© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Кюхельбекер Вильгельм Карлович.


Кюхельбекер Вильгельм Карлович.

Сообщений 1 страница 10 из 38

1

ВИЛЬГЕЛЬМ КАРЛОВИЧ КЮХЕЛЬБЕКЕР

(10.06.1797 - 11.08.1846).

Отставной коллежский асессор, литератор.

Родился в Петербурге. Отец - статский советник Карл Кюхельбекер (28.12.1748 - 6.03.1809), саксонский дворянин, агроном, первый директор Павловска (1781-1789), был близок к Павлу I в последние годы его жизни; мать - Юстина Яковлевна Ломен (Lohmen, 20.03.1757 - 26.03.1841, в 1836 находилась во Вдовьем доме).

До 1808 жил в пожалованном отцу Павлом I эстляндском имении Авинорм, в 1808 по рекомендации дальнего родственника М.Б. Барклая-де-Толли определён в частный пансион Бринкмана при уездном училище г. Верро в Лифляндии, а в 1811 в Царскосельский лицей, окончил его с чином IХ класса (1-й выпуск, Кюхля) - 10.06.1817. Зачислен вместе с Пушкиным в Коллегию иностранных дел, одновременно преподавал русский и латинский языки в Благородном пансионе при Главном Педагогическом институте (впоследствии 1 гимназия), вышел в отставку - 9.08.1820, выехал из Петербурга за границу секретарём при обер-камергере А.Л. Нарышкине (рекомендован А.А. Дельвигом) - 8.09.

После пребывания в Германии и Южной Франции в марте 1821 приехал в Париж, где в антимонархическом обществе «Атеней» читал публичные лекции о славянском языке и русской литературе, их содержание вызвало неудовольствие правительства, и Кюхельбекеру было предложено немедленно возвратиться в Россию. В конце 1821 назначен на Кавказ чиновником особых поручений при А.П. Ермолове с чином коллежского асессора, оставался в этой должности лишь до мая 1822, когда после дуэли с Похвисневым вынужден был выйти в отставку и покинуть Тифлис.

Год жил в имении своей сестры Ю.К. Глинки - с. Закупе Духовщинского уезда Смоленской губернии, с 30.07.1823 поселился в Москве, где преподавал в Университетском пансионе и давал уроки в частных домах, занимаясь одновременно литературной деятельностью, в 1824-1825 издавал с кн. В.Ф. Одоевским сборник «Мнемозина», с апреля 1825 жил в Петербурге, сперва у брата М.К. Кюхельбекера, а с октября - с декабристом кн. А.И. Одоевским.

Крестьян не имел.

Член Вольного общества любителей российской словесности (сотрудник - 10.11.1819, действительный член - 3.01.1820).

Член преддекабристской организации «Священная артель» и Северного общества (ноябрь - декабрь 1825). Активный участник восстания на Сенатской площади.

После разгрома восстания бежал из Петербурга, арестован при въезде в предместье Варшавы унтер-офицером Григорьевым - 19.01.1826, привезён в Петербург закованным - 25.01, помещён в Петропавловскую крепость («можно Кюхельбекера расковать. 26.01.1826»; «присылаемого Кюхельбекера посадить и содержать по-прежнему. 26.01.1826») в №12 Алексеевского равелина. С ним был арестован его крепостной слуга Семён Балашов, который был закован в железа, снятые с него 30.04.1826.

Осуждён по I разряду и по конфирмации 10.07.1826 приговорён в каторжную работу на 20 лет, переведён в Кексгольмскую крепость - 27.07.1826, срок сокращён до 15 лет - 22.08.1826, доставлен в Шлиссельбургскую крепость - 30.04.1827. По высочайшему повелению вместо Сибири отправлен в арестантские роты при Динабургской крепости - 12.10.1827 (приметы: рост 2 аршина 9 4/8 вершков, «лицом бел, чист, волосом чёрн, глаза карие, нос продолговат с горбиною»), прибыл туда - 17.10.1827, разрешено время от времени извещать мать письмами о себе - 5.08.1829, по высочайшему повелению (сообщено III отделению дежурным генералом Главного штаба 10.04.1831) отправлен под строжайшим присмотром через Ригу в Ревель - 15.04.1831 (прибыл туда - 19.04), где содержался в Вышгородском замке, откуда по распоряжению Главного штаба (27.04.1831) отправлен водою в Свеаборг в арестантские роты - 7.10.1831, прибыл туда - 14.10.1831.

По указу 14.12.1835 освобождён из крепости и обращён на поселение в г. Баргузин Иркутской губернии, куда доставлен 20.01.1836, по собственному ходатайству переведён в Акшинскую крепость - 16.09.1839, где давал уроки дочерям майора А.И. Разгильдеева (выехал из Баргузина в январе 1840), разрешён перевод в д. Смолино Курганского округа - 9.06.1844, выехал из Акши - 2.09.1844, прибыл в Курган (где и жил до отъезда в Тобольск) - 25.03.1845, разрешено на время отправиться в Тобольск для лечения - 28.01.1846, прибыл в Тобольск - 7.03.1846.

Умер в Тобольске, похоронен на Завальном кладбище.

Жена (с 15.01.1837) - Дросида Ивановна Артёнова (1817 - 1886, СПб), дочь мещанина, баргузинского почтмейстера.

Дети:

Фёдор (род. мертвым - 12.06.1838, Баргузин);

Михаил (29.07.1840 - 22.12.1879), скончался в Петербурге, похоронен на Георгиевском (Большеохтинском) кладбище;

Иван (21.12.1840 - 27.03.1842), скончался и похоронен в Акше;

Юстина (Устинья, р. 6.03.1843 в Акше), в замужестве Косова.

По всеподданнейшему докладу гр. А.Ф. Орлова Ю.К. Глинке разрешено взять к себе на воспитание оставшихся после смерти ее брата малолетних детей Михаила и Юстину с тем, чтобы они именовались не по фамилии отца, а Васильевыми - 8.04.1847. Михаил под этой фамилией определён в Ларинскую гимназию - 1850, по окончании её поступил в Петербургский университет на юридический факультет - 1855, в 1863 прапорщик Царскосельского стрелкового батальона. По манифесту об амнистии 26.08.1856 детям дарованы права дворянства и возвращена фамилия отца.

Вдова Кюхельбекера жила в Иркутске, получая от казны пособие в 114 руб. 28 коп. серебром в год, по ходатайствам генерал-губернатора Восточной Сибири М.С. Корсакова и чиновника особых поручений при нём А. Макарова ей с 1863 выдавалось ещё пособие от Литературного фонда по 180 руб. в год. В сентябре 1879 она выехала в Казань, а затем в Петербург, после смерти сына возбудила ходатайство о восстановлении прежней пенсии, которая выплачивалась ей до отъезда из Сибири, ходатайство удовлетворено - 24.06.1881. На её похороны выдано по ходатайству кн. М.С. Волконского, сына декабриста, 150 рублей - 19.05.1886.

Сёстры:

Юстина (12.07.1784 - 15.07.1871), с 25.05.1810 замужем за Григорием Андреевичем Глинкой (22.02.1776 - 9.02.1818), братом В.А. Глинки;

Юлия (Ульяна) (1/13.12 [по надгробию – февраль].1795, СПб. - 9/21.7.1869, Висбаден), классная дама Екатерининского института.

Брат: Михаил (1798 - 1859, Баргузин), с 3.06.1834 женат на мещанке Анне Степановне Токаревой (ск. 1867).

До восстания у Кюхельбеккера была невеста, которая ждала его все годы заключения в крепостях. После выхода на поселение связь прервалась по обоюдному согласию. Возможно, что они пришли к выводу, что за годы разлуки стали совершенно чужими людьми.


ВД. II. С. 133-199. ГАРФ, ф. 109, 1 эксп., 1826 г., д. 61, ч. 9, 52; 1828 г., д. 255.

2

Вильгельм Карлович Кюхельбекер (1797-1846)

И фамилия у него была смешная – Кюхельбекер, и весь он был ужасно смешной: длинный, тощий, с выпученными глазами, тугой на ухо, с кривящимся при разговоре ртом, весь какой-то извивающийся, настоящий Глиста, – такое ему и было прозвание среди товарищей. Еще прозвание ему было – Кюхля. Был вспыльчив до полной необузданности, самолюбив, обидчив, легко возбуждался и тогда терял всякий внутренний регулятор.

И ко всему – еще писал стихи. Среди лицейских товарищей его немало было стихотворцев: на первом месте Илличевский, за ним Пушкин, Дельвиг, Яковлев и другие. Но Кюхля и в стихах был так же смешон, как во всем. Ни на кого в лицее не было писано так много эпиграмм, как на него.

Илличевский:

Явися, Вилинька, и докажи собой,
Что ты и телом, и душой
Урод пресовершенный!

Пушкин:

Пусть Бог дела его забудет,
Как свет забыл его стихи!

Или:

Вот Виля: он любовью дышит,
Он песни пишет зло;
Как Геркулес, сатиры пишет;
Влюблен, как Буало.

(Буало был кастрат.)

Пушкин заболел и лежал в лазарете. Там он написал своих «Пирующих студентов» и пригласил товарищей послушать. После вечернего чая они пошли к нему гурьбой с гувернером Чириковым. Началось чтение.

Друзья! Досужный час настал;
Все тихо, все в покое…

Внимание общее, тишина глубокая по временам только прерывалась восклицаниями. Кюхельбекер просил не мешать, он слушал в полном упоении. И вдруг – заключительные стихи:

Писатель! За свои грехи
Ты с виду всех трезвее;
Вильгельм, прочти свои стихи,
Чтоб мне заснуть скорее.

Взрыв хохота. Публика забыла поэта, стихи его и бросилась тормошить Кюхельбекера, совершенно ошалевшего от неожиданности.

И не только в стихах товарищи издевались над Кюхельбекером. Однажды за обедом Малиновский вылил ему на голову тарелку супу. Кюхельбекер так был потрясен, что заболел горячкой, убежал из больницы и бросился в пруд, чтобы утопиться. Но у него все делалось нелепо: в пруду не могла бы утопиться и мышь. Кюхлю вытащили, и событие это сделалось тоже предметом злых издевательств школьников: в журнале «Лицейский мудрец» появилась карикатура Илличевского, в которой профессора тащут Кюхлю из воды, зацепив багром его галстук. Был он и очень рассеян. Однажды, например, гуляя в царскосельском парке, принял великого князя Николая Павловича за знакомого офицера, вступил с ним в дружескую беседу и очень был удивлен его холодностью.

Однако под смешной и нелепой наружностью Кюхельбекера таился чистейший энтузиаст, горевший мечтами о добре и красоте, восторженный любитель поэзии, добрейший и незлопамятный человек. Учился он хорошо, был начитаннее всех своих товарищей, знакомил их с немецкой литературой. Пушкин называл его живым лексиконом и вдохновенным комментарием, а директор лицея Энгельгардт дал о нем такой отзыв: «Читал все и обо всем; имеет большие способности, прилежание, добрую волю, много сердца и добродушия, но в нем совершенно нет вкуса, такта, грации, меры и определенной цели. Чувство чести и добродетели проявляется в нем иногда каким-то донкихотством».

Кюхельбекер окончил курс с серебряной медалью. Был зачислен в коллегию иностранных дел и одновременно поступил в университетский Благородный пансион старшим преподавателем русской и латинской словесности. Здесь его учениками были Лев Пушкин, Соболевский, М. Глинка. Он свел знакомство со всеми известными писателями, бывал, между прочим, у Жуковского и порядочно докучал ему своими стихами. Однажды Жуковский был зван куда-то на вечер и не явился. Когда его спросили, отчего он не был, Жуковский ответил:

– Я еще накануне расстроил себе желудок; к тому же пришел Кюхельбекер, и я остался дома.

Пушкин изложил этот ответ такими стихами:

За ужином объелся я,
Да Яков запер дверь оплошно, –
Так было мне, мои друзья,
И кюхельбекерно и тошно!

Кюхельбекер взбесился и вызвал Пушкина на дуэль. Никак нельзя было отговорить его. Пришлось Пушкину принять вызов. Кюхельбекер стрелял первый и промахнулся. Пушкин бросил пистолет и хотел обнять товарища. Но Кюхельбекер неистово закричал:

– Стреляй, стреляй!

Пушкин выстрелил в воздух, подал Кюхельбекеру руку и сказал:

– Полно дурачиться, милый; пойдем чай пить!

Кюхельбекер очень много писал и печатал; принадлежал к литературной группе молодых архаистов, в которую входили Грибоедов, Катенин, Жандр. Некоторые новейшие исследователи высоко оценивают как поэтическую, так и критическую деятельность Кюхельбекера и даже отрицательное отношение современников к поэзии его объясняют тем, что Кюхельбекер был новатором. Так это или не так, но во всяком случае и из современников Кюхельбекера некоторые признавали за ним большие дарования. Баратынский, например, писал: «Кюхельбекер – человек занимательный по многим отношениям и рано или поздно вроде Руссо очень будет заметен между нашими писателями. Он с большими дарованиями, и характер его очень сходен с характером женевского чудака: та же чувствительность и недоверчивость, то же беспокойное самолюбие, влекущее к неумеренным мнениям, дабы отличаться особенным образом мыслей; и порою та же восторженная любовь к правде, к добру, к прекрасному, которой он все готов принести в жертву; человек вместе достойный уважения и сожаления, рожденный для любви к славе (может быть, и для славы) и для несчастия».

В 1820 г. вследствие каких-то недоразумений Кюхельбекеру пришлось покинуть преподавательскую деятельность и выйти в отставку. Он поехал за границу в качестве секретаря при обер-камергере А.Л. Нарышкине. Там – опять недоразумения. В Париже он стал читать лекции о славянском языке и русской литературе. Читал с большим воодушевлением; однажды в конце речи махнул рукой, сшиб свечу, стакан с водой, хотел его удержать и сам слетел с кафедры. «Лекции мои имели цель самую благонамеренную, – писал он сестре. – Может быть, я и был неосторожным; может быть, найдут в них несколько слов неудобных, но я никак не предвидел того, что ожидало меня». После одной речи, в которой Кюхельбекер говорил о влиянии на родное слово вольного Новгорода и его веча, он получил через посольство приказание прекратить чтение лекций и вернуться в Россию. Нарышкин отказал ему от места.

С помощью поэта В.И. Туманского Кюхельбекер добрался до Петербурга. Там голодал и пропадал от нужды. Друзья устроили его на Кавказ чиновником особых поручений при Ермолове. Но там он пробыл только несколько месяцев: поссорился с племянником Ермолова Похвисневым, вызвал его на дуэль; тот отказался; тогда Кюхельбекер дал ему две пощечины; дуэль состоялась; Кюхельбекер промахнулся, пистолет Похвиснева дал осечку. Кюхельбекер был уволен в отставку. Год прожил в смоленской деревне у сестры, потом перебрался в Москву. В Москве давал частные уроки, сошелся с кружком князя В. Ф. Одоевского и Веневитинова, много писал, издавал вместе с Одоевским литературные сборники «Мнемозина».

Около этого времени с ним познакомилась молодая девушка С. М. Салтыкова, будущая жена Дельвига, и писала о нем подруге: «Это горячая голова, каких мало; пылкое воображение заставило его наделать тысячу глупостей, но он так умен, так любезен, так образован, что все в нем кажется хорошим, даже это самое воображение; признаюсь, то, что другие хулят, мне очень нравится. Он любит все, что поэтично. У этого бедного молодого человека нет решительно ничего. Ужасно досадно, что он судит так хорошо, а сам пишет плохо».

В апреле 1825 г. Кюхельбекер переселился в Петербург. Рылеев писал Пушкину: «Читали твоих «Цыган». Можешь себе представить, что делалось с Кюхельбекером. Что за прелестный человек этот Кюхельбекер! Как он любит тебя! Как он молод и свеж!» За несколько дней до 14 декабря Рылеев принял Кюхельбекера в Тайное общество. В день восстания Кюхельбекер все время находился на площади среди восставших, в каком-то полупомешательстве метался по площади, потрясал пистолетом, размахивал где-то подхваченным палашом, командовал людям, которые его не слушали, хотел вести в штыки солдат гвардейского экипажа, но они за ним не пошли; навел пистолет на великого князя Михаила Павловича, но какой-то солдат отвел его, пытался выстрелить в генерала Воинова, но пистолет дал осечку. Он «просто был воспламенен, как длинная ракета», писал Дельвиг.

После разгрома восстания Кюхельбекер бежал в Варшаву, но там был арестован по приметам, услужливо сообщенным полиции Булгариным. На допросах каялся, выдавал, утверждал, что стрелять в великого князя Михаила Павловича его подговорил И. Пущин, и настаивал на этом даже на очной ставке с Пущиным; Пущин это решительно отрицал. Кюхельбекер был приговорен к двадцати годам каторжных работ. И. И. Пущин впоследствии писал Е. А. Энгельгардту: «Если бы вам рассказать все проделки Вильгельма в день происшествия и в день объявления приговора, то вы просто погибли бы от смеху, несмотря, что он был тогда на сцене трагической и довольно важной».

Осенью 1827 г. Кюхельбекер из Шлиссельбургской крепости был переведен в Динабургскую. В пути, на почтовой станции под Боровичами, он вдруг увидел у станционного крыльца проезжего, пристально в него всматривавшегося, и узнал Пушкина. Они кинулись друг другу в объятия. Жандармы их растащили, фельдъегерь с угрозами и ругательством схватил Пушкина за руку. Кюхельбекеру сделалось дурно. Жандармы дали ему воды; посадили в тележку и ускакали.

Долго Кюхельбекер сидел в разных крепостях и только в 1835г. был отправлен в Сибирь на поселение. Там женился на необразованной мещанке, дочери почтмейстера. В 1845 г. И. И. Пущин писал Энгельгардту: «Три дня погостил у меня оригинал Вильгельм. Приехал на житие в Курган со своею Дросидой Ивановной, двумя крикливыми детьми и с ящиком литературных произведений. Обнял я его с прежним лицейским чувством. Зачитал меня стихами донельзя; по праву гостеприимства я должен был слушать и вместо критики молчать, щадя постоянно развивающееся авторское самолюбие. Не могу сказать вам, чтобы его семейный быт убеждал в приятности супружества. По-моему, они соединились без всякой данной на счастье. Признаюсь вам, я не раз задумывался, глядя на эту картину, слушая стихи, возгласы мужиковатой «дронюшки», как ее называет муженек, и беспрестанный визг детей.

Выбор супружницы доказывает вкус и ловкость нашего чудака: и в Баргузине можно было найти что-нибудь хоть для глаз получше. Нрав ее необыкновенно тяжел, и симпатии между ними никакой. Странно то, что он в толстой своей бабе видит расстроенное здоровье и даже нервические припадки, боится ей противоречить и беспрестанно просит посредничества; а между тем баба беснуется на просторе; он же говорит: «Ты видишь, как она раздражительна!» Все это в порядке вещей: жаль, да помочь нечем». О себе и о художественном своем даровании Кюхельбекер был очень высокого мнения; находил, например, что некоторые молодые поэты обкрадывают, как писал он Пушкину, «и тебя, и меня». Писал в дневнике: «Вальтер Скотт в детстве был охотник рассказывать своим товарищам сказки, которые сам выдумывал. Это у него общее с Гете и (осмелюсь ли после таких людей называть себя?) со мною» и т. п.

К стихотворным упражнениям Кюхельбекера в лицейскую пору Пушкин, как мы видели, относился с насмешкой. С насмешкой же, но более добродушной и сдержанной, относился он и к дальнейшим творениям Кюхельбекера. В 1822 г. он писал брату: «Читал стихи и прозу Кюхельбекера. Что за чудак! Только в его голову могла войти жидовская мысль воспевать Грецию славянорусскими стихами, целиком взятыми из Иеремия». Потешается над такими выражениями Кюхельбекера, как «резвоскачущая кровь», по поводу двустишия «Я всегда в уединении пас стада главы моей» спрашивает озорно: «Вшей?» и т. п. Однако к самому Кюхельбекеру Пушкин уже в лицейскую пору и потом в продолжение всей своей жизни относился с неизменной, чисто братской любовью.

По окончании лицея посвятил ему задушевное стихотворение «Разлука». Из ссылки постоянно передавал ему в письмах к друзьям поклоны, с беспокойством следил за похождениями Кюхельбекера, зная его исключительный талант повсюду ввязываться в беду, писал Гнедичу: «Ах, Боже мой, что-то с ним делается, судьба его меня беспокоит до крайности». ИВяземскому: «Что мой Кюхля, за которого я стражду, но все люблю?» В стихотворении «19 октября» (1825) Пушкин так вспоминал Кюхельбекера:

Служенье муз не терпит суеты;
Прекрасное должно быть величаво:
Но юность нам советует лукаво,
И шумные нас радуют мечты…
Опомнимся – но поздно! и уныло
Глядим назад, следов не видя там.
Скажи, Вильгельм, не то ль и с нами было,
Мой брат родной по музе, по судьбам?
Пора, пора! душевных наших мук
Не стоит мир; оставим заблужденья!
Сокроем жизнь под сень уединенья!
Я жду тебя, мой запоздалый друг –
Приди; огнем волшебного рассказа
Сердечные преданья оживи;
Поговорим о бурных днях Кавказа,
О Шиллере, о славе, о любви.

Когда Кюхельбекер сидел в крепости, Пушкин посылал ему книги, вел с ним переписку, вызывая этим грозные запросы Бенкендорфа.

3

К пребыванию В.К. Кюхельбекара за границей в 1821 г.

В.Н. Орлов

В Государственном архиве Министерства иностранных дел (XI, № 1170, л. 45-45 об.) хранится записка Н.А. Старынкевича о Кюхельбекере.

Записка эта не датирована, но, несомненно, относится к первым месяцам 1826 г., к периоду следствия по делу декабристов. Автор ее либо по доброй воле, либо отвечая на запрос начальства, сообщает сведения о привле­ченных к следствию М.Ф. Орлове, Н.И. Тургеневе, А.Н. Раевском и В.К. Кюхельбекере, с которыми он был так или иначе связан.

Николай Александрович Старынкевич (1784-1857) - сын шкловского протопопа из дворян, учился в Шкловском кадетском корпусе и в Москов­ском университете (одновременно с Н.И. Тургеневым). В дальнейшем он служил в Военной коллегии, в Министерстве юстиции и в Министерстве полиции, а в 1812-1813 гг. состоял при штабах Багратиона, Милорадовича, Кутузова и Барклая.

С конца 1819 г. по октябрь 1825 г. Старынке­вич находился в отставке, а в дальнейшем служил в Царстве Польском, где сделал успешную карьеру (в 1844 г. - сенатор и тайный советник). По отзывам современников, это был человек неглупый, веселый, кутила и картежник. В начале 1820-х годов он спустил с рук все, что имел, и иму­щество его было описано за долги. В молодости Старынкевич занимался литературой: в 1806 г. сотрудничал в журнале «Любитель словесности», издававшемся Н.Ф. Остолоповым, а в 1808 г. издал свой перевод англий­ского нравоучительного романа Амалии Они «Отец и дочь, или Пагубные следствия обольщения» (2-е изд. - 1815 г.).

