© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Кюхельбекер Вильгельм Карлович.


Кюхельбекер Вильгельм Карлович.

Сообщений 11 страница 20 из 38

11

М.В. Горемыкина, Рязанский государственный университет имени С.А. Есенина

О мировоззрении В.К. Кюхельбекера раннего периода творчества

В.К. Кюхельбекер – яркий представитель литературной эпохи первой половины XIX в. Несмотря на то что после событий 14 декабря 1825 г. он вовсе не появлялись в печати, его творческое наследие довольно велико и охватывает три десятилетия – с 1815 по 1846 год. Это лирические, прозаические, драматические произведения, а также переводы, дневники и критические статьи. Ранний период творчества определяется первыми десятью годами его литературной деятельности вплоть до событий на Сенатской площади, а именно с 1815 по 1825 годы.

Такой периодизации придерживаются исследователи творчества Кюхельбекера как прежних лет, так и современные, Ю.Н. Тынянов, Н.В. Королёва, В.Д. Рак и другие. Несмотря на то что некоторые аспекты творчества В.К. Кюхельбекера изучены достаточно основательно, исследований, посвящённых именно раннему периоду его творчества, мало. Наиболее фундаментальными являются работы Ю.Н. Тынянова, написанные в 1830-х гг. В статьях «Пушкин и Кюхельбекер» (1934) и «Французские отношения Кюхельбекера» (1939) подробно рассматриваются условия его творческого становления. В исследовании Н.В. Королёвой и В.Д. Рака «Личность и литературная позиция Кюхельбекера» (1979) речь идёт о всей жизни писателя и его трудах.

Творчество Кюхельбекера как декабриста рассматривали А.В. Архипова (Литературное дело декабристов, 1987), В.Г. Базанов (Поэты-декабристы, 1950), Л.Г. Фризман (Поэзия декабристов, 1974), В.Н. Касаткина (Поэзия гражданского подвига, 1987). Между тем в современной науке о литературе отмечается повышенное внимание к личности автора. Т.А. Алпатова справедливо замечает: чтобы лучше понять автора и его произведения, необходимо «воспринять его как целое, вступить с ним в живой творческий диалог».

Целью настоящего исследования является прояснение мировоззренческой позиции В.К. Кюхельбекера раннего периода творчества в отношении к просветительской идеологии и морали, к традиционной христианской духовности. Становление мировоззрения Кюхельбекера происходило уже во время обучения в Царскосельском лицее. Тогда начинают формироваться его политические, а также литературные взгляды. Прогрессивные взгляды преподавателей способствовали созданию атмосферы доброжелательности и свободомыслия, в которой формировалась индивидуальность каждого ученика, его самостоятельное философское и критическое мышление.

Мать Кюхельбекера, Юстина Яковлевна, регулярно отправляла сыну книги в лицей. Это были и произведения древних греческих и современных авторов, идиллии С. Геснера, труды Ф. Шиллера, О. Голдсмита, Ф.Г. Клопштока, Ж.Б.Л. Грессе, а также журнал «Амфион». В письмах матери выражалась забота о будущем сына. Она внушала мысли о достойном служении отечеству и не поощряла занятия поэзией. Г.А. Глинка, муж старшей сестры Кюхельбекера Юстины Карловны, посвящает своего родственника в сочинения И.И. Дмитриева, Ф.Р. Вейсса и Ж.Ж. Руссо. Все эти книги оказали несомненное влияние на мировоззрение будущего поэта, но особое место занимают сочинения Вейсса и Руссо, которые, по словам Тынянова, стали для него в лицее «настольными книгами».

Именно под их влиянием Кюхельбекер составлял свой «Словарь» (1815–1817), в котором определялись его философские, моральные, политические, а также литературные позиции. Содержание статей словаря убеждает в том, что Кюхельбекеру-лицеисту были близки идеалы европейского Просвещения. В тексте представлены цитаты и выписки из трудов Руссо, Вейсса, Шиллера, Ричардсона, Стерна, Ж. де Сталь, Лессинга, Мармонтеля, а также из произведений древних авторов: Лонгина, Сенеки, Саади, Заратусты. Из своих соотечественников Кюхельбекер цитирует Ф.Н. Глинку, К.Н. Батюшкова, В.Л. Пушкина и П.И. Шаликова.

