лезгинки, летнего положения и проч. Он находит, что Самур и Тенга описаны с верностью очевидца и что ты подарил ему счастье помолодеть 16-ю годами, перенесши его в жизнь боевую, полную надежд и будущего. Он просит тебя обратить внимание на нравы Адыге и воспоминания в большой Кабарде <...>. Он также указует тебе на несколько событий, достойных твоего пера, - на поражение лезгин у берегов Норы и участие тушин с их беспримерной отвагой. В Алла-Верде, монастыре против Тылавы, можно иногда видеть этих храбрецов и красавиц их женщин.

Подвиги Нурмамедабелата, смерть генерала Гулякова, отважность Дуванова, жестокость и кончина Гуссейн-хана Шекинского, храбрость и превратность судьбы Мустафы хана Шерванского с его орлиным гнездом фетаги; пороки и самовластие последнего Карабаххана с его дикой роскошью и злодейскими умыслами на Сафара Гюль Мегмета и Рустам беков. Бунт грузин в 12 году, смерть майора Подлока с товарищами в Сигнахе, царевич Александр, кочующий изгнанник, непреклонный бедняк, вечно разбитый, но непобедимый. - На севере: осада и геройская защита Наура во время лже-пророка; обычаи и удаль линейных казаков, братоубийство князя Рослам-бека Мисостова: адъютант Потемкина, человек образованный, злодей, убийца - вот канва для целого романа, особенно замечателен раздел крови между мстителями. - Якубович, если его послушаться и писать обо всем, что он припоминает, не кончит до страшного суда романтических реляций о Кавказе, которым он дышит пополам с атмосферным воздухом, вместо азота и кислорода. - Чтоб кончить эту эктению одним разом, - право надобно тебе посвятить перо свое воспоминаниям геройской жизни русских и бурной борьбе горцев с ними в вашем Закавказье».

Портрет Якубовича исполнен тогда, когда в облике его еще сохранились черты былого молодечества. Бестужеву удалось запечатлеть внешность товарища по каторге с большою точностью, - об этом свидетельствует описание примет Якубовича, сделанное в 1827 г., когда его доставили на каторгу: «Александр Якубович, 29 лет, росту 2 арш. 10 вершков. Лицом смугл, глаза карие, большие, волосы на голове, бровях и бороде черные, бороду бреет, на лбе повыше правой брови имеет рану от пули с повреждением кости <...>, сухощав, плечист». А вот как описывает наружность Якубовича актер П.А. Каратыгин: «Он был высокого роста, смуглое лицо его имело какое-то свирепое выражение; большие черные на выкате глаза, словно налитые кровью, сросшиеся густые брови, огромные усы <...> придавали его физиономии какое-то мрачное и вместе с тем поэтическое значение».

Все эти черты отражены в бестужевской акварели, так же как и рана на лбу, полученная Якубовичем в одной из стычек с горцами на Кавказе. Но художник-декабрист решил не ограничиться передачей внешнего сходства, он поставил перед собой задачу передать и душевный мир человека, передать глубоко, точно. К этому Бестужева обязывала и самая индивидуальность Якубовича, во многом более сложная, более своеобразная, чем личность каждого из тех участников восстания, портреты которых он писал прежде. И ему удалось добиться не только полного сходства, - глядя на портрет Якубовича, ощущаешь и все своеобразие совершенно необычного человеческого характера. Художник добился удачи, в частности, благодаря тому, что портрет этот он писал, располагая временем, а не спеша, как тогда, когда товарищи уезжали на поселение.

В портрете Якубовича более рельефно вылеплено лицо, а лица Кюхельбекера, Репина и Таптыкова, на портретах, исполненных всего за несколько месяцев до этого, написаны робко и вместе с тем грубовато. На портрете Якубовича хорошо нарисована шея, что до того времени удавалось художнику редко; так, например, весьма неточно нарисована шея на портрете Кюхельбекера. Наконец, в портрете Якубовича появляется уже легкость, прозрачность красок, до тех пор все же не в такой степени свойственная работам Бестужева.

Портрет Якубовича - лучшее из того, что было исполнено художником на протяжении первых четырех лет пребывания на каторге, а по глубине психологической характеристики это вообще одно из самых сильных произведений Бестужева. Портрет нравился и самому художнику, - недаром в своем основном собрании, которое, по его мысли, должно было стать портретной галереей декабристов, он оставил именно этот портрет 1831 г., - хотя через восемь лет, перед отъездом Якубовича на поселение, исполнил другой. Своеобразная поэтичность облика Якубовича выразительно передана на превосходной акварели 1831 года. В этом портрете Бестужев продемонстрировал высокий профессиональный уровень, он показал себя здесь портретистом, которому под силу справиться с передачей внутренней сущности такого незаурядного человека, как Якубович.

Художник достиг в этом портрете того уровня мастерства, в сравнении с которым портреты, созданные ранее, являются еще недостаточно совершенными. Вместе с тем, портрет этот знаменует собою как бы некий рубеж в акварельном искусстве Бестужева: художник больше никогда не возвращался к той манере исполнения, в которой работал на каторге вплоть до создания портрета Якубовича.

18

Глава XVIII

ПОРТРЕТЫ, ИСПОЛНЕННЫЕ В ПЕТРОВСКОЙ ТЮРЬМЕ В ИЮЛЕ 1832 г.: М.Н. ГЛЕБОВА, А.Е. РОЗЕНА. -  ПОРТРЕТЫ, ИСПОЛНЕННЫЕ В ДЕКАБРЕ 1832 г. - ЯНВАРЕ 1833 г.: К.Г. ИГЕЛЬСТРОМА, А.И. ОДОЕВСКОГО, П.А. МУХАНОВА, М.И. РУКЕВИЧА, П.Д. МОЗГАНА, И.И. ИВАНОВА, В.П. КОЛЕСНИКОВА, П.С. БОБРИЩЕВА-ПУШКИНА (НЕ СОХРАНИЛСЯ), А.П. и П.П. БЕЛЯЕВЫХ, Н.И. ЛОРЕРА, А.И. ВЕГЕЛИНА, П.В. АВРАМОВА, И.Ф. ШИМКОВА, М.М. НАРЫШКИНА, A.H. МУРАВЬЕВА, А.В. ПОДЖИО.

В 1832 г. многие узники Петровской тюрьмы были освобождены от каторжной неволи: двадцать человек заключенных получили право покинуть каземат. То были прежде всего Михаил Глебов и Андрей Розен; так же как и Репин и Кюхельбекер, они входили в пятый разряд, но срок их пребывания на каторге истекал лишь 11 июля 1832 г. Тогда же, в июле 1832 г., Бестужев исполнил портреты Глебова и Розена. Оба портрета сохранились в основном собрании. По-видимому, художнику не хватило времени закончить работу: на портрете Глебова ухо едва обрисовано, на портрете Розена маска лица лишь подготовлена, волосы не закончены, куртка только намечена. Весьма возможно, впрочем, что законченные портреты Глебова и Розена художник тогда же подарил им самим, а себе оставил повторения, завершить которые так и не успел. «Михайло Глебов» - расписался декабрист на своем портрете, оставшемся у Бестужева. А вот какую надпись сделал Розен на своем портрете: «Воспоминание есть единственный рай, из которого ни в каком случае нет изгнания. Андрей Розен». Слова эти получили большое распространение среди узников Петровского, запомнили их навсегда и Бестужевы.

Через четыре с лишним года после того, как Розен сделал эту надпись, Николай Бестужев писал брату Александру: «При воспоминаниях, обоюдно знакомых, достаточно одного намека, чтоб они развернулись в нас всею цепью и чтобы воображение наше перебежало по всем ее звеньям. Знал ли ты наш его Розена? Он говаривал, что воспоминание есть единственный рай, из которого нет изгнания! И он говорил правду: для тех, кому нет ни настоящего, ни будущего, прошедшее есть рай, в котором они, как праведники, наслаждаются блаженством воспоминания».

О том же с горечью писал Николай Бестужев в письме к Софье Степовой, цитированном выше: «У меня, у которого отнято и нет ни настоящего, ни будущего, осталось одно только прошедшее». И много лет спустя, в конце 1851 г., уже на поселении, Николай Бестужев писал другу: «У меня нет ни настоящего, собственно говоря о себе, ни будущего, осталось одно прошедшее, и это прошедшее есть для меня теперь хлеб насущный». Те же мысли выражены и в письмах Михаила Бестужева: «Для нас, похоронивших с собою наше настоящее и будущее, осталось одно прошедшее, чем мы жили и живем».

В словах Розена, написанных им на своем портрете, выразились горькие думы всех декабристов, томившихся в неволе, - вот почему слова эти нашли такой глубокий отклик в их сердцах. Осужденным по четвертому разряду предстояло пробыть на каторге еще целый год. Полной неожиданностью была весть об их освобождении от каторжных работ, полученная в Петровской тюрьме в декабре 1832 г. Сократить декабристам срок пребывания на каторге Николай I решил по случаю рождения у него 13 октября 1832 г. сына Михаила, - к слову сказать, оказавшегося впоследствии «человеком довольно ограниченным, государственно ограниченным, государственно малообразованным». Но каким бы он ни был, а по иронии судьбы декабристы, цвет передовой русской интеллигенции, от рождения этого ограниченного человека неожиданно оказались в выигрыше.

8 ноября 1832 г. Николай I подписал указ Правительствующему сенату, в котором осужденным на двадцатилетнюю каторгу срок сокращался до пятнадцати лет, осужденным на пятнадцать лет - до десяти, а зачисленные в четвертый разряд и тем самым осужденные на восемь лет каторги отправлялись на поселение немедленно. В этом указе были такие строки: «Ныне по случаю восприятия от святой купели новорожденного четвертого любезнейшего сына нашего, великого князя Михаила Николаевича, желая явить новый опыт милосердия нашего к участи помянутых государственных преступников, всемилостивейше повелеваем <...> Муханова, Фонвизина, Фаленберга, Иванова, Мозгана, Лорера, Аврамова, Бобрищева-Пушкина 2-го, Шимкова, Александра Муравьева, Беляева 1-го, Беляева 2-го, Нарышкина и Александра Одоевского, оставленных в работе 8 лет, освободив от оной, обратить на поселение в Сибирь».

Одновременно Николай I сократил срок наказания членам Общества военных друзей - А.И. Вегелину, К.Г. Игельстрому и М.И. Рукевичу, отбывавшим каторгу вместе с декабристами, а также В.П. Колесникову, и разрешил отправить на поселение всех четырех. Таким образом, в конце 1832 г. восемнадцать узников Петровского острога получили право отправиться на поселение. «Признаюсь, что радость наша была велика и совершенно неожиданна, так как мы ожидали нашего поселения только через год и не знали, что наш срок сокращен по случаю рождения в. к. Михаила Николаевича», - сообщает в своих воспоминаниях Лорер. Лишь через полтора месяца со дня подписания указ Николая I дошел до Петровского завода.

Сохранилось письмо Вегелина, в котором рассказано, как декабристов оповестили об этой «милости»: «25-го декабря, день столь торжественный для всякого христианина, мы получили приказание собраться в большой зале, находящейся в самом здании нашей казармы, и там нам прочли указ его величества, согласно которому 18 из заключенных получили свободу; первый момент, как вы можете хорошо себе представить, был преисполнен одним всеобщим ликованием, но понемногу мысль о разлуке с людьми, столь близкими нашему сердцу, в сильной степени его смутила; нам дан был срок до 12 января, чтобы приготовиться к дороге».

Новый 1833 год все находившиеся в стенах Петровского острога встретили вместе, а уже в первые дни января комендант тюрьмы начал отправлять заключенных на поселение группами в четыре человека. Первыми покинули Петровскую тюрьму Игельстром, Одоевский, Муханов и Фаленберг. Об отправке второй группы Юшневская рассказала в письме к деверю: «17 числа сего месяца проводили еще четырех: Рукевича, Мозгана, Иванова и еще одного молодого человека, Колесникова, который так плакал, прощаясь со всеми, остающимися в тюрьме, что всех растрогал. Прощаясь с нами, он рыдал на груди твоего брата, которого он почитал и уважал. Бедный молодой человек твердил поминутно: теперь начнутся мои тяжкие страдания, когда буду я один в кругу людей, не понимающих меня, без подпоры, без средств к содержанию себя».

В другом своем письме Юшневская сообщала о том, с какою сердечностью узники Петровской тюрьмы прощались с товарищами, уходившими на поселение: «Каждый раз прощания сии бывают очень трогательными. Родные братья не могут расставаться с бòльшею нежностью, так несчастие и одинакость положения сближают. Представь себе, что все в слезах и все огорчены душевно. И мы тут же плачем, как сестры, провожающие своих братьев».

В третью четверку вошли Павел Бобрищев-Пушкин, братья Беляевы и Лорер. Вслед за ними были отправлены Вегелин, Павел Аврамов и Шимков. В конце января 1833 г. из Петровской тюрьмы отбыл Нарышкин. Фонвизин долго болел и потому был отправлен на поселение лишь через год - в феврале 1834 г.

Дольше всех из числа осужденных по четвертому разряду в Петровском остроге оставался Александр Муравьев: 22 ноября 1832 г. умерла А.Г. Муравьева, и он решил остаться с братом Никитой, тяжело переживавшим свое горе; ходатайство Александра Муравьева было удовлетворено, и он прожил в тюрьме до окончания срока заключения брата, то есть до середины 1836 г. В основном собрании сохранились, за исключением одного, портреты всех узников Петровской тюрьмы, получивших в конце 1832 г. право отправиться на поселение.

Отсутствует лишь портрет Павла Бобрищева-Пушкина. Как нам представляется, портрет этот, по просьбе Н.Д. Фонвизиной, художник подарил ей (Фонвизина была очень дружна с Бобрищевым и принимала деятельное участие в религиозном кружке, организованном им в казематах); а о том, что портрет Бобрищева был у нее на поселении, сама Фонвизина указывает в одном из своих тогдашних писем.

Из семнадцати портретов, входящих в состав основного собрания, пятнадцать Николай Бестужев создал одновременно в декабре 1832 - январе 1833 г. Очевидно, он не написал тогда нового портрета Петра Фаленберга, так как располагал его портретом, исполненным в 1828 г. Портрет же Михаила Фонвизина, судя по некоторым его особенностям, Бестужев выполнил позже, - очевидно, уже в начале 1834 г., когда Фонвизин уезжал из Петровской тюрьмы. Остальные пятнадцать портретов сближает одна и та же своеобразная манера, которую за полгода до этого художник впервые нашел, исполняя портреты Глебова и Розена. Все семнадцать портретов выполнены в более широкой манере, нежели ранние работы. Это уже во всех случаях полноценная акварель, когда художник пишет легкими прозрачными мазками, в полной мере используя просвечивающий белый тон бумаги, находя тонкие живописные нюансы. Вместе с тем и каждая характеристика становится все индивидуальнее.