В 1820-1821 гг. Старынкевич находился в Германии. Здесь он встре­тился и познакомился с Кюхельбекером. Вот что он рассказал об этом в своей записке:

«Коллежского асессора Кюхельбекера видел я в первый раз в жизни во Франкфурте на Майне в ноябре или декабре 1820 года. Он состоял тогда секретарем при г. обер-камергере Нарышкине, который, ехав в то время в Париж, оставался несколько дней во Франкфурте. Имев честь быть у него ежедневно, узнал я г. Кюхельбекера и, заметив особенную его пылкость и некоторые неосновательные мнения, поставил долгом сказать г. На­рышкину, что не излишне бы было иметь в Париже ближайший надзор за его поведением.

В начале июня 1821 г. был г. Кюхельбекер опять во Франкфурте на Майне. Он возвращался из Парижа в Россию с молодым человеком его лет, г. Туманским, ездившим во Францию с г. сенатором князем Щер­батовым. На вопрос мой, почему оставил г. обер-камергера Нарышкина, рассказал он мне, за что потерял он свое место; признался, что сам был тому виною, и изъявлял большое сожаление, что мог подать повод к не­удовольствию. Справедливость заставляет меня сказать, что я нашел его тише и скромнее прежнего. Я не входил с ним в ближайшие объяснения насчет его жизни в Париже, и из слов его только то упомню, что был он  там знаком с полковником князем Трубецким.

Кюхельбекер и Туманский, пробыв в Франкфурте два дня, отправилися в Дрезден в возвращавшейся туда наемной коляске, в которой взяла место одна незнакомая им немка. Вскоре после них прибыл в Франкфурт г. обер-камергер Нарышкин, и первые его ко мне слова были те, что замечание мое насчет г. Кюхель­бекера оказалося справедливо, что он был недоволен его поведением в Париже и принужденным нашелся отпустить его».

На основании этой записки можно уточнить время отъезда Кюхель­бекера из Парижа (очевидно, самое начало июня 1821 г.).

Туманский, о котором идет речь, - Василий Иванович, известный поэт. - Трубецкой - Сергей Петрович, декабрист. Кюхельбекер был зна­ком с Трубецким до поездки за границу; как он сам показал на следствии, в Париже он «возобновил» это знакомство (ВД, т. II, стр. 142).

Новонайденный документ дополняет уже известные данные о пребы­вании Кюхельбекера в Париже, положенные в основу статей Ю.Н. Ты­нянова «Французские отношения В. К. Кюхельбекера. I. Путешествие Кюхельбекера по Западной Европе в 1820-1821 гг.» («Лит. наследство», т. 33-34, 1939, стр. 331-362) и П.С. Бейсова «Лекция Кюхельбекера о русской литературе и языке, прочитанная в Париже в 1821 г.» («Лит. наследство», т. 59, 1954, стр. 345-354).

4

Н.М. Романов

Вильгельм Кюхельбекер

Вероятно, мало в русской литературе авторов, к творчеству и личности которых относились бы столь двойственно, как к Вильгельму Кюхельбекеру. Такое отношение началось еще в Лицее. Пародии и карикатуры сыпались на него, как из рога изобилия. Слова «и кюхельбекерно, и тошно», приписываемые его гениальному другу, известны сегодня даже тем, кто никогда не читал стихов Кюхельбекера. Оценив блестящую шутку Пушкина, с иронией относились к поэту многие современники; лучший друг его, друг с детства и до гробовой доски - Иван Лунгин иначе как «метроманом» его не называл. Но тот же Пушкин говаривал, что «острая шутка не есть приговор». Сам он в высшей степени серьезно относился ко всему, что писал Кюхельбекер. Разбирая его стихи, Пушкин в письмах не стеснялся в выражениях, высмеивал недостатки, но высоко ценил каждый успех друга. Впрочем, искренность и нелицеприятность в суждениях о стихах друг друга были для них нормой. Зато в набросках своих возражений на статьи Кюхельбекера в «Мнемозине» Пушкин прежде всего отмечает, что статьи эти «написаны человеком ученым и умным», «сильным и опытным атлетом».

И не один Пушкин любил и уважал Кюхельбекера. К.Ф. Рылеев писал Пушкину: «Что за прелестный человек этот Кюхельбекер. Как он любит тебя! Как он молод и свеж». Разборчивый на знакомства А. С. Грибоедов угадал в нем недюжинную натуру и собрата-поэта. Все, кто общался с ним, признавали в «странном» Кюхельбекере человека необыкновенного.

Таким же незаурядным было и творчество Кюхельбекера. Современники мало его читали. Он не успел многого напечатать, а после 1825 года это стало еще труднее. Только в нашем веке большая часть его наследия была опубликована. Стараниями Ю.Н. Тынянова мы получили возможность познакомиться не только с неизвестными ранее произведениями поэта, по и с личностью этого человека. Однако, написав роман «Кюхля», Ю.Н. Тынянов изобразил своего героя несколько иным, чем он был на самом деле.

В статьях ученого поэт и человек Вильгельм Кюхельбекер представлен совершенно иначе. За прошедшие с тех пор годы исследователями проведена большая работа по сбору, публикации и анализу наследия поэта. Сегодня мы имеем возможность свежим взглядом посмотреть на творчество этого интереснейшего поэта, драматурга, прозаика и критика.

Надо вспомнить слова Пушкина о том, что критика должна быть «основана на совершенном знании правил, коими руководствуется художник или писатель в своих произведениях, на глубоком изучении образцов». Ссылаясь на Винкельмана, Пушкин писал: «…старайтесь полюбить художника, ищите красот в его созданиях». Исходя из собственных представлений о том, какой должна быть поэзия, Кюхельбекер так оценивал итог своей жизни и творчества в письме к В.А. Жуковскому: «Говорю с поэтом, и, сверх того, полуумирающий приобретает право говорить без больших церемоний: я чувствую, знаю, я убежден совершенно, точно так же, как убежден в своем существовании, что Россия не десятками может противопоставить европейцам писателей, равных мне по воображению, по творческой силе, по учености и разнообразию сочинений. Простите мне, добрейший мой наставник и первый руководитель на поприще поэзии, эту мою гордую выходку! Но, право, сердце кровью заливается, если подумаешь, что все, все, мною созданное, вместе со мною погибнет, как звук пустой, как ничтожный отголосок!»

Это слова сильного духом человека, трезво отдающего себе отчет в том, чему была посвящена вся его жизнь. Это позиция поэта, все силы души которого были направлены на одно: сказать то, чего до него никто не говорил, и сказать так, как никто не говорил. Что может быть благороднее!

Вильгельм Карлович Кюхельбекер происходил из семьи саксонского дворянина Карла Генриха Кюхельбекера, который переселился в Россию в 1772 году. Отец поэта был образованным человеком, он учился праву в Лейпцигском университете одновременно с А.Н. Радищевым и И.-В. Гете. С последним был хорошо знаком. Карл Иванович Кюхельбекер, как стали звать его в России, был также агрономом и специалистом по горному делу. Он поступил на службу к великому князю Павлу Петровичу, был его секретарем, а когда в 1777 году началось строительство имения великого князя - Павловска, стал его первым директором и устроителем. Одновременно он управлял принадлежавшим Павлу Каменным островом в Петербурге. Судя по воспоминаниям Вильгельма о своем отце, тот в последние дни жизни императора Павла «вошел в случайную милость царскую и чуть не сделался таким же временщиком, как Кутайсов». После смерти Павла он жил главным образом в Эстляндии, в имении Авинорм, подаренном ему императором. В 1797 году 10 июля в Петербурге в семье Карла Кюхельбекера родился сын - Вильгельм Людвиг - будущий русский поэт.

Детство Вильгельма прошло в Авинорме. В его памяти навсегда запечатлелась «мирная и счастливая» природа этих мест, которые поэт неоднократно вспоминал в своих стихах. В 1808 году Вильгельма отдали в пансион Брикмана в городе Веро, а в 1811 году по рекомендации свойственника матери - военного министра М.Б. Барклая де Толли - устраивают в Царскосельский лицей. Как и для всех лицеистов, годы учения в Лицее стали для него временем становления литературных и политических взглядов, сформировали круг друзей, которому он был верен всю жизнь.

Вильгельму часто бывало нелегко. Страшно обидчивый, взрывающийся, как порох, он к тому же был предметом постоянных насмешек товарищей. Однако он сразу зарекомендовал себя как отличный ученик. Инспектор М.С. Пилецкий дал такой отзыв о Кюхельбекере, относящийся, видимо, к 1812 году: «Кюхельбекер (Вильгельм), лютеранского исповедания, 15-ти лет. Способен и весьма прилежен; беспрестанно занимаясь чтением и сочинениями, он не радеет о прочем, оттого мало в вещах его порядка и опрятности. Впрочем, он добродушен, искренен с некоторою осторожностью, усерден, склонен ко всегдашнему упражнению, избирает себе предметы важные, плавно выражается и странен в обращении. Во всех словах и поступках, особенно в сочинениях его, приметны напряжение и высокопарность, часто без приличия. Неуместное внимание происходит, может быть, от глухоты на одно ухо. Раздраженность нервов его требует, чтобы он не слишком занимался, особенно сочинением».

До нас дошло много воспоминаний о странностях Вильгельма, однако эрудиция, знание языков, оригинальность суждений завоевали ему уважение товарищей. Среди интересов лицейства - история и философия, восточные языки и фольклор и, конечно, поэзия - немецкая, английская, французская - и драматургия. Вся обстановка в Лицее способствовала пробуждению таланта. И Кюхельбекер начал писать стихи по-русски и по-немецки, а с 1815 года - печататься в журналах «Амфион» и «Сын отечества». Его стремление избегать «гладкописи», несколько затрудненный слог, ориентированный прежде всего на Державина, тяготение к архаизмам вызывали насмешки друзей-лицеистов. В их пародиях и эпиграммах высмеивались длинноты и тяжеловесность его стихов, пристрастие к гекзаметру. Но, несмотря на это, Вильгельм всегда был в числе признанных лицейских поэтов. Он с самого начала шел своей дорогой и в 1833 году напишет в дневнике, что сознательно не хотел быть в числе подражателей Пушкина.

Стремление и умение отстаивать собственный взгляд на поэзию не могли не вызывать уважение товарищей. М.А. Корф в «Записках о Лицее» пишет о Вильгельме: «Он принадлежал к числу самых плодовитых наших стихотворцев, и хотя в стихах его было всегда странное направление и отчасти странный даже язык, но при всем том, как поэт, он едва ли не стоял выше Дельвига и должен был занять место непосредственно за Пушкиным».

Становление поэта Кюхельбекера неотделимо от становления его политических взглядов. На вопрос: «С какого времени и откуда вы заимствовали свободный образ мыслей?» - заданный на следствии по делу 14 декабря, поэт ответил: «Не могу сказать, когда и как родился во мне свободный образ мыслей. Я развивался очень поздно: до Лицея я был ребенком и едва думал о предметах политических». Лекции А.П. Куницына, литературные вкусы Д.И. Будри, чтение новейших книг немецкой, английской и французской литературы, которые присылали родственники лицеистам (и в первую очередь - Вильгельму), знакомство с членами кружка И.Г. Бурцова - все это было слагаемыми в становлении свободомыслия. Ю.Н. Тынянов писал: «Далеко еще не все пути проникновения в Лицей революционизирующих мнений и убеждений выяснены».

Особенно большое значение имело для Кюхельбекера чтение Руссо и его ученика Вейсса, швейцарского политического деятеля и Писателя, под влиянием которого Вильгельм начал составлять свой «Словарь», ставший сводом философских, моральных, политических и литературных вопросов, интересовавших Кюхельбекера и его друзей. «Наш словарь» - называл его Пушкин в черновиках стихотворения «19 октября 1825 года». Только названия некоторых статей могут дать представление об общественно-политической направленности «Словаря»: «Аристократия», «Естественное состояние», «Образ правления», «Рабство», «Свобода гражданская» и т. д.

Во время создания «Словаря» поэт вступил в «Священную артель» - одно из первых преддекабристских тайных обществ. Из лицеистов в него входили В. Вольховский, И. Пущин, А. Дельвиг. Пущин вспоминал: «Постоянные наши беседы о предметах общественных, о зле существующего у нас порядка вещей и возможности его изменения, желаемого многими втайне, необыкновенно сблизили меня с этим мыслящим кружком». Именно в Лицее и в «Священной артели», где читали лекции те же лицейские профессора, происходило становление политических взглядов Кюхельбекера.

Первые поэтические опыты лицеиста до нас не дошли. Но именно ему посвятил Пушкин свое первое опубликованное стихотворение «К другу стихотворцу». Пушкин предсказал другу его Судьбу - судьбу не нашедшего признания у современников поэта. Такую жизнь и прожил Кюхельбекер. Однако, находясь в заключении, он писал своему племяннику: «Никогда не буду жалеть о том, что я был поэтом; утешения, которые мне давала поэзия в течение моей бурной жизни, столь велики, что довольно их. Поэтом же надеюсь остаться до самой минуты смерти, и признаюсь, если бы я, отказавшись от поэзии, мог бы купить этим отречением свободу, знатность, богатство, даю тебе слово честного человека, я бы не поколебался: горесть, неволя, бедность, болезни душевные и телесные с поэзиею я предпочел бы счастию без нее».

При выпуске из Лицея Кюхельбекер получил третью серебряную медаль и отличный аттестат. В чине титулярного советника он вместе с Пушкиным, Горчаковым, Корсаковым и Ломоносовым был зачислен на службу в Главный архив Коллегии иностранных дел. Присягу они принимали вместе с А.С. Грибоедовым, тогда, видимо, и состоялось их первое знакомство. В том же году Кюхельбекер начал читать лекции по русской словесности в младших классах Благородного пансиона при Главном педагогическом институте в Петербурге. В то время здесь учились младший брат Пушкина Лев, будущие друзья Пушкина С.А. Соболевский и П.В. Нащокин, позднее его учениками стали будущий поэт и дипломат Ф. И. Тютчев и будущий композитор М.И. Глинка.

Наряду с преподавательской работой Кюхельбекер ведет напряженную литературно-общественную деятельность. Он активный член Вольного общества любителей словесности, наук и художеств под председательством А.Е. Измайлова, а с председателем Вольного общества любителей российской словесности (членом которого Кюхельбекер также является) Ф.Н. Глинкой его связывают не только родственные, но и дружеские отношения. В 1820 году он вступает в околомасонскую ложу «Избранный Михаил» и становится секретарем Вольного общества учреждений училищ по ланкастерской методе взаимного обучения. О Кюхельбекере этих лет красноречиво говорят воспоминания одного из воспитанников Благородного пансиона Н.А. Маркевича. Он пишет о своем учителе как о «благороднейшем и добрейшем, честнейшем существе… Кюхельбекер был любим и уважаем всеми воспитанниками. Это был человек длинный, тощий, слабогрудый, говоря, он задыхался, читая лекцию, пил сахарную воду… Мысль о свободе и конституции была в разгаре. Кюхельбекер ее проповедовал на кафедре русского языка».

В эти же годы Кюхельбекер много пишет, печатается, замышляет издавать свой журнал. Среди его стихов той поры - подражания Жуковскому («Ночь», «Пробуждение», «Жизнь»), элегии («Осень», «Элегия», «К Дельвигу»). Жуковский для молодого поэта был непревзойденным авторитетом. В своей первой критической статье «Взгляд на нынешнее состояние русской словесности», написанной в 1817 году, Кюхельбекер противопоставляет рифмованной ямбической поэзии, основывающейся на правилах французского стиха, опыты А.X. Востокова в области ритмики и строфики, гекзаметры Н.И. Гнедича. Он восхищается тем, что Жуковский «сообщил русскому языку некий германический дух».

Кюхельбекер первым обратился к жанру посланий друзьям в дни лицейских годовщин. Таким было послание к Пушкину и Дельвигу 14 июля 1818 года. Здесь впервые их дружба определяется формулой: «Наш тройственный союз, Союз младых певцов и чистый, и священный». Эту формулу будут неоднократно варьировать в своих стихах все три поэта.

Литературные вкусы Кюхельбекера в это время еще недостаточно выражены. С одной стороны, он находится под влиянием Жуковского и Батюшкова (позднее он назовет себя «энтузиастом Жуковского»), считает себя частью единого «союза поэтов» вместе с Пушкиным, Дельвигом и Баратынским. Но в то же время среди его литературных симпатий автор поэмы «Петр Великий» С.А. Ширинский-Шихматов, которому он отводит «одно из первых мест па русском Парнасе», положительно отзывается он о стихах А.П. Буниной, подчеркивая ее самобытность и независимость от влияния Дмитриева, Жуковского и Батюшкова. Однако теоретические рассуждения Кюхельбекера в значительной мере не совпадают с его литературной практикой. Восхищаясь Ширинским-Шихматовым, он отнюдь не следует ему в своих стихах. Наоборот, все ощутимее начинают звучать в них гражданские мотивы.

В 1820 году все друзья Пушкина были обеспокоены его судьбой. Поэту грозила ссылка в Сибирь или в Соловецкий монастырь. На заседании Вольного общества любителей российской словесности Дельвиг прочел своего «Поэта». Кюхельбекер подхватил мысль друга о свободе «под звук цепей» и на заседании 22 марта прочитал своих «Поэтов».

В творчестве Кюхельбекера это стихотворение стало программным. В нем говорится, что истинный поэт никогда не находит награды за свои «высокие дела» в мире «злодеев и глупцов», приводится пример Д. Мильтона, В.А. Озерова, Т. Тассо, для которых земная жизнь была «полна и скорбей, и отравы», и только в потомстве пришла к ним слава. Стихи проникнуты пафосом преддекабристской гражданственности: святой долг поэта - направлять жизненный путь людей. Кюхельбекер призывает Дельвига, Баратынского и Пушкина не обращать внимание на «презрение толпы», на «шипенье змей», он прославляет «Свободный, радостный и гордый, И в счастьи и в несчастьи твердый, Союз любимцев вечных муз!»

«…Поелику эта пьеса была читана в обществе непосредственно после того, как высылка Пушкина сделалась гласною, то и очевидно, что она по сему случаю написана», - писал В. Н. Каразин в своем доносе министру внутренних дел В.П. Кочубею. Этот донос осложнил и положение Кюхельбекера. После отъезда друга в Екатеринослав он тоже ждет высылки. Но в это время Дельвиг получает приглашение занять место секретаря и постоянного собеседника в путешествии за границу обер-камергера А.Л. Нарышкина. Вельможе нужен был в секретари человек, владевший тремя языками. Дельвиг предложил вместо себя друга. 8 сентября 1820 г. Кюхельбекер отправился в путешествие.

Это была не просто поездка за границу. Кюхельбекер ехал в Европу, где в марте 1820 года король Италии присягнул на верность конституции, в июне произошла революция в Неаполе, в июле - в Сицилии. Революционные события назревают в Пьемонте и в Португалии, начинается борьба за освобождение Греции. В этот бурлящий европейский котел и окунается Кюхельбекер, увлеченный мыслью о конституции, известный своей пылкостью и восторженностью. Дневник путешествия и целый ряд стихов написаны в форме обращений к друзьям, оставшимся в России. В этом заметно следование Н.М. Карамзину. Отправляясь в поездку, Кюхельбекер ставил перед собой две задачи: первая - знакомство с культурной жизнью Европы и рассказ об этом русскому читателю, и вторая - пропаганда в Европе молодой русской литературы. Видимо, именно этим было обусловлено стремление встретиться с немецкими романтиками и, в частности, с Л. Тиком, а позднее с французскими писателями-либералами.

В Веймаре в ноябре 1820 года состоялось знакомство с Гете. Очевидно, было несколько встреч, в результате которых два поэта «довольно сблизились». Они говорили не только о стихах самого Гете, но и о русской литературе и русском языке. Не мог Кюхельбекер, по всей вероятности, не сказать Гете ни слова о Пушкине. Закончились эти беседы просьбой Гете писать ему и «объяснить свойство нашей поэзии и языка русского».

Кипучую деятельность по пропаганде русской культуры Кюхельбекер развил в Париже. Он завязал знакомства с видными журналистами и писателями, и прежде всего с Б. Констаном - вождем французских либералов. Б. Констан устроил русскому поэту чтение лекций о русском языке и литературе в Академическом обществе наук и искусств.

Сохранился текст лишь одной из этих лекций. В ней Кюхельбекер обращается к передовым людям Франции от имени мыслящих людей России, потому что «мыслящие люди являются всегда и везде братьями и соотечественниками». Лекции русского поэта были столь радикальными, что полиция их запретила. Кюхельбекер должен был покинуть столицу Франции. Уехать ему помог поэт В.И. Туманский, с которым они познакомились в Париже.

Кюхельбекер возвращается в Россию. Официальные круги воспринимают его как неблагонадежного. Государь, по словам А.И. Тургенева, «все знал о нем; полагал его в Греции», где в то время шла борьба аа свободу. Оставаться в Петербурге было нельзя, и друзья помогли поэту «определиться» к А.П. Ермолову, главноуправляющему Грузией. Недолго пробыл Кюхельбекер на юге. Отправившись туда в сентябре 1821 г., он уже в мае 1822 г. должен был покинуть Кавказ из-за дуэли с родственником и секретарем Ермолова Н.Н. Похвисневым. Но именно эти несколько месяцев имели большое значение для развития его взглядов и вкусов. В этом прежде всего сыграло роль возобновившееся знакомство с Грибоедовым. «Между ними сказалось полное единство взглядов, - пишет Ю.Н. Тынянов, - тот же патриотизм, то же сознание мелочности лирической поэзии, не соответствующей великим задачам, наконец, интерес к драме».

Встретив близкого по духу человека, Кюхельбекер всей душой отдален этому новому увлечению, противопоставив на какое-то время Грибоедова прежним друзьям. После Кавказа Кюхельбекер жил в Закупе - имении сестры в Смоленской губернии. Он был влюблен в А.Т. Пушкину, собирался жениться на ней, мечтал о возвращении в Петербург и об издании журнала, писал трагедию «Аргивяне», поэму «Кассандра», начало поэмы о Грибоедове.

Удивительная личность Грибоедова оказала огромное влияние: на все творчество Кюхельбекера. Он увлекается Шекспиром и начинает критически относиться к Жуковскому. В это же время он обращается к оде, противопоставляя ее высокую гражданственность камерности элегии. Внимательное прочтение Библии и интерес к библейским сюжетам привносят новый аспект в понимание места и назначения поэта в обществе. Теперь поэт воспринимается им как пророк. Участь поэта тяжела: «Пророков гонит черная судьба; Их стерегут свирепые печали…» Награда ждет поэта не при жизни, но проклятье ждет каждого, «кто оскорбит поэта Богам любезную главу». В стихах Кюхельбекера появляется образ поэта-пророка, пробуждаемого гласом бога: «Восстань, певец, пророк Свободы!» Не исключено, что пушкинский «Пророк», написанный через четыре года, создавался с ориентацией на эти строки.