Отдельное внимание, как заметил Ю.Н. Тынянов, было уделено публикациям журналов «Сын Отечества» 1815, 1816 годов, «Conservateur impartial» 1815 года, «Северная почта» 1815 года. Одна из статей «Словаря» прямо определяет обязанности гражданина-писателя. В ней цитируется Ф. Вейсс: «Если имеешь несчастие жить под худым правлением и если у тебя довольно сведений, чтобы видеть все злоупотребления, тебе позволено, хотя и с малой надеждой успеха, стараться уведомить тех, чьи сан и влияние могут поправить зло. Но будь великодушен, не распространяй сих печальных истин между простым народом». Как видим, для Кюхельбекера привлекательна идея служения поэта добру и своему народу. Так, лицеист Кюхельбекер осмысляет общественную позицию автора. Выделяя необходимость противостоять злу и проявлять социальную активность, он предупреждает об опасности возбуждения недовольства властями в народной среде.

По окончании Лицея в 1817 г. В.К. Кюхельбекер ведёт активную просветительскую и литературную деятельность. В 1820-1821 гг. Кюхельбекер провел несколько месяцев за границей, посетил Германию, Францию и Италию, познакомился с выдающимися людьми Запада, а также пытался привлечь их внимание к новой русской литературе. В Париже в 1821 г. он читал лекции в антимонархическом обществе «Атеней» о русском языке и литературе. Идеи Просвещения звучат там довольно откровенно, он причисляет себя к людям, которые «предпочитают свободу – рабству, просвещение – мраку невежества, законы и гарантии – произволу и анархии». Власти обратили внимание на эти выступления, и А.Л. Нарышкин, у которого Кюхельбекер служил секретарём, отказался от его услуг.

После неполных двух лет, проведённых на Кавказе и у сестры в Смоленской губернии, летом 1823 г. Кюхельбекер вернулся в Москву, где вместе с В.Ф. Одоевским принимал участие в издании альманаха «Мнемозина» при активной поддержке П.А. Вяземского и А.С. Грибоедова. В 1825 г. он отправился в Петербург. За несколько дней до событий на Сенатской площади он был принят в «Северное общество» К.Ф. Рылеевым, а 14 декабря 1825 г. стал участником восстания декабристов. Литературное творчество раннего периода В.К. Кюхельбекера буквально пропитано идеями свободы, равенства, братства, гуманизма, а также идеей о просвещённом монархе. Активна его гражданственная позиция, чему в немалой степени способствовало увлечение идеями декабризма, а сам автор находился на волне чрезвычайного творческого подъёма.

В связи с рассматриваемой темой несомненный интерес вызывает трагедия «Аргивяне» (1823), которая была написана на античный сюжет. В основе сюжета трагедии лежит противостояние двух братьев – республиканца Тимолеона и деспота Тимофана. Последний захватил власть в Коринфе. Тимолеон выступает на стороне оппозиции и участвует в убийстве своего брата, хоть и опосредованно. Основная тема трагедии – освобождение страны от тирании и обретение народом свободы. Тиран не может найти народной поддержки, так как истинные патриоты яростно его ненавидят. Таким образом, сюжет трагедии ориентирован на идею справедливой и законной власти.

Примечательно, что в сознании Кюхельбекера с идеями французского Просвещения (хотя немецкие авторы, безусловно, были более близки ему) совмещается вера в Бога. Анализируя мировоззрение русских декабристов, А.В. Щеглов замечает, что они «жили в эпоху, общим представлением которой было представление о Боге, божественном Промысле как о движущей силе исторического процесса». Бог – это высшая сила, а поэт – проводник, посредник между людьми и этой силой. Именно воля Бога является причиной тех или иных явлений, которые происходят с обществом или с отдельной личностью, и этой позиции придерживался Кюхельбекер.

Кюхельбекер разделял взгляды Г.Р. Державина относительно просвещения истинного и ложного. Т.В. Федосеева пишет: «Подлинное счастье человека поэт [Державин. – М.Г.] ставит в прямую зависимость от единственно неизменного Божественного знания», – так представляется истинное просвещение. О европейском, «людском» просвещении говорится: «…ориентированное на личность, оно привело к тому, что в погоне за “счастьем” забыты не только национальные традиции, но и здравый смысл».