Рассматривая эти портреты, явственно ощущаешь, как формировался творческий почерк декабриста-художника. Портреты эти со всей очевидностью свидетельствуют о том, что мастерство Бестужева в Петровской тюрьме с годами возрастало. На каждом из пятнадцати портретов, исполненных Бестужевым в декабре 1832 - январе 1833 г., есть автограф изображенного (не расписался лишь Нарышкин, поэтому подпись его художник вырезал из письма и приклеил под портретом). Рукевич расписался на родном языке, по-польски. На двух портретах стоят даты - пониже своей подписи Аврамов приписал: «Ген. 1833 г.», а Иванов рядом с подписью поставил: «1833 года». Петр Беляев вслед за своим именем и фамилией написал: «На память Николаю Александровичу Бестужеву»; то же написал Александр Беляев.

Из всех декабристов, уехавших тогда на поселение, братья Беляевы были более других дружны с Бестужевым. Офицеры флота, они были знакомы с ним задолго до восстания, а старший из братьев вместе с Бестужевым плавал в 1824 г. на фрегате «Проворный». Беляевы еще с тех лет относились к нему «с восхищением», «с неограниченным уважением», а в своих воспоминаниях Александр Беляев неоднократно восторгается замечательными способностями Бестужева. В тех же воспоминаниях Александр Беляев пишет: «Помню, что Оболенский пожертвовал мне свое байковое одеяло, из которого мне было сшито что-то вроде казакина, в котором и был сделан мой портрет Николаем Бестужевым».

Уже находясь на поселении, братья Беляевы обратились к Бестужеву с просьбой послать их сестрам повторения портретов. «Николая Александровича поблагодарите вперед за обещание исполнить нашу просьбу относительно портретов: сестры очень просят прислать их», - писал Петр Беляев в Петровскую тюрьму Е.П. Оболенскому. В другом письме к нему же Александр Беляев писал: «Попроси еще Ник<олая> Алекс<андровича> о портретах, я уверен, что он не откажет этого сделать, зная, какое удовольствие он этим доставит нашим сестрам, от которых я уже вперед благодарю его». Бестужев исполнил просьбу. «Поблагодари очень Николая Александровича за присылку портретов, которые получили без всякого письма, - писал Александр Беляев. - Он сам имеет сестер и потому может судить об удовольствии добрых сестер наших». Портреты эти, являющиеся точным повторением экземпляров основного собрания, дошли до наших дней и хранятся в Литературном музее.

Из всех пятнадцати портретов, изображающих осужденных по четвертому разряду, наиболее примечателен портрет Александра Одоевского. Это не только ценное прибавление к его прижизненной иконографии, но и лучший из числа дошедших до нашего времени портретов Одоевского. Уже по одному этому новонайденному портрету суждена долгая жизнь и широкая известность. Одоевского в Сибирь привело, по словам Лорера, «не ребячество, а любовь к отечеству и стремление на развалинах деспотизма, самого самодурного, самого пагубного для общества, <построить> благо России!».

Большой поэтический талант Одоевского раскрылся в полную силу в казематах Читы и Петровского. Рассказывая о тогдашних встречах с Одоевским, Михаил Бестужев писал: «Я видел в нем молодого, пылкого человека, поэта в душе, который жил в заоблачном мире. Вся его тюремная жизнь вылилась в поэтических звуках». Товарищи по заключению высоко ставили дарование Одоевского: «главный наш поэт», говорил о нем Лорер, а Александр Беляев писал: «мы скоро увидели в нем не только поэта, но, скажу смело, даже великого поэта».

Одоевский стал выразителем настроений, дум и чаяний декабристской каторги, а его стихотворный ответ на послание Пушкина «Во глубине сибирских руд...», написанный как бы от имени всех сосланных декабристов, является одним из самых замечательных памятников русской вольной поэзии. В этом произведении Одоевскому удалось воплотить мысль о преемственности революционной борьбы: недаром строку из этого стихотворения - «Из искры возгорится пламя» - В.И. Ленин поставил эпиграфом к газете «Искра».

Работая над портретом Одоевского, Бестужев добился, несомненно, большого сходства. «Он был самого большого роста и необыкновенно приятной наружности, - сообщает об Одоевском писательница В.С. Миклашевич. - Бел, нежен. Выступающий на щеках его румянец, обнаруживая сильные чувства, часто нескромностью своею изменял его тайнам. Нос у него был довольно правильный; брови и ресницы почти черные, большие синие глаза - всегда несколько прищуренные, что придавало им очаровательную прелесть; улыбка на розовых устах, открывая прекрасные зубы, выражала презрение ко всему низкому».

Отец Одоевского, встретившись в 1836 г. с сыном, когда тот отправлялся рядовым в Кавказский корпус, сказал: «Да ты, брат Саша, как будто не с каторги, у тебя розы на щеках». Сообщая об этом, Лорер пишет: «И действительно, Александр Одоевский в 35 лет был красивейшим мужчиною, каких я когда-нибудь знал». А вот как описывала внешность Одоевского одна его родственница: «Высокого росту, худощавый, с прекрасными большими голубыми глазами, с каштановыми волосами».

Лермонтов в стихотворении «Памяти А.И. Одоевского» вспоминает «блеск лазурных глаз». Некоторые из этих черт облика Одоевского запечатлены на портрете, исполненном Бестужевым в декабре 1831 - январе 1832 г.; к тому же ему удалось передать и одухотворенность лица декабриста-поэта, и его умный взгляд. В акварели много живописности, света. И хотя художник не успел завершить работу над акварелью (недоработанными остались ухо и шея), портрет этот принадлежит к числу наиболее замечательных произведений Бестужева.

Бестужев писал Одоевского, повидимому, не раз. Во всяком случае, можно утверждать, что существовал еще один исполненный Бестужевым портрет Одоевского, для которого тот позировал в шубе с меховым воротником. Представление об этой, ныне утраченной, акварели дает литография, которая и воспроизводит ее в основных чертах. «Большая литография московского художника Скино (ныне умершего) с рисунка Н. Бестужева», - так обозначил эту вещь Розен. А самое изображение он оценивал так: «Нарисованный портрет Н. А. Бестужевым 1-м, акварельный, похож по складу лица, но выражение и глаза непохожи: они как-то прищурены, а его взгляд был открытый, живой, умный».

Литография эта, исполненная в конце пятидесятых годов, получила широкое распространение. В частности, долгие годы экземпляр ее хранил у себя Н.П. Огарев. В своих воспоминаниях об Одоевском он пишет: «И еще я сделал преступление: в моих беспутных странствиях я где-то оставил его портрет, сделанный карандашом еще в Сибири и литографированный; он представлен в какой-то чуйке с меховым воротником и очень похож». Портрет этот так нравился Огареву, что он хотел воспроизвести его в «Полярной звезде»: «Если он <портрет> у кого-нибудь есть, умоляю прислать, потому что другой портрет, который у нас, так дурен, что мы не решились приложить его к „Полярной звезде“».

В своей оценке Розен, думается, ближе к истине, чем Огарев: оригинал Бестужева литографу не удалось воспроизвести точно, - выражение лица на литографии, видимо, несколько искажено. Кому принадлежал подлинник портрета Одоевского, перерисованный А.Т. Скино, неизвестно; возможно, что он входил в коллекцию И.Д. Якушкина, сыновья которого находились в сношениях с литографом Скино.

Кроме портрета Константина Игельстрома, находящегося в основном собрании, удалось определить еще один его портрет; портрет этот, хранившийся в фондах ленинградского Музея революции в качестве неизвестно кем исполненного и неизвестно кого изображающего, был недавно разыскан нами и атрибутирован. Он явно написан Бестужевым и изображает Игельстрома. Никаких сведений о происхождении этого портрета разыскать не удалось. Ныне портрет передан в Отдел истории русской культуры Эрмитажа.

В недавние годы в Литературный музей поступили парные акварельные портреты: на одном изображен Михаил Нарышкин, на другом - его жена - Елизавета Петровна (урожденная Коновницына, дочь бывшего военного министра и сестра декабристов Петра и Ивана Петровичей). На том и на другом портрете монограмма Бестужева - «NB:». Благодаря дошедшим до наших дней письмам Е.П. Нарышкиной, есть возможность установить происхождение этих вещей. «Мы с нетерпением ждем Вашего портрета, - пишет Нарышкина матери 3 июня 1832 г. из Петровского, - что же касается наших портретов, мы их не можем еще отправить, и я отсюда вижу, как Вам хочется их увидеть».

В другом письме, отправленном через две недели, она сообщает: «Мой портрет окончен, дорогая мама, но так как я не хочу, чтобы Бавкида путешествовала без своего Филимона, то жду пока будет готов портрет Мишеля, чтобы Вы увидели оба портрета одновременно». Следующее упоминание о портретах содержится в письме от 15 июля: «Я надеюсь, что на будущей неделе смогу отправить Вам наши два портрета». 22 июля Нарышкина сообщает матери: «Портрет Мишеля еще не окончен, но он обещает быть очень похожим и доставит Вам удовольствие, я уверена в этом». И наконец, через неделю, отправляя оба портрета в Петербург, Нарышкина писала: «Вот наши два портрета, дорогая мама, - мой слишком льстит, но, однако, я на нем похожа. Я не совсем довольна портретом Мишеля, который, по моему мнению, не передает выражение его лица и представляет к тому же, его более толстым, чем он на самом деле».

Таким образом, из этих писем следует, что в мае 1832 г. Нарышкины обратились к одному из узников Петровской тюрьмы с просьбой исполнить их портреты для подарка родным. То был, конечно, Николай Бестужев, и речь, безусловно, идет именно о тех портретах Нарышкиных, которые снабжены монограммой художника и поступили в Литературный музей. Что же касается отзыва Елизаветы Петровны о портрете мужа, то подобного рода неудовольствия свойственны родственникам, которые часто идеализируют внешность своих близких. В действительности, портрет Нарышкина - декабрист сидит, положив руку на спинку стула - это превосходная вещь, мастерски исполненная.

Портрет прежде всего пленяет глубиной психологической характеристики: художнику удалось так полно передать чистоту духовного мира Нарышкина, что, глядя на один этот портрет и не прибегая к каким-либо другим документальным свидетельствам, можно было бы рассказать о характере изображенного. «У тебя теплая и высокая душа», - писал Нарышкину Лорер, который считал, что только «недостойный человек не может быть другом Нарышкина»; называя его «человек с примерною душою», Розен вспоминал: «получив совершенно светское и блестящее воспитание, сохранял он скромность, кротость»; а Оболенский писал о том уважении к Нарышкину, «которое возбуждали его добрая симпатичная натура, его кроткий, тихий нрав, его стремление к добру, его верность в дружбе».

Все эти замечательные качества характера и можно, нам представляется, «прочитать» в облике Нарышкина на том портрете, который был исполнен летом 1832 г. Николаем Бестужевым в Петровской тюрьме. Повидимому, добиться успеха - так же как и в работе над портретом Якубовича - художнику удалось, в частности, потому, что трудился он над этими портретами без всякой спешки. Чтобы достигнуть такого мастерства, ему в первую очередь нужно было много и упорно работать. Следует отметить, что хотя портрет Нарышкина выполнен в акварельной технике, но по своей «тщательно-копотливой» манере напоминает приемы, применявшиеся Николаем Бестужевым в его работах на кости; художник на этот раз занялся «тщательной отделкой», - несмотря на то, что одной из причин для перехода к работе чистой акварелью, и не на кости, а на бумаге, было желание освободиться от лишней траты времени на «отделку».

Портрет Нарышкина - большая удача. Через полгода после того, как он был выполнен, в дни, когда Нарышкин собирался на поселение, Бестужев написал второй его портрет, который и включил в свое собрание. Он значительно слабее первого и по характеристике, и по живописным достоинствам. Исполнил Бестужев и два портрета Александра Поджио тогда же, когда он работал над портретами Глебова, Розена и тех декабристов, которые были осуждены по четвертому разряду. Первый портрет Поджио следует датировать 1832-1833 гг.; это неопровержимо доказывается акварелью, на которой Александр Муравьев изобразил кабинет своего брата Никиты в доме, построенном А.Г. Муравьевой в Петровском заводе: на левой стене, среди различных портретов, виден именно этот портрет Поджио, а сама акварель Александра Муравьева датирована 1833 годом.

Портрет Поджио, как и акварель Александра Муравьева, принадлежит теперь Институту русской литературы. Другой портрет Поджио повторяет с некоторыми вариантами первый; он плохо сохранился, поэтому еще до 1917 г. была сделана попытка восстановить его в первоначальном виде, но портрет только пострадал от руки неумелого реставратора. Находится он в фондах Исторического музея.

19

Глава XIX

АВАНТЮРИСТ РОМАН МЕДОКС В ПЕТРОВСКОМ ЗАВОДЕ РАССМАТРИВАЕТ ПОРТФЕЛЬ БЕСТУЖЕВА С ПОРТРЕТАМИ ДЕКАБРИСТОВ. - ПОРТРЕТЫ, ИСПОЛНЕННЫЕ В ПЕТРОВСКОЙ ТЮРЬМЕ МЕЖДУ 1834 И НАЧАЛОМ 1837 гг.: ПОРТРЕТЫ М.А. ФОНВИЗИНА, В.П. ИВАШЕВА, Д.И. ЗАВАЛИШИНА, С.Г. ВОЛКОНСКОГО, С.П. ТРУБЕЦКОГО, И.А. АННЕНКОВА, М.С. ЛУНИНА, П.Н. СВИСТУНОВА, Н.М. МУРАВЬЕВА, Н.В. БАСАРГИНА, П.Ф. ГРОМНИЦКОГО, И.В. КИРЕЕВА, А.А. и Н.А. КРЮКОВЫХ, М.Ф. МИТЬКОВА, А.И. ТЮТЧЕВА, А.Ф. ФРОЛОВА; УТРАЧЕННЫЕ ПОРТРЕТЫ Ф.Б. ВОЛЬФА, К.П. ТОРСОНА, В.И. ШТЕЙНГЕЛЯ, И.Д. ЯКУШКИНА.

Через несколько недель после того, как декабристы, осужденные по четвертому разряду, были отправлены на поселение, в Петровскую тюрьму с провокационной целью проник авантюрист Роман Медокс. Много неприятностей могла причинить заключенным эта неожиданная встреча, - она могла, в частности, привести к уничтожению замечательной портретной галереи участников декабрьского восстания, создать которую задумал на каторге Бестужев. Лишь благоприятное стечение обстоятельств спасло от конфискации портреты декабристов, исполненные к тому времени Бестужевым. Первая авантюра Медокса, предпринятая им еще в 1812 г., привела его в Шлиссельбургскую крепость, где он просидел целых четырнадцать лет.