Последние два с половиной года перед 14 декабря были, пожалуй, самыми насыщенными в жизни Кюхельбекера. Именно в это время он становится одним из крупнейших поэтов-декабристов, ведущим критиком и теоретиком нового, декабристского направления литературы, проповедующим самостоятельность и патриотизм русской поэзии. В конце июля 1823 года Кюхельбекер приехал в Москву. Вместе с В. Одоевским и Грибоедовым он начинает готовить к изданию альманах «Мнемозина». Успех первой части альманаха, вышедшего в начале 1824 года, был блестящим. Пушкин, Вяземский, Баратынский, Языков, Шевырев, В. Одоевский опубликовали в нем свои произведения. Многое напечатал там и Кюхельбекер. В «Благонамеренном» появилась рецензия, высоко оценивающая альманах (авторство ее приписывают Рылееву).

Во второй части «Мнемозины» опубликована программная статья Кюхельбекера «О направлении нашей поэзии, особенно лирической, в последнее десятилетие». Статья с большой силой и резкостью отражала взгляды нового литературного направления - писателей-декабристов, для которых на первое место выступала «самобытность» автора, свобода от подражательности даже крупнейшим зарубежным образцам. «Вера праотцев, нравы отечественные, - писал поэт, - летописи, песни и сказания народные - лучшие, чистейшие, вернейшие источники для нашей словесности». Он призывал «сбросить с себя поносные цепи немецкие» и «быть русскими». Следующие книжки альманаха такого успеха не имели. Снова начались поиски заработка. Друзья пытались помочь, но безрезультатно.

А время приближалось к 14 декабря. Организационной связи с будущими декабристами у Кюхельбекера не было до самого конца 1825 года. Однако всей своей деятельностью, образом мыслей и устремлениями Кюхельбекер давно был выразителем идеологии передового дворянства России. В трагедии «Аргивяне» он пытался поставить вопросы о путях уничтожения тирании, о возможности и правомерности убийства тирана, о действующих силах государственного переворота. При переработке трагедии в 1825 году появляется решение о необходимости опираться в перевороте на бунт народа. Любой повод использует Кюхельбекер для заявления своей гражданской позиции.

В сентябре 1825 года произошла дуэль между флигель-адъютантом В.Д. Новосильцевым и членом Северного общества, подпоручиком Семеновского полка К.П. Черновым, вступившимся за честь своей сестры. Похороны Чернова превратились в серьезную манифестацию. Кюхельбекер пытался прочитать на могиле свои стихи «На смерть Чернова», исполненные революционного пафоса. В своих критических статьях поэт также стоял на позициях декабризма. Поэтому, когда «несколько дней спустя по получении известия о смерти императора» он был принят Рылеевым в Северное общество, это был чисто формальный акт, давший ему возможность активного участия в выступлении. Показания, данные им на следствии, исключают возможность случайного увлечения надвигающимися событиями.

Не было случайным и поведение Кюхельбекера в день восстания. Его кипучая натура получила наконец возможность проявиться. Он посещает восставшие полки, пытается привести на площадь С.П. Трубецкого, участвует в избрании диктатором Е.П. Оболенского, с оружием в руках присоединяется к восставшим на Сенатской площади, стреляет в великого князя Михаила Павловича, пытается вести за собой солдат Гвардейского экипажа… Все это реальные дела. Они показывают Кюхельбекера как одного из активнейших и деятельнейших участников восстания. А то, что ему единственному удалось бежать из Петербурга, говорит о том, что и после поражения он сохранял ясность мысли и решительность действий. Его арестовали в Варшаве, узнав по словесному портрету.

Арест, суд, приговор - пятнадцать дет каторги, замененной Николаем на пятнадцать лет одиночного заключения. Шли бесконечные пересылки иа тюрьмы в тюрьму. 25 апреля 1826 года он был перевезен из Петропавловской крепости в Шлиссельбургскую, в октябре 1827 года переведен в Динабург. По дороге состоялась встреча с Пушкиным на станции Залазы, близ Боровичей. В 1831 году его переводят в Ревель, затем в Свеаборг. Чтение и сочинение были единственными занятиями в течение десяти лет (срок был сокращен). Оторванный от друзей и единомышленников, поэт оказался в интеллектуальном вакууме, сохранить себя в котором ему помогли оригинальный ум и страстная натура. Поэт выстоял и до конца своих дней остался поэтом.

Дневник 1831-1845 годов отражает напряженную работу ума человека, почти лишенного возможности быть в курсе событий интеллектуальной жизни, но не сломленного этим. Он начат 25 апреля 1831 года в ревельской тюрьме, и только слепота прекратила эту работу. Дневник не был исповедью, но он стал важнейшим документом русской общественной мысли, поскольку вместил в себя размышления крупнейшего поэта-декабриста о литературе, истории, человеческом характере. В дневнике - творческая история всех его произведений, созданных в эти годы, история дум и интересов заключенного, а позже ссыльного декабриста. Это дневник поэта, жребием которого стали гонения. Он размышляет о предопределенности неудачи выступления декабристов, о нравственной сущности человека, о нравственном праве на месть и об умении прощать. Со страниц дневника встает трагический образ поэта, вопреки судьбе осуществляющего свою творческую миссию.

Что же давало ему возможность жить и выжить, сохранить в себе творческие силы? Прежде всего ощущение своей причастности к литературному процессу, абсолютная увлеченность творчеством, которое всегда было для него не самоцелью, а неотъемлемой частью существования. Можно вспомнить здесь пушкинское: «Поэзия, как ангел-утешитель, спасла меня, и я воскрес душой». Поэзия помогла Кюхельбекеру в более сложных условиях - в одиночном заключении остаться поэтом и человеком.

Утрата политического идеала лишала творчество Кюхельбекера нравственной и эстетической опоры; духовное одиночество мешало развивать систему взглядов на мир, не давало развиваться реалистическим тенденциям. В его лирике можно отметить усиление религиозных настроений, повторение уже известных тем, которые укрепляли его в одиночестве, - это прежде всего тема дружбы и тема тяжелой судьбы поэта.

И в заключении он ощущал свою близость с друзьями. В 1845 году в стихах «На смерть Якубовича» он назовет этих друзей и единомышленников: «Лицейские, ермоловцы, поэты, Товарищи!..» Самозабвенное ощущение товарищества, детская уверенность в ответной открытости друзей, способность забывать обиды, тем более острые, чем ближе был человек, их нанесший, искренняя благодарность за доброту и участие - вот, пожалуй, то основное в характере Кюхельбекера, что помогало ему переносить все тяготы судьбы. Поэтому тема дружбы, послания к старым друзьям и новым знакомым составляют значительную часть написанного в заточении.

С другой стороны, тема тяжелой судьбы непризнанного поэта все чаще звучит в его стихах. Примерами теперь становятся не только Камоэнс, Тассо и другие, но и собственная судьба и судьба близких поэтов. Осознание особой пророческой миссии поэта, святости его существования всегда было присуще Кюхельбекеру. Особенно гневно и страстно эта тема звучала в «Проклятии». В качестве пророка, провозглашающего светлое будущее России, выступает Рылеев в стихотворении Кюхельбекера «Тень Рылеева», написанном в заключении.

Как ни тяжелы были условия жизни в крепости, они позволяли писать, не отвлекаясь на решение бытовых проблем, которые выбивали его из колеи прежде и встанут перед ним в ссылке. Знакомясь с тем, что смог Кюхельбекер написать в заключении, понимаешь, насколько могуч был его талант. Лишение живого общения с друзьями и противниками по литературной борьбе в значительной мере сузило его возможности. И все-таки итог этой работы поражает: поэмы «Давид», «Юрий и Ксения», «Сирота», мистерия «Ижорский», трагедия «Прокофий Ляпунов», проза, множество лирических стихов - вот неполный перечень созданного за эти годы. В письме Н. И. Гречу от 13 апреля 1834 года Кюхельбекер перечисляет статьи, которые у него уже готовы: о юморе, о греческой дигамме, о Мерзлякове, Пушкине, Кукольнике, Марлинском, Шекспире, Гете, Томсоне, Краббе, Муре, Вальтере Скотте, а также несколько «легких статей».

Поэма «Сирота» написана в 1833 году, В посвящении Пушкину Кюхельбекер говорит об отличии «смиренного цвета» своих стихов от полета «доблестного орла» - пушкинской поэзии. Это программное заявление. Поэма - отход от прежних протестов против изображения прозаических сторон жизни, характерных для его ранних высказываний. По свидетельству самого Кюхельбекера, на него повлияли бытописательные поэмы Дж. Крабба, но характерно, что поиски поэта, несмотря на оторванность от культурной жизни страны, совпали с направлением общего развития русской литературы с ее вниманием к быту и «маленькому» человеку.

Конечно, поэма «Сирота» - не реалистическое произведение, несчастья героя не обусловлены социальной средой, а всего лишь следствие произвола порочной личности. Но все же реалистические тенденции здесь заметны. Они прежде всего в точных и подробных описаниях повседневного быта провинциального дворянства и мещанства. Поэма написана в Свеаборгской крепости на седьмом году заключения, однако сам дух ее - это оптимистическая уверенность в том, что все в конце концов будет хорошо. Сентиментально-трогательную развязку поэмы следует воспринимать с учетом именно этих обстоятельств.

Разгром восстания декабристов, «огромное несчастье», постигшее поэта, - одиночное заключение заставляли его вновь и вновь обращаться к нравственным и политическим идеалам декабризма. Не случайно Кюхельбекер много думает о периоде Смутного времени. Его увлекают образы то Самозванца-Лжедмитрия I, то царя Василия Шуйского. Трагедия о Шуйском была написана, но до нас не дошла. Из писем поэта мы знаем, что Самозванец представлялся ему чем-то вроде «русского Фауста». Но больше всего его занимал период отсутствия на Руси царской власти. Не случайно он обращается к образу Прокофия Ляпунова - одного из руководителей борьбы русского народа против польской интервенции в 1611 году. Это было время, когда царь Василий Шуйский был низложен, Боярская дума находилась в захваченной поляками Москве, Россией правила выборная Земская дума. Ляпунов, по представлению Кюхельбекера, был воплощением декабристской идеи сильной личности, стоящей во главе государства, проводящей в жизнь демократические принципы защиты интересов народа. Автор подчеркивает в своем герое силу и внутреннее достоинство. Трагическая судьба вождя первого земского ополчения вызывает ассоциации с судьбой руководителей декабристских обществ. Работа над трагедией стала свидетельством дальнейшего развития декабристских идей, верность которым Кюхельбекер сохраняет на протяжении всей своей жизни.

«Прокофий Ляпунов» - это отход от традиций патетического стиля. Герой Кюхельбекера исторически четко сознает, что на его месте мог быть и другой, более подходящий человек. «Быть может, подвиг-то и не по мне…» - говорит он. Поэтому Прокофий лично для себя ничего не ищет. Пользуясь авторитетом в войске и популярностью в народе, он может стать царем, но не хочет этого. Главное в его действиях - закон. Власть царя, как считает Прокофий у Кюхельбекера, должна быть ограничена Земской думой - выборным органом правления. Герой сражается за свободу своей родины, он сознает не только возможность, но и неизбежность гибели в этой борьбе. Но при этом нет мотива искупительной жертвы, а есть лишь реальная оценка положения.

Безусловное влияние на Кюхельбекера оказал вышедший в 1831 году «Борис Годунов» Пушкина. Сомнения и переживания Прокофия напоминают душевные муки Бориса, а шут Ванька - пушкинского юродивого: его устами вершится народный суд над воеводой. Нельзя не отметить также, что книги о Смутном времени, послужившие материалом для создания трагедии, были также присланы другу Пушкиным.

В драме «Прокофий Ляпунов» Кюхельбекер пытался осмыслить проблему народа. Если в «Аргивянах» Тимолеон популярен в народе и пользуется его поддержкой, то Прокофий Ляпунов не только опирается на поддержку народа, но и сам стремится защищать его интересы. «Берегись обидеть земледельца», - говорит он. Кюхельбекер пошел значительно дальше своих прежних представлений о народе, отказавшись от идеализации его. Декабристская идея о новгородском вече как об идеальном органе народной власти видоизменяется. На примере казачьего схода автор показывает, что демократические принципы казачьей вольницы, хранителем которой показан старый казак Чуп, в жизни не осуществимы. Сходом правят предатели старшины, которые из личных корыстных побуждений расправляются с неугодным им Ляпуновым. По-своему, но исторически обусловленно мысль Кюхельбекера идет по тому же пути, который привел Пушкина к печальному выводу о «бессмысленности и беспощадности» русского бунта.

В конце 1835 года Кюхельбекер был освобожден из крепости. Пришло то чувство свободы, которого поэт ждал с таким нетерпением. Но ссылка, в которой оказался поэт, принесла столько новых забот, что на творчество уже почти не оставалось времени. Ему пришлось заниматься физическим трудом, чтобы иметь возможность жить самому и помогать семье брата. Осенью 1836 года Кюхельбекер женился на дочери почтмейстера в Баргузине Дросиде Ивановне Артеновой. Это был брак не по любви, а по расчету.

Поэт надеялся если не в жене, то в детях найти себе друзей, которые разделят его скорби и радости. Одно сознание того, что он, которому, говоря его же словами, «рукоплескал когда-то град надменный» - Париж, должен пахать и сеять, сушить мох, чтобы конопатить стены избы, искать заблудившегося быка, не могло стать источником вдохновения… Духовное одиночество лишало возможности развивать свой поэтический мир. И мир этот сужался до чисто бытовых зарисовок и посланий к тем, с кем он мог общаться в ссылке.

Только одна тема продолжала все пронзительнее звучать в его стихах. Это тема тяжелого жребия поэта, его «черной судьбы» среди «свирепых печалей», в мире, разрушенном «злодействами невежд». К лицейской годовщине 1836 года Кюхельбекер посылает Пушкину стихи, в которых радостно и торжественно обращается к Другу: «Пушкин! Пушкин! это ты! Твой образ - свет мне в море темноты!». Еще не привыкший к той относительной свободе, которую он почувствовал после выхода из крепости, поэт пишет, что его «сердце бьется молодо и смело…».

О смерти Пушкина Кюхельбекер узнал накануне дня рождения своего друга (26 мая). Стихи «Тени Пушкина» датированы 24 мая 1837 года. Гибель друга, который был для него «товарищем вдохновенным», непревзойденным образцом высокого духа и таланта, светочем во всех тяготах судьбы, наложила трагический отсвет на многие последующие стихи. Гимном погибшему другу стало юбилейное: лицейское стихотворение 1837 года. С этого времени мысли о судьбе поэтов, о собственной судьбе становятся все более мрачными. Тени погибших друзей все чаще появляются в его стихах. Кюхельбекеру пришлось пережить почти всех своих друзей-поэтов: Рылеева, Грибоедова, Дельвига, Пушкина, Баратынского. Теперь их пример, вместо Камоэнса и Таесо, становится мерилом тяжести поэтической судьбы.

Когда Кюхельбекер говорит о судьбе поэтов, его голос подни мается до высочайших поэтических обобщений. Именно эти его стихи с полным правом входят в сокровищницу русской поэзии. Вильгельму Кюхельбекеру, познавшему горечь утрат, испытавшему силу мести самодержца, пережившему долгие годы одиночного заключения, унизительное, бесправное существование в ссылке, удалось написать одни из лучших строк о трагической судьбе поэтов в России: «Горька судьба поэтов всех племен; Тяжеле всех судьба казнит Россию…»

Однако природное чувство оптимизма не позволяло поэту замыкаться в этом трагическом мироощущении. Почти все, с кем ему приходилось общаться, становились адресатами посланий: городской, лекарь А.И. Орлов в Верхнеудинске, пятнадцатилетняя девочка Аннушка Разгильдеева, ставшая его ученицей в Акше, М.Н. Волконская, которую он посетил в Иркутске, и другие.

Суровые условия жизни расшатывали и без того не слишком могучее здоровье. В 1845 году Кюхельбекер ослеп. Но и это не смогло совеем заглушить его поэтический голос:

Узнал я изгнанье, узнал я тюрьму,
Узнал слепоты нерассветную тьму,
И совести грозной узнал укоризны,
И жаль мне невольницы милой отчизны.


Одно из последних стихотворений (1846) обращено, по-видимому, А.Ф. Орлову, который усилил тайный надзор за сосланными декабристами. Орлов отказал поэту в просьбе получить разрешение печататься. Гневный пафос обличительных строк Кюхельбекера ставит их на уровень лучшего, что было создано им. Одно это не полностью сохранившееся стихотворение опровергает все рассуждения о затухании таланта поэта. Кюхельбекер слеп и болен, раздавлен нуждой, но в стихах по-прежнему сильно и громко продолжает звучать его голос.

Незадолго до смерти Кюхельбекер продиктовал Пущину свое литературное завещание и письмо к Жуковскому с просьбой о помощи. 11 августа 1846 года Кюхельбекер скончался. «Он до самой почти смерти был в движении, а за день до смерти ходил по комнате и рассуждал еще о том, что, несмотря на дурную погоду, он чувствует себя как-то особенно хорошо». Заботы о семье взял на себя Пущин, а позже дети воспитывались в семье сестры поэта Ю.К. Глинки. В 1856 году им были возвращены дворянское звание и фамилия отца.

Прозаические произведения Кюхельбекера немногочисленны. При содействии Пушкина им был написан роман «Русский Декамерон 1831-го года», являющегося прозаическим обрамлением поэмы «Зоровавель» (1831), который был издан в 1836 году. Повесть «Адо» (1824) написана в декабристских традициях. Политические и гражданские идеи, развиваемые в ней автором, оживляет романтический любовный сюжет. В создаваемых картинах народной жизни сказались детские впечатления Кюхельбекера, хорошо знавшего эстонский быт. Написанная первоначально «высоким слогом», повесть «Адо» оказалась неудачной, что заставило автора полностью переписать ее.

Работа над романом «Последний Колонна» затянулась на много лет. Поводом для его создания послужило чтение повести французского писателя-сентименталиста Ф. Арно «Адельсон и Сальвини». Воображение Кюхельбекера значительно изменило сюжет, усложнило проблематику. В работе над романом сказалось влияние Э. Т. А. Гофмана, В. Ирвинга и, вероятно, О. Бальзака. В центре романа история жизни римского художника Колонны. Повествование развивается в сложной форме переписки героев романа и отрывков из дневников самого Колонны. Кюхельбекер осуждает индивидуализм своего героя, темперамент, мысли и поведение которого определяет его художественная натура. Однако художник, по Кюхельбекеру, живет в мире людей и для него сохраняют силу их законы и мораль. Гениальность не может оправдать преступление. В этом Кюхельбекер близок к Пушкину. Роман «Последний Колонна» - значительное произведение русской литературы 1840-х годов. Он мог бы занять свое место в ряду известных произведений того времени, но был опубликован лишь через сто лет.

Кюхельбекер страстно желал, чтобы все, созданное им за тридцать лет литературной работы, не пропало, «как звук пустой». Чувство «великого исторического будущего», ожидавшего его родину, во многом предопределило высокий пафос всего творческого пути поэта. Кюхельбекер не ждал признания при жизни. Тяжелая судьба политического заключенного, а затем ссыльного не оставляла ему надежд на признание или хотя бы отклик современников. Все его устремления были направлены в будущее. На девятом году тюремного заключения он записал в дневнике: «Когда меня не будет, а останутся эти отголоски чувств моих и дум, - быть может, найдутся же люди, которые, прочитав их, скажут: он был человек не без дарований; счастлив буду, если промолвят: и не без души…»

5

Вильгельм Карлович Кюхельбекер

Среди декабристов, отбывавших поселение в Кургане, менее всех здесь прожил Вильгельм Карлович Кюхельбекер. Лицеист, друг Александра Сергеевича Пушкина, поэт, драматург, участник восстания 14 декабря 1825 г. Немец по происхождению, русский душой. Его отец – саксонский дворянин, статский советник Карл-Генрих фон Кюхельбекер, учился праву в Лейпцигском университете одновременно с Гете и Радищевым, знал агрономию, горное дело, в юности писал стихи. Переселился в Россию в 1772 г. Управлял в Петербурге Каменным островом, принадлежавшим Вел. Кн., позже императору Павлу 1-му, был директором и устроителем его имения Павловска. Мать – Юстина Яковлевна, урожденная фон Ломен, происходила из служилого балтийского дворянства. Ее двоюродная сестра была замужем за князем Михаилом Богдановичем Барклаем-де-Толли.

Пока был жив император Павел, Кюхельбекеры жили в Петербурге, после его смерти – в Эстляндии, в имении Авинорм, подаренном императором за труды своему верному управляющему. У супругов было четверо детей: сыновья Михаил и Вильгельм, дочери Юстина и Юлия. Юстина Карловна была замужем за Григорием Андреевичем Глинкой, писателем и переводчиком, занимавшим кафедру русского языка и русской литературы в Дерптском университете. Юлия Карловна служила классной дамой в Екатерининском институте благородных девиц, позже – гувернанткой в доме княгини В.С. Долгоруковой, затем лектрисой в богатых домах. Михаил Карлович, морской офицер, принимал участие в экспедиции одного из братьев Лазаревых на Новую землю. Член Северного Общества, в составе Гвардейского экипажа принимал участие в восстании на Сенатской площади, был осужден на 8 лет каторги, его гражданская казнь состоялась 13 июля 1826 г. на флагманском корабле «Владимир». Срок каторги был сокращен до 5 лет, поселение отбывал в Баргузине.

Вильгельм Карлович родился 10 июня 1797 г. в С-Петербурге, детство провел в Авинорме. В немецкой семье до 6 лет не знал ни одного слова по-немецки. В 1835 г. он писал племяннику Николаю Глинке: «природный мой язык – русский, первыми моими наставниками в русской словесности были моя кормилица Марина, да няньки мои Корниловна и Татьяна». Учиться начал в частном пансионе в городке Верро, что недалеко от Авинорма. В 1811 г. по протекции Барклая де-Толли был определен в Царскосельский лицей, который окончил с серебряной медалью. Еще, будучи лицеистом, посещал заседания Священной артели, хотя и не был ее членом. Позже, в 1816 г. участники артели основали «Общество истинных и верных сынов Отечества» или «Союз спасения».

После окончания Лицея, с 1817 по 1820 гг. Кюхельбекер служил в Главном архиве иностранной коллегии и читал лекции по русской литературе в Благородном пансионе при Главном педагогическом институте. Один из выпускников этого пансиона (Маркевич Николай Андреевич) вспоминал: «Кюхельбекер был очень любим и уважаем всеми воспитанниками… Это был человек длинный, тощий, слабогрудый; говоря, задыхался, читая лекцию пил сахарную воду. В его стихах было много мысли и чувства, но много и приторности». 9 августа 1820 г. Вильгельм был вынужден подать прошение об отставке, которую и получил. В это время обер-камергер Александр Львович Нарышкин собирался ехать за границу, и ему был нужен секретарь, который мог бы вести переписку на трех языках. Выбор его пал на Антона Дельвига, но тот отказался и порекомендовал Кюхельбекера.

8 сентября 1820 г. Вильгельм выехал в Европу. В Германии он познакомился с Гете, однокашником его отца, который подарил ему свои труды с автографом, познакомился с главой немецких романтиков Людвигом Тиком, Тидге, Бенжаменом Констаном и другими писателями и общественными деятелями. Посетив Германию и южную Францию, Нарышкин и Кюхельбекер в марте 1821 г. приехали в Париж. Он читал во Франции лекции о современной русской литературе, но мысли его показались слишком прогрессивными, и Вильгельм был отослан в Россию.