Противопоставление истинного и ложного просвещения обнаруживается в «Европейских письмах» В.К. Кюхельбекера, написанных в 1820 г. Это «воображаемое» путешествие американца по одичавшей Европе будущего, а именно: процветавшая шесть веков назад Европа представляет жалкое зрелище – таких городов, как Париж и Лондон, больше не существует на земле, Рим стоит в развалинах. Произведение состоит из двенадцати писем, которые главный герой адресует своему товарищу.

Из уст вымышленного рассказчика звучит голос самого Кюхельбекера. Например, акцентируется внимание на том, что всё происходившее в Европе в средние века было ужасным, более того, инквизиция, пытки, гонения на людей мыслящих кажутся ему неправдоподобными. Сам он живёт в прекрасное время в прекрасной Америке, «когда политика и нравственность одно и то же, когда правительства и народы общими силами стремятся к одной цели».

Именно Америка у Кюхельбекера олицетворяет будущую Россию, она весьма молода и только развивается, в сравнении с ней «Европа обветшала». Не случайно идеальный человек, обнаруженный рассказчиком в Европе, именно русский человек. Кюхельбекер верил в глубину основанного на христианской добродетели нравственного чувства русского человека. В XI письме автор знакомит путешественника с русским человеком будущего – Добровым, он старшина колонии в Калабрии.

Самое большое впечатление на американца произвело отношение этого господина к слугам. Обращается с ними он очень ласково, старается заставить их забыть, что они «пожертвовали частью личной свободы для насущного хлеба». Он не делает слугам подарков, но это вовсе не из-за его жадности и скупости, а потому, что подарки являются причиной зависти и неудовольствия. Этот замечательный человек поощряет слуг приветливым словом и даже шуткою, что заставляет их забыть о неравенстве хотя бы на миг.

Как правитель народа, Добров абсолютно уверен, что главное достоинство человека – его патриотизм и гражданские чувства. Он представляет собой идеал российского дворянина, истинного человека. Путешественник, имея в виду свою благополучную родину, замечает: «В нашем счастливом отечестве много людей, похожих на Доброва». Из его слов следует, что в XIX в. личность, подобная такому прекрасному человеку, считалась настоящей утопией.

В это время даже отличнейшие и превосходнейшие умы имели лишь смутное представление об истинном достоинстве человека, – так считает герой, наверное, и сам автор. Изображенная в «Европейских письмах» заново начинает своё развитие. Цель этого развития – торжество просвещения и абсолютное совершенство, ведь, как указывает Кюхельбекер, «усовершенствование – цель человечества».

По мысли Кюхельбекера, просвещение в России истинное, оно основано на христианских ценностях и морали, а в Европе – ложное, оно стоит на атеизме и отказе от Бога. Именно в этом и состоит причина краха, который потерпела европейская цивилизация. Наиболее ярко идеал поэта раннего периода творчества выражен в ряде лирических произведениях Кюхельбекера: «Поэты» (1820), «Прощание» (1820), «Греческая песнь» (1821), «Участь поэтов» (1823), «Вяземскому» (1823), «К Богу» (1824), «Смерть Байрона» (1824), «На смерть Чернова» (1825). В этих стихотворениях подчёркнута Божественная власть, которую сознает поэт. В стихотворении «Пророчество» (1822) он пишет: А я – и в ссылке, и в темнице Глагол Господень возвещу: О Боже, я в твоей деснице! Я слов Твоих не умолчу!

В следующем году в стихотворении «Упование на Бога» (1823) поэт утверждает:

Глагол, с небес в меня вложённый,
Как гром, промчится в времена, –
Дивясь, умолкнут племена;
Свой слух преклонят изумлённый
Моря, и дол, и вышина.