В июле 1826 г. в одну камеру с ним на некоторое время были помещены Николай и Михаил Бестужевы, Юшневский и Пущин, от которых Медоксу удалось выведать о восстании немало важных сведений. Весной 1827 г. Медокс был отправлен в Сибирь под надзор полиции и после многих похождений оказался в конце 1829 г. на свободе в Иркутске в качестве рядового; на самом же деле он был агентом-осведомителем III Отделения. Так как заключенные декабристы нелегально сносились со своими родными именно через Иркутск, Медокс постарался войти в доверие к тому человеку, в чьих руках и были сосредоточены эти связи. То была В.М. Шаховская, невеста Муханова, которой Николай I, несмотря на многократные ее ходатайства, упорно не давал разрешения на брак с осужденным декабристом.

Еще в 1828 г. Шаховская переехала из столицы в Иркутск и вскоре стала здесь связующим звеном между заточенными декабристами и их родственниками. Медокс, желая выслужиться и используя некоторые сведения, полученные у Шаховской, затеял грандиозную провокацию: 12 мая 1832 г. он отправил в III Отделение донос, в котором утверждал, будто в России зреет новый революционный заговор, и в заговоре этом замешаны декабристы, находящиеся в Петровской тюрьме. Несмотря на явные нелепости, нагроможденные в этом доносе, Николай I поверил в измышления Медокса и 20 января 1833 г. на докладе III Отделения наложил резолюцию, в которой были, между прочим, такие слова: «Нельзя терять времени». А еще в декабре 1832 г., когда до Николая I дошли первые сведения о «заговоре», в Сибирь был послан адъютант военного министра, ротмистр Вохин, которому было поручено «обнаружение замыслов». Прибыв в Иркутск и взяв с собой в качестве писаря Медокса, Вохин вместе с ним отправился в Петровский завод, куда приехал 11 марта 1833 г.

Декабристы, - как о том свидетельствуют воспоминания Якушкина, - о цели приезда Вохина догадывались, но о подлинной роли Медокса они не подозревали. Благодаря старым своим знакомствам с декабристами еще по каземату Шлиссельбургской крепости Медоксу удалось встретиться с некоторыми из них в Петровском и сблизиться с ними. И так как Медокс хорошо рисовал, Николай Бестужев предоставил ему возможность осмотреть свое собрание портретов. Когда, после шестидневного пребывания в Петровском заводе, Медокс составил новый донос, написанный в форме дневника, в котором разными подложными документами и выдуманными сообщениями старался обосновать свой старый донос, - он не преминул указать (к тому же дважды) на существование портретной галереи «государственных преступников». Впервые Медокс как бы вскользь сообщил о ней в записи от 14 марта.

Рассказывая о своем посещении дома Юшневской (построенного неподалеку от острога) и о содержании тех разговоров, которые он якобы вел здесь с Юшневским, а также с Никитой Муравьевым и Вольфом, Медокс заканчивает: «Н. Бестужев прислал мне свою портфель с собранием портретов всех освобожденных из Петровского завода государственных преступников, но рассматривание оных оставлено до следующего дня, по неудобности судить о живописи при свете огня» (в отличие от женатых декабристов, получивших право в любое время навещать своих жен, Николай Бестужев без специального разрешения выходить из острога не мог; поэтому портфель с портретами он передал Юшневскому, поручив ему показать их Медоксу).

15 марта провокатор вновь побывал у Юшневской и в пространной записи в дневнике-доносе отметил: «У Юшневского после обеда к кофею явился Якушкин, а потом и Вольф. Рассматривая портфель Н. Бестужева, я воспользовался случаем узнать изустные мнения государственных преступников о их собратиях». Далее, со слов своих собеседников, Медокс сообщает сведения о братьях Беляевых, Нарышкине, Муханове, Одоевском, Дружинине, Таптыкове, Фаленберге, то есть именно о тех, кто к тому времени был отправлен на поселение и чьи портреты Бестужев, как мы знаем, уже выполнил, включив их в свое основное собрание.

Можно не сомневаться, что если бы доносам Медокса был дан ход, «портфель» Николая Бестужева был бы отобран и, вероятно, уничтожен, а декабристу-художнику - строжайше запрещено писать портреты «государственных преступников». Но внимание III Отделения было поглощено сообщением о новом заговоре. Когда же не замедлила обнаружиться лживость доносов Медокса, Николай I приказал заточить его в тюрьму пожизненно (на этот раз авантюрист просидел в Шлиссельбургской крепости 22 года и был выпущен на волю лишь в 1856 г ., по приказу Александра II). Поэтому донос Медокса о портретной галерее декабристов хода не получил, и Николай Бестужев не потерял возможности продолжать свою работу. Пятьдесят человек заключенных оставалось еще в казематах Петровского завода к весне 1833 г. - после того как четвертый разряд был «обращен на поселение».

Николай Бестужев в свободное от многочисленных занятий время, несомненно, работал над портретами товарищей, которым - как и ему самому - предстояло еще томиться в тюрьме: в 1833-1839 гг. Бестужеву, конечно, случалось писать портреты декабристов задолго до того, как товарищи покидали стены тюрьмы. Но так как значительная часть дошедших до нас портретов из числа исполненных Бестужевым в Петровском остроге лишена дат, - затруднительно установить (при отсутствии к тому же прямых указаний архивно-документального характера), к какому же времени они относятся. Задача усложняется тем, что Бестужев, как правило, совершенствуя свое мастерство, не возвращался ни к одной из прежних своих манер. Отошел он и от той весьма своеобразной по свободному мазку манеры, в которой были выполнены им во второй половине 1832 и в начале 1833 г. портреты Розена, Глебова, Одоевского, Лорера и других. После создания этой серии Николай Бестужев продолжал неуклонно совершенствовать свое мастерство и, не останавливаясь на достигнутом, упорно продвигался вперед.

К январю или февралю 1834 г. относится портрет М.А. Фонвизина, из-за болезни покинувшего острог на целый год позже, чем все его товарищи по разряду. Уехал он вместе с женой. «Наталья Дмитриевна Фонвизина уехала на поселение, - сообщала М.К. Юшневская своим родным 2 марта 1834 г. - Мне было грустно с нею проститься».

Исполненный на высоком уровне мастерства портрет Фонвизина интересен, в частности, тем, что здесь впервые появилась броская многокрасочная деталь, ранее не встречавшаяся в работах Бестужева - цветной шарф, повязанный на шее: художнику захотелось передать переливы разовых, голубых и желтых тонов, и ему это удалось в полной мере. Много внимания рисованию уделял Николай Бестужев в летние месяцы 1834 г. Вот что писала Е.А. Бестужевой 17 августа 1834 г. М.К. Юшневская, которая была дружна с братьями Бестужевыми и, пока они находились в Петровской тюрьме, вела их переписку с родными: «Н<иколай> А<лександрович>, как вы знаете, постоянно занимается рисованием, точеньем разных разностей и множество хороших вещей делает. Во всю нашу дурную погоду он почти не выходит из своего номера и так пристально занят, что некогда, говорит, навестить своих друзей и знакомых».

Из всех тогдашних занятий Бестужева Юшневская на первом месте ставит «рисование». И вряд ли будет ошибкой предположить: Бестужев в те месяцы «постоянно занимался рисованием» прежде всего потому, что работал над портретами декабристов. Между тем, до нас дошел только один портрет декабриста из исполненных Бестужевым именно в то время, - это портрет В.П. Ивашева. Автором на нем поставлена дата «1834. 15 Juin» (так же, как и портрет Фонвизина, портрет Ивашева входит в состав основного собрания).

Портрет Ивашева стоит в ряду наиболее душевных, - если можно так выразиться, - наиболее бережно написанных портретных произведений Бестужева, созданных им к тому времени. Недаром художник подписал портрет своей монограммой, - обычно он ставил свою монограмму тогда, когда работа удовлетворяла его. Бестужев любил Ивашева - человека чудесной души, с именем которого связывается один из наиболее замечательных документов эпистолярного наследия Бестужева. Это сохранившийся в его архиве черновик письма к Ивашеву от 13 сентября 1835 г. Видимо, письмо послано не было и осталось в черновике: в нем Бестужев слишком откровенно выразил свое душевное состояние.

Вот текст этого единственного в своем роде документа: «Сегодня твое рождение, Базиль, - поздравляю! не знаю сколько тебе лет, но желаю, чтобы ты с каждым прибылым днем благословлял бога и радовался, что каждый новый день прибавляет к массе твоего счастия! Этого я желаю тебе - для тебя мое желание возможно: ты муж, ты отец - у тебя есть цель, ты можешь действовать, - жить жизнью; от тебя зависит разнообразить ее - и так желаю сверх всего - высокого искусства - уметь разнообразить ее. От этого много зависит счастье человеческое!!! И я разноображу жизнь свою!.. Обвиваю колечки, стучу молотком, мажу кистью, бросаю землю лопатою; часто пот льет с меня градом, часто я утомляюсь до того, что не в силах пошевелить перстом, а со всем тем каждый удар маятника, каждый миг времени падает на меня, как капля холодной воды на голову безумного, ложатся, как щелчки по наболевшему месту!

Сказать ли тебе правду, Базиль, - я хочу жизни, а лежу в могиле - я обманут в своих расчетах. Я сделал все, чтобы меня расстреляли, я не рассчитывал на выигрыш жизни - и не знаю, что с ним делать. Если жить, то действовать, а недеятельность хуже католического чистилища - и потому я пилю, строгаю, копаю, малюю, а время все-таки холодными каплями падает мне на горячую, безумную голову - и тут же присоединяются щелчки по бедному больному сердцу. Проклятый эгоизм! - видишь ли ты человека, Базиль! - везде это негодное я примешивается кстати и не кстати, думал ли ты, принимаясь за мою записку, думал ли я сам, принимаясь за перо, что, вместо твоего поздравления, напишу себе панихиду, но извини - пусть это будет условием claire-obscure в картине твоего счастья! Ты теперь, конечно, понимаешь, что чем repoussoir темнее, тем остальные части картины ярче».

Вчитываясь в эти горестные строки, написанные Бестужевым после десятилетнего заключения, явственно ощущаешь отчаяние, которое владело им в ту минуту. «Я хочу жизни, а лежу в могиле», — эти слова воспринимаются, как крик смертельно раненой души. Но Бестужев был человеком большой силы воли и письма к Ивашеву, как мы предполагаем, не отправил и никогда ни в каком другом письме своих душевных переживаний не обнажал. В письмах к родным и близким Бестужев всячески подчеркивал, что и в трудных случаях жизни он не теряет чувства собственного достоинства. Характерны строки, написанные им спустя три месяца - 15 декабря 1835 г. - брату Александру: «Правда, что положение нашего духа далеко от веселости; но не менее того справедливо, что и всякая печаль чужда нам. Мы думаем, что несчастие дóлжно нести с достоинством, что всякое выражение скорби неприлично в нашем положении». И до конца дней своих Бестужев придерживался этого правила.

Ивашева и Бестужева связывала общность художественных интересов. Ивашев любил живопись, сам рисовал, - этим и объясняются последние строки приведенного нами письма, в которых Бестужев разговаривает со своим адресатом на языке художника. Как сообщает Михаил Бестужев, родители Ивашева, отправляя ему посылки, вместе со всякими домашними вещами иногда посылали «редкие рисунки и виды»; так, однажды к Ивашеву «был приглашен брат Николай, чтоб полюбоваться живописью».

Через несколько месяцев после создания портрета Ивашева Бестужев написал портрет другого декабриста - Д.И. Завалишина. Вот как это нам удалось установить. В первом издании «Записок» Завалишина, выпущенном на русском языке в Мюнхене в 1904 г., был репродуцирован портрет мемуариста с надписью: «Д.И. Завалишин в каземате». Тот же портрет был воспроизведен и в издании «Записок», вышедшем в 1906 г. в Петербурге; в отличие от первого издания, здесь вместо надписи было дано факсимиле Завалишина. Ни в том, ни в другом издании не было указано, кто автор портрета, тем не менее у нас не было ни малейшего сомнения, что это - работа Бестужева: портрет бесспорно исполнен акварелью и в манере бестужевских работ; он изображает Завалишина в казематских условиях, - об этом свидетельствует холщевая крестьянская рубаха, в которой лейтенант флотского экипажа, сын генерал-майора, начальника астраханского казачьего войска, не позволил бы себя увековечить, живя в столице.

К тому же отращивать бороду Завалишин стал, конечно, только на каторге: «так как нам не позволяли самим бриться в каземате, то я, как и многие мои товарищи, предпочитал ходить с бородой», - вспоминал Завалишин. В дальнейшие годы в остроге он постоянно носил большую бороду, - таким изобразил его Бестужев на портрете, написанном в 1839 г. в Петровской тюрьме и включенном в основную коллекцию. Но, несмотря на все это, наше предположение об авторстве Бестужева так и осталось бы только предположением, если бы не одна находка, которая не только подтвердила авторство Бестужева, но и позволила датировать акварель.

У дочери Завалишина, восьмидесятилетней З.Д. Завалишиной-Еропкиной, живущей в Ленинграде, мы обнаружили старинную фотографию с этого портрета, на оборотной стороне которой рукою декабриста написано: «1835 г. - 31 года. Дмитрий Завалишин. С акварели Н.А. Бестужева - рисовано в Петровском каземате». Таким образом, устанавливается авторство Бестужева относительно еще одной портретной работы; портрет был, несомненно, подарен Завалишину художником и до конца жизни сохранялся у него, - поэтому-то его воспроизведение и могло появиться в первых изданиях мемуаров. Никакими сведениями о том, где портрет находится теперь, мы не располагаем.

В том же 1835 г. Бестужев работал над портретом С.Г. Волконского. Об этом свидетельствует письмо М.Н. Волконской к ее невестке - Зинаиде Волконской. «Вы хотели, дорогая сестра, иметь мой портрет, так же, как и портрет Сергея, -  пишет Мария Николаевна. - Они готовы; еще несколько взмахов кисти, и они могут быть отосланы. Портрет Сергея довольно похож; не могу судить о своем, но наше желание доставить Вам удовольствие должно Вас удовлетворить. Эту услугу оказал нам Бестужев-старший, и за это я ему очень благодарна, у него так мало времени».

Весьма возможно, что дошедший до наших дней в составе фамильного собрания Волконских портрет С.Г. Волконского в арестантской куртке и есть тот самый портрет, который был отправлен из Петровской тюрьмы в 1835 г. в подарок Зинаиде Волконской. Акварель не подписана, но по особенностям живописного почерка явно исполнена Бестужевым; работой Бестужева называет ее и внук декабриста, которому до 1917 г. портрет принадлежал. Рассматриваемый нами портрет не относится к наиболее удачным работам Бестужева, хотя М.Н. Волконская - если это действительно тот самый портрет, что был у Зинаиды Волконской - и считала его «довольно похожим». Портрет ныне находится во Всесоюзном музее А.С. Пушкина.