О его лекциях есть несколько свидетельств. Так Энгельгард писал 25 июня того же года Матюшкину: «Сумасбродный Кюхельбекер, приехав в Париж, вздумал завести публичные лекции по русской литературе…, слушали его с довольным участием, но чорт его дернул забраться в политику и либеральные идеи, на коих он рехнулся. Запорол чепуху, так что Нарышкин его от себя прогнал и наш посланник… выслал его из Парижа…». В августе 1821 г. в Петербурге Вильгельм пишет в альбом Петра Яковлева, брата своего лицейского товарища, несколько строк о себе: «Кюхельбекер – странная задача для самого себя – глуп и умен; легковерен и подозрителен; во многих отношениях слишком молод, в других – слишком стар; ленив и прилежен. Главный порок его – самолюбие: он чрезвычайно любит говорить, думать и писать о самом себе; вот почему все его пьесы довольно однообразны. Он искренне любит друзей своих, но огорчает их на каждом шагу. Он во многом переменился и переменится, но в некоторых вещах всегда останется одним и тем же. Его желание, чтобы друзья о нем сказали: он чудак, но мы охотно бываем с ним; мы осуждаем его за многое, но не перестанем быть к нему привязанными».

Вернувшись в Россию, Кюхельбекер не мог найти себе службу и, по совету и ходатайству петербургских друзей, отправился на Кавказ под крыло Алексея Петровича Ермолова. С декабря 1821 г. по май 1822 г. он жил в Тифлисе, где почти ежедневно встречался с Александром Сергеевичем Грибоедовым. В дневнике Кюхельбекер записал: «Грибоедов писал «Горе от ума» почти при мне, по крайней мере, мне первому читал каждое отдельное явление непосредственно после того, как оно было написано».

Служба на Кавказе не удалась, и Вильгельм некоторое время жил у старшей сестры Юстины Карловны в имении Закуп, но 30 июля 1823 г. в поисках заработка переехал в Москву. Здесь редкие частные уроки поддерживали его материальное положение. Кюхельбекер принимает активное участие в литературной жизни. Публикуется в журналах «Благонамеренный» и «Сын Отечества», вместе с Владимиром Федоровичем Одоевским издает журнал-альманах «Мнемозина», где выступает как поэт, публицист и критик.

Он внимательно следит за творчеством Пушкина, которого обожал. В октябре 1824 г. Пушкин закончил поэму «Цыгане», которая в списках тут же широко разошлась. Кондратий Рылеев пишет ему в Михайловское: «В субботу был я у Плетнева с Кюхельбекером и братом твоим …Прочитаны были «Цыгане». Можешь себе представить, что сделалось с Кюхельбекером. Как он любит тебя! Как он молод и свеж!». А ведь в 1819 г. они стрелялись на дуэли. Вызвал Кюхельбекер, взбешенный довольно невинной эпиграммой Пушкина. Они явились на Волково поле и решили стреляться в каком-то недостроенном фамильном склепе. Секундантом Кюхельбекера был Антон Дельвиг.

Когда Кюхельбекер начал целиться, Пушкин закричал: «Дельвиг! Стань на мое место, здесь безопаснее». Кюхельбекер взбесился, рука дрогнула, он сделал пол-оборота и пробил фуражку на голове Дельвига. Пушкин бросил пистолет и хотел обнять Вильгельма, но тот потребовал от Пушкина ответного выстрела и насилу его убедили, что стрелять невозможно, потому что в ствол набился снег.

Кюхельбекер был принят в Северное общество в ноябре 1825 г. Его деятельность во время восстания на Сенатской площади была кипучей и восторженной деятельностью революционера-романтика, готового на подвиг во имя Свободы. Он был вооружен палашом и пистолетом, ездил в Морской экипаж, где служил его брат Михаил, в казармы Московского полка с известием о начале действий. Он искал заместителя не явившемуся предводителю восстания, пытался стрелять в Вел. Кн. Михаила Павловича и в генерала Воинова. Наконец, он пытался собрать солдат, рассеянных картечным огнем и повести их в атаку. К вечеру, когда все было кончено, Кюхельбекер пришел к себе на квартиру на Почтамтской улице, совсем рядом с Сенатской площадью, и велел своему верному слуге Семену Балашову быстро собираться, чтобы успеть выбраться из города до арестов. В тот же вечер они пешком вышли за петербургскую заставу, а потом, то на лошадях, то пешком добрались до села Горки, имения дальнего родственника П.С. Лаврова.

Беглецы прожили здесь 5 или 6 дней, после чего на тройке, которую дал Лавров, поехали через Великие Луки в деревню другого родственника, а оттуда добрались до Закупа, имения Юстины Карловны Глинки. Остановились они не в самом имении, а в соседней деревне Загусино. Здесь Кюхельбекер узнал, что в Закупе уже побывала полиция, и был произведен тщательный обыск. За те две недели, что Кюхельбекер добирался до Закупа, след его был потерян.

От матери, которая жила в семье Глинок, приезд Вильгельма скрыли. Юстина Карловна переодела брата в крестьянскую рубаху, тулуп, лапти и шапку, вручила ему подложный «вид» на имя плотника Ивана Подмастерникова, а Семену Балашову - «вид» на имя отставного солдата Матвея Закревского для свидания с родными в Минскую и Могилевскую губернии, снабдила деньгами и отправила на подводе с парой лошадей в сопровождении верного дворового человека Григория Денисова. Кюхельбекер хотел бежать за границу.

3 января 1826 г., остановившись в корчме где-то за Оршей, он отпустил обратно в Закуп Григория и послал с ним письмо сестре, в котором прощался с ней и просил дать вольную Григорию Денисову. Добравшись до пограничного района 14 января, Кюхельбекер расстался и с Семеном Балашовым, потому что местные жители запросили до двух тысяч рублей за переправу через границу, а у него было всего 200 руб. Вильгельм решил идти один и добраться до Варшавы, где служили его родственник, двоюродный брат по матери, генерал А.И. Альбрехт, лицейский товарищ С.С. Есаков и давнишний приятель семьи барон Маренгейм. Он хотел раздобыть у них деньги, необходимые для перехода границы.

18 января в местечке Слоним был задержан Семен Балашов, который пробирался в Закуп с подводой и двумя лошадьми. Фальшивый паспорт ему не помог, т.к. указанный в нем 50-летний возраст отставного солдата не соответствовал наружности 22-летнего Балашова. Он был посажен в тюрьму в Гродно, затем переправлен в Варшаву, где подвергся допросам, а 24 января в кандалах был увезен в Петропавловскую крепость, где уже находился его хозяин. Кюхельбекер был задержан в Варшаве 19 января унтер-офицером Григорьевым, опознавшим его по приметам. За эту поимку приказом барона Дибича Григорьев был произведен в прапорщики. Кюхельбекера же отправили в Петропавловскую крепость. На одном из допросов Кюхельбекер держал яркую речь в защиту русского народа.

«…Взирая на блистательные качества, которыми Бог одарил народ русский, народ первый в свете по славе и могуществу своему, по своему звучному, богатому, мощному языку, коему в Европе нет подобного, наконец, по радушию, мягкосердию, остроумию и непамятозлобию, ему пред всеми свойственному, я душою скорбел, что все это подавляется, все это вянет и, быть может, опадет, не принесши никакого плода в нравственном мире! Да отпустит мне Бог за скорбь сию часть прегрешений моих, а милосердный царь часть заблуждений, в которые повлекла меня слепая, может быть, недальновидная, но беспритворная любовь к Отечеству». Приговором Верховного уголовного суда Кюхельбекер был отнесен к 1-му разряду – к смертной казни, но по Высочайшей Конфирмации 10 июля 1826 г. осужден «по лишении чинов и дворянства к ссылке в каторжную работу на 20 лет».

В особую вину Кюхельбекеру ставили покушение на жизнь Вел. Кн. Михаила Павловича, к которому по наследству от отца перешла роль официального покровителя семьи Кюхельбекеров. Роль эту Михаил Павлович продолжал играть и после того, как два брата Кюхельбекеры впали в «государственное преступление». По просьбе родственников он выступил ходатаем за смягчение участи Вильгельму, продемонстрировав христианское «забвение зла». Возможно, определенную роль сыграл и Григорий Андреевич Глинка, который с 1811 г. был гувернером великих князей Николая и Михаила, в 1813 г. преподавал русский язык императрице Елизавете и великой княгине Анне Павловне. 25 июля 1826 г. Кюхельбекер был вывезен из Петропавловской крепости и доставлен в Шлиссельбург. При общем пересмотре Николаем I-м приговоров декабристам, срок наказания с 20 лет был сокращен до 15 лет. Однако этим судьба Кюхельбекера еще не была решена. В отличие от своих товарищей, он не был отправлен в сибирские рудники. По ходатайству Вел. Кн. Михаила каторга была заменена ему одиночным заключением в крепости.

12 октября 1827 г. Кюхельбекер был отправлен в арестантские роты при Динабургской крепости. Когда его везли под конвоем, 14 октября на глухой почтовой станции Залазы, возле Боровичей, произошла случайная встреча с любимым другом Пушкиным, который ехал из Михайловского в Петербург. Они не виделись перед этим с 6 мая 1820 г., когда Пушкин был выслан на юг. На следующий день Пушкин для себя записал: «…Вдруг подъехали четыре тройки с фельдьегерем. «Вероятно, поляки?» - сказал я хозяйке. «Да» - отвечала она, - их нынче отвозят назад». Я вышел взглянуть на них. Один из арестантов стоял, опершись у колонны. К нему подошел высокий, бледный и худой молодой человек с черною бородою, в фризовой шинели… Увидев меня, он с живостью на меня взглянул. Я невольно обратился к нему. Мы пристально смотрим друг на друга – и я узнаю Кюхельбекера. Мы кинулись друг другу в объятия. Жандармы нас растащили. Фельдъегерь взял меня за руку с угрозами и ругательством – я его не слышал. Кюхельбекеру сделалось дурно. Жандармы дали ему воды, посадили в тележку и ускакали».

Фельдъегерь 28 октября сообщал дежурному генералу Главного штаба А.Н. Потапову об этой встрече: «…Некто г. Пушкин… вдруг бросился к преступнику Кюхельбекеру и начал после поцелуев с ним разговаривать». После того, как их растащили, Пушкин хотел передать Кюхельбекеру деньги, но фельдъегерь этого не разрешил. «Тогда он, г. Пушкин, кричал и, угрожая мне, говорил, что по прибытии в с-Петербург в ту же минуту доложу Его Императорскому Величеству, как за недопущение проститься с другом, так и дать ему на дорогу денег; сверх того, не премину также сказать и генерал-адъютанту Бенкендорфу. Сам же г. Пушкин между угрозами объявил мне, что он посажен был в крепости и потом выпущен, почему я еще более препятствовал иметь ему сношение с арестантом; а преступник Кюхельбекер сказал мне: это тот Пушкин, который сочиняет».

Сам Кюхельбекер 10 июля 1828 г. в общем письме к Пушкину и Грибоедову писал: «Свидание с тобою, Пушкин, в век не забуду». А через два года, 20 октября 1830 г., в письме к Пушкину снова вспоминает об этой необыкновенной встрече: «Помнишь ли наше свидание в роде чрезвычайно романтическом: мою бороду? Фризовую шинель? Медвежью шапку? Как ты, через семь с половиной лет, мог узнать меня в таком костюме? Вот чего не постигаю?». Письма к Пушкину пересылались тайно, через верных людей. Если в Петропавловской крепости у Кюхельбекера было только священное писание, в Шлиссельбурге он получал некоторые книги и даже самостоятельно выучился читать по-английски, то в Динабурге ему в первое время не давали ни книг, ни пера, ни чернил. Но постепенно у него появились кое-какие возможности.

В Динабургской крепости служил дивизионный командир генерал-майор Егор Криштофович, родственники которого были соседями Юстины Карловны Глинки. Их поместье находилось в Смоленской губернии рядом с Закупом, и когда Кюхельбекер в 1822 г. проводил лето у сестры, он подружился с этим семейством. По просьбе смоленских родственников генерал выхлопотал Кюхельбекеру разрешение читать и писать, доставлял ему книги, добился позволения прогуливаться по плацу и даже устроил в своей квартире свидание с матерью. Труднее было добиться разрешения на переписку и когда она была дозволена, было много ограничений – писать только близким родственникам, касаться только семейных дел и отвлеченных тем. Это разрешение было большой радостью для Вильгельма.

В упомянутом общем письме к Пушкину и Грибоедову он писал: «Я здоров и, благодаря подарку матери моей – природы, легкомыслию, не несчастлив. Живу день за днем, пишу. Пересылаю вам некоторые безделки, сочиненные мною в Шлиссельбурге». В Динабурге Кюхельбекер делает перевод шекспировского «Макбета» и отсылает его Дельвигу. Потом переводит «Ричарда II». В письме к Юстине Карловне он сообщает: «В пять недель я кончил «Ричарда II»; не помню еще, чтобы когда-нибудь с такою легкостию работал; сверх того, это первое большое предприятие, мною совершенно конченное; так оно снимает некоторым образом с меня упрек, что не умею кончить начатого». Позже Вильгельм Карлович перевел «Генриха четвертого», «Ричарда третьего» и первое действие «Венецианского купца». Одновременно с переводом Шекспира он пишет поэму «Давид», которую закончил 13 декабря 1829 г.

Из Динабургской крепости Кюхельбекеру удается поддерживать тайную переписку с друзьями. В этом ему помогает не только Криштофович, но и поляки – офицеры крепостного гарнизона. Один из них, А. Рыпинский, оставил о Кюхельбекере восторженные воспоминания. «Этот человек великой души был истинным сыном своей новой родины, которую больше жизни любил, так же, как сами Рылеев, Бестужев и Пестель. Как ясный месяц блестит среди бесчисленного множества тусклых звезд, так и его благородное, бледное, исхудалое лицо с выразительными чертами выделялось сиянием духовной красоты среди огромной толпы преступников, одетых, как и он, в серый «мундир» отверженных.

Сильное и закаленное сердце, должно быть, билось в его груди, если уста… никогда ни перед кем не произнесли ни слова жалобы на столь суровую долю. Молчал он – молчал и ждал конца своих страданий… Кто знал его ближе, тот любил, ценил, восхищался и благоговел перед ним, а кто с ним провел хоть несколько вечерних часов, не мог не обнаружить в нем редкого ума, кристально-чистой души и глубокой образованности. Даже на лице солдата, простоявшего хотя бы несколько минут на страже у его дверей, появлялось выражение преклонения и уважения всякий раз, когда неожиданный свет, излучаемый лицом этого необыкновенного узника, ударял ему в глаза – ибо кого бы не тронул этот волнующий образ невинно терзаемой небесной добродетели, это повторное издание христовых мук».

Весной 1831 г. в связи с польским восстанием было решено перевезти Кюхельбекера в Ревель. Он в это время хворал и лежал в крепостной больнице. Несмотря на болезненное состояние, 15 апреля его вывезли из Динабурга и через Ригу доставили в Ревель, где посадили в Вышгородский Замок. Там его лишили всех привилегий, которыми он пользовался в Динабурге. Кюхельбекер настаивал на содержании в отдельной камере, на освобождении от работ, на партикулярном платье, на праве читать, писать и переписываться с родными, а также кормиться на собственные деньги, ссылаясь на то, что все это дозволялось ему в Динабурге. Ревельское начальство запросило высшие инстанции в Петербурге, там, в свою очередь засуетились и стали выяснять, на каком основании Кюхельбекеру смягчили в Динабурге арестантский режим. Выяснилось, что это было сделано с разрешения царя и 8 июня 1831 г. из Главного штаба сообщили генералу Опперману, в ведении которого находились все русские крепости, что Николай I приказал Кюхельбекера и на новом месте «держать как в Динабурге».

Между тем, еще 25 апреля 1831 г. император распорядился перевести Кюхельбекера в Свеаборгскую крепость (в Финляндии). Дело затянулось, т.к. переправлять его было приказано морем, на попутном судне. Только 7 октября он был вывезен на корабле «Юнона» и 14 октября доставлен в Свеаборг, где содержался до 14 декабря 1835 г. Здесь Кюхельбекер имел право на переписку с родственниками, в конце 1831 г. получил даже разрешение переписываться с братом Михаилом. Первое письмо от брата он получил 8 декабря 1831 г. 15 июня 1832 г. он записал в дневнике: «Сегодняшнее число я должен считать одним из счастливейших дней моей жизни. Я получил шесть писем от родных и… ответ брата на письмо, которое я к нему писал прошлого года в декабре месяце. Получив первое письмо от него, я еще сомневался, позволят ли быть между нами настоящей переписке; теперь вижу, что могу пользоваться этим благодеянием».

Но в Свеаборге Кюхельбекер лишился даже тех ограниченных возможностей общения со свободными людьми, которые были у него в Динабурге. Допускались только свидания с пастором, который снабжал его сочинениями немецких проповедников. Возможно, под влиянием этих душеспасительных бесед Кюхельбекер решил покаяться. 15 апреля 1832 г. комендант Свеаборгской крепости в рапорте Бенкендорфу пишет: «Государственный преступник Кюхельбекер …ныне пред исполнением по обряду лютеранской религии исповеди и святого причастия хочет успокоить свою совесть на счет обвиненного им в 1826 г. преступника же Ив. Пущина будто бы безвинно». Дело в том, что на следствии он заявил, что Пущин побуждал его стрелять в Вел. Кн. Михаила. На очной ставке Пущин отверг это тяжелое обвинение; это был единственный случай в показаниях Кюхельбекера, когда он своими словами значительно отягощал вину другого и многократно и настойчиво упорствовал в них, призывая в свидетели даже бога.

Уже во время следствия Кюхельбекером овладели сомнения в своей правоте, он пытался новыми формулировками смягчить свои первые показания, и это ему удалось: в обвинении против Пущина этот пункт отсутствует. В крепости он хотел еще раз покаяться. В Свеаборге Кюхельбекер целиком погрузился в творчество. Одно за другим он создает монументальные эпические и драматические произведения: драматическую сказку «Иван, купецкий сын», поэму «Агасфер», переводит шекспировских «Короля Лира» и «Венецианского купца», пишет поэму на сюжет из древней русской истории «Юрий и Ксения», поэму «Сирота», с необыкновенным подъемом работает над одним из самых значительных своих произведений – народно-исторической трагедией «Прокофий Ляпунов».

В конце 1835 г. Кюхельбекер был досрочно выпущен из крепости и по ходатайству родных «обращен на поселение» в Баргузин, где уже несколько лет жил его брат Михаил. 14 декабря 1835 г. его вывезли из Свеаборга, 20 января 1836 г. он был доставлен в Баргузин. Встреча с братом была трогательной. Михаил был осужден на 8 лет каторги, которая была сокращена до 5 лет и в 1831 г. он был отправлен на поселение в Баргузин. Здесь он первым начал обрабатывать землю. В его хозяйстве были даже овцы. По инициативе Михаила Карловича в Баргузине было организовано русское приходское училище, а в недалеком селе Улюк – бурятское училище, в том и другом училище Михаил обучал грамоте детей и взрослых. В своем доме он организовал амбулаторию, лекарства изготовлял из трав, одним из первых узнал лечебные свойства мышьяка, лечил даже гангрену.

Женился в Баргузине 3 июня 1834 г. на очень красивой женщине, Анне Степановне Токаревой, и жили они дружно. До замужества Анна Степановна служила у местного богатея и от него должна была родить. Хотела наложить на себя руки, но Михаил Карлович уговорил ее жить, крестил ее ребенка, стал кумом. Ребенок умер, а Кюхельбекер решил на ней жениться, но раз кум, то церковь запретила. Долго хлопотали, но разрешение на брак все-таки было получено. У самого Михаила родилась в Баргузине внебрачная дочь, которая воспитывалась в семье Трубецких, и было шесть законных дочерей, которые получили хорошее воспитание в Иркутском девичьем институте.

Освобождение из крепости вселило в Вильгельма Карловича новые надежды на возможность вернуться к широкой литературной деятельности и печататься хотя бы под псевдонимом. 13 февраля он пишет Пушкину: «Мое заточение кончилось, я на свободе, хожу без няньки и сплю не под замком». Но скоро тон и содержание писем резко меняются. Настойчивые просьбы похлопотать о разрешении печататься, которыми Кюхельбекер забрасывает родных и Пушкина, ни к чему не приводят. Литература могла стать его единственным источником материального благополучия. За 10 лет сидения в крепостях он физически истощился, хотя и до этого не отличался богатырским сложением, ослаб и был неприспособлен к тяжелому труду, которым кормился его брат.

Михаил Карлович был человеком практической складки. Все деньги, получаемые от родных, и те, которые сам умудрялся заработать, он вкладывал в свое хозяйство. Сверх отведенного ему надела он своими руками расчистил и обработал 11 десятин земли, построил избу со службами, завел 13 голов скота, занимался рыбной ловлей. Вильгельм старался помогать брату, таскал бревна из лесу, работал в поле, но сил у него не хватало. Анна Степановна стала выражать недовольство его присутствием и Вильгельм Карлович, отягощенный заботами, втянутый в мелкие дрязги, начинает жалеть о своей крепостной камере. 3 августа 1836 г. он пишет Пушкину: «Ты хочешь, чтоб я тебе говорил о самом себе… В судьбе моей произошла такая огромная перемена, что и поныне душа не устоялась. Дышу чистым свежим воздухом, иду, куда хочу, не вижу ни ружей, ни конвоя, не слышу ни скрыпу замков, ни шопота часовых при смене: все это прекрасно, а между тем – поверишь ли? - порою жалею о своем уединении. Там я был ближе к вере, к поэзии, к идеалу; здесь все не так, как ожидал даже я, порядочно же, кажись, разочарованный насчет людей и того, что можно от них требовать». Эту тему Кюхельбекер продолжает в стихах.

Он пишет, что потянулась

«вялых дней безжизненная нить и – бледные заботы
И грязный труд, и вопль глухой нужды,
И визг детей, и стук тупой работы
перекричали песнь златой мечты».

6

Кюхельбекер был уверен, что про него здесь будут говорить:

Не разумел он ничего,
И слаб и робок был как дети,
Чужие люди для него
Зверей и рыб ловили в сети.

……………………………..

И он к заботам жизни бедной
Привыкнуть никогда не мог.


Осенью 1836 г. Вильгельм пришел к мысли, что ему надо наладить личную жизнь. В свое время у него была невеста – Авдотья Тимофеевна Пушкина (по некоторым свидетельствам – родственница А.С. Пушкина). Познакомились они в 1822 г., свадьба несколько раз откладывалась из-за необеспеченности и неустроенности Кюхельбекера. Потом восстание и крепость. В 1832 г. он справлялся у родных о невесте, передавал ей привет и возвращал свободу. Тем не менее, в Сибири у него снова возникла надежда на возможность брака с Авдотьей. Есть семейное предание, что Кюхельбекер сохранил к невесте чувство глубокой любви и вызывал ее в Сибирь, но она, также очень его любившая, по слабости характера не решилась разделить судьбу поселенца. Когда окончательно рухнула надежда на брак с Авдотьей, Вильгельм стал искать невесту в Баргузине. 9 октября 1836 г. он известил мать о том, что намерен жениться на дочери местного почтмейстера – Дросиде Ивановне Артеновой. Она родилась в 1817 г., когда Вильгельм выпустился из лицея.

В период жениховства Кюхельбекер, со свойственной ему способностью увлекаться, идеализировал свою невесту, поэтически рисуя ее облик в письмах к родственникам и друзьям. Он пишет Пушкину: «Великая новость! Я собираюсь жениться… Для тебя, Поэта, по крайней мере важно хоть одно, что она в своем роде очень хороша: черные глаза жгут душу; в лице что-то младенческое и вместе с тем что-то страстное, о чем вы, европейцы, едва ли имеете понятие». Свадьба требовала расходов и в письме к младшей сестре Юлии он не только описывает красоту невесты, но рассказывает о своем финансовом положении «…за нею беру, разумеется, нуль. Свадьба, как ни жмись, все мне будет стоить около 100 рублей; 50 рублей я был должен прежде, а дом, который я купил, обошелся мне недостроенный в 450 рублей; достройка обойдется по смете брата рублей в 300; итак, мой друг, всячески мне в первую половину года необходимы 1000 руб. Сделай милость, одолжи мне их взаймы, а сверх того не частицами, но в раз».

Свадьба состоялась 15 января 1837 г. Молодая жена не знала грамоты, и Кюхельбекер увлеченно занялся ее воспитанием и обучением, но, по всей видимости, так и не сумел приобщить ее к своим духовным интересам. Он обращался к своему малолетнему сыну в дневнике: «…научись из моего примера, не женись никогда на девушке, как бы ты ее ни любил, которая не в состоянии будет понимать тебя». Почтмейстер, выдавая дочь за дворянина, предполагал, что она будет материально обеспечена. У Кюхельбекера не было ничего, он жил на деньги, присылаемые сестрами. Женитьба заставила его с еще большей настойчивостью просить о дозволении «кормиться своим ремеслом». Он пишет Бенкендорфу: «Я подал просьбу о дозволении мне жениться на любимой мною девушке. Я должен буду содержать жену, но следует вопрос: каким образом? Рана пулею в левое плечо и недостаток телесных сил будут мне всегдашним препятствием к снискиванию пропитания хлебопашеством или каким-либо рукоделием… (Прошу) исходатайствовать мне у государя императора дозволения питаться литературными трудами, не выставляя на них моего имени». Он обращался за помощью к Жуковскому, но царского позволения не последовало.

В одном из писем 1837 г. Вильгельм Карлович пишет: «прозябаю, а не живу. Нам нынче выпал не красненький годочек. Все не удается и везде горе. Утешает меня только добрая жена моя, но при мысли и об ней забота сосет сердце… Постыло мне в свете: мочи нет, как долго живу, дожить до хорошего едва ли удастся». В другом письме он признается, что если бы был эгоистом, то просил бы правительство снова его запереть в крепости. Из-за беспрерывных засух в Баргузине три года подряд были неурожаи. Зима 1837-1838 гг. была очень тяжелой, а следующие – еще тяжелее: не было ни хлеба, ни сена, начался падеж скота. У Кюхельбекера не было средств закончить постройку дома, и жили они в какой-то каморке. 12 июня 1838 г. Дросида Ивановна родила мертвого мальчика, хоронили 14-го и при выносе дали ему имя Федор. 28 июля 1839 г. родился снова мальчик, Миша. Потребовались дополнительные расходы.

Осенью Кюхельбекер получает приглашение от начальника пограничной крепости Акша майора А.И. Разгильдеева, который нуждался в хорошем учителе для своих дочерей. Он приглашение принимает и пишет племяннице Наталье Григорьевне Глинке: «Будет ли мне лучше в Акше, не знаю. Но оставаться здесь я никоим образом не могу. Здесь все так дорого, что по нынешним годам и на один хлеб не хватит моих доходов… Климат здесь самый суровый, теперь уже третья неделя, как без перерыву стоят морозы свыше 30 градусов, а здоровье у меня с года на год плоше». В конце января 1840 г. Кюхельбекер с семьей приехал в Акшу, небольшую крепость на китайской границе. Разгильдеевы встретили его радушно, местный казачий атаман также пригласил его в учителя к сыну. 6 февраля 1840 г. Вильгельм пишет своей любимой племяннице Наталье: «У меня сердце теперь расцвело; четыре года прожил я между дикарями грубыми, неотесанными, распутными; здесь что-то похожее… на ваше мне бесценное семейство».

В Акше у Кюхельбекера 21 декабря родился сын Иван, о котором он писал Оболенскому: «Имя его Иван. Это имя дала ему мать по дедушке, но я им очень доволен, потому что напоминает Лицей и товарища (Пущина – А.В.), которого и Вы и я любим». Мальчик умер 27 марта 1842 г. Через год родилась дочь Юстина, в ночь с 6 на 7 марта 1843 г. Заочной крестной матерью ее была Наталья Григорьевна Глинка. В Акше Вильгельм Карлович возвращается к творчеству, пишет заключительную часть «Ижорского», обдумывает план трагедии о Дмитрии Самозванце. Здесь происходят встречи с заезжими людьми, с которыми он быстро сходится. За время своего заточения он не утратил своей общительности и жадного интереса к людям.

Поддерживает связь с живущими в Селенгинске, сравнительно недалеко от Акши, братьями Бестужевыми. К нему возвращается былая жизнерадостность, есть даже запись в дневнике, что на вечеринке плясал без отдыха кадрили, мазурки, вальсы. Это веселье можно объяснить тем, что Кюхельбекер влюбляется в свою молоденькую ученицу Аннушку Разгильдееву, которой было тогда 15 лет. В письмах к родным он называет ее единственным утешением и своим ангелом-хранителем. Молодой девушке льстило его внимание, но ее мать тоже увлеклась поэтом и настраивала дочь против него. Эти интриги не прошли мимо внимания майора Разгильдеева, он срочно перевелся в Кяхту и в 1842 г. его семья покинула Акшу.

Кюхельбекер очень тяжело переживал конец своего платонического романа. Он записал в дневнике: «Бог с тобою, Анна Александровна! Ты была моею последнею любовью, и как это все кончилось глупо и гадко! А я тебя любил со всем безумием последней страсти, в твоем лице я любил еще людей». Вильгельм Карлович начал просить начальство перевести его либо в Урик, либо в Иркутск, получил отказ; тогда в марте 1843 г. он просится в Кяхту или Туринск и снова отказ. Новый комендант Акши начал притеснять Кюхельбекера, мешать его переписке. И все же он не каялся, что прожил эти годы здесь, по крайней мере, он расплатился со старыми долгами и не сделал новых.

В январе 1844 г. при содействии деверя сестры Юстины Владимира Андреевича Глинки Кюхельбекер начинает хлопотать о переводе в Западную Сибирь. Глинка в молодости был членом Союза Благоденствия, потом сделал успешную военно-административную карьеру. В 1831 г. во время польской кампании он был уже в чине генерал-майора и занимал должность начальника штаба артиллерии действующей армии. Впоследствии состоял главным начальником горных заводов на Урале. Он оказывал Кюхельбекеру существенную поддержку в годы крепостного заключения и в годы ссылки, присылая ему деньги и книги. Его Кюхельбекер называл лучшим, испытанным в счастье и несчастье другом. В марте Юстина Карловна сообщила, что ему разрешено проситься в Курганский уезд, а 27 августа в Акшу пришла бумага с разрешением на отъезд.

2 сентября 1844 г. Кюхельбекер выезжает в Баргузин, чтобы повидаться с братом в последний раз. Доехав до Верхнеудинска (ныне Улан-Уде), окружного центра Восточного Забайкалья, он надеялся получить от окружного начальника бланк – документ, относивший путевые расходы на казенный счет, но начальник не решился его выдать.

Пришлось ему взять подорожную и платить за тройку до Турки. В Турке он нанял лодку за 100 руб., чтобы плыть в Баргузин, но на Байкале разразился такой шторм, что их двое суток носило под Лиственничным островом, заливало волнами, сорвало руль и они с трудом отстоялись на кошке. В Баргузин приехали около 23 сентября. Пускаться в обратный путь по морю было опасно, и Кюхельбекер решил ждать ледостава. В Иркутск по зимней дороге через Байкал они переехали в январе и задержались почти на месяц. Здесь Вильгельм Карлович был весел и спокоен, беседы с товарищами тянулись иногда далеко за полночь.

Встречались с Волконскими, Трубецкими и Дросида Ивановна впервые была в обществе княгинь. Особенно ее поразила своими манерами Мария Николаевна Волконская и Дросида потом не уставала вспоминать ее. Недаром Кюхельбекер писал княгине 13 февраля 1845 г.: «жена моя, преданная вам сердцем и душою, начала новую жизнь после знакомства с Вами; я ее больше не узнаю. Вам, княгиня, я буду обязан своим семейным счастьем. Вчера и третьего дня она была нездорова, что задержало меня на несколько дней в Красноярске».

Самой радостной была встреча с Иваном Пущиным, лицейским товарищем, к которому Кюхельбекер заехал в Ялуторовск. Об этой встрече Пущин писал бывшему директору лицея Энгельгардту: «три дня прогостил у меня оригинал Вильгельм. Проехал на житье в Курган с своей Дросидой Ивановной, двумя крикливыми детьми и с ящиком литературных произведений. Обнял я его с прежним лицейским чувством. Это свидание напомнило мне живо старину: он тот же оригинал, только с проседью в голове.

Зачитал меня стихами до нельзя… Не могу сказать Вам, чтоб его семейный быт убеждал в приятности супружества… Признаюсь вам, я не раз задумывался, глядя на эту картину, слушая стихи, возгласы мужиковатой Дронюшки, как называет ее муженек и беспрестанный визг детей. Выбор супружницы доказывает вкус и ловкость нашего чудака: и в Баргузине можно было найти что-нибудь хоть для глаз лучшее. Нрав ее необыкновенно тяжел и симпатии между ними никакой».

22 марта 1845 г. Кюхельбекер прибыл в Курган. Хотя ему было предписано поселиться в деревне Смолиной, в трех верстах от города, он снял квартиру в городе и сразу стал хлопотать о разрешении остаться в нем. Тобольский губернатор своей властью такого разрешения дать не мог и 2 мая Кюхельбекера известили, что губернатор запрещает ему оставаться в Кургане. На следующий же день Вильгельм Карлович обратился с ходатайством к шефу жандармов и начальнику 3-го отделения А.Ф. Орлову, мотивируя свое желание остаться в Кургане плохим здоровьем и необходимостью во врачебной помощи. Написал и своему старинному другу Владимиру Одоевскому, надеясь на его служебные и светские связи.

В эти же дни в Кургане умирал Иван Семенович Повало-Швейковский и Кюхельбекер навещал его через день. Он переписывает завещание Швейковского, составленное Басаргиным, присутствует при его смерти и участвует в похоронах. 26 мая был день рождения Пушкина и Кюхельбекер пригласил друзей – декабристов и ссыльных поляков. Пришли Бриген, Басаргин, Башмаков, Щепин-Ростовский и польские друзья – Михаил Иванович Пейкер – письмоводитель городнического правления, Валериан Васильевич Пасек – начальник межевания, Никодим Осипович Чайковский – старший запасный землемер и другие. Правда, Кюхельбекер подозревал, что приход некоторых объясняется тем, что жена городничего была в бане и у него не играли в карты. Было оживленно и шумно. Эти люди, всегда свято чтившие память гениального поэта, вспоминали молодость, старину, Кюхельбекер рассказывал о лицейских годах.

В Кургане начинает резко ухудшаться его здоровье, Вильгельм Карлович катастрофически слепнет. Уже 5 апреля он записывает в дневнике: «Опять письмо от Пущина. Моя переписка приходит к концу. Глаза мочи нет, как болят». Болезнь делала Кюхельбекера раздражительным и обидчивым. Он и с декабристами ссорился постоянно. В его дневнике можно прочитать: «Опять месяц прошел… Я был болен, меня мучила хандра… Во время хандры я успел поссориться с Басаргиным и понаделал, Бог знает, сколько глупостей» или «Опять погорячился и разбранился с Щепиным; да он, право, лучше меня – первый протянул мне руку, между тем, как я ему, Бог знает, что наговорил».

В свои именины 28 мая Кюхельбекер получил от Басаргина в подарок часы, от сестры Юстины Карловны письмо и деньги. Через две недели, 10 июня, Вильгельм Карлович записывает: «Минуло мне сегодня 48 лет. Печально я встретил день своего рождения. Пока не сошлись гости, я стал выхаживать стихи, да не удалось составить более того, что следует:

«Еще прибавился мне год
К годам унылого страданья;
Гляжу на их тяжелый ход
Не ропща, но без упованья.

……………………………..

Что будет, знаю наперед,
Нет в жизни для меня обмана,
Блестящ и весел был восход,
А запад весь во мгле тумана».


В день рождения Кюхельбекера, 10 июня, губернский землемер пишет донесение в Тобольскую Казенную палату о своей попытке отвести государственному преступнику положенные по распоряжению царя 15 десятин земли. Вильгельм Карлович должен был присутствовать при отводе земли, но узнав, что большая часть выделенной земли занята пашнями крестьян Смолинской волости, от участка отказался, но попросил отвести ему землю в другом месте с тем, чтобы половина десятин была пригодна для покосов. Он собирался завести хозяйство, не такое большое, как у брата Михаила, но коровы и лошадь должны были быть обязательно. Между тем решался вопрос о пребывании Кюхельбекера в Кургане. С молчаливого согласия властей его сестра Юстина Карловна купила на имя Дросиды Ивановны дом в городе и Владимир Андреевич Глинка сообщает об этом Управляющему 3-го отделения Леонтию Васильевичук Дубельту. Никаких санкций не последовало.

Дом был куплен у Марии Федоровны Киниженцевой, жены отставного сотника. Сумма покупки нам неизвестна, но сама Киниженцева покупала этот дом в 1842 г. у Клячковских за 400 рублей серебром, возможно, и продала приблизительно за ту же сумму. Больной Кюхельбекер с семейством перебрался в собственный дом 21 сентября. Фонвизин 8 сентября 1845 г., когда оформлялась покупка дома, писал Кюхельбекеру: «О переводе… Вас в самый город Курган я говорил с губернатором. Он готов сделать об этом представление, но для этого ему нужен предлог, т.е. просьба от Вас, в которой бы Вы изложили, что по болезненному Вашему состоянию вам необходима врачебная помощь, которой в деревне Вы лишены.

Впрочем, губернатор говорил, что ни с его стороны, ни от прочих властей вам не будет ни малейшего препятствия жить в городе… Все это хотел сообщить вам с господином Соболевским, доставившим мне ваше письмо, но он уехал днем раньше…». Уж если курганский городничий Антон Соболевский возил письма декабристов, то можно предположить, что на проживание Кюхельбекера в городе, а не в Смолино, он смотрел сквозь пальцы. В декабре в Курган приехал тобольский губернатор Карл Федорович Энгельке и Кюхельбекер обратился к нему за разрешением приехать в Тобольск на лечение. Губернатор сообщает об этом генерал-губернатору и прямо указывает, что Кюхельбекер водворен в Кургане.

Получив постоянный кров, Вильгельм Карлович несколько успокаивается и пишет цикл лирических стихов, которые являются лучшими в его творчестве: «Участь русских поэтов», «Усталость» и др. Осень навеяла поэту образы стихотворения «Работы сельские подходят уж к концу», где он вновь обращается к «нашему Пушкину» который «уж давно подземной мглой одет». Конечные строфы – призыв, несмотря на то, что «все тяжелее путь и плечи все больнее ломит бремя», идти вперед: «Иди, иди! Надолго нанят ты: еще тебе не время! Ступай, не уставай, не думай отдохнуть». У него постоянно бывают декабристы, чаще других приходит Щепин-Ростовский, живший одиноко и замкнуто. Они очень подружились. Приходили Бриген и Басаргин и начинались литературные беседы и споры. Бригген читал свой перевод Юлия Цезаря, который Вильгельм Карлович высоко оценил. Кюхельбекер читал своим гостям грустные стихи, в том числе «Усталость».

Да! Чаша житейская желчи полна;
Но выпил же я эту чашу до дна,-
И вот опьянелой, больной головою
Клонюсь и клонюсь к гробовому покою.

Узнал я изгнанье, узнал я тюрьму,
Узнал слепоты нерассветную тьму
И совести грозной узнал укоризны,
И жаль мне невольницы-милой отчизны.


Еще с середины лета Кюхельбекер почувствовал себя значительно хуже. Подступала полная слепота, прогрессировал туберкулез. Все чаще недуг мешал сосредоточиться и поэт не мог выжать из себя и несколько строк. Тогда он становился вспыльчивым и брюзжащим или погружался в религиозное настроение, думал о смерти. Вспоминал друзей юности, в послании к Марии Николаевне Волконской, которая неоднократно помогала ему материально, есть такие строки: « А в глубине души моей одно живет прекрасное желанье: оставить я хочу друзьям воспоминание, залог, что тот же я, что вас достоин я, друзья».

9 октября он сделал последнюю запись в своем дневнике. Оставалось большое незавершенное дело. Проезжая через Тобольск, он взял у Михаила Александровича Фонвизина его рукопись, чтобы ее вычитать и кое-что поправить. В связи с неурядицами, болезнями дело двигалось медленно, а наступившая слепота почти прекратила работу. Тем не менее, в письме, отправленном с Соболевским, Кюхельбекер сообщает, что рукопись исправлена и ее можно переписывать. На что Фонвизин отвечает 8 сентября: « Насчет переписки перевода набело я прошу Вас только уведомить меня, что это будет стоить, и я доставлю Вам деньги для заплаты г-ну Рихтеру и бумагу, которую на этих днях ожидаю с нижегородской ярмарки…».

28 октября 1845 г. Басаргин пишет Фонвизину: «...Вильгельм Карлович, который еще недели две как страдал сильной глазной болью, поручил мне известить Вас, что болезнь остановила на некоторое время его занятия с Вашей рукописью, - он полагает, что ее иначе нельзя переписывать как здесь, под его надзором, и потому не решается посылать ее к Вам для переписки. Он говорил мне, что уже нашел человека, который берется ее переписать, и сделает это как нельзя лучше – именно учителя Рихтера, занимающегося тем же у Александра Федоровича…».

Николай Петрович Рихтер имел характер взбалмошный, дерзкий и они часто ссорились с Кюхельбекером. Но Рихтер был нужен постоянно, чтобы писать под диктовку письма, ходатайства и стихи. Он находился при Кюхельбекере до самого его отъезда. 25 января 1846 г. Вильгельм Карлович обратился к нему со стихами: «Мой бедный Рихтер, я тебя обидел! Не я тебя обидел, а недуг…» Поэт искренне просил прощения. Но Рихтер оказался не только взбалмошным человеком, но и подлым. 11 мая 1846 г. уже в Тобольске Кюхельбекер диктует сыну Мише письмо к племяннице Наталье Глинке: «…Жил в Кургане со мной под одним кровом молодой человек, товарищ Н.П.Р.; он был у меня как сын родной, и между тем каждое мое слово передавал особе, не любившей меня; а когда я стал собираться из Кургана, повершил свой подвиг словами: пусть бы он по пути на меня сердился, а жаль, что я не украл его дневников».

23 ноября 1845 г. Щепин-Ростовский пишет Наталье Дмитриевне Фонвизиной: «Вильгельм Карлович в эти дни несколько недель подвержен жестокой глазной болезни, до такой степени усилившейся, что до двадцатого числа этого месяца ничего не мог различить. Но в этот день несколько прозрел и мог осмотреть, хотя с трудом, окружающие предметы…Исполненный священного и поэтического энтузиазма, Василь Карлович (так его звали в Кургане – А.В.) сочинил молитву в стихах, которую и поручил отправить к Вам». Друзья были обеспокоены состоянием Кюхельбекера. Используя все свои связи, они стараются добиться разрешения на поездку Вильгельма Карловича в Тобольск на лечение. Сам он ходатайствует об этом же у тобольского губернатора и у 3-го отделения. Кюхельбекер, надеясь на разрешение, просит Фонвизина подыскать ему квартиру в Тобольске. Переписка идет через Басаргина.

Приведем выдержки из писем. 27 декабря 1845 г. – «Я сообщил Кюхельбекеру то, что вы пишете насчет квартиры. Он, как кажется, располагает приехать в Тобольск один, а Дросиду Ивановну с детьми оставляет здесь. Одному глазу его немного получше, но во всяком случае ему непременно надобно ехать лечиться в Тобольск – здесь он никогда не восстановит ни своего зрения, ни вообще здоровья…Кюхельбекер часто нуждается в моих фельдшерских пособиях…». 17 января 1846 г. – «Бедному Кюхельбекеру несколько лучше, он ожидает разрешения ехать в Тобольск. Вероятно, князь (Петр Дм. Горчаков - А.В.) не мог сам позволить и представил в Петербург. Я не видал его дней шесть, но знаю, что один глаз его поправляется, другой же ровно ничего не видит». 26 февраля 1846 г. - «На прошлой почте Кюхельбекер получил разрешение отправиться в Тобольск. Он не замедлит отсюда выехать, как только будет возможно и лишь только кончит свои сборы. Едет он со всем своим семейством, и потому поручил мне покорнейше просить вас приготовить ему удобную, хотя и небольшую квартиру. Комнат трех ему будет достаточно, но только надобно позаботиться о том, чтобы она была тепла и не угарна, и чтобы в его комнате в особенности не могло быть сквозного ветра. Желает он жить на горе, и если можно, поближе от Вас…

Здоровье его чрезвычайно как расстроено кроме глазной болезни; он, бедный, весь иссох, кашляет, и несколько времени тому назад харкал кровью. Я подозреваю, что у него чахотка и, признаюсь, не надеюсь, чтобы он выздоровел – тем более, что раздражительность-необходимое следствие этой болезни и грустное его положение очень много мешает лечению. Он в самом жалком положении. Теперь мы его каждый день прокатываем в возке, чтобы несколько приучить к воздуху. Экипаж, возок, в котором он поедет отсюда, покоен, но все-таки я думаю, что дорога его еще несколько расстроит». К этому письму Басаргин 28 февраля делает приписку: «Кюхельбекер едет сегодня или завтра. Он предполагает быть в Тобольске около воскресенья».

Уезжая, Вильгельм Карлович оставил свой дом и все хозяйство на Басаргина, который через несколько дней после его отъезда схоронил молодую жену, но нашел в себе силы заниматься делами Кюхельбекера. Сам отъезжая в Омск и остановившись в Ялуторовске, Басаргин 5 мая 1846 г. пишет Кюхельбекеру: « Ваши дела я перед отъездом…устроил согласно вашему желанию. Постройку и переделку в доме поручил Пелишеву, дал ему на первый случай 162 руб… Одну корову вашу передал Пелишеву, хотел отдать и другую, которая до сих пор находилась у немца, но последний выпросил оставить ее у себя на лето… Он очень хорошо живет в доме, все у него в порядке. Оставленные у меня ваши вещи в сундуке я передал на сохранение Евгенье Андреевне». Евгения Андреевна – та самая жена городничего Соболевского, которая была в бане в день рождения Пушкина, празднуемого в доме Кюхельбекера.