Портрет С.П. Трубецкого, сохранившийся, как уже указывалось, в архиве Якушкиных, на основании косвенных данных мы относим к 1834-1835 гг. В литературе портрет этот сделался известен полвека назад, когда появился в издании «Русские портреты XVIII и XIX столетий»; здесь было сказано, что воспроизведение дано «с акварельного портрета, находящегося у В.Е. Якушкина» (внука декабриста). В настоящее время портрет принадлежит Историческому музею.

К исходу 1835 г., то есть к десятой годовщине событий 14 декабря, узники Петровской тюрьмы ждали облегчения своей участи. Их мечты простирались далеко - они надеялись получить полное помилование. Но эти мечты не сбылись. Осужденным по первому разряду - а к первому разряду принадлежало большинство заключенных Петровской тюрьмы - указом царя срок наказания был уменьшен всего на два года, а осужденных по второму разряду, которым и без того оставалось пробыть в тюрьме только шесть месяцев, было приказано перевести на поселение не медленно. Но и в этой грошовой «милости» царские чиновники остались верны себе: так как одновременно с указом они не сделали распоряжений о том, в какие именно пункты Сибири следует разослать «обращаемых на поселение», переписка по этому поводу между Москвой и Иркутском продлилась целых шесть месяцев, то есть ровно столько времени, сколько заключенные второго разряда провели бы в тюрьме, если бы никакого указа и не было.

Что же касается осужденных по третьему разряду, то, согласно старым указам, срок заключения для них истекал 14 декабря 1835 г.: среди узников Петровской тюрьмы «третьеразрядником» был один В.И. Штейнгель, но и ему пришлось несколько месяцев дожидаться распоряжения о том, в какое место он будет назначен. Все эти сроки - новые и старые - и определили следующий этап работы Бестужева над созданием портретной галереи декабристов.

По новому указу, покинуть Петровскую тюрьму получили право - включая Штейнгеля - девятнадцать человек. То были все находившиеся там «второразрядники» - И.А. Анненков, Н.В. Басаргин, Ф.Б. Вольф, П.Ф. Громницкий, В.П. Ивашев, И.В. Киреев, А.А. и Н.А. Крюковы, М.С. Лунин, М.Ф. Митьков, П.Н. Свистунов, К.П. Торсон, А.И. Тютчев, А.Ф. Фролов. Лишь Николая и Михаила Бестужевых, которые приговором Верховного суда были осуждены по второму разряду, новый указ - как и подобного рода предыдущие указы - вовсе не коснулся, и им надлежало пробыть в тюрьме целиком весь положенный срок. А из числа «перворазрядников» по новому указу на поселение отправлялись С.Г. Волконский, Никита Муравьев (с которым уезжал его брат Александр) и И.Д. Якушкин. И так как, начиная с февраля 1836 г., уже ожидалось со дня на день распоряжение об отправке новой группы декабристов в отдаленные местности Сибири, то Бестужев и принялся за работу с удвоенной энергией.

«Ник<олай> Алекс <андрович> готовит Вам посылку - и давно бы ее отправил, но теперь очень занят рисовкою портретов», - сообщала М.К. Юшневская в феврале 1836 г. сестрам Бестужевым. Это значит, что уже в те дни Николай Бестужев особенно усердно работал над портретами товарищей, которым предстоял отъезд. Именно тогда - или в ближайшие недели - и были исполнены портреты Анненкова, Басаргина, Громницкого, Киреева, братьев Крюковых, Лунина, Митькова, Никиты Муравьева, Свистунова, Тютчева и Фролова, входящие в состав основного собрания (уезжали из Петровской тюрьмы эти декабристы в течение июня, июля и августа 1836 г.).

В состав основного собрания входит также портрет Волконского, исполненный позже, в январе или феврале 1837 г. (по разным причинам отъезд Волконского задержался на полгода). Включены также в основное собрание уже упоминавшиеся нами портреты Александра Муравьева и Ивашева, исполненные Николаем Бестужевым ранее, но почему-то отсутствуют портреты Вольфа, Торсона, Штейнгеля, Якушкина, хотя совершенно несомненно, что Бестужев писал всех четверых в остроге и притом писал не раз: ведь Торсон был «самый близкий, неизменный друг его», да и с остальными Бестужев поддерживал приятельские отношения.

Можно предположить, что, покидая Петровский завод, каждый из этих четырех декабристов - и Вольф, и Торсон, и Штейнгель, и Якушкин - получал в подарок свой портрет, писанный Бестужевым; времени же, чтобы сделать повторение для основного собрания, у художника не оставалось; так мы объясняем отсутствие в основном собрании этих портретов. Ни один из них до сих пор не обнаружен.

Почти все портреты, написанные Бестужевым тогда и входящие в состав основного собрания, исполнены уверенной рукой. Художник задался целью - если воспользоваться выражением Льва Толстого - «писать характеры». Внимательно рассматривая каждый из этих портретов, убеждаешься, что Бестужев стремился прежде всего передать именно характер. «Некоторые характеры носили печать весьма рельефной и вместе с тем привлекательной индивидуальности», - с казал один из декабристов о своих товарищах по Петровской тюрьме. Портреты декабристов, написанные Бестужевым в 1836 г., примечательны именно тем, что в них Бестужеву в значительной степени удалось передать «индивидуальности».

Остановимся вкратце на некоторых наиболее интересных из тогдашних портретов. Один из лучших - портрет Анненкова. Восемь лет прошло с тех пор, как Анненков позировал Бестужеву на фоне тюремного окна, - и как изменился он за это время! Рукою опытного мастера запечатлен на новом портрете внутренний облик Анненкова. Тюрьма резко изменила его. «По природе своей он был тих, молчалив, мало сообщителен, и крайне сосредоточенного характера», - пишет Розен о том, каким был тогда Анненков. Эти душевные свойства так же, как и обаяние Анненкова, художник и запечатлел на портрете. Николай Бестужев был дружен с Анненковым. Сообщая Ивашевой о предстоящем отъезде Анненкова из Петровской тюрьмы, Юшневская писала о Бестужевых: «Они в большом горе, что надо проводить Анненкова».

Не только характеристика удалась Бестужеву: новый портрет превосходен и по живописным качествам, по своей благородной тональности. Тогда же Николай Бестужев исполнил для подарка Анненкову еще один его портрет. Именно об этом портрете и идет, повидимому, речь в заметке дочери Анненкова - О.И. Ивановой. Она сообщает, что у брата ее, В.И. Анненкова, занимавшего в восьмидесятых годах должность председателя окружного суда в Самаре, хранятся портреты родных: «У того же моего брата находится также портрет отца, сделанный Н.А. Бестужевым в Петровской тюрьме». Следы этого портрета ныне затеряны.

Совсем иное по своей психологической трактовке изображение создал художник, когда ему в те же дни или те же недели довелось поработать над портретом человека иного склада, иного диапазона, иных масштабов. Мы говорим о М.С. Лунине, по определению современника - «замечательнейшей личности замечательной эпохи». Действительно, Лунин был одним из наиболее выдающихся деятелей декабристского движения; в нем особенно ярко отразились лучшие качества дворянского революционера. Лунин, по отзыву Герцена, «один из тончайших умов и деликатнейших», человек «гордой, непреклонной, подавляющей отваги», был по своим воззрениям убежденнейшим демократом. А среди декабристов, заточенных в Петровскую тюрьму, он оказался единственным, кто продолжал свою политическую деятельность в ссылке.

«Я опять начал действия наступательные», - открыто писал Лунин в своих письмах из Сибири, в которых резко обличал всю систему царского деспотизма. Лунин понимал, чем это грозит ему. «Что же касается того, что с ним могут что-либо сделать, то он этого ожидает и пишет, зная, чем он отвечает», - указывал Никита Муравьев. «Действия наступательные» стоили Лунину жизни: на поселении он был вторично арестован, заточен в Акатуйскую каторжную тюрьму, одно из самых страшных мест заключения, и вскоре отравлен наемными агентами самодержавия. Михаил Бестужев писал, что Лунин «находил неизъяснимое наслаждение дразнить „белого медведя“ (как говорил он), не обращая внимания на мольбы обожавшей его сестры (графини Уваровой) и на лапы дикого зверя, в когтях которого он и погиб в Акатуе».

В литературе нет сведений о том, какие отношения существовали между Николаем Бестужевым и Луниным, но, вероятно, отношения эти были проникнуты чувством глубокого взаимного уважения и сердечности. Известен такой факт: когда в апреле 1828 г. Лунин был доставлен в Читинский острог, Бестужев отдал ему свое белье и верхнюю одежду. Лунин не был чужд интересам художественным. Следует также отметить, что в преддекабрьские годы именно он приобрел литографский станок для массового выпуска воззваний Тайного общества. Можно предполагать, что в тех беседах, которые Николай Бестужев и Лунин вели в годы совместного пребывания в остроге, немалое место занимало изобразительное искусство. Бестужев писал, конечно, портреты Лунина не раз, но до сих пор они пребывали в неизвестности.

Портрет, исполненный в 1836 г., накануне отъезда Лунина на поселение, и входящий в состав основного собрания, представляет значительный интерес: Бестужев сумел воссоздать на этой акварели черты характера замечательного декабриста. На портрете лицо мудреца и аскета, а чуть улыбающиеся глаза излучают иронию, сарказм. Недаром Лунин говорил: «Бич сарказма так же сечет, как и топор палача». Один из декабристов сообщает о «неподдельной веселости» Лунина, об «остроумных его шутках». Глядя на портрет, представляешь себе Лунина таким, каким его рисуют многочисленные мемуарные свидетельства: человеком решительных действий, натурой неустанно ищущей, беспокойной - прямой противоположностью Анненкова. В иконографии Лунина, замечательного представителя русской общественной мысли и революционного движения, портрет, исполненный Бестужевым, занимает первое место: бесспорно, это лучшее изображение декабриста, дошедшее до наших дней.

Внук С.Г. и М.Н. Волконских, рассказывая о тех портретах, которые перешли к нему от них, упоминает и «два автопортрета М.С. Лунина». Портреты эти - акварель и рисунок карандашом - сохранились до нашего времени и неоднократно воспроизводились. И все исследователи, писавшие о них, повторяли, вслед за С.М. Волконским, что это - автопортреты Лунина. Между тем, С.М. Волконский допустил явную ошибку: автограф Лунина, имеющийся в правом нижнем углу акварельного портрета, он принял за подпись, которую художник ставит под своей работой, решил, что это - автопортрет декабриста.

Теперь, когда мы знаем портрет Лунина в основном собрании произведений Николая Бестужева, становится совершенно несомненным, что акварельный портрет Лунина, принадлежавший Волконским, исполнен той же рукой, тем же художником; более того, оба портрета написаны Бестужевым почти одновременно, перед отъездом Лунина на поселение. Это явствует из сравнения портретов. Экземпляр, находившийся у Волконских, менее удачен, и все-таки этот портрет является одной из наиболее интересных бестужевских работ 1836 года. Ныне он хранится во Всесоюзном музее А.С. Пушкина.

Одновременно с портретами Лунина был создан Бестужевым портрет П.Н. Свистунова. И здесь психологическая характеристика столь сильна, что, ознакомившись с этим портретом, можно, и не роясь в старых воспоминаниях и в переписке современников, ясно представить себе духовный и моральный облик Свистунова. И насколько этот духовный облик менее интересен, чем облик Лунина! Воспитанник самого аристократического учебного заведения Российской империи - Пажеского корпуса, офицер наиболее аристократического изо всех полков русского войска - Кавалергардского, типичный представитель «высшего» общества столицы, Свистунов, несмотря на все, что ему пришлось пережить после 14 декабря, сохранил на долгие годы привычки и наклонности «золотой» молодежи светского Петербурга.

На каторге он принадлежал к числу тех немногих декабристов, которые отнюдь не отягчали себя глубокими размышлениями о судьбах родины, о положении крепостных; он в остроге помышлял о всяческих вполне земных удовольствиях. Наряду с этим в его натуре было что-то артистическое, - страстный любитель музыки, много ею занимавшийся (в Петровской тюрьме у него был даже рояль, присланный родными), он неизменно выступал капельмейстером и регентом на всех музыкальных вечерах, которые узники устраивали в остроге. Что же касается других сторон личности Свистунова, то, по авторитетному свидетельству, «его образовало общее заключение (в Петровском заводе) со многими умными, развитыми и даже замечательными людьми».

Портрет, исполненный Бестужевым, мы убеждены, так верно, так тонко передает внутренний мир и внешние черты Свистунова, что сделал бы честь любому опытному портретисту тех лет. К тому же портрет Свистунова - большое достижение Бестужева и в плане чисто живописном. К этому времени палитра художника обогатилась, он свободно владел уже всеми средствами акварельной техники. Портрет Лунина в основном собрании скуп по тональности, - и в  этом чувствуется определенное намерение художника, - в портрете же Свистунова психологическая характеристика изнеженного, холеного человека обогащена цветистой гаммой красок.

Нужно увидеть оригинал акварели, чтобы убедиться, как интенсивен светло-голубой цвет франтоватого кафтана с меховым воротником и как он соответствует голубизне глаз Свистунова. Для передачи же белизны воротничка Бестужев превосходно использовал просветы бумаги, не прибегая к белилам, - это значит, что он вполне овладел одним из классических приемов П.Ф. Соколова. Отметим, что в своих воспоминаниях Свистунов говорит о Бестужеве с большой теплотой, пишет об «изобретательности его ума и художественных способностях».

Мы не располагаем данными, чтобы сказать, сколько именно раз Бестужев писал на каторге Никиту Муравьева; но то, что он делал его портреты не однажды, можно утверждать решительно. Из всех портретов Никиты Муравьева, исполненных до того, как в декабре 1835 г. в Петровской тюрьме было получено известие об отправке его на поселение, до нас дошел всего лишь один.

Об этом портрете известно только то, что он принадлежал дочери Муравьева, а в послереволюционные годы от его правнучки поступил в Исторический музей. К сожалению, установить точную дату создания портрета невозможно. Но весьма вероятно, что он был исполнен уже после смерти А.Г. Муравьевой: выражение лица у Никиты Михайловича скорбное, волосы - седые, - известно, что в день смерти жены он поседел. Что же касается портрета в целом, то он несколько суховат по исполнению.

В основном собрании, среди портретов тех декабристов, которые были отправлены на поселение летом 1836 г., портрет Никиты Муравьева стоит как-то обособленно. В отличие от портретов Анненкова, Лунина, Свистунова, его нельзя назвать очень удачным, хотя нет никаких сомнений, что сходство передано в полной мере. Бестужев превосходно учитывал огромную роль Никиты Муравьева в создании первых декабристских союзов, в организации Северного общества; во многом не соглашаясь с политическими воззрениями Никиты Муравьева, он не мог не отдавать должного его конституционному проекту, - важнейшему идеологическому документу декабризма. Наконец, Бестужев вполне разделял мнение Лунина, утверждавшего, что Никита Муравьев «один стоил целой академии».