Кюхельбекер отправился в Тобольск со всем семейством и заехал к Пущину в Ялуторовск, чтобы проститься и оставить ему свои произведения. Иван Иванович по его указанию разобрал и систематизировал рукописи, каждую обернул в бумагу, озаглавил и перевязал бечевкой. Кюхельбекер продиктовал завещательное распоряжение, которое Пущин назвал «Заметки, продиктованные В.К. Кюхельбекером 3 марта 1846 г., когда он больной ехал лечиться из Кургана в Тобольск». Поэт указал, какие сочинения печатать без исправлений, какие следует исправить, пересмотреть, напечатать в извлечениях. Были и такие, которые автор требовал уничтожить. Хотя надежды на публикации почти не было – еще в январе граф Орлов уведомил сибирское начальство, что на просьбу Кюхельбекера о позволении напечатать его сочинения последовал отказ.

В Тобольске Кюхельбекера встретили друзья-декабристы Свистунов, Вольф, Фонвизин, Анненков, Оболенский. Они постарались создать для него хорошие условия. Фердинанд Богданович Вольф, опытный врач, прилагал все усилия, чтобы поддержать здоровье поэта. Познакомился и подружился Кюхельбекер с Павлом Петровичем Ершовым, автором «Конька-горбунка». Ершов сделался его постоянным собеседником, чтецом, секретарем. Он записывал стихи под диктовку поэта, писал письма. Кюхельбекер угасал. 11 июня он диктует свое последнее письмо Василию Жуковскому. «Мои дни сочтены: ужели пущу по миру мою добрую жену и милых детей? Говорю с поэтом, и сверх того полуумирающий приобретает право говорить без больших церемоний. Я чувствую, знаю, я убежден совершенно… что Россия не десятками может противопоставить европейцам писателей, равных мне по воображению, по творческой силе, по учености и разнообразию сочинений. Простите мне… эту гордую выходку! Но, право, сердце кровью заливается, если подумаешь, что все, все мною созданное, вместе со мною погибнет, как звук пустой, как ничтожный отголосок».

Ответа Кюхельбекеру уже было не суждено дождаться. 11 августа 1846 г., Вильгельм Карлович скончался от чахотки. Дросида Ивановна в 1869 г. в письме к дочери Юстине рассказала об этом дне. «Не хотелось ему умирать так скоро… он умер в Тобольске в 11 часов пополуночи 1846 г… при смерти его были доктор и госпожа фон Визина. Он до самой почти смерти был в движении, а за день до смерти ходил по комнате и рассуждал еще о том, что несмотря на дурную погоду, он чувствует себя как-то особенно хорошо. Его похоронили на русском кладбище и, согласно желанию его, устроили ему могилу между могилами друзей его: князя Барятинского и Краснокутского».

Схоронили его на Завальном кладбище возле церкви Семи Отроков. По его завещанию положили в рубашке, принадлежавшей любимому племяннику Николаю Глинке, погибшему на Кавказе от ран. В сентябре 1846 г., еще не зная о смерти Кюхельбекера, Сергей Петрович Трубецкой писал Бригену из Иркутска: «Известия твои о Вильгельме Кюхельбекере подтверждаются письмами из Тобольска. Он, кажется, не жилец на сем свете; и я полагаю, что его убивает поэтическая страсть его. Если б он имел частицу прозы своего брата, то был бы здоровее. Поэты с горячими чувствами долго не живут. Долго жили Вольтер, Гете, люди холодные».

После смерти мужа Дросида Ивановна 4 сентября обращается к генерал-губернатору Западной Сибири Карлу Федоровичу Энгельке с ходатайством: «…Волею Божию 11 августа сего года муж мой скончался, и я осталась с двумя малолетними детьми, сыном Михаилом семи лет и дочерью Устиньей – трех. Со стороны моих родных я не имею никакого состояния и со стороны покойного моего мужа тоже не надеюсь иметь достаточной помощи; а потому вынужденной нахожусь просить Ваше Превосходительство об исходатайствовании у Высшего начальства мне с детьми моими казенного пособия, каковое в подобных случаях Высочайше положено. Сверх того, прошу покорнейше Ваше Превосходительство, приказать выдать мне кому следует паспорт для свободного проживания и проезда по сибирским губерниям. А на сей раз, прошу усердно Ваше Превосходительство, дать мне возможность возвратиться в город Курган, чтобы там распорядиться оставшимся домом и пожитками, ибо я заехала сюда не по своей воле, а по воле мужа и с Высочайшего дозволения». Казенное пособие по распоряжению князя Горчакова было выдано незамедлительно – 114 руб. 28 коп. сер.

После сорокового дня Дросида Ивановна решила на время переехать в Ялуторовск, возможно, по приглашению Пущина, который решил опекать семью умершего друга. 9 ноября Матвей Иванович Муравьев-Апостол написал Трубецкому: «Наша маленькая колония увеличилась тремя новыми членами – вдовой и двумя детьми Вильгельма Кюхельбекера. Пущин – признанный попечитель наших вдов. Его чудесное сердце и справедливый ум, обладающий большим тактом, дают все возможные права на это. Мы надеемся, что дети нашего покойного товарища будут приняты родственниками…, семилетний мальчик посещает нашу приходскую школу, основанную нашим достойным и уважаемым протоиереем, а маленькая девочка играет в куклы…». Дросида Ивановна поселилась во флигеле на усадьбе Бронниковой, а Пущин жил в самом доме. Из Ялуторовска Дросида Ивановна вела переписку с Юстиной Карловной Глинкой, которая сразу же решила забрать детей к себе на воспитание. Дросида Ивановна сопротивлялась, но жены ялуторовских декабристов и Мария Волконская в своих письмах убедили ее расстаться с детьми.

Юстина Карловна, получив в начале 1847 г. разрешение на поездку в Сибирь, начала хлопотать об отдаче ей на воспитание детей, и 12 апреля 1847 г. министр внутренних дел Перовский уведомил князя Горчакова, что император разрешил Юстине Глинке детей забрать, но с тем, чтобы они назывались не по фамилии отца, а были Васильевыми. К этому времени Юстина Карловна с дочерьми Натальей, Александрой и Юстиной уже были в Екатеринбурге, жили в доме Владимира Андреевича Глинки. Они вели оживленную переписку с Иваном Пущиным, готовили подарки для ялуторовских декабристов и их воспитанников. 26 июля 1847 г. Наталья Григорьевна пишет: «Как я Вам благодарна за попечение о моей посылке! Не поверите, как я жалею о том, что Гутинька останется долго без красок, а Тиничка (дочь Кюхельбекера) без шляпки, которая для нее необходима… Мы, вероятно, не ранее сентября будем у Вас».

В августе Пущин в письме к Дмитрию Иринарховичу Завалишину сообщает: «В августе приезжала Устинья Карловна Глинка и повезла их (детей - А.В.) в Екатеринбург… она теперь хлопочет, чтоб сюда перевели Михаила Кюхельбекера из Баргузина…». 29 сентября 1847 г. Наталья Глинка пишет тому же Пущину: «Я должна извиниться, что так дурно пишу… Это от непривычки заниматься при детях, они безумолку болтают подле меня, толкают стол, прерывают своими вопросами…». Значит с сентября 1847 г. Миша и Юстина жили в Екатеринбурге на попечении бабушки и теток. Пущин отправил им архив Вильгельма Карловича.

Юстина Карловна решила возвращаться в Закуп осенью 1848 г., зиму провести в Екатеринбурге, а летом отправиться с Александрой и Юстиной за Златоуст, на лечение кумысом, чтобы подкрепить их здоровье. Кроме того, она собиралась съездить с детьми на Сергинские воды, что в ста верстах от Екатеринбурга. Считалось, что эти воды хорошо помогают от золотухи, которой страдали Миша и Тиночка. Наталья тоже с ними поехала. Осенью уехали гости Владимира Андреевича, осталась только Наталья Григорьевна с детьми. Дядюшка выдал любимую племянницу замуж за своего ближайшего помощника, генерал-майора Одынца. Какое-то время Миша и Тиночка еще жили в Екатеринбурге, а потом Юстина Карловна забрала их.

После отъезда детей Дросида Ивановна затосковала, Пущин ее утешал и в результате 4 октября 1849 г. родился их сын Иван, восприемником которого был Басаргин. Дросида Ивановна рожала во время отсутствия Пущина в Ялуторовске. Он еще в начале 1849 г. стал ходатайствовать о разрешении ему поездки для лечения на Туркинские минеральные воды и в марте получил разрешение. В Иркутск отправился в начале июня, в Ялуторовск возвратился в декабре. Поскольку курорт находился вблизи Баргузина, Иван Иванович съездил туда, повидался с Михаилом Кюхельбекером, возможно, познакомился с родственниками Дросиды Ивановны.

У Дросиды Ивановны был еще непроданный дом в Кургане. Сама ли она, будучи беременной, ездила в Курган или через доверенное лицо, но 7 июля 1849 г. продажа состоялась и была составлена купчая крепость, согласно которой дом был продан за 400 рублей серебром мещанину Василию Федоровичу Романову. Романов был женат на Глафире Петровне Рихтер, родной сестре Николая Рихтера, бывшего секретаря Кюхельбекера. После продажи дома в Кургане и рождения сына, которому была нанята кормилица, Дросида Ивановна уезжает в Иркутск, чтобы жить в доме Волконских по приглашению Марии Николаевны.

Отъезд из Ялуторовска состоялся 17 января 1850 г., ребенку было всего четыре месяца, и он оставался с Пущиным. Он увез Ваню из Сибири 18 ноября 1856 г. семилетним. До смерти Ивана Ивановича Ваня жил с ним, в 1858 г. был записан в купеческую гильдию Новоторжского общества под фамилией Пущин. Учиться был определен в известный московский частный пансион Циммермана. Пущин писал Оболенскому 23 апреля 1858 г.: «Ты говоришь о полном усыновлении – разумеется, это можно бы сделать, но я не хочу касаться этого, потому что надобно тут дело доводить до престола. Теперь все способы есть к поступлению в университет, следовательно, от Вани уже зависит шагать вперед…». После кончины Ивана Ивановича Ваня был усыновлен братом Пущина – Николаем и носил его отчество. Окончил университет, был врачом, жил в Орле и умер в 1923 г.

Пока Иван Иванович был жив, он высылал Дросиде Ивановне денежное пособие, и жила она совершенно безбедно. Якушкин, приехав в Иркутск, часто встречался с ней и писал Пущину: «…она живет здесь очень умно и получаемым ею вспоможением распоряжается как нельзя лучше». Пожив какое-то время у Волконских, она переехала в дом своей племянницы, старшей дочери Михаила Кюхельбекера Аннушки, воспитанной в доме Трубецких, в замужестве Миштовт, которую Якушкин называл преславной женщиной, вполне умеющей ладить с теткой. Из Иркутска Дросида Ивановна изредка ездила в Баргузин навестить родителей, но визиты эти были недолгими, потому что ей там было скучно. От казны она получала небольшое пособие - 114 рублей 28 копеек серебром в год; с 1860 г. начала получать пособие от Литературного фонда. Судьбой своих детей она была довольна. Миша и Тиночка писали ей письма, которые она зачитывала всем знакомым. В 1879 г. Дросида Ивановна переехала в Казань, а затем в Петербург, где и скончалась в 1886 г. Последним документом о ней является записка в литературный фонд сына декабриста Волконского, Михаила Сергеевича, в которой он ходатайствует о пособии на ее похороны. Фонд выделил 150 рублей, которые были переданы сыну Анны Михайловны Миштовт.

Дети Вильгельма Карловича и Дросиды Ивановны воспитывались в семье Юстины Карловны Глинки, с которой они подолгу жили за границей. В 1854 г. Тиночка писала матери из Ливорно, зиму они проводили во Флоренции. Миша под фамилией Васильев в 1850 г. был определен в гимназию в Петербурге, Иван Иванович Пущин в 1852 г. писал Федору Матюшкину: «Прошу тебя отыскать в Ларинской гимназии сына нашего Вильгельма-покойника. Спроси там Мишу Васильева. Мальчик с дарованиями, только здесь был большой шалун – теперь, говорят, исправился». В 1855 г. Миша поступил в университет на юридический факультет. В 1856 г. детям вернули фамилию отца и все права дворянства. В 1863 г. Михаил Кюхельбекер служил прапорщиком в Царскосельском стрелковом батальоне, дослужился до майора. В 1876 г. служил директором правления Общества для улучшения помещений рабочего и нуждающегося населения в Петербурге. Скончался 22 декабря 1879 г. Сведений о его личной жизни не осталось.

Юстина Вильгельмовна в замужестве носила фамилию Косова, по-прежнему часто выезжала в Италию. В 1872 г. Александр Поджио встретил ее во Флоренции и писал: «Здесь оказалась госпожа Косова, умная и милая... Мне обрадовалась как родному. Она здесь с теткой Глинкой и с двумя детьми. Была после родов без ног, но теперь прошлась… и легко и свободно». В феврале 1872 г. во Флоренции умер русский доктор Елин, и Юстина Вильгельмовна оказала большое участие, убрала его цветами, два раза читала псалтырь, шла за гробом. В 1875 г. она передала для опубликования редакции исторического журнала «Русская старина» часть литературного архива своего отца и подлинную рукопись его дневника.

А.М. Васильева

7

С.Н. Коржов

Узник Кексгольма В.К. Кюхельбекер

До последнего времени среди биографов поэта-декабриста Вильгельма Карловича Кюхельбекера нет единого мнения о факте его пребывания в Кексгольмской крепости. Первый очерк жизни и деятельности В.К. Кюхельбекера был написан его детьми Михаилом Вильгельмовичем, Юстиной Вильгельмовной Косовой и племянницей Александрой Григорьевной Глинка. В 1875 г. их очерк был опубликован журналом "Русская старина". Из этой публикации следует, что после ареста в январе 1826 г. и до отправления в Сибирь в декабре 1835 г. В.К. Кюхельбекер содержался в одиночках пяти крепостей; перечисляя их, Кексгольмскую авторы не называют.

Эта крепость как место заключения Кюхельбекера названа в Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона: "...осуждён на вечные каторжные работы, заменённые одиночным заключением в Шлиссельбурге и Кексгольме". Десять лет спустя об этом же сообщил автор статьи о поэте-декабристе, помещённой в книге "Декабристы. 86 портретов": "По приказу Николая I, - писал он, - Кюхельбекер был заключён сначала в Шлиссельбурге, а затем в Кексгольме".

Безусловно, что такого рода информация не могла служить достаточным основанием для утверждения факта пребывания Кюхельбекера в Кексгольме, но и пренебрегать такими сведениями позднейшие исследователи жизненного и творческого пути В.К. Кюхельбекера не имели права, тем более, что вскоре в печати появились достоверные свидетельства.

Историк-декабристовед Б.Е. Сыроечковский в 1916 г. подготовил к печати и опубликовал "Записки" декабриста И.И. Горбачевского. В приложении к "Запискам" были напечатаны некоторые письма декабриста. В письме к М.А. Бестужеву от 12 июля 1861 г. речь шла о В.К. Кюхельбекере: "Кюхельбекер (Вильгельм, или, как мы его звали, Василий). Не знаю когда арестован. Из Санкт-Петербургской крепости привезли его после нас в Кексгольм в августе месяце 1826 года вместе с Александром Поджио и Вадковским. Потом в Шлиссельбург, где и оставался в крепости десять лет в казематах".

А в 1922 г. Н.А. Котляревский опубликовал в альманахе Пушкинского дома "Радуга" "Исповедь..." В.К. Кюхельбекера, написанную им в Свеаборгской крепости 2 апреля 1832 г., там были такие строки: "...в день прибытия моего в крепость Кексгольм я действительно ощутил хотя краткий, но сильный припадок моего недуга". Через три года после публикации "Исповеди" Б.Е. Сыроечковский повторно издал "Записки" Горбачевского, где вновь было опубликовано письмо к М.А. Бестужеву от 12 июня 1861 г. Казалось бы, последние публикации должны были бы полностью рассеять сомнения относительно пребывания Кюхельбекера в Кексгольме.

Но в том же 1925 г. выходит в свет "Алфавит декабристов", в указателе биографических сведений на отдельных декабристов о В.К. Кюхельбекере написано, что он "по высочайшему повелению направлен вместо Сибири в арестантские роты при Динабургской крепости", названы и другие места заключения, но о его пребывании в Кексгольме сведений нет. Вместе с тем в биографической справке на М.К. Кюхельбекера сказано, что он "отправлен в Кексгольм 27.VII.1826". Чтобы ниже не возвращаться к этому факту, сразу же докажем его несостоятельность. В документах коменданта Петропавловской крепости, хранящихся в ЦГИА, в период с августа 1826 по февраль 1827 г. неоднократно встречается имя "Кюхельбекера - бывшего лейтенанта".

13 августа 1826 г. военный министр А.И. Татищев передал коменданту Петропавловской крепости распоряжение Николая I: "...сделать описание примет оставшихся в Санкт-Петербургской крепости" декабристов. На 13 августа их значилось 56 человек, среди них "Кюхельбекер - бывший лейтенант". Только этот документ с достаточным основанием опровергает включённые в "Алфавит декабристов" сведения о том, что будто бы М.К. Кюхельбекер "отправлен в Кексгольм 27.VII.1826" г. Последний раз его имя зафиксировано в журнале исходящих бумаг Петропавловской крепости: "Отправлены в Сибирь 5 февраля 1827 года пополудни в 11 часов: Глебов, Розен, Кюхельбекер, бывший лейтенант, Репин".

Итак, при подготовке "Алфавита декабристов" публикация в альманахе "Радуга" и письмо Горбачевского оказались неиспользованными, и сведения о пребывании В.К. Кюхельбекера в Кексгольме не попали в эту незаменимую справочную книгу. Пожалуй, именно отсутствием сведений о трактуемой нами проблеме в "Алфавите декабристов" можно объяснить, что позднее этот факт не попал ни в одно серьёзное исследование о В.К. Кюхельбекере.

Крупнейший знаток жизненного и творческого пути Кюхельбекера Ю.Н. Тынянов, к сожалению, не располагал информацией о пребывании своего героя в Кексгольме. В 1829 г. Ю.Н. Тынянов подготовил к изданию "Дневник" В.К. Кюхельбекера. Описывая в предисловии события, последовавшие после приговора над декабристами, Тынянов пишет: "Начались многолетние скитания Кюхельбекера из крепости в крепость, из одной камеры в другую. Первоначально (с июля 1826 до октября 1827 года) Кюхельбекер сидел в Шлиссельбургской крепости". Прошло почти десять лет. Собрав новые материалы, Ю.Н. Тынянов подготовил для журнала "Литературный современник" очерк о жизни, литературной и общественной жизни В.К. Кюхельбекера.

Отличаясь глубоким анализом творчества поэта-декабриста, широтой и новизной фактов его политической жизни, этот очерк, тем не менее, в интересующем нас аспекте ничего нового не даёт. Вот что пишет автор о нужном нам периоде: "Кюхельбекер был по повелению Николая I отправлен из Петропавловской крепости в Шлиссельбургскую, затем переведён в октябре 1827 года в Динабургскую крепость". Любопытно, что за год до публикации этой статьи вышел в свет 35-й том Большой Советской Энциклопедии, где в статье о В.К. Кюхельбекере было написано следующее: "Провёл около 10 лет в крепостях (Шлиссельбург, Кексгольм), а затем отправлен на поселение в Сибирь". За годы своей литературной и научной деятельности Ю.Н. Тынянов, написав роман "Кюхля" и подготовив несколько биографических статей к издаваемым им произведениям поэта-декабриста, ни разу не упомянул Кексгольм как место заключения В.К. Кюхельбекера.

Наконец, в преддверии 125-летия со дня восстания декабристов исследуемый нами факт, казалось бы, всесторонне обрёл право считаться достоверным. Дело в том, что в это время профессор М.Н. Гернет подготовил ко второму изданию свою, получившую признание после первого издания книгу "История царской тюрьмы". Второе издание было значительно дополнено благодаря изучению архивных материалов. В одном из архивов М.Н. Гернет и нашёл документ, неоспоримо подтверждающий факт пребывания В.К. Кюхельбекера в Кексгольме, и хотя не совсем точно, но определяющий время его нахождения в этой крепости. Автор названной книги не цитирует этот документ, он только излагает его суть: "В Кексгольмской крепости, в так называемой Пугачёвской башне, содержались некоторое время декабристы Горбачевский, Барятинский, Спиридов, Кюхельбекер, Поджио и Вадковский, переведённые 30 апреля 1827 года в Шлиссельбургскую крепость". Это сообщение подтверждается ссылкой на архив: "ЦГВИА в Москве. Фонд канцелярии дежурного генерала, № 90, 1827".

Казалось бы, что факт, десятилетиями не находивший своего места в научной литературе, утвердился наконец, в своих правах. Ещё раз, уже во втором издании Большой Советской Энциклопедии, в статье о В.К. Кюхельбекере Кексгольм назван местом его заключения. Академик М.В. Нечкина в своём фундаментальном исследовании "Движение декабристов", касаясь вопроса о пребывании декабристов в российских крепостях, называет Кюхельбекера и его товарищей узниками Кексгольмской крепости. Источник информации автором не назван, но, судя по характеру сведений, они взяты из книги М.Н. Гернета "История царской тюрьмы". Наконец, в 1963 г. в серии "Литературные памятники" в третий раз выходят "Записки" Горбачевского, где вновь опубликовано письмо к М.А. Бестужеву от 12 июня 1861 г.

Пожалуй, даже при желании трудно не заметить такого обилия публикаций, отражающих нужный и важный факт в биографии поэта-декабриста. Так, например, ещё в первом биографическом очерке, написанном детьми и племянницей Кюхельбекера, указывается на письмо поэта к Н.Г. Глинке от 22 апреля 1827 г., написанное якобы из Шлиссельбурга. В действительности в это время Кюхельбекер, как мы увидим ниже, был ещё в Кексгольме. Стоит ли говорить о том, как важно знать историкам и литературоведам хронологическую канву десятилетнего скитания по крепостям поэта-декабриста. Она позволит не только определить, когда и где были написаны Кюхельбекером стихи, письма, статьи, но и сделать подчас неожиданные выводы.

В 1967 г. издаётся двухтомник "Избранных произведений" В.К. Кюхельбекера в большой серии "Библиотеки поэта". Казалось бы, к этому времени условия вполне благоприятствовали к тому, чтобы многострадальный факт биографии поэта-декабриста был зафиксирован в таком серьёзном издании. Но автор вступительной статьи (т. е. биографии и характеристики литературной деятельности) Н.В. Королёва, отметив, что "творчество Кюхельбекера периода заключения (1825-1835) необыкновенно плодотворно", не стала конкретизировать этапы этого десятилетия. Тем не менее обнаружилось, что автор знаком с фактом пребывания Кюхельбекера в Кексгольме. В примечаниях цитируется "Исповедь" В.К. Кюхельбекера, опубликованная Н.А. Котляревским в 1922 г.: "Я назвал Пущина... Едва я возвратился в свою комнату, как начали мучить меня угрызения, которые с той поры никогда меня совершенно не покидали". Именно в этой "Исповеди" поэт-декабрист однозначно сообщает о своём пребывании в Кексгольмской крепости.