Все сказанное и объясняет желание Бестужева добиться в портрете Никиты Муравьева значительной и многогранной его характеристики, создать образ человека государственного масштаба. И Бестужев затратил, конечно, немало труда, чтобы «написать характер» одного из самых выдающихся деятелей декабристского движения. Но написать этот «характер» на должном уровне ему все же не удалось, хотя, если судить по подписи-монограмме художника, сам он считал работу завершенной и был, видимо, ею доволен.

На наш взгляд, художник засушил портрет. Бестужев долго бился над частностями, но ему не удалось свести их к единой обобщающей и выразительной характеристике, как это было сделано на портретах Анненкова, Лунина, Свистунова. Вот почему портрет Никиты Муравьева в основном собрании нельзя считать удачным вполне, хотя лучшего изображения декабриста в сибирские годы его жизни и не существует. В те же месяцы, когда создавался этот портрет, Бестужев исполнил еще одну акварель, изображающую Никиту Муравьева, которую подарил ему самому. По сравнению с экземпляром основного собрания, этот портрет лишь вариант первого, к тому же вариант «облегченный», упрощенный, во многом ему уступающий.

Анализируя оба портрета, можно придти к такому выводу: у Бестужева выработался разный подход к исполняемым портретам в зависимости от их назначения. На портрете, который выполнялся для основного собрания, то есть для галереи декабристов, Бестужев стремился представить несколько обобщенную характеристику участника восстания, а для подарка он обычно делал портрет более простой, интимный. То же было и с двумя портретами Никиты Муравьева.

В последующие годы Никита Муравьев подарил этот свой портрет сестре покойной жены - С.Г. Чернышевой-Кругликовой, с которой начал деятельно переписываться, как только по отъезде из Петровской тюрьмы получил право отправлять письма самостоятельно, - правда, через III Отделение, - не прибегая к чьей-либо помощи. По-видимому, сама Кругликова после смерти Муравьева распорядилась, чтобы 29 его писем, полученных ею за период с 1836 по 1842 г. (из Иркутска и из селения Уриковского близ Иркутска, где декабрист находился на поселении), были переплетены, а в крышку переплета вставлен портрет Муравьева, который он подарил свояченице. Так и хранится теперь в Центральном государственном историческом архиве в Москве этот переплетенный том писем Никиты Муравьева с его портретом.

Мы не будем подробно останавливаться на исполненных тогда же и находящихся в основном собрании портретах тех, кто одновременно с Анненковым, Луниным, Свистуновым и Никитой Муравьевым отбыл из Петровской тюрьмы на поселение: Басаргина, Громницкого, Киреева, Александра и Николая Крюковых, Митькова, Тютчева, Фролова, написанных тоже в 1836 г. Каждый из этих портретов интересен по-своему, каждый из них примечателен своеобразием характеристики, уверенностью манеры, в особенности портреты братьев Крюковых.

В Институте русской литературы ныне хранится портрет Митькова, исполненный Бестужевым в те же месяцы. В отличие от экземпляра основной коллекции, где Митьков изображен в пальто с меховым воротником, на втором экземпляре он в жилете. Портрет этот по своим достоинствам уступает первому. Очевидно, он был подарен художником Митькову незадолго до того, как летом 1836 г. Митьков покинул Петровскую тюрьму.

Последним из тех, кто по царскому указу от 14 декабря 1835 г. получил право отправиться на поселение, писал Бестужев С.Г. Волконского. Отъезд Волконских из Петровской тюрьмы долго откладывался прежде всего из-за тяжелой болезни Сергея Григорьевича. Весной 1836 г. по совету врачей он был отвезен н а Тункинские минеральные воды (в 180 верстах от Верхнеудинска); пролечившись здесь свыше двух месяцев, Волконский был возвращен в сопровождении двух казаков в Петровский завод.

«Мария Николаевна с семьей здоровы, - сообщала Юшневская 31 июля 1836 г. Ивашевой. - Сергей Григорьевич возвратился, но все страдает рукой и очень, бедный, жалуется, но цвет лица у него поправился, и он очень пополнел, несмотря на сильную боль руки и шеи». Потом болели дети, а затем Волконский был «по невозможности переправиться через Байкал, впредь до закрытия оного льдом, приостановлен в Петровском заводе»467. Таким образом, семья Волконских прожила здесь еще осень и всю зиму и лишь в марте 1837 г. отбыла в село Уриковское. На портрете Волконского, входящем в состав основного собрания, кроме монограммы - «NB», Бестужев поставил дату: «1837». Таким образом, портрет мог быть исполнен в январе или феврале 1837 г.

Портрет Волконского принадлежит к числу лучших произведений Бестужева, созданных им в Петровской тюрьме. Написанный рукою зрелого мастера, он пленяет и высоким мастерством акварельной техники, и настоящим уменьем художника реалистически полно и глубоко «писать характер». Здесь нет лишних штрихов, лишних красочных пятен и все подчинено одной задаче: правдиво, без прикрас рассказать акварельными красками о том, как изменился - и внутренне, и внешне - после одиннадцати лет каторги блистательный офицер, прославленный участник Отечественной войны 1812 г., энергичный декабрист.

Быть может и сам Волконский, рассматривая это свое изображение перед тем, как подписать под ним имя и фамилию, не мог удержаться от иронии по своему же адресу: уж очень неестественно серьезной выглядит эта его аккуратнейшим образом выписанная подпись «Сергей Волконской», с нарочитыми росчерками и завитушками. Так и чувствуется в самом характере этой парадной подписи какая-то горькая шутка на собственный счет, отражающая настроения Волконского в ту минуту, когда он глядел на свое правдивое, неприкрашенное изображение, на арестантскую куртку, на постаревшее лицо...

20

Глава XX

ПОРТРЕТЫ, ИСПОЛНЕННЫЕ В ПЕТРОВСКОЙ ТЮРЬМЕ В 1837-1838 гг.: И.И. ПУЩИНА, И.И. ГОРБАЧЕВСКОГО, А.А. БЫСТРИЦКОГО, А.Е. МОЗАЛЕВСКОГО, А.В. ПОДЖИО, А.З. М УРАВЬЕВА. - ПОРТРЕТЫ, ИСПОЛНЕННЫЕ В 1839 г., - В ГОД ОТПРАВКИ «ПЕРВОРАЗРЯДНИКОВ» НА ПОСЕЛЕНИЕ: В.А. БЕЧАСНОВА, Д.А. ЩЕПИНА-РОСТОВСКОГО, И.С. ПОВАЛО-ШВЕЙКОВСКОГО, П.И. БОРИСОВА, Ф.Ф. ВАДКОВСКОГО, Д.И. ЗАВАЛИШИНА, Н.А. ПАНОВА, В.Н. СОЛОВЬЕВА, А.Н. СУТГОФА, С.П. ТРУБЕЦКОГО, А.П. ЮШНЕВСКОГО, А.П. АРБУЗОВА, А.И. ЯКУБОВИЧА; ИСПОЛНЕННЫЕ ПО ПАМЯТИ ПОРТРЕТЫ А.П. БАРЯТИНСКОГО И В.Л. ДАВЫДОВА; УТРАЧЕННЫЕ ПОРТРЕТЫ: Я.М. АНДРЕЕВИЧА, А.И. БОРИСОВА, Е.П. ОБОЛЕНСКОГО, М.М. СПИРИДОВА, А.С. ПЕСТОВА. -  УТРАЧЕННЫЕ ПОРТРЕТЫ УЗНИКОВ ПЕТРОВСКОЙ ТЮРЬМЫ НЕ ДЕКАБРИСТОВ: ИОСИФА СОСИНОВИЧА, А.Л. КУЧЕВСКОГО, И.И. ЗАВАЛИШИНА. - ПОРТРЕТЫ ЛИЦ, НАЧАЛЬСТВОВАВШИХ В ПЕТРОВСКОМ: С.Р. и О.А. ЛЕПАРСКИХ, Г.М. РЕБИНДЕРА, Я.Д. КАЗИМИРСКОГО, А.И. АРСЕНЬЕВА, Я.И. БЕЗНОСИКОВА.

В основное собрание входят еще пять портретов, датированных, как и портрет Волконского, 1837 годом. Это портреты А.А. Быстрицкого, И.И. Горбачевского, А.Е. Мозалевского, А.В. Поджио и И.И. Пущина. Но все эти пятеро декабристов были «перворазрядниками», и у них не было никаких надежд, что они будут «обращены на поселение» раньше, чем кончится срок для всего разряда. Поэтому можно предположить, что если не все пять портретов, то некоторые из них возникли в связи с каким-либо нежданным событием и что, быть может, существовала некая особая причина, послужившая стимулом для написания каждого из них. Именно так, - по причине особого свойства, - думается нам, был создан в 1837 г. портрет Пущина.

Любимый лицейский товарищ Пушкина, Иван Иванович Пущин сразу же по окончании Лицея вступил в первую организацию Тайного общества, - он был членом Священной артели, затем Союза Спасения и Союза Благоденствия и, наконец, одним из самых деятельных членов Северного общества. Вскоре он стал во главе московской организации. Когда руководителями Северного общества обсуждался вопрос, поднимать восстание или нет, Пущин сказал: «Если мы ничего не предпримем, то заслуживаем во всей силе имя подлецов»468. На Сенатской площади он оказался в числе наиболее энергичных и хладнокровных руководителей восстания; присудили его к вечной каторге. «...Каторга 120 друзей, братьев, товарищей ужасна», - писал Пушкин в августе 1826 г.

Когда слова эти ложились на бумагу, несомненно, первая мысль поэта была именно о Пущине, который был для него «друг прямой», «брат», «товарищ милый». Несколько месяцев спустя, вручая А.Г. Муравьевой, отправлявшейся к мужу, свое послание к декабристам, Пушкин передал ей для Пущина стихотворение «Мой первый друг, мой друг бесценный!..» В день приезда Пущина в Читу (в январе 1828 г.) Муравьева через тюремный частокол передала ему листок бумаги с этим стихотворением, и оно действительно «озарило» «заточенье» декабриста.

На каторге Пущин нередко рассказывал товарищам о своем гениальном друге. «Я часто с ним говорил о Пушкине, сидевши вместе в 3-м отделении Петровского каземата», - пишет Горбачевский. Великим горем было для Пущина известие о смерти Пушкина. Это известие быстро дошло до тюремной камеры; в феврале 1837 г. из отпуска вернулся после продолжительного пребывания в столице плац-адъютант Петровской тюрьмы В.В. Розенберг, который в подробностях поведал Пущину историю гибели Пушкина. «Слушая этот горький рассказ, - пишет в своих воспоминаниях Пущин, - я сначала решительно не понимал слов рассказчика, так далека от меня была мысль, что Пушкин должен умереть во цвете лет, среди живых его надежд. Это был для меня громовой удар из безоблачного неба - ошеломило меня, и вся скорбь не вдруг сказалась на сердце».

Словами глубочайшей скорби и горечи отозвался Пущин на гибель Пушкина: «Кажется, если бы при мне должна была случиться несчастная его история и если б я был на месте К. Данзаса, то роковая пуля встретила бы мою грудь: я бы нашел средство сохранить поэта-товарища, достояние России». А в письме к бывшему директору Царскосельского лицея Е.А. Энгельгардту Пущин в конце 1837 г. писал: «О Пушкине давно я глубоко погрустил <...> Мы здесь очень скоро узнали о смерти Пушкина, и в Сибири даже, кого могла, она поразила, как потеря общественная». «Весть эта электрической искрой сообщилась в тюрьме, - рассказывает Пущин в своих воспоминаниях, - во всех кружках только и речи было, что о смерти Пушкина - об общей нашей потере».

К тому же многие из декабристов, заточенных в Петровской тюрьме, были лично знакомы с Пушкиным. Но так как никто из них не знал поэта так близко, как Пущин, то именно на его долю и выпала обязанность поделиться со всеми товарищами воспоминаниями о погибшем друге. Весьма возможно, что существует прямая связь между этими скорбными днями и лаконичной датой «1837», поставленной Пущиным на своем портрете в основном собрании. Бестужев делал этот портрет с особым чувством не только потому, что Пущин был «первым», «бесценным» другом Пушкина. Человек безупречной моральной чистоты, Пущин так же, как и в Лицее, пользовался необычайной любовью и глубоким уважением среди товарищей по каторге. Басаргин в своих воспоминаниях называет его «общим нашим любимцем», Волконский - «рыцарем правды», Горбачевский - «чудо-человеком».

Бестужев был близко знаком с Пущиным еще в Петербурге, а в Шлиссельбургской крепости и в казематах Читы и Петровского они особенно подружились. Вот почему, работая в 1837 г. над портретом друга, Бестужев создал образ необычайной привлекательности и обаяния. И это единственный, исполненный Бестужевым в Петровской тюрьме портрет Пущина, сохранившийся до наших дней. Между тем Пущина Бестужев писал чаще других. Это можно заключить из писем, адресованных Пущину его родными, а также из писем Николая Бестужева к своим родным, - в них содержатся упоминания о портретах Пущина. Заказывали эти портреты братья и сестры Пущина. Бестужев был знаком с ними; особенно хорошо знал он Николая Ивановича Пущина и, естественно, старался выполнять просьбы родных друга.

В семье Пущиных были известны многочисленные таланты Бестужева, знали и о его пристрастии к рисованию. Так, в письмах к И.И. Пущину брат его Н.И. Пущин писал: «Напрасно ты не поучился у Ник<олая> Александровича разным мас терствам. Он на всяком месте совершенно обеспечен по предмету отыскивать занятие. Трудно выразить, до какой степени это обстоятельство важно». А вот что писал Н.И. Пущин о Бестужеве 12 сентября 1832 г. брату в Петровскую тюрьму: «Вероятно Никол<ай> Александ<рович > не оставил привычки заниматься рисованием и многими другими мастерствами; в таком случае мне бы очень хотелось служить ему комиссионером, и он, кажется, может быть уверен, что я буду в возможной степени исправен, лишь бы он не затруднялся делать мне поручения».

Через две недели после отправки этого письма и Анна Ивановна Пущина написала брату в Петровскую тюрьму: «Господин Лангер навестил нас после нашего переезда в город и подарил Евдокии свой перевод - что-то о том, как лучше смотреть картины. Он считает ее любителем и знатоком. Мы рассматривали его альбом с эскизами. Признаюсь в своем невежестве, но я предпочитаю вещи более законченные. Илья Назимов был с ним вместе, тот тоже думает, что он немного художник и много они пустяков толковали; все же приятно обладать способностями к живописи. У вас есть господин Бестужев, который делает портреты. Попроси же его сделать с тебя портрет, чтобы мы могли приблизительно представить себе, каким ты стал, бедняжка!»

К тому времени, когда письмо это пришло в Петровскую тюрьму, у Бестужева был готовый портрет Пущина, и он не замедлил отправить его - очевидно, с оказией - А.И. Пущиной. Вот что написала по поводу этого портрета другая сестра Пущина - Мария Ивановна: «Я еще ничего не сказала тебе, милый Ванечка, о твоем портрете; ведь при виде его у меня сжалось сердце. Неужели у тебя теперь такое выражение глаз? Душевные страдания не могут яснее обнаруживаться. Мне хочется верить, что это недостаток живописи, не в обиду будь сказано художнику, талантом которого восторгался <здесь> один знаток. Но сходство не всегда дается, и возможно, что твое сходство очень трудно уловить, так как из десятка твоих портретов нет ни одного, который напоминал бы тебя. Мне очень хотелось бы успокоиться насчет выражения глаз, а для этого надо, чтобы господин Б<естужев> был настолько добр, чтобы написать один только глаз; я припоминаю, что видела один глаз замечательно схожий. Попытайся устроить это, голубчик, если моя просьба не слишком нескромна, или же забудь ее, если она невыполнима».

Написал ли Бестужев «один только глаз» И.И. Пущина - неизвестно. Но зато известно, что в 1833 или в 1834 г. Николай Бестужев послал А.И. Пущиной новый портрет И.И. Пущина. А осенью 1835 г. он готовил для А.И. Пущиной еще один портрет ее брата. «Анне Ивановне Пущиной скажи, - писал Бестужев брату Павлу 13 сентября 1835 г., - что ныне осенью пришлю ей портрет Ив. Ив., который тебе кланяется, и ты от нас обоих отдай поклон Николаю Ивановичу».

В следующем письме от 25 октября к тому же брату Бестужев писал: «Прошу тебя, милый Поль, когда увидишь Анну Ивановну Пущину, засвидетельствуй ей мое уважение; скажи, что я готовлю ей портрет Ивана Ивановича, но мнению общему очень схожий, но который, верно, ей не понравится, потому что представляет его гораздо старее, нежели каков он в ее воображении. Я делал два его портрета; обоими Анна Ивановна была недовольна и последним более, чем первым; при третьем я имею право думать, что она будет еще недовольнее, чем первыми, потому что - увы! мы все, и Jeannot <И.И. Пущин> вместе с нами, увядаем, и <это> даже заметно нам самим. Конечно, Анна Ивановна не помнит меня, но если бы она взяла на себя труд припомнить молодого человека, бывавшего у них в доме со Спафарьевым, то этот молодой человек - я, уже сед, почти лыс и весь в морщинах. Это моя история в течение 10-летнего заключения и вместе каждого из нас».

Вскоре Бестужев послал А.И. Пущиной третий портрет ее брата, но и он не имел успеха. «Я получил письмо от Анны Ивановны, - сообщал Бестужев брату Павлу 22 мая 1836 г ., - и вижу, что она все еще недовольна братниным портретом; но здесь узнавали его даже двухлетние дети. На днях буду ей отвечать». Посылал ли Бестужев сестрам Пущиным портреты Ивана Ивановича в последующие годы совместного пребывания с ним в Петровской тюрьме - неизвестно: в дошедших до нашего времени письмах А.И. и М.И. Пущиных, как и в письмах Николая Бестужева, больше упоминаний об этом нет. Судьба же тех трех портретов Пущина, которые были отправлены в 1832-1835 гг. из Петровской тюрьмы А.И. Пущиной, остается неведомой, - по-видимому, они погибли. И лишь портрет, сохранившийся в основном собрании, восполняет в какой-то степени этот пробел: портрет примечателен, в частности, тем, что Бестужев запечатлел на нем облик томившегося на каторге лучшего друга Пушкина в самый год смерти великого русского поэта.

Среди других портретов основного собрания, датированных 1837 г., выделяется портрет И.И. Горбачевского. Сильное впечатление производит этот превосходный портрет. Лицо Горбачевского как бы вылеплено, - художник сумел рельефно передать акварелью облик своего товарища. В историю декабризма Горбачевский вошел как пламенный революционер, который и на каторге принадлежал к числу наиболее демократически настроенных декабристов. Николай и Михаил Бестужевы сблизились с ним еще в Шлиссельбургской крепости, откуда их вместе с Барятинским, вчетвером, отправили одновременно в Читинский острог. «Удивительно добрая и чистая натура», - говорил Михаил Бестужев о Горбачевском. И в позднейшие годы Горбачевский оставался таким же: «Это была чудная, светлая личность, высокой нравственной мощи, несмотря на тихий характер. В его присутствии люди не смели лгать, хотя он даже не выражал словами неодобрение лжецу».

От портрета Горбачевского, исполненного Бестужевым, веет мощью - физической и нравственной. Художнику удалось передать своеобразие внешнего и внутреннего облика Горбачевского. Как запоминаются на этом портрете Горбачевского глаза, пронзительная острота взгляда; вполне представляешь себе, что под таким взглядом «люди не смели лгать». Не удивительно, что подобного рода высокохудожественные работы Бестужева вызывали в Петербурге в тридцатых годах прошлого века, как о том сообщала брату М.И. Пущина, восторги знатоков. Менее удачны остальные три акварели, относящиеся к тому же 1837 г. (даты под ними так же, как и под портретами Пущина и Горбачевского, сами изображенные поставили одновременно с подписями).

Портреты Быстрицкого, Мозалевского и А.В. Поджио менее выразительны по характеристике, не очень совершенны по технике. В 1837 г. Бестужев уже умел работать лучше. Они явно засушены - особенно портрет Мозалевского. Портреты эти интересны как часть общей портретной галереи декабристов, созданной Бестужевым в Читинском и Петровском острогах, но они не могут считаться ее украшением. 1838 годом датирован в основном собрании только один портрет - изображает он Артамона Муравьева. Последние годы пребывания в Петровской тюрьме были периодом полного расцвета мастерства Бестужева; портрет Артамона Муравьева еще одно тому доказательство. Со всех точек зрения это превосходная вещь. Хорошо написано живое, умное лицо Муравьева, удачно - волосы. Портрет выполнен в свободной манере, в нем много живописности, света.

Вскоре после того, как Муравьев был отправлен на поселение, с ним встретился В.Д. Философов, молодой правовед, зачисленный в комиссию по ревизии Восточной Сибири; вот что записал он у себя в дневнике: «Ездил два раза в Малую Разводную - деревню, где поселен Артамон Захарович Муравьев. Прекрасная фигура, седые длинные волосы и усы. Любезность, ум и доброта. И все это погребено в глуши сибирской деревушки».

Вне основного собрания находится другой портрет Артамона Муравьева - вариант, тогда же исполненный Бестужевым. Это был, несомненно, подарок художника самому Муравьеву. Голова декабриста дана на втором портрете более крупно, - это облегчало работу; следовало ожидать, что он будет удачнее первого. Но портреты, исполненные для подарка, оказывались нередко, как мы уже упоминали, менее разработанными, чем экземпляры основные, более упрощенными. Так случилось и с портретом, подаренным Артамону Муравьеву. На портрете справа внизу монограмма художника - «NB:». Ныне портрет находится в экспозиции Всесоюзного музея А.С. Пушкина.

К тому времени, когда Бестужев работал над портретами Артамона Муравьева, Петровский острог опустел: в нем осталось всего тридцать человек. Для двадцати семи узников (декабристов) срок заключения истекал через несколько месяцев - 10 июля 1839 г., и они уже считали дни, отделяющие их от минуты освобождения. Все они стремились вырваться из Петровской тюрьмы, хотя многие были материально совсем не обеспечены, и это не предвещало им ничего хорошего. Тяжело переносил последние месяцы тюрьмы и Николай Бестужев. Сохранилось письмо его к Розену, в котором он - 31 августа 1838 г. - писал: «Что Вам сказать о нас самих, кроме того, что бесконечные дни наши тянутся бесцветною полосою на подобие нашего частокола, из-за которого не видно ни земли, ни неба».

Бестужев мечтал о свободе, хотя знал хорошо, что жизнь на поселении в глухом углу Сибири трудно назвать свободой. Но он уже заранее обдумал, куда именно будет просить отправить его, обдумал и то, чем займется на новом месте. Бестужева тянет на широкие просторы, где он надеется вдоволь насладиться рисованием пейзажей. «Скоро, месяцев через шесть, будешь ты получать письма нашей собственной руки, - писал он сестре Марии, - и, вероятно, первое время нашего поселения, пока не успеем завестись своим хозяйством, описания жизни нашей будут очень романтические, потому что захочется же после тринадцатилетнего и с лишком заключения пройтись на свободе и по лугу, и по леску, и по берегу прекрасной и широкой Селенги, если только, сообразно нашему желанию, мы поселены будем в Селенгинске. Жаль только, что окрестности этого городка большею частью песчанны, так что вблизи нет порядочной прогулки; но удалясь немного, найдешь и горы, и лес, и воду, т. е. все, что может составить порядочный ландшафт, или видоим, как сказал впервые по-русски брат Александр. Мы обещаем вам, мои милые, виды Селенгинска и его окрестностей отовсюду, где только можно будет с выгодою срисовать».

Начиная с первых дней 1839 г., жизнь в Петровской тюрьме потекла в предвидении скорого отъезда. Каждый строил планы на будущее, каждый, как мог, готовился к нему. Николай Бестужев, всегда занятый в остроге сверх всякой меры, ожидая выхода на волю, оказался занят еще более. Но и в этих обстоятельствах он не оставлял своего главного труда - портретной галереи декабристов. Кроме Якубовича, Пущина, Горбачевского, Быстрицкого, Мозалевского, Поджио и Артамона Муравьева, портреты которых Бестужев исполнил в предыдущие годы и поместил в основное собрание, в Петровской тюрьме в 1839 г. находились декабристы, чьи портреты ему еще предстояло исполнить: Я.М. Андреевич, А.П. Арбузов, А.П. Барятинский, В.А. Бечаснов, Андрей и Петр Борисовы, Ф.Ф. Вадковский, В.Л. Давыдов, Д.И. Завалишин, Е.П. Оболенский, Н.А. Панов, И.С. Повало-Швейковский, В.Н. Соловьев, М.М. Спиридов, А.Н. Сутгоф, С.П. Трубецкой, Д.А. Щепин-Ростовский, А.П. Юшневский. Можно не сомневаться, что Николай Бестужев писал всех этих лиц (за двумя, быть может, исключениями).

Между тем в основном собрании нет портретов Андреевича, Арбузова, Андрея Борисова, Оболенского и Спиридова. Из них лишь отсутствие портретов Андрея Борисова и Андреевича в некоторой степени объяснимо: в Петровской тюрьме Андрей Борисов страдал тихим умопомешательством, ни с кем, кроме брата, не общался, - быть может, от написания его портрета Бестужев воздержался умышленно; психически неуравновешенным человеком был тогда уже и Андреевич (он был так тяжело болен, что в Верхнеудинске, куда его отправили на поселение, генерал-губернатор Восточной Сибири Руперт приказал содержать его в сумасшедшем доме; на поселении Андреевич прожил лишь восемь месяцев и 18 апреля 1840 г. умер в состоянии безумия). Почему нет портретов трех других узников - Арбузова, Оболенского и Спиридова, мы не знаем. Зато портреты всех остальных лиц в основном собрании представлены; представлены в нем и автопортрет Николая Бестужева и портрет брата его Михаила.

Необходимо также иметь в виду, что в 1839 г. Бестужев работал над портретами уезжавших на поселение товарищей не только для основного собрания: он хотел дать им возможность отправить свои изображения родным. Об этом свидетельствует, например, письмо Панова. Панов (одним из первых отправившийся летом 1839 г. на поселение) писал Николаю Бестужеву: «Что Вы делаете, чем занимаетесь? Сколько успели нарисовать портретов? Я думаю, Вас завалили просьбами».

В подобных просьбах художник, несмотря на всю свою занятость, отказать не мог, и на это уходило много времени, так как «подарочные» портреты отнюдь не всегда были повторениями или вариантами основного экземпляра, - известны случаи, когда Бестужев, для отправки родственникам своих товарищей, создавал вещи, по-новому решенные в композиционном и в живописном отношении. Из числа портретов, исполненных в те месяцы, когда последней значительной группе декабристов предстояло покинуть Петровскую тюрьму, только на четырех акварелях стоит дата - 1839 г., остальные же не датированы. Однако не подлежит сомнению, что все они исполнены в одно и то же время (так как в конце июля «перворазрядники», а также Н. и М. Бестужевы, уже покинули острог).

Таким образом, по времени своего создания портреты эти отделены друг от друга лишь немногими месяцами. Всех их (кроме портретов Барятинского и Давыдова) роднит одно: они представляют собою образцовые произведения портретной акварельной живописи Николая Бестужева, являются зрелыми созданиями его упорного художнического труда. Во всех этих портретах достигнута четкая индивидуализация, все они отличаются глубоким проникновением в характер человека. Высоки и их живописные достоинства. Судя по дате, портрет Бечаснова был первым из числа исполненных Николаем Бестужевым в 1839 г. (расписавшись под своим портретом, Бечаснов поставил дату: «Генваря 9 1839 года»).

Лучшим по качеству нам представляется этот портрет даже среди зрелых созданий Бестужева: мы готовы его считать самым совершенным по живописи и в то же время наиболее привлекательным по характеристике из всех ныне известных мужских портретов, исполненных Бестужевым в Сибири. Сын бедного чиновника, с трудом получивший возможность обучаться в кадетском корпусе и в течение пяти лет военной службы не добившийся чина дальше прапорщика, Бечаснов оказался одним из самых радикальных членов Общества Соединенных Славян и Южного общества. Как гласит приговор Верховного суда, он «знал о намерении ввести республику с истреблением всей императорской фамилии. Был на всех совещаниях Славян, где вместе с прочими клялся на образе приготовить войска к восстанию в 1826 году и вооружиться по первому знаку Бестужева-Рюмина для введения конституции».

Много других «грехов» записано за Бечасновым в обвинительном заключении, - осудили его по первому разряду. Среди узников Читинского и Петровского острогов Бечаснов был одним из самых нуждающихся: документы свидетельствуют, что с 1827 г., когда заключенным было разрешено получать деньги от родных, вплоть до 1833 г. родственники прислали Бечаснову всего 50 р. 28 к., в то время как Митьков, Вадковский, Свистунов, Лунин, отнюдь не принадлежавшие к наиболее состоятельным декабристам, получили за то же время по десять - тринадцать тысяч рублей каждый.