Несколько лет спустя после выхода в свет "Избранных произведений" Кюхельбекера Н.В. Королёва и В.Д. Рак подготовили его эпистолярное и публицистическое наследие для издания в серии "Литературные памятники". В соавторстве ими был написан и биографический очерк поэта-декабриста, где упорно называются пять крепостей, в которых находился Кюхельбекер. О его пребывании в Кексгольме нет даже гипотетического упоминания: "25 июля 1826 года он был вывезен из Петропавловской крепости в Шлиссельбург, а в октябре 1827 года переведён в Динабург, где содержался до 15 апреля 1831 года; затем с 19 апреля по 7 октября 1831 года он был заточён в Вышгородском замке г. Ревеля и, наконец, с 14 октября 1831 по 14 декабря 1835, т. е. по день освобождения, четыре года и два месяца провёл в тюрьме г. Свеаборга".

Непоследовательность авторов очерка и комментариев состоит в том, что при подготовке и этого издания они ещё раз обращались к "Исповеди" Кюхельбекера, несущей в себе информацию о целом этапе жизни поэта-декабриста, и оставили этот факт без внимания. В комментариях к дневнику узника они пишут: "Готовясь к исповеди и причастию по лютеранскому обряду, Кюхельбекер в эти дни вновь пережил угрызения совести по поводу своих показаний против И.И. Пущина, который 14 декабря 1825 г. якобы "побуждал" его стрелять в великого князя Михаила. 2 апреля 1832 г. узником написано по этому поводу пространное заявление ["Исповедь". - С.К.], переданное коменданту Свеаборгской крепости". Таким образом, ещё раз была упущена возможность утвердить в биографии В.К. Кюхельбекера факт его пребывания в Кекскольмской крепости.

С сожалением приходится отметить, что и в последнем издании Большой Советской Энциклопедии автор статьи о В.К. Кюхельбекере уже не называет Кексгольм местом заключения поэта-декабриста.

Не получив гражданства на страницах фундаментальных изданий и научных биографий В.К. Кюхельбекера, этот факт, словно затоптанный, но не уничтоженный росток, вновь тянется к свету и утверждается на страницах периодических изданий. В журнале "Русская литература" появилась заметка, автор которой вновь возвращается к вопросу о пребывании В.К. Кюхельбекера в Кексгольме. Появление такой публикации отрадно само по себе, только с сожалением приходится отметить, что автор, использовав для своей заметки не только опубликованные, но и архивные материалы, тем не менее не сумел уточнить хронологические рамки пребывания Кюхельбекера в Кексгольме.

Но наряду с публикациями, утверждающими истинный факт в биографии декабриста, по-прежнему появляются публикации, дезориентирующие читателей и свидетельствующие о чрезвычайной живучести схемы "пяти крепостей", появившейся в 1875 г. В Лениздате в 1986 г. вышла книга "Шлиссельбургская крепость", написанная сотрудниками Музея истории Ленинграда. В главе "Шлиссельбургская крепость - политическая тюрьма" речь идёт о В.К. Кюхельбекере. В частности, авторы пишут: "Тяжёлая судьба выпала на долю В.К. Кюхельбекера. Почти десять лет он провёл в заключении в пяти царских крепостях. Арестованный 25 января 1826 года, он был доставлен в Петропавловскую крепость, из неё перевезён в Шлиссельбургскую, а оттуда - в Динабургскую".

Этот факт биографии В.К. Кюхельбекера не только разумеется сам собой, исходя из вышеизложенного, но и подтверждается новыми архивными материалами, более чётко определяющими хронологические рамки пребывания В.К. Кюхельбекера в Кексгольме.

Вскоре после суда и объявленного декабристам приговора комендант Петропавловской крепости получил подробнейшую высочайше утверждённую инструкцию о рассредоточении "преступников" по другим близлежащим крепостям впредь "до назначения им мест в Сибири". К инструкции прилагалась ведомость, указывающая, кого, куда и когда следовало отправлять. Вот краткая выдержка из этой ведомости: "Отправить в Кексгольм 27 июля 1826 года Кюхельбекера, Поджио, Вадковского". О том, что этот документ не относился к Михаилу Кюхельбекеру, как утверждает "Алфавит декабристов", достаточно убедительно свидетельствует письмо И.И. Горбачевского, где перечислены спутники Вильгельма Карловича, и приведённый архивный документ, подтверждающий, что 13 августа 1826 г. Михаил Кюхельбекер находился в Петропавловской крепости. Итак, совершенно очевидно, что 27 июля 1826 г. из Петропавловской крепости в Кексгольмскую был отправлен В.К. Кюхельбекер.

А вот содержание других документов, позволяющих установить хронологические рамки пребывания Кюхельбекера и его товарищей в Кексгольмской крепости. 23 апреля 1827 г. комендант Кексгольмской крепости отправил начальнику Главного штаба рапорт, в котором сообщал: "21 апреля Горбачевский, Спиридов и Барятинский с фельдъегерем и тремя жандармами пополуночи в 11 часов отправлены в Шлиссельбург". Несколько дней спустя тому же адресату был отправлен ещё один рапорт: "Содержащихся в башне Кексгольмского шлюса каторжных преступников Кюхельбекера, Поджио и Вадковского с нарочно присланным за ними фельдъегерем Новиковым и тремя жандармами 24-го числа пополуночи в 6 часов в Шлиссельбургскую крепость отправил. 30 апреля 1827. Кексгольм".

Комендант Шлиссельбургской крепости Фритберг написал военному министру графу Татищеву рапорт, который позволяет уточнить даты прибытия декабристов из Кексгольма в Шлиссельбург. Это уточнение необходимо, так как в исследовательской литературе датой убытия из Кексгольма и прибытия в Шлиссельбург считают 30 апреля. Исследователи полагаются на датированный этим числом рапорт дежурного генерала Главного штаба Потапова Бенкендорфу с сообщением о переводе названных выше декабристов в Шлиссельбург. Свой рапорт Фритберг написал 25 апреля: "Вследствие высочайшего повеления ваше сиятельство сего апреля от 20 за № 105 мне предписать изволили назначенных в Шлиссельбургскую крепость государственных преступников 6-ть человек, в числе которых сего месяца 23 числа фельдъегерь Никулин 3-х человек доставил [т. е. Горбачевского, Спиридова, Барятинского, отправленных из Кексгольма 21 апреля. - С.К.]. Сего числа [т. е. 25 апреля. - С.К.] при отношении Кексгольмского плац-майора, подполковника Меева от 24 числа за № 137 фельдъегерь Новиков остальных 3-х человек, Кюхельбекера, Поджио и Вадковского, доставил".

Считаем необходимым обратить внимание ещё на одну, ставшую хрестоматийной ошибку. Исследователи, касавшиеся вопроса о встрече Кюхельбекера с Пушкиным на станции Залазы 14 октября 1827 г., пишут, что из Шлиссельбурга Кюхельбекер выехал 12 октября. Источник этой ошибки - широко известный в пушкинской литературе рапорт дежурному генералу Главного штаба Потапову фельдъегеря Подгорного, сопровождающего Кюхельбекера в Динабургскую крепость. В названном рапорте фельдъегерь пишет: "Отправлен я был сего месяца 12 числа в гор. Динабург". Из рапорта не следует, что он уже 12 октября отправился из Шлиссельбурга, но именно 12 числа в Петербурге фельдъегерь получил указание сопровождать в Динабург узников Шлиссельбургской крепости.

В этот же день Подгорный направился в Шлиссельбург, т. е. в прямо противоположную Динабургу сторону. Лишь получив от Фритберга заключённых, фельдъегерь отправился с ними по назначению. Даже простой расчёт времени указывает на то, что всё это трудно было бы сделать в один день. Такое предположение подтверждается документами. В рапорте от 13 октября 1827 г. всё тому же генералу Потапову комендант Шлиссельбургской крепости пишет: "Во исполнение предписания вашего превосходительства сего октября от 12, за № 196-м, изъявленной высочайшей государя императора воли, содержащихся в Шлиссельбургской крепости государственных пренступников Дивова, Норова и Вильгельма Кюхельбекера для доставления вместо каторжной работы в крепостные арестанты первых двух в Бобруйск, а последнего в Динабург, фельдъегерю Подгорному сего числа [т. е. 13 октября. - С.К.] сданы".

Таким образом, приведённые документы и материалы позволяют уточнить факт и определить хронологические рамки пребывания В.К. Кюхельбекера в Кексгольмской и Шлиссельбургской крепостях.

8

Кюхельбекер и Глинка

«Сохраните эти листы, - не знаю, кого прошу, - но: сохраните эти листы, - уверяю вас, что есть такой закон, что это по закону, справьтесь, увидите! - пускай полежат, - что вам от этого сделается? - а я так, так прошу, - последнее желание, - нельзя не исполнить. Мне необходима хотя бы теоретическая возможность иметь читателя, а то, право, лучше разорвать».

Владимир Набоков

«Приглашение на казнь».

Воистину, коль метишь на скрижали истории, не будь смешон!

Герой этого очерка был поэтом, но не был почитаем (почти не читаем); был мятежником, но никому не был страшен; был страдальцем, но вызывал лишь жалость - не поклонение. Жизнь одарила его дружбой с истинно великими людьми, и он мыслил себя в числе их.

Вильгельм Кюхельбекер... Он родился летом 1797 года третьим ребенком в семье саксонского дворянина, приехавшего в Россию «на ловлю счастья и чинов» и ставшего первым директором Павловска. В 1801 году «крепко помер» Павел I. Карл Кюхельбекер лишился венценосного покровителя. А в 1809 году не стало и его самого.

Оставшаяся без средств семья много надежд возлагала на брак старшей дочери Юстины с Григорием Александровичем Глинкой, человеком не богатым, но близким ко двору - он был наставником великих русских князей Николая и Михаила Павловичей.

В 1817 году состоялся первый выпуск Лицея. Пушкин и Кюхельбекер были зачислены в коллегию иностранных дел. А в 1818 году скончался Григорий Глинка. «Мой брат и друг, отец семьи мне драгоценной», - с грустью вспоминал о нем Вильгельм. Между тем полоса невзгод только начиналась. Дерзкое стихотворение «Поэты» вызвало недовольство властей, пришлось уехать за границу. Во Франции Кюхельбекер вновь отличился: читал лекции в антимонархическом обществе «Атеней». Российское посольство предложило ему вернуться на родину, где его поджидал уже Кавказ. Гонимого судьбой и властью скитальца приютила сестра Юстина, унаследовавшая после смерти мужа имение Закуп в Смоленской губернии. На целый год спрятался Кюхельбекер от душевных треволнений в родовом имении Глинок. Стихи, написанные им в этот период, напоены умиротворением. Тяготы вдовьей доли женщины, имевшей на руках шестерых детей и хозяйство, остались непонятны Кюхле.

Кюхельбекер принадлежал к роду людей, способных создавать проблемы на пустом месте. В 1819 году он, обидевшись на эпиграмму, устроил с Пушкиным дуэль, едва не застрелив своего секунданта Дельвига. Позже Пушкин посмеялся над выражением Кюхельбекера «резвоскачущая кровь». Друзья взаимно обиделись, переписка оборвалась. Вскоре, однако, стали тяготиться разрывом и искать посредников для примирения. Таким посредником стремился стать и младший брат Григория Глинки Владимир. Для себя Владимир Андреевич Глинка избрал военную стезю. Ветеран всех войн начала ХIХ столетия, подполковник и член декабристского Союза благоденствия, «брат» масонской ложи - все уместилось в жизни этого человека, еще не достигшего возраста Христа.

Пушкину и Кюхельбекеру уже не суждено было встретиться до восстания. Их последняя нечаянная встреча произошла в октябре 1827 года, когда арестанта Кюхлю перевозили из одной крепости в другую. Но это позже, а летом 1823 года Вильгельм покинул Закуп и отправился в Москву, а весной 1825-го - в Петербург. Сблизившись с поэтами-декабристами А.И. Одоевским, К.Ф. Рылеевым, А.А. Бестужевым-Марлинским, он незадолго до восстания вступил в тайное общество. За короткое время Кюхельбекер совершил головокружительный бросок в несчастье. Его лицейский друг Александр Пушкин, чувствуя, как сплетается судьба Вильгельма в единый роковой узел с российской историей, написал в 1825 году провидчески-тревожное послание, почти молитву:

«Да сохранит тебя твой добрый гений
Под бурями и в тишине».


Конечно, Кюхельбекер был на Сенатской площади. Участник восстания А.П. Беляев вспоминал: «... Кюхельбекер несколько раз наводил на Великого князя Михаила Павловича пистолет; один раз его отбил унтер-офицер, другой раз он спустил курок, но выстрела не последовало». Он бежал, «переодевшись в платье своего человека и с ложным видом, в коем переправил год из 1823 на 1825». 19 января 1826 года Кюхельбекер был схвачен в предместье польской столицы и отправлен в столицу всероссийскую - в Алексеевский равелин Петропавловской крепости.

За участие в восстании Кюхельбекер был осужден по первому разряду, попав тем самым в число тридцати наиболее опасных мятежников. Начались мучительные скитания по казематам: Петропавловка, Кексгольм, Шлиссельбург, Динабург... В Динабурге Кюхельбекер узнал о участии Владимира Глинки в польской кампании и его ранении. Затем были Вышгородский замок в Ревеле, арестантские роты Свеаборга. На исходе 1831 года Кюхельбекер записал в дневнике: «... получил я письмо от сестры ... да с дюжину книг русских и английских; русские посылает мне добрый мой Владимир Андреевич». Пребывание Кюхельбекера в Свеаборге затянулось.

Наконец, 14 декабря 1835 года, через четыре года и два месяца после заключения в Свеаборгскую крепость и ровно через десять лет после восстания, тюремное содержание Вильгельма Кюхельбекера было прекращено. Он вышел из тюрьмы, но не на свободу. Его ждала сибирская ссылка, которой ему не суждено было пережить.

Он был обращен на поселение в поселок Баргузин Иркутской губернии. Это было довольно гуманное решение - ведь в Баргузине отбывал наказание его младший брат Михаил. На место ссылки Кюхельбекер прибыл 20 января 1836 года. А через год - в январе 1837 года - он женился на Дросиде Ивановне Артеновой, дочери местного почтмейстера. При подготовке к свадьбе на несуразного Кюхлю, до сорока лет не имевшего ни семьи, ни собственного угла, обрушились житейские заботы, к которым он совершенно не был готов.

В письме к Юстине Карловне новоиспеченный баргузинский жених пишет: «Свадьба, как ни жмись, мне будет стоит рублей 100, 50 рублей я был должен прежде, а дом, который купил я, обошелся мне недостроенный в 450; достройка обойдется рублей в 300. Итак, мой друг, мне в первую половину года необходимы 1000 рублей, - сделай милость, одолжи мне их взаймы... не частями, но враз... доставьте мне средства жить, и не займами, не подарками, а выхлопочите мне позволения кормиться своим ремеслом. Напиши великому князю... у меня готовых сочинений по крайней мере на 10000 рублей...» По странному представлению о чужом должном благородстве Кюхельбекер полагал, что великий князь Михаил Павлович, которого он не сумел застрелить на Сенатской площади, теперь непременно должен ему покровительствовать.

Могла ли Юстина Карловна выполнить просьбу брата? Вероятно, у сестры поэта требуемой суммы не нашлось. Но могла ли Юстина Карловна, «вторая мать», как называл ее Вильгельм, отказать несчастному? Конечно же нет. За помощью она обратилась к деверю. Юрий Тынянов писал, что дом в Баргузине был построен на деньги, присланные В.А. Глинкой. И хотя Тынянов в доказательство своих слов не сослался на использованные материалы, к словам автора «Кюхли» стоит прислушаться: в его руках находился позднее утерянный архив поэта.

В 1837 году В.А. Глинка был назначен главным начальником горных заводов хребта Уральского и переехал в Екатеринбург, став территориально ближе к опальному родственнику. Власти уже не могли контролировать переписку ссыльного Кюхельбекера в той же мере, как во время тюремного содержания. По утверждению Ю.Тынянова, у Кюхельбекера на поселении «устанавливается с В.А. Глинкой род постоянной негласной почты через посредство местных жителей». Одним из возможных путей контактов В.А. Глинки со ссыльными братьями Кюхельбекерами могло быть лечение горнозаводских чиновников на Баргузинских минеральных водах.

Братья Кюхельбекеры меж собой были во многом не схожи. Крестьянские заботы брата не могли увлечь Вильгельма. Не этого ждал от воли пылкий Кюхля. Не было в нем ни умения, ни желания быть хозяином. «Пегасом в седле» нарек он себя в эту пору. Комендант Акшинской крепости майор Александр Иванович Разгильдяев посулил место учителя при своих дочерях. Кюхельбекер стал просить о переводе в Акшу. Осенью 1839 года пришло разрешение. «Уезжаю из Баргузина в Акшу. Будет ли мне лучше в Акше, я не знаю. Но оставаться здесь никоим образом не могу», - писал он Наталье Глинке в декабре 1839 года. В январе следующего года он переехал. Сперва все складывалось благополучно, но угораздило же поэта влюбиться в свою ученицу - пятнадцатилетнюю Аннушку Разгильдяеву. Конечно, конфуз, скандал, и когда Разгильдяева перевели в Кяхту, он уже Кюхельбекера за собой не позвал.

В очередной раз Вильгельм Кюхельбекер почувствовал совершенную невозможность оставаться на не столь давно обжитом месте. 6 января 1844 года он записал в дневнике: «30 декабря отправил в Иркутск пакет, где письма к Бенкендорфу, Руперту, В.А. Глинке и губернатору, хлопочу о переводе в Курган». Из перечисленных лиц только Глинка не имел по должности никакого отношения к судьбе ссыльного. И вновь именно он помог Кюхельбекеру - по-родственному. Внук декабриста князь С.М. Волконский писал: «Кто знает придворную жизнь, тот знает, как подобные шаги трудны, как они были в особенности трудны в те времена. Кто знает отношение Николая I к декабристам, тот знает, как должно быть страшно подойти к нему с заступничеством за тех, кого он хотел забыть и о ком помнил до последнего дня своего».

Правда, в самом Кургане жить ему не было позволено, но место было определено от Кургана близкое - слобода Смолинская. Условия ссылки позволяли бывать в Кургане, встречаться со ссыльными декабристами. В марте 1845 года И.И. Пущин писал бывшему директору Царкосельского лицея Е.А. Энгельгардту из Ялуторовска: «Три дня прогостил у меня оригинал Вильгельм. Проехал на житье в Курган со своей Дросидой Ивановной, двумя крикливыми детьми и с ящиком литературных произведений. ... Не знаю, каково будет теперь в Кургане, куда перепросил его родственник, Владимир Глинка, горный начальник в Екатеринбурге».

25 марта 1845 года В.К. Кюхельбекер прибыл в Курган. Деньги на постройку дома вновь прислал В.А. Глинка. Но дни скитальца были уже сочтены. Он понимал это, и мысль о неясной судьбе своего литературного наследия не позволяла ему спокойно ждать конца. Более всего мучила его мысль о мистерии «Ижорский». Пушкин в свое время лично ходатайствовал перед императором за «Ижорского» и добился успеха. В 1835 году были изданы две первые части мистерии. Но кроме недостающей третьей части (созданной в 1840-1841 годах) издание имело и другой недостаток: отсутствие авторской корректуры, что привело к множеству опечаток и погрешностей. И снова Кюхельбекер обращается за помощью к литературе не причастному, но столько раз выручавшему в различных ситуациях В.А. Глинке. Увы, на этот раз ожидания ссыльного поэта не были оправданы. А ответ на его просьбу Глинка писал в апреле 1845 года: «Покойный Пушкин мог без риску просить за Ижорского: он просил лично, - язык сильнее всякого пера. Но хлопотать через переписку - это будет похоже на толчение воды».

Был ли искренен В.А. Глинка в объяснении причины своего отказа? Может, устав от бесконечных призывов о помощи, он берег ее для более важных со своей точки зрения дел? Или, будучи знаком с прежним изданием «Ижорского», и не желал его переиздания? Могло быть и такое. Иван Пущин, друг Кюхельбекера от лицейской скамьи до сибирской ссылки, писал Энгельгардту: «... пусть Кюхельбекер посмотрит, как добрые люди пишут легко и просто. У него же, напротив, все пахнет каким-то неестественным, расстроенным воображением; все неловко, как он сам, а охота пуще неволи, и говорит, что наше общество должно гордиться таким поэтом, как он. Извольте тут вразумлять! Сравнивает себя даже с Байроном и Гете. Ездит верхом на своем Ижорском, который от начала до конца нестерпимая глупость. Первая часть была напечатана покойным Пушкиным. Вам, может быть, случалось видеть бук и кикимор, которые действуют в этом так называемом шекспировском произведении?»

А смерть уже совсем близко подобралась к неугомонному Кюхле.

«Все, все валятся сверстники мои,
Как с дерева валится лист осенний,
Уносятся, как по реке струи,
Текут в бездонный водоем творений,
Откуда не бегут уже ручьи
Обратно в мир житейских треволнений! ...» -


писал Вильгельм Карлович в стихотворении «На смерть Якубовича», проникнутом сознанием собственной близкой кончины.

В.А. Глинка стал ходатайствовать перед начальником III отделения графом А.Ф. Орловым о разрешении Кюхельбекеру отправиться в Тобольск на лечение. В конце января 1846 года дело было решено положительно. Взяв с собой семейство и неразлучный сундук с рукописями , Кюхельбекер незамедлительно отправился в путь и уже 1 февраля гостил у Пущина в Ялуторовске. На следующий день Пущин писал другому ссыльному декабристу М.А.Фонвизину в Тобольск: «Бедный Вильгельм очень слаб, к тому же мнителен, но я надеюсь, что в Тобольске его восстановят и даже возвратят зрение, которого в одном глазу уже нет... Между тем я прослушал несколько стихов с обещанием слушать все, что ему заблагорассудится мне декламировать. Подымаю инвалидную свою ногу и с стоическим терпением выдерживаю нападения метромании, которая теперь не без пользы, потому что она утешает больного». Но Пущин не только терпел декламации умирающего друга. 3 марта он записал под диктовку список его произведений, подлежащих опубликованию после смерти автора. Тут, в частности, значилось: «№1. Дневник. 9 тетрадей. Написать Владимиру Андреевичу, чтобы он напечатал их извлечениями... и поручил сделать эти извлечения В. Одоевскому и Плетневу».

И уже совсем незадолго до кончины - 11 июня 1846 года Кюхельбекер пишет Василию Андреевичу Жуковскому из Тобольска: «Говорю с поэтом, и сверх того полуумирающий приобретает право говорить без больших церемоний: я чувствую, знаю, я убежден совершенно, точно так же, как убежден в своем существовании, что Россия не десятками может противопоставить Европейцам писателей, равных мне по воображению, по творческой силе, по учености и разнообразию сочинений. Простите меня, добрейший мой наставник и первый руководитель на поприще Поэзии, эту мою гордую выходку! Но, право, сердце кровью обливается, если подумаешь, что все, все, мною созданное, вместе со мною погибнет как звук пустой, как ничтожный отголосок.