Подлинным спасением для Бечаснова явилась хозяйственная артель, основанная еще в Читинском остроге, которая и несла все расходы по пропитанию заключенных; в эту артель, при среднем годовом пае в пятьсот рублей, тот, у кого был острый недостаток в средствах, вносил столько, сколько мог (женатые вели самостоятельное хозяйство и, не пользуясь ничем артельным, делали, однако, крупные взносы в артель: Трубецкой, Никита Муравьев и Волконский - от двух до трех тысяч в год, Фонвизин, Ивашев и Нарышкин - до тысячи). Только артель и давала возможность таким беднякам, как Бечаснов, на протяжении тринадцати острожных лет быть сытыми и прилично одетыми. Товарищам он запомнился как человек в высшей степени честный, настойчивого и упорного характера, мягкого сердца и неистощимой энергии. Бечаснов принадлежал к числу тех декабристов, с которыми Николай и Михаил Бестужевы были особенно дружны на каторге. А то, что Бечаснов был по душе художнику и как модель, можно судить по любовно написанному портрету: так и чувствуется, с каким удовольствием Бестужев писал это приветливое, красивое лицо, как старался запечатлеть поточнее выражение глаз...

Первоклассными созданиями портретного искусства Бестужева-акварелиста мы считаем портреты Щепина-Ростовского и Повало-Швейковского. Разные характеры у этих людей, различен их душевный мир, - видишь это, взглянув на портреты. Вместе с тем портреты привлекают и многообразием художественных приемов. Это, конечно, не значит, что Бестужев-акварелист стал в один ряд с тогдашними прославленными мастерами, но в своих зрелых, наиболее совершенных портретных работах, созданных им в тюрьме, он достиг такого высокого уровня мастерства, до какого поднимались лишь художники-профессионалы. Жизненны, всесторонне очерчены и образы других «перворазрядников», портреты которых Бестужев выполнил в самые последние месяцы своего пребывания в Петровской тюрьме и включил в основное собрание.

Петр Борисов и Федор Вадковский, Дмитрий Завалишин и Николай Панов, Вениамин Соловьев и Александр Сутгоф, Сергей Трубецкой и Алексей Юшневский - все это были совершенно разные люди, и велика заслуга художника, сумевшего каждого из них охарактеризовать едва ли не исчерпывающе. Совершенны эти портреты и в отношении техники: Бестужев сумел найти такие выразительные средства изображения, такие приемы, которые дали ему возможность каждый из этих портретов решить и в плане художественном вполне своеобразно. Мы не будем разбирать каждый из них в отдельности. Скажем лишь одно: можно с уверенностью утверждать, что отныне в исследованиях жизни и политической деятельности видных представителей декабристских тайных обществ, активнейших участников восстания, бестужевские портреты найдут себе почетное место; без этих живописных портретов невозможно создать исчерпывающий литературный портрет ни одного из прославленных деятелей первого этапа русского революционного движения.

Особо стоит вопрос о портретах Барятинского и Давыдова. Оба они входят в основное собрание. Они не датированы, нет на них и автографических подписей, к тому же исполнены они в манере, столь не похожей на манеру какого бы то ни было периода художнической деятельности Бестужева в Сибири, что точной датировке не поддаются. Документально известно, что Барятинский, страдавший тяжелым недугом, в Петровском заводе находился не в самой тюрьме. «Барятинский, по свойству своей болезни, жил почти всегда отдельно, в особенном доме», - пишет в своих воспоминаниях Завалишин.

А в делах Нерчинского горного правления нам встретился документ, датированный 21 января 1839 г., где говорится, что «по болезни» Барятинский «не помещается с товарищами своими в полу казарме», и, в связи с предстоящим отъездом, дом, в котором живет, «изъявил желание продать». Больным Барятинский оставался и в дальнейшие месяцы; ввиду болезни он был отправлен за десять дней до окончания срока на Тункинские воды, к горячему серному источнику, пользовавшемуся в Сибири большой известностью. «Барятинского, беднягу, привезли сюда в конце октября полумертвого и без денег», - сообщал своим друзьям 27 ноября 1839 г. П.С. Бобрищев-Пушкин из Красноярска, куда был «обращен на поселение» и Барятинский. И если в прежние годы Бестужеву не пришлось сделать портрета Барятинского, то до портрета ли было в последние месяцы пребывания в Петровском заводе, когда Барятинский тоже, по-видимому, был «полумертвым»?

Наконец, легко себе представить, что Барятинский, человек со странностями, вообще отказывался позировать художнику. Но как бы то ни было, вполне могло случиться, что Бестужев, проведя бок о бок с Барятинским и Давыдовым двенадцать лет, по различным обстоятельствам все-таки не мог написать с натуры их портреты. Вот почему мы склонны думать, что художник исполнил эти два портрета по памяти: недаром они весьма условны по цвету, не очень уверенны по рисунку, а по манере исполнения приближаются лишь к портретам Марлинского, которые Николай Бестужев писал в остроге по памяти или копировал с чужих оригиналов. Отсутствие на портретах факсимиле Барятинского и Давыдова подтверждает наше предположение. Только тем, что портреты эти сделаны по памяти, и может быть объяснена та огромная разница, то резкое качественное отличие, какое существует между группой портретов «перворазрядников», безусловно написанных с натуры, и портретами Барятинского и Давыдова.

Нужно назвать имя еще одного декабриста, осужденного по первому разряду, чей портрет Николай Бестужев, повидимому, писал. Это А.С. Пестов, член Общества Соединенных Славян, доставленный из Шлиссельбургской крепости в Читинский острог 20 декабря 1827 г., через шесть дней после Бестужевых. Почти внезапно, от заражения крови (вследствие карбункула), Пестов умер 25 декабря 1833 г. «Он первый из нас явился к пятерым казненным нашим товарищам», - пишет Басаргин. То была единственная смерть декабриста за все годы читинского и петровского заточения, и все заключенные пережили ее очень тяжело. Пестов был дружен с Бестужевыми и умер на руках у Михаила Александровича. Штейнгель в письме к П.М. Бестужевой (матери декабристов) вспоминает: «...представился мыслям Мишель, закрывающий глаза Пестову, когда тот перестал различать и белое и огонь от черного и тьмы... Он мастер ухаживать за больными потому, что ухаживает сердцем».

В основном собрании портрет Пестова отсутствует. Но если при жизни Пестова Николай Бестужев не успел сделать его портрет, трудно себе представить, чтобы он не увековечил черты товарища на смертном одре; у Пестова было пятеро братьев и две сестры, - весьма возможно, что кто-нибудь из них и получил в подарок от Бестужева изображение погибшего брата. К сожалению, ни один из портретов, исполненных Николаем Бестужевым в 1839 г. для подарков товарищам по заключению, до нас не дошел. Между тем, как мы уже говорили, Бестужев упорно над ними работал, и можно предполагать, что многие из этих подарков не были простыми повторениями портретов основного собрания.

Подтверждает нашу мысль и одна литография, которая была исполнена с портрета Панова, присланного им из Сибири брату. В 1857 г. сын Якушкина - Евгений Иванович - предпринял с помощью художника А.Т. Скино издание литографированных портретов декабристов; Скино исполнял литографии с прижизненных изображений - акварельных и карандашных. Отправляя Пущину литографию с портрета Панова, Е.И. Якушкин писал: «Посылаю Вам портрет Панова, полученный мною от его родных из Воронежа». А другой сын Якушкина - Вячеслав Иванович - писал Пущину об этой литографии следующее: «Оригинал взят у брата Панова, который очень доволен сходством».

Ныне этот оригинал не существует, тем не менее, сопоставив литографию с портретом основного собрания, можно утверждать со всей категоричностью, что автор его - Бестужев и что оригинал исполнен в те самые недели, когда художник работал над портретом Панова, включенным в портретную галерею декабристов. Вместе с тем, даже разглядывая одну только литографию, можно сделать вывод, что оригинал, положенный в ее основу, значительно лучше портрета, оставшегося у Бестужева. По-видимому, из двух портретов, исполненных Бестужевым в 1839 г., Панов попросил в подарок именно лучший экземпляр, и художник, конечно, не мог ему отказать.

Мы убеждены, что в основе другой литографии, выпущенной в той же серии, также лежала акварель Бестужева: мы говорим о листе, на котором изображен П.И. Борисов (сидит у столика, облокотившись на него правой рукой). Упоминает об этой литографии В.И. Якушкин в письме к И.И. Пущину от 14 марта 1858 г. Сообщив о том, что брата Евгения в Москве нет, В.И. Якушкин пишет далее: «За его отъездом литографическое заведение перешло ко мне, и вы по нынешней посылке увидите, что оно не праздно проводит время; к Святой будут готовы П.И. Борисов и С.Г. Волконский». Весьма возможно, что оригинал портрета Борисова был подарен Бестужевым самому Борисову, когда тот уезжал из Петровской тюрьмы на поселение, после же его смерти портрет мог перейти к одному из декабристов, живших, как и Борисов, на поселении в деревне Малая Разводная (в пяти верстах от Иркутска). Вот от кого и мог получить Е.И. Якушкин оригинал портрета для воспроизведения литографским способом.

Подарками были, по-видимому, портреты, изображающие А.П. Арбузова и А.И. Якубовича, - портреты, которые дошли до нас лишь в старинных фотографиях. Интересна история этих фотографий. Тот же Е.И. Якушкин, который в 1857-1858 гг. занялся выпуском литографированных портретов декабристов, побывал в 1853-1854 гг. в Сибири, где впервые увиделся со своим отцом и подружился с некоторыми декабристами; там он фотографировал многие портреты, исполненные Бестужевым. В начале шестидесятых годов Е.И. Якушкину удалось распространить некоторые из этих фотографий в Москве и Петербурге. «Знаете ли, - сообщала в 1862 г. И.И. Горбачевскому вдова И.И. Пущина, - что всех наших, или почти всех, в Петербурге и в Москве продают портреты? - фотографическими карточками преимущественно с коллекции Н.А. Бестужева, какими были во время оно. Это дань юного поколения благомыслящих союзников наших, как называл мой Jean всех любящих нас и умеющих ценить наше изгнание». Значительное количество этих фотографий собрали тогда историки И.Е. Забелин и М.И. Семевский; в их архивах фотографии и находятся ныне.

В трех экземплярах хранится там якушкинская фотография портрета Арбузова, автором которого, безусловно, был Бестужев. А так как оригинал портрета погиб, несомненно, уже много лет назад, то эти фотоотпечатки - единственное, что может дать о нем хоть некоторое представление, потому что другого изображения Арбузова вообще не существует, а ведь он был одним из наиболее близких друзей Николая Бестужева и самым энергичным его помощником в дни восстания. Вот почему маленькая фотография (размер ее 9 × 6 см), сделанная Е.И. Якушкиным сто лет назад, и восполняет в некоторой степени пробел в основном собрании акварельных портретов декабристов, где портрета Арбузова нет.

Литература почти не дает сведений об этом бесстрашном и необычайно скромном человеке. Тем больший интерес представляет извлеченная нами из дневника В.Д. Философова запись о том, как бедствовал Арбузов на протяжении всех трех лет своей жизни на поселении и как «Сибири хладная пустыня» свела его в могилу: в борьбе с тяжелой нуждой он погиб в январе 1843 г. Запись была сделана спустя полгода со слов Киреева: «Человек необыкновенно умный, любезный и основательных сведений, бывший моряк. Он достиг до такой нищеты, что пропитывался рыбою, которую сам ловил. В который день нет улова, в тот день он без пищи. Наконец, он занемог; четыре дня лежал и в это время выпросил взаймы у хозяйки двадцать рыбок. На пятый хозяйка отказала ему в дальнейшей выдаче. В мороз до 30 градусов, он, больной, отправился ловить рыбу, стал прочищать старую прорубь, но слабые силы изменили ему, он упал прямо в воду, выкарабкался, но не пошел домой, а продолжал ловить рыбу, закинул бродец и, к счастью, поймал нужное количество для расплаты с хозяйкою. Придя домой, он прехладнокровно заплатил ей свой долг и сказал, что больше ни в рыбе, ни в чем нуждаться не будет. Она подумала, что он намекает на то, что к нему присланы деньги, и пошла было за ним ухаживать. Он лежал уже мертвый на постели. Так, на 48-м году погиб этот человек в глуши и забвеньи, и подвиг его - разве эта рыбная ловля не подвиг? разносится только в отдаленном околодке Сибири...»

В дополнение к этому скорбному рассказу можно добавить, что Арбузов, вынужденный заниматься рыбной ловлей в жестокую стужу, был от природы человеком весьма болезненным, - он «опасно хворал», по свидетельству Фролова, еще в Петровской тюрьме. И умер он не на 48-м году жизни, а в возрасте 44 лет... Надо сказать вообще, что для тех декабристов, которые были плохо обеспечены материально, именно на поселении и начиналась настоящая каторга. И в особенности это относится к горестной судьбе Арбузова.

Еще менее отчетлива, чем фотография с утраченного портрета Арбузова, другая уцелевшая в архиве Семевского фотография, которая воспроизводит, по-видимому, давно не существующий портрет Якубовича работы Бестужева. На левой стороне фотографии ясно видны написанные на акварели перпендикулярно к изображению инициалы художника и дата: «Н.Б . - 1839». Даже по неумелому снимку видно, что портрет был интересен. Прежде всего приходишь к выводу, что Якубович сильно изменился за те восемьдевять лет, которые прошли с той поры, когда Бестужев в 1831 г. трудился над его портретом, сохранившимся в основном собрании. Как мало теперь осталось и от острого, пронзительного взгляда, и от блеска глаз, как осунулось лицо, как поредели волосы...

Документальные материалы свидетельствуют, что к концу пребывания в Петровской тюрьме Якубович стал очень раздражителен, со многими из товарищей по заключению не находил уже общего языка. Эта раздражительность чувствуется и в том письме Якубовича, которое он отправил сестре через полтора года после того, как был «обращен» на поселение. «В городе есть несколько умных, добрых земляков, - писал Якубович сестре 20 июня 1841 г. из селения Малая Разводная Жилкинской волости Иркутской губернии. - Они меня не чуждаются, ласкают даже, но на беду все высокоблагородные, а я - бездомный экс-дворянин и потому придерживаюсь малороссийской поговорки: с панами не водись!.. Не удивляйся, душа моя, что наши паничи, превращаясь в панов, забывают хорошее приобретенное и снова грязнут в дедовских причудах, поверьях и спеси. Так быть должно, потому - паничи».

То были последние годы его жизни: летом 1845 г. в III Отделение было сообщено, что Якубович «одержим тяжкою болезнью лишился употребления ног и от раскрытия головной раны нередко бывает в припадке безумия», а 3 сентября того же года Якубович скончался «от водяной болезни в груди». Так погиб на поселении в первые же годы еще один яркий представитель «орлиной стаи» дворянских революционеров. Теперь следует сказать несколько слов о тех узниках Петровской тюрьмы, которые не были декабристами, но отбывали заключение вместе с ними.