Спасите, мой друг и старший брат по Поэзии, теперь покуда хотя бы третью часть Ижорского: откройте мне средство доставить вам ее, вместе с выправленным экземпляром первых двух отделений. (Сделайте, если возможно. Второе их издание, которое одно будет иметь полный смысл, получаемый сочинением лишь с третьей частью, без коей оно чудовищно.) Потом вступите, если возможно, в сношение с генералом В.А. Глинкою, начальником Уральского хребта, моим лучшим, испытанным в счастии и несчастии другом. Вы вдвоем придумаете, что можно будет еще сделать; я на вас совершенно полагаюсь, как на одного из благороднейших, из совершенно добродушных людей, каких я знавал, как на поэта, как на Жуковского. Удастся, слава Богу; не удастся, не вы виноваты: воля Божья!».

Вильгельм Кюхельбекер скончался в Тобольске 11 августа 1846 года и был похоронен на Завальном кладбище недалеко от церкви Семи Отроков. При смерти его присутствовали декабрист врач Ф.Б. Вольф и Н.Д. Фонвизина - супруга декабриста М.Фонвизина.

Иван Иванович Пущин - «Большой Жанно», так едко насмехавшийся над писательской страстью бедного Кюхли, выполнил все, что обещал покойному другу. И даже более того. 1 марта 1847 года он переписал продиктованный ему год назад список произведений и сделал помету насчет «Песней отшельника», «Вечного жида» и все того же «Ижорского»: «На счет этих произведений покойник не изъявил воли своей: он увозил их с собою в Тобольск, где еще немногие рукописи. О присылке этих рукописей уже написано в Тобольск: когда они будут, немедленно доставятся в Екатеринбург». В январе 1852 года Пущин пишет их общему с Кюхельбекером лицейскому однокашнику Ф.Ф. Матюшкину: «Бедный Вильгельм написал целый ящик стихов, которые я отправил в Екатеринбург к его сестре. Он говорил всегда своей жене, что в этом ящике 50 тысяч рублей, но, кажется, этот обет не сбывается. Мне кажется, одно наказание ожидало его на том свете - освобождение от демона метромании и убеждение в ничтожности его произведений. Других грехов за этим странным существом не было».

Бережно отнеслись к литературному наследию Кюхельбекера и его племянники. Дмитрий Григорьевич Глинка, ставший дипломатом и автором работ по философии и юриспруденции, в 1880 году осуществил первое зарубежное издание стихов декабриста. Немало усилий к изданию его произведений приложил и Борис Григорьевич Глинка-Маврин, пользовавшийся значительным влиянием как генерал-адъютант и член Военного совета.

Женщины этой семьи были более обеспокоены судьбой не литературных творений, а потомства Кюхельбекера. К моменту его смерти в живых оставалось двое его детей: сын Михаил и дочь Юстина. Юстина Карловна, не веря тому, что дочь баргузинского мещанина, оставшаяся без прочных средств к существованию, сможет дать им достойное образование и воспитание, приняла решение взять их к себе. В 1850 году сын В. Кюхельбекера был определен в Ларинскую гимназию, в 1855 - поступил на юридический факультет петербургского университета, а в 1863 году стал прапорщиком Царкосельского стрелкового батальона. Есть основания полагать, что военная карьера Михаила была задумана еще в доме В.А. Глинки.

Могила Вильгельма Кюхельбекера отмечена надгробной плитой чугунного литья. Нынешняя плита - лишь копия. Оригинал исчез в тридцатые годы. В апреле 1973 года в деревне Темряс, что в 60 километрах от Челябинска, при разборке печи была найдена плита с надписью: «Здесь покоится прах Вильгельма Кюхельбекера родивш. 10 июня 1797 года, скончавш. 11 августа 1846 года». Вероятно, это неудачный экземпляр, находка которого с большой степенью вероятности позволяет предположить уральское происхождение начальной плиты на могиле поэта. Едва ли Глинка, отдавший столько сил обустройству жизни непрактичного Кюхли, не позаботился о его последнем пристанище. Малейшего же участия «горного царя» достаточно для объяснения той тщательности, с которой мастера-литейщики отнеслись к изготовлению надгробия ссыльного государственного преступника.

Такими были долгие - длиною в жизнь - отношения Вильгельма Кюхельбекера и Владимира Глинки. Должно быть, о родственной опеке и дружественном участии могущественного генерала в судьбе гонимого поэта еще будут найдены новые, по сей день неизвестные факты. Но главное сказал сам Кюхельбекер, незадолго до смерти назвавший Глинку «лучшим, испытанным в счастии и несчастии другом».

Владимир Шкерин

9

Из воспоминаний Н.А. Маркевича о В.К. Кюхельбекере

Кюхельбекер Вильгельм Карлович, учитель русской словесности и один из друзей Александра Пушкина, Дельвига и Баратынского... Благороднейшее, добрейшее, чистейшее существо.

Мое сближение с ним началось в 1817 г. на уроках российской словесности в пансионе при Главном педагогическом институте.

Кюхельбекер был очень любим и уважаем всеми воспитанниками. Это был человек длинный, тощий, слабогрудый; говоря, задыхался, читая лекцию, пил сахарную воду. В его стихах было много мысли и чувства, но много и приторности. Пушкин этого не любил; когда кто писал стихи мечтательные, в которых слог не был слог[ом] Жуковского, Пушкин говорил: и кюхельбекерно, и тошно. Весьма часто я у него пил чай, иногда и завтракал; я наслаждался, вечером сидя у его окон, видом на пылающее в лучах заходящего солнца море. Когда он перешел в Конюшенную, я у него бывал и там; и ни одна минута неудовольствия не бросила тени на нашу приятельскую связь. Он подарил мне «Für Wenige» Жуковского... В то же время подарил мне и «Грамматику» Жуковского, напечатанную в числе 10 экземпляров.

Галич взял у меня на прочет эти драгоценности и не возвратил... Потом еще подарил он мне собственноручную тетрадку Жуковского, словарик немецко-русский, по которой великая княгиня Александра Федоровна училась русскому языку; часть этой тетрадки я после подарил моей свояченице Наде, а два листочка вклеил в альбом, над стихами Кюхельбекера к его брату Михаилу Карловичу.

Милонова сатиры, проза и още более стихи Батюшкова, проза Муравьева и Тургенева, Кирша Данилов, сатиры Кантемира были любимым его чтением. Державина не позволял никому, кроме меня, читать. «Этот гений образует большие таланты и убивает небольшие». Катенину не отказывал в большом даровании, но говорил, что этот писатель лишен всякого эстетического чувства. Жуковского изучал и давал изучать. Карамзина ставил недостижимым совершенством слога. Являлось ли что-нибудь новое, он приносил в класс и заставлял меня громко читать. 

Кюхельбекер был превосходный ценитель литературных произведений. Это была школа очищенного вкуса. Сам писал очень посредственно; Пушкин любил его, был дружен с ним, но не любил его стихов; об этом я сказал выше. Кюхельбекер читал свои стихи очень дурно, хуже, нежели Пушкин.

Обыкновенно, когда он, бывало, приносит нам что- нибудь свое, я читал, и он был очень доволен. У Кюхельбекера я бывал и после, когда он квартировал в Конюшенной, когда я был уже не школьник, между днями моего выхода из пансиона и моего выезда из Петербурга. Дельвиг, Баратынский, А. Пушкин съезжались к нему по вечерам, и это были превеселые часы. В прелестных стихах и умных критиках недостатка не было. Чай с московскими сухарями услаждал поэтов, и эти сухари, которые по лавочкам в банках продаются, мне всегда напоминают вечера в Конюшенной у Кюхельбекера.

Кроме нас приезжали к Кюхельбекеру Фед. Ник. Глинка, Нащокин - мой соученик, Пущин, Чаадаев и другие лицеисты, которых я мало помню или вовсе не помню, да Михайло Карлович Кюхельбекер, моряк. Около того времени невеста его умерла, Вильг[ельм] Карл[ович] написал к нему на этот счет послание, довольно немецкое, которое мне подарил для альбома на прощанье; оно и теперь в альбоме у меня.

Александр Сергеевич Пушкин жил в доме своего отца над Фонтанкою. К нему и прежде выхода моего из пансиона ходил я иногда тайком, ускользнув во время классов пения. В дни моей свободы, т. е. от 1 февраля по 20-е 1820 года, я бывал у него почти ежедневно. Он был болен, никуда не выезжал, обрабатывал пятую песнь «Руслана и Людмилы», дописывал шестую.

Старик Сергей Львович меня полюбил; он часто к нам приходил и вмешивался в литературные наши толки. Левик с необыкновенно критическим талантом, доходящим до какого-то ясновидения в поэзии, критиковал тирады и отдельные выражения в стихах брата своего, Баратынского, Дельвига, Глинки, Кюхельбекера и моих. Кюхельбекер, которого за ум и ангельскую доброту мы все вполне чтили и любили, был наш конек; на водяных его стихах мы часто выезжали. При прощании с Пушкиным я получил от него в подарок на память несколько пьес в стихах, он вырвал их для меня из своей красной книги. На одной из станций, едучи в Малороссию, опрокинувшись, я часть бумаг потерял; там погибли списки его сочинений, не могущих быть напечатанными. Две пьесы из красной книги, подарок Пушкина, уцелели. Они вклеены мною в альбом. Один из последних моих прощальных визитов в П[етер] бурге был к Пушкину и к Кюхельбекеру.

10

М.В. Горемыкина 
 

Романтическое сознание в творчестве В.К. Кюхельбекера 1815-1825 годов

 
Активным участником литературного процесса В.К. Кюхельбекер стал в самом начале 1820-х годов, по возвращении в Россию из Европы, где он провел около года. Общественная и литературная жизнь в этот период во многом определялась недавней победой в войне с Наполеоном. Отечественная война 1812 года способствовала пробуждению в обществе патриотических настроений. Народ, его жизнь и судьба, будущее Отечества – важнейшие темы для размышления в среде мыслящего дворянства. 
 
Творческое становление Кюхельбекера проходило под несомненным влиянием преобладавших в его окружении настроений. Еще во время учебы в Царскосельском лицее он вступил в тайную организацию «Священная артель», радикально настроенную по отношению к крепостному праву и тирании самодержавия. Позднее был членом «Вольного общества любителей российской словесности», в котором обсуждались философские, социально-политические, исторические вопросы, поддерживались идеи европейского Просвещения. Его участники настаивали на народности и национальной самобытности литературы, на «высокой общественной роли искусства как могущественного средства идейной агитации». Оказавшись в 1825 году в Петербурге, за несколько дней до событий на Сенатской площади, поэт был принят в «Северное общество» К.Ф. Рылеевым, а 14 декабря 1825 года стал участником восстания декабристов. 
 
Факты личной биографии Кюхельбекера во многом предопределили исследовательский подход к его творчеству. Так, В.Г. Базанов и Л.Г. Фризман рассматривают литературную деятельность декабристов, в том числе и Кюхельбекера, как средство революционной пропаганды; В.Н. Касаткина выявляет и анализирует идейно-художественную основу декабристской поэзии, мировоззренческое и эстетическое сходство ее представителей; А.В. Архипова акцентирует внимание на особом типе романтического мироощущения в гражданском течении русского романтизма.   
 
Современные же исследования расширяют научное представление о содержании художественного сознания поэта и его образного воплощения: мифологическое (Н.А. Стафеева), философско-эстетическое (Е.Ю. Шер, Т.А. Ложкова), философско-символическое (А.В. Маньковский), идеологическое (Е.В. Барсукова), в частности, христианское (Т.В. Федосеева). Однако они проводятся преимущественно на материале зрелого творчества поэта. Целью же данной статьи является уточнение и конкретизация литературной позиции раннего Кюхельбекера в ее обусловленности содержанием авторского мирообраза. При этом рассматриваются не только лирические произведения писателя, но также прозаические и драматические.  
 
Русская литература первой четверти XIX века развивалась чрезвычайно интенсивно. По замечанию Ю.В. Манна, «к началу второго десятилетия романтизм занимает ключевое место в динамике литературных направлений в России, обнаруживая более или менее полно свое национальное своеобразие». Не удивительно, что среди ранних произведений Кюхельбекера имеется целый ряд подражаний В.А. Жуковскому. Среди них исследователи называют стихотворения «Осень» (1816), «Зима» (1816 или 1817), «Элегия» (1817), «К Лизе» (1818), «Призрак» (1818), «К моему гению» (1818), «К брату» (1819), «Вдохновение» (между 1817 и 1820), «Ночь» (между 1818 и 1820), «Пробуждение» (1820), «Жизнь» (1820). Лирический герой в этих произведениях, как отмечает А.В. Архипова, – «унылый мечтатель, стремящийся к небесной “отчизне”, в мир идеальной мечты и фантазии, оплакивающий в “этом” мире свои жизненные разочарования и увядающую молодость».  
 
Очевидно, что свойственное поэзии Жуковского глубокое проникновение в духовный мир человека привлекало молодого поэта, а высокая нравственность вызывала уважение и глубокую симпатию. Авторитет первого русского романтика, который называл себя «духовным отцом» Кюхельбекера, был несомненен. В статье «Взгляд на нынешнее состояние русской словесности» 1817 года было замечено: «Жуковский не только переменяет внешнюю форму нашей поэзии, но даже дает ей совершенно другие свойства. Принявши образцами своими великих гениев, в недавние времена прославивших Германию, он дал (выразимся словами одного из наших молодых поэтов) германический дух русскому языку, ближайший к нашему национальному духу, как тот, свободному и независимому».    
 
Некоторое время спустя Кюхельбекер переосмыслил свое отношение к возобладавшему в литературе сентиментально-элегическому направлению и встал в оппозицию к своему «духовному отцу». Связано это было с тем, что в 1821 году в жизни Кюхельбекера происходит знаменательное событие – знакомство с А.С. Грибоедовым. По мнению Н.И. Мордовченко, «с помощью Грибоедова Кюхельбекер пришел к осознанию роли и назначения поэта как пророка свободы, воинствующего борца». Кюхельбекера увлекла идея создания национальной русской литературы, с этого времени идеи гражданственности занимают доминирующее положение в его творчестве.   Гражданственность позиции Кюхельбекера почти исключительно сосредоточена в области поэтического творчества. Он осознавал роль поэта в обществе как очень значимую, в чем, несомненно, наследует Г.Р. Державина. Поэт у Державина свободен в своем творчестве, он руководствуется чувством добра и справедливости, а в первую очередь, вдохновением. В «Рассуждении о лирической поэзии, или Об оде» он писал: «Вдохновение есть не что иное, как живое ощущение, дар неба, луч Божества».  
 
Природа поэтического творчества у Державина божественна, а назначение поэта заключается, прежде всего, в посредничестве между высшими силами и людьми. Для Кюхельбекера поэт также проводник божественной воли, вот как он аргументирует свою позицию в «Путешествии» (1820–1821): «…вернейший признак души поэтической – страсть к высокому и прекрасному; <…>  поэт действует по вдохновению и столь же мало гордится своею жизнию, как  своими творениями, ибо чувствует, что все ему данное есть дар свыше, а он только бренный  сосуд той божественной  силы, которая обновляет и возрождает человечество!». В стихотворении «Поэты» (1820) Кюхельбекер обращается к своим друзьям – А.А. Дельвигу, Е.А. Баратынскому, отправленному в ссылку А.С. Пушкину. Он верит в особую судьбу поэтов, в их ответственную миссию, награда за которую – бессмертие; именно они должны подготовить общество к изменениям, несмотря на гонения, которым подвергаются со стороны власти:     
 

О Дельвиг! Дельвиг! что гоненья?   
Бессмертие равно удел   
И смелых, вдохновенных дел,   
И сладостного песнопенья!   

Так! не умрет и наш союз,   
Свободный, радостный и гордый,   
И в счастье и в несчастье твердый,   
Союз любимцев вечных муз!

 
Творчество для Кюхельбекера – это возможность представить свои убеждения широкой общественности. Свой гражданский долг он видит в достижении идеала национальной поэзии. В статье «О направлении нашей поэзии, особенно лирической в последнее десятилетие» (1824) Кюхельбекер настаивает на величии своей страны и ее особой исторической значимости: «…да создастся для славы России поэзия истинно русская; да будет святая Русь не только в гражданском, но и в нравственном мире первою державою во вселенной! Вера праотцев, нравы отечественные, летописи, песни и сказания народные – лучшие, чистейшие, вернейшие источники для нашей словесности» [10, 458]. А писателей призывает «сбросить с себя поносные цепи немецкие и захотеть быть русскими». 
 
Литература, по убеждению критика, должна иметь высокое содержание, так как выполняет ответственную гражданскую миссию. Необходимые условия такой литературы, а в частности, поэзии, – «сила, свобода, вдохновение». Поэтому следует обратиться к высоким жанрам, таким, как ода. «Всем требованиям, которые предполагает сие определение, вполне удовлетворяет одна ода, а посему, без сомнения, занимает первое место в лирической поэзии или, лучше сказать, одна совершенно заслуживает название поэзии лирической». Оды Кюхельбекера – это произведения высокого эмоционального настроя, основной темой которых является не воспевание величия монарха или героизм воинов, как это было ранее, а гражданский долг. Высокий слог, пафосное и эмоциональное исполнение – эти черты гражданской оды запечатлены в стихотворении «Пророчество» (1822):    
 

Глагол Господень был ко мне   
За цепью гор на Курском бреге.   
«Ты дни влачишь в ленивом сне,   
В мертвящей душу, вялой неге!   
На то ль тебе я пламень дал   
И силу воздвигать народы?   
Восстань, певец, пророк свободы!   
Вспрянь, возвести, что я вещал!..».   

 

В одической форме Кюхельбекером написаны послания Грибоедову и А.П. Ермолову, отклик на смерть Д.Г. Байрона, особое место в его лирическом наследии занимают произведения, посвященные революционным событиям современности. 
 
В стихотворении «Ницца» (1821) – впечатления от восстания в Пьемонте 1820-1821 годов. Настроения автора пропитаны печалью, он предчувствует поражение народного движения. «Тудески» (австрийцы) – враги свободы и вольности, окажутся сильнее:    …Смерть из тысяч ружей грянет, В тысяче штыках сверкнет; Не родясь, весна увянет, Вольность, не родясь, умрет!
 
Поэта определенно вдохновляла тема борьбы за независимость греческого народа против турецкого господства. Среди посвященных этой теме – стихотворение «К Румью!» (1821), в котором звучит призыв к свободе: 
 

Века шагают к славной цели;   
Я вижу их: они идут!   
Уставы власти устарели;   
Проснулись, смотрят и встают   
Доселе спавшие народы.
О радость! грянул час, веселый час
Свободы!

 

В стихотворении «К друзьям, на Рейне» (1821) автор призывает сражаться за свободу до конца. Поэт, в его понимании, – прежде всего гражданин, который способен вести на борьбу других. Совершенно ясно, что Кюхельбекер считал, что влиять на духовное и нравственное состояние общества возможно и даже необходимо. Направлять людей на верный жизненный путь – вот истинный долг поэта. Во имя этого долга он готов пожертвовать собой. Поэт – гражданин, наставник, пророк. Он самоотвержен в страстном утверждении высокой идеи, а участь его трагична: 
 

Да паду же за свободу,
За любовь души моей,
Жертва славному народу,
Гордость плачущих друзей!

 
В основе творческого сознания Кюхельбекера, выраженного в лирических произведениях, лежит, как справедливо отмечает А.В. Щеглов,  «образ исключительной личности - носителя идеалов свободы и общественной справедливости, идея национальной самобытности, распространенная на все сферы общественной жизни, в том числе и на жизнь простого народа, и мысль о необходимости нравственно-религиозного очищения и возвышения частного человека» [19, 34].  В творческом наследии Кюхельбекера додекабристского периода особое место занимают прозаические и драматические произведения: «Европейские письма» (1820), «Путешествие» (1820–1821), трагедия «Аргивяне» (1823), повесть «Адо» (1824), «Земля Безглавцев» (1824). Они обладают глубиной философского содержания, но идеи гражданственного романтизма в них звучат столь же громко.  Образ идеального гражданина утверждается в «Европейских письмах» Кюхельбекера (1820).
 
Перед читателями предстает разрушенная Европа XXVI столетия, увиденная глазами американского путешественника, большое впечатление на которого производит старшина русской колонии в Каларабии – Добров. Идеальный правитель народа утверждает равные права граждан и гармоничное развитие личности: «Он всегда помнит, что совершенный гражданин не есть еще совершенный человек, что образованности нравственная, эстетическая, религиозная, ученая, даже физическая имеют такое же право на уважение, как и образованность гражданская, ибо они все – средства человечности, все равно должны входить в состав образованности истинного человека».  В героической трагедии «Аргивяне» (1823) через античный сюжет – противостояние двух братьев, республиканца Тимолеона и деспота Тимофана, – утверждается тема освобождения от тирании и обретение народом свободы. Сквозная идея этого произведения о справедливой и законной власти проецировалась на современность, не случайно Ю.Н. Тынянов подчеркнул ее революционный характер.
 
В повести «Адо» (1824) отчетливо звучит тема свободы народа, ненависти к тиранам и угнетателям. В основе сюжета – борьба за независимость эстонского народа против чужеземных захватчиков в XIII веке. Автора привлекает самоотверженность повстанцев, их борьбу осмысливает как сопротивление Добра Злу. Т.В. Федосеева замечает: «Они осознанно противостоят злу в лице Убальда и жертвуют собою в этом противостоянии». Мотив жертвенности выражен в судьбе безымянного поэта. В своей песне он предвещает беду, предупреждая Убальда о справедливой расплате, и гибнет в столкновении эстов с крестоносцами.  Главный герой повести «Земля Безглавцев» (1824) попадает на Луну. Этот мир, в котором жители не имеют ни сердец, ни голов, вызывает у него отвращение.
 
Вымышленный мир пронизан аллюзиями на российскую действительность. Автор высмеивает состояние словесности: «… одно слово перегоняет у настоящих Безглавцев другое; каламбуры, эпиграммы, нежности взапуски бегут и, подобно шумному, неиссякному водопаду, извергаются и потрясают воздух». С сарказмом отзывается о воспитании детей иностранцами: «…зажиточные родители к новородившимся младенцам приставляют наемников, которые до двадцатилетнего возраста подпиливают им шею и стараются вытравить сердце: они в Акефалии называются воспитателями». «Денежные» единицы в этой стране заменяются палочными ударами, пинками и оплеухами.
 
Кюхельбекер видит губительность такого образа жизни и настаивает на необходимости преобразований. Его как носителя «высокого сознания» не могли не вдохновлять идеи социального равенства, в основе которого – справедливые законы, он был ориентирован на идеальное содержание жизни, а в творчестве стремился воплотить представления о гражданском служении идеалам, не сводимым ни к просветительскому рационализму, ни к декабристской революционности. Поэт в романтическом сознании Кюхельбекера вдохновляется свыше и потому обречен на трагический  конфликт с действительностью, на самопожертвование во имя этих идеалов.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Кюхельбекер Вильгельм Карлович.