Выше мы уже сообщали о том, что накануне отъезда на поселение членов Оренбургского тайного общества - Таптыкова и Колесникова, Бестужев исполнил их портреты и даже включил в основное собрание. Вполне можно предположить, что Бестужев выполнил портреты еще троих узников, не принадлежавших к числу декабристов: портрет польского патриота Сосиновича, члена Астраханского тайного общества Кучевского и Ипполита Завалишина, брата декабриста. Они содержались в Петровской тюрьме долгие годы, вплоть до самых последних дней пребывания там декабристов.

Никаких сомнений не может быть в том, что колоритную фигуру «слепого поляка», как именовали декабристы Иосифа Сосиновича, Николай Бестужев запечатлел хотя бы на одном акварельном портрете. По делу эмиссара Михаила Воловича, пытавшегося поднять в 1831 г. восстание в г. Слониме, Сосинович в 1833 г. был приговорен к вечному заключению в одной из крепостей Восточной Сибири, а в июле 1834 г., уже совершенно слепым, водворен в каземат Петровского завода.

К борьбе за национальную независимость, поднятой в 1830-1831 гг. польским народом, декабристы относились сочувственно - об этом свидетельствует хотя бы стихотворение Александра Одоевского «При известии о польской революции». Польские повстанцы со своей стороны восторженно относились к участникам декабрьского восстания, чтили память его вождей; в освобожденной Варшаве в честь декабристов они устроили 25 января 1831 г. траурную манифестацию: повстанцы несли на плечах черный гроб, на котором лежал лавровый венок, увитый революционными трехцветными лентами, а на пяти щитах они вы резали имена казненных декабристов. О декабристах и об их вождях повстанцы упоминали и в той революционной прокламации, которую вы пустили в 1831 г. на русском языке под заглавием «Поляки к Россиянам!».

Вот ее текст: «Страдающие в железных веригах самодержавия, согбенные под тяжким и постыдным игом рабства, восстаньте с нами, россияне! Стыд долголетнего уничижения да обнаружится между вами. Нерешимость, недоверчивость, сей дух губительный, укрепляет цепи рабства. Вы это испытали. Но первые и юные герои вашей свободы не вотще пролили кровь свою. Она согревала хладные подземелья, в которых стенали братья - соучастники рокового их жребия! Она соединила навсегда сердца двух доблестных, единоплеменных народов. Она запечатлела великий союз славянских племен. На сию кровь мучеников общей свободы мы присягнули отмстить гнусным тиранам; ныне исполняем священный обет наш. Настало время освобождения страждущей России.

Внемлите призывающему вас гласу двухсот тысяч вооруженных поляков, готовых жертвовать собою, чтоб искупить свободу и независимость. Отвергните с презрением казни и лести вероломных и коварных тиранов. Вам ли ратовать за ваших утеснителей?.. Вам ли защищать угнетающее вас рабство?.. Страшитесь изменить потомству, страшитесь его проклятия. Великий дух времени, которого шествию ничто противустать не может, знаменитые тени Бестужевых, Рылеевых и Муравьевых взирают на вас и строго судить вас будут! Восстань, ополченное воинство русское! да превратишь пороки в добродетели, рабство - в  свободу, невежество - в просвещение, попранные права народа и человечества - в жизнь и крепость, да обновишь Россию. Вместо брани и раздоров, поляки приветствуют вас миром, союзом и свободою. Сравните великодушие народа с кичливостию самодержца и - прострите к нам длани дружбы и братства. Избирайте: или быть орудием властолюбивого преобладателя или героями свободы и величия России».

Когда Сосинович оказался в той «хладной» тюрьме, где «стенали» виднейшие участники восстания, когда он очутился среди тех, кого в революционной прокламации польские повстанцы именовали «первыми и юными героями» свободы России, он получил возможность на собственном опыте убедиться, с каким глубоким уважением относились декабристы к своим польским братьям. «Прибывши к нам, он без малейшего взноса поступил в артель и пользовался общими выгодами», - пишет о Сосиновиче в своих воспоминаниях Якушкин. И Николай Бестужев старался, чем мог, скрасить жизнь «слепого поляка».

Так, узнав, что больше всего Сосиновича беспокоит судьба его пятнадцатилетнего сына, которого наказали розгами, чтобы принудить дать показания против отца, судили вместе с ним и отправили рядовым в Кавказский корпус, Николай Бестужев просил брата Павла: «Если ты в переписке с кем-нибудь из прежних твоих сослуживцев за Кавказом, то постарайся узнавать и уведомляй нас о Горбачевском и в прошлом году посланном из Гродно молодом человеке Адольфе Сосиновиче; у первого здесь брат, у второго отец, слепой и хворый старик, присланный сюда также прошлого года в июле месяце» (письмо от 18 января 1835 г.).

В октябре 1839 г., уже после отъезда Н. и М. Бестужевых на поселение, Иосиф Сосинович скончался. Сохранилось письмо Николая Бестужева, в котором он извещал об этом Оболенского: «Сосинович, наш бедный слепец, умер скоропостижно от апоплексического удара. Мир праху его! Бог смилостивился над ним и не заставил его страдать на одре продолжительной болезни». Даже эти два кратких упоминания об Иосифе Сосиновиче в письмах Николая Бестужева косвенно подтверждают наше предположение: за пять лет совместного пребывания с Сосиновичем в Петровской тюрьме Бестужев не мог не написать его портрета.

Весьма возможно, что Бестужев исполнил портрет и А.Л. Кучевского, разжалованного майора Астраханского гарнизонного полка, заключенного в Петровской тюрьме. Человек сложной и во многом загадочной биографии, Кучевский был привезен в Читинский острог 1 августа 1829 г. и провел вместе с декабристами все последующие десять лет каторги. Несмотря на то, что в недавние годы появилось несколько статей и публикаций, посвященных Кучевскому, до сих пор остается неясным, за что, собственно, он был разжалован и заключен в крепость; трудно также сказать, что это был за человек.

Некоторые декабристы принимали участие в судьбе Кучевского, помогали ему материально, а отправившись в 1839 г. на поселение, переписывались с ним и даже присылали ему систематически значительные суммы денег, почему-то считая себя нравственно обязанными оказывать ему поддержку. Но большинство относилось к Кучевскому иронически - им претила его утрированная, граничащая с ханжеством религиозность. По-видимому, Бестужевы принадлежали к числу тех, кто не верил, что на каторгу Кучевского привели прогрессивные помыслы, революционная деятельность.

Так, Михаил Бестужев в одном из позднейших писем называет Кучевского «большим езуитом», а об отношении к нему Николая Бестужева можно судить по следующим строкам воспоминаний Завалишина: «Николай Бестужев называл его тремя именами: „Лукич“ (по отчеству) в обыкновенное время, „Лýкич“ в посты, когда он, из опасения остаться голодным при постной пище, потреблял неимоверное количество луку, и „Кулич“ на пасхе, когда шло такое же потребление кулича». И все же весьма возможно, что Николай Бестужев исполнил портрет этого своеобразного не только по своей биографии, но и по внешности человека с физиономией и привычками деревенского дьячка.

Свыше восьми лет одновременно с декабристами находился в Петровской тюрьме Ипполит Завалишин - один из первых провокаторов в русском революционном движении. Еще семнадцатилетним юнкером он начал свою провокационную деятельность. В 1826 г. за ложные доносы, в частности, за нелепый донос на своего родного брата Дмитрия, Ипполит Завалишин был разжалован в рядовые и сослан в Оренбург. Выдавая себя за декабриста, он спровоцировал нескольких молодых офицеров на организацию Оренбургского тайного общества якобы для «произведения политического переворота», а затем предал их. Но и ему самому пришлось разделить участь своих жертв, понеся бóльшую, чем они, кару, - в 1827 г. он был осужден на вечную каторгу. Случилось так, что в конце 1830 г. Ипполит Завалишин оказался в Петровской тюрьме.

О том, как он вел себя среди декабристов, рассказывает в своих воспоминаниях Фролов. По его словам, Ипполит Завалишин «пел и посвистывал, проходя мимо нас, не выказывая ничем ни малейшего раскаяния, ни стыда, ни хоть сожаления о молодых людях, которых он погубил. Я шесть лет пробыл с ним в одной ограде и при встрече с ним проходил, не обращая на него внимания; так же и все поступали». В своих позднейших письмах Михаил Бестужев называл его «штемпелеванный доносчик», а имея в виду по существу ничем не оправданное пребывание Ипполита Завалишина среди революционеров, заключенных в Петровской тюрьме, именовал его «незванный член нашего общества».

По-видимому, Николай Бестужев относился к Ипполиту Завалишину не лучше. Однако Ипполит Завалишин, человек, от которого трудно было ожидать, что он о ком-либо скажет хорошее слово, именно его, Николая Бестужева, ставил очень высоко и считал едва ли не самой замечательной личностью среди известных ему декабристов. Это явствует из воспоминаний о декабристах, написанных Ипполитом Завалишиным в 1869 г.: в печати они не появились и до наших дней не дошли, но так как в свое время Завалишин передал рукопись для ознакомления Семевскому, который сделал из нее несколько выписок, то некоторое представление о ней на основе этих выписок получить можно.

Вот что говорилось в рукописи Ипполита Завалишина о Николае Бестужеве: «Среди декабристов Николай Бестужев (капитан-лейтенант, историограф флота, начальник Морского музея) резко выделялся своим большим и солидным умом, многосторонними познаниями. Отличный портретист, искусный механик, литератор с дарованием несомненным, хороший математик - золотая голова. Он говорил хорошо, хорошо знал английский язык». Но запечатлел ли этот «отличный портретист» облик предателя, неизвестно. Быть может и запечатлел: ведь подобное «поношение рода человеческого», - как называл Ипполита Завалишина Бригген, - даже в богатой событиями жизни Николая Бестужева встречалось не часто...

Кроме портретов заключенных, Николай Бестужев в Петровской тюрьме исполнил портреты некоторых лиц, начальствующих в тюрьме и на заводе. И в первую очередь - портреты коменданта Петровского завода генерал-лейтенанта С.Р. Лепарского. Николай и Михаил Бестужевы высоко ценили доброе, человеческое отношение Лепарского к декабристам. Михаил Бестужев, называя Лепарского «прекрасной личностью», писал о нем: «Всякий другой генерал, русский, немец, поляк, но не Лепарский, хотя он был истым поляком, с драконовыми инструкциями, дающими ему неограниченную власть над судьбою подчиненных ему преступников, не в состоянии был бы сохранить настолько хладнокровия и терпения, чтоб выдерживать ежедневно, ежечасно бурных столкновений с сотнею горячих голов, раздражительных, с неугомонившимся самолюбием и поставленных в неестественное, напряженное состояние. Половина из нас была бы расстреляна, другая, еще того хуже, была бы обречена на более постыдное наказание. Лепарский имел необыкновенный дар владеть собою - был столь добр и мягко уклончив, что почти всегда, <сказав> несколько простых, но прямо идущих к сердцу слов, утишал бурю и волнение, как масло, вылитое на поверхность бунтующих волн, уничтожает волнение».

Лепарский ко всем узникам Петровской тюрьмы относился весьма человечно, а к Николаю Бестужеву, в котором справедливо видел «море учености», он был особенно внимателен, удовлетворяя все его просьбы. В свою очередь Бестужев часто помогал Лепарскому советами: в архиве Бестужевых сохранилось восемнадцать записок Лепарского (это лишь «уцелевшие от истребления», в действительности их было много больше), и все они содержали просьбу дать совет. Вот одна из них: «Покорнейше Вас прошу, Николай Александрович, сделать для меня одолжение и подать свое мнение на вопросы Киренского, касательно пропорции рисунка, по которому хочу сделать статую для моего саду. Весьма меня обяжете».

Портреты Лепарского Николай Бестужев писал не раз. Сын Волконского в комментариях к воспоминаниям отца, давая весьма положительную характеристику Лепарскому, пишет: «Каждый из них <декабристов> имел впоследствии на память о Лепарском портрет его, сделанный акварелью Н.А. Бестужевым в большом количестве экземпляров». Все эти экземпляры копировались Николаем Бестужевым или изготовлялись им по памяти уже после смерти Лепарского, последовавшей в 1837 г.; один такой портрет, сохранившийся у Михаила Бестужева и, по его мнению, «поразительного сходства», был послан в 1870 г. Семевскому. На нем монограмма художника и дата: «NB. 1838».

Одновременно с этим портретом Михаил Бестужев послал Семевскому еще три портрета племянника коменданта, плац-майора Петровского завода О. А. Лепарского, полковника Г. М. Ребиндера, преемника С.Р. Лепарского, и Я.Д. Казимирского, плац-майора Петровского завода при Ребиндере. Из этих четырех портретов сохранились портреты С.Р. и О.А. Лепарских (на последнем - монограмма художника «NB»), а также портрет Казимирского; они находятся в Институте русской литературы. В художественном отношении эти портреты большого интереса не представляют.

Безусловно, не раз писал Николай Бестужев А.И. Арсеньева, горного инженера, управляющего Петровским заводом. То был, по отзыву Михаила Бестужева, «человек прямой, бескорыстный, честный и благонамеренный. Мы все с ним очень сблизились, а особенно мы с братом. Редкий день проходил, чтоб он не навещал нас в каземате <...> Посреди нас - он был наш; мы и он делили пополам и радость и горе». А Николай Бестужев писал о нем: «это редкий молодой человек, каких я в жизни моей не встречал и десяти, благородный и честный». Портреты Арсеньева работы Бестужева до нашего времени не сохранились.

Последний портрет одного из начальствующих лиц был выполнен через несколько дней после выезда Николая Бестужева из Петровской тюрьмы. В июле туда прибыл адъютант генерал-губернатора Восточной Сибири Я.И. Безносиков, который привез приказ отправить на поселение декабристов, в свое время приговоренных к наиболее долгому сроку тюремного заключения.

27 июля «весь первый разряд, более нежели на 30 повозках, тронулся из каземата, и в поднятой копытами лошадей пыли исчез Петровский завод, - рассказывает в своих воспоминаниях Михаил Бестужев. - В Хираузе, первой деревне от Петровска, весь разряд был разделен на большие партии. Мы отправились с Я. Ив. Безносиковым, прекрасным молодым юношею, тогда поэтом <...> В пятый день мы прибыли в Чертовкину деревню, на устье Селенги, в самый разгар лова омулей. Тут мы пробыли две недели, пока наши товарищи отправлялись за море, в Иркутск. Жили мы на одной квартире с Безносиковым, потому что очень его полюбили, и тут брат нарисовал его портрет в день очень замечательного по силе землетрясения, а Безносиков посвятил нам на прощанье премилое стихотворение».

Ни портрет Безносикова, исполненный Николаем Бестужевым летом 1839 г., ни стихи Безносикова, посвященные Бестужевым, не сохранились.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Пока сердца для чести живы...» » И.С. Зильберштейн. «Художник-декабрист Николай Бестужев».