Благодаря Божественной силе поэт способен творить. Вера занимает доминирующее место в мировоззрении автора. Литературная позиция В.К. Кюхельбекера всегда была чрезвычайно современной. В ранний период в его творчестве отчётливо звучат просветительские идеи об усовершенствовании мира. Однако очевидным для нас является и то, что европейское просвещение он не считал истинным. Все мечты и надежды Кюхельбекера были устремлены в будущее, которое он связывал с духовно зрелым и нравственно совершенным человеком.

12

"Человек замечательный по многим отношениям"

Он вынужден был уйти из Благородного пансиона после того, как распространилось по столице стихотворение "Поэты", направленное против гонителей свободной поэзии. Но его ученики смириться не могли, Кюхельбекер показал себя превосходным ценителем литературы. Он приносил в класс новейшие вольнолюбивые сочинения, и воспитанники усваивали его взгляды на поэзию, историю, его полемические идеалы. Недаром двое из них, окончив пансион, вступили в тайное общество декабристов!

Когда ученики увидели нового преподавателя, то подняли бунт.

"Верните Вильгельма Карловича!" - выкрикнул Лев Пушкин.

Дело дошло до министра просвещения Голицына. И попечитель пансиона получил грозный выговор за "слабое управление", допустившее "зло вольномыслия". Пушкина исключили, бунт пресекли.

Надо было переждать непогоду, уехать. А. Дельвиг уломал богача Нарышкина взять с собой Кюхельбекера в Париж в качестве "секретаря и собеседника".

В Париже Кюхельбекер сблизился с передовыми французскими журналистами и общественными деятелями, о которых префект полиции доносил, что они "развивают самые вредные принципы" и проповедуют антимонархические идеи. По просьбе новых друзей поэт прочитал публичную лекцию о русской литературе и русском языке.

"История русского языка, - говорил Кюхельбекер, - раскроет перед вами характер народа, говорящего на нём. Свободный, сильный, богатый, он возник раньше, чем установилось крепостное право и деспотизм... и никогда этот язык не терял и не теряет память о свободе, о верховной власти народа, говорящего на нём. Доныне слово "вольность" действует с особой силой на каждое подлинно русское сердце!".

Французская полиция запретила выступления русского.

"Парижская вылазка", как сокрушённо назвал лекции своего бывшего воспитанника директор Лицея Е. Энгельгардт, прервала его карьеру. Кто возьмёт на службу практически неблагонадёжного человека?

Для товарищей, единомышленников Кюхельбекер был личностью незаурядной. Правда, почти во всех высказываниях о нём ощутимо проступает грустная нота. Как предвидение, пророчество. "Он человек замечательный по многим отношениям и рано или поздно в роде Руссо очень будет заметен между нашими писателями, человек, рождённый для любви к славе (может быть, и для славы) и для несчастья", - писал Е. Баратынский.

В Москве вдруг сверкнула удача. Вместе с В.Ф. Одоевским и с помощью Грибоедова Кюхельбекер начал издавать альманах "Мнемозина". В альманахе публиковались Пушкин, Языков, Баратынский, Вяземский. В программной статье Кюхельбекер защищал высокую гражданскую романтику свободной литературы. Позиция Кюхельбекера (очень близкая декабристской идеологии) и его деятельность привлекают особенный интерес Пушкина к лицейскому товарищу. Жарки письма этих дней...

Во второй половине 1825 года случилось событие, изменившее жизнь Кюхельбекера. Оно связано с нашумевшей тогда в Петербурге историей. У поручика Семёновского полка, сына бедных, незнатных дворян Константина Чернова была красавица сестра. Его полюбил флигель-адъютант В.Д. Новосильцов. Он просил руки девушки и получил согласие. Но мать жениха графиня Орлова запретила и думать о свадьбе.

"Я не могу допустить, чтобы моя невестка была "Пахомовна", - надменно говорила графиня. В простоте и непритязательности отчества девушки ей чудилось оскорбление.

Примерный сын простился с невестой и больше не показывался. В те времена такая ситуация считалась для девушки бесчестием. Чернов вызвал вельможу на дуэль.

Они встретились на окраине Петербурга, на Выборгской стороне. К. Рылеев, как секундант Чернова, дал знак сходиться... Они выстрелили одновременно, смертельно ранили друг друга и почти одновременно скончались. Члены Северного общества (к которым относился и Чернов) превратили похороны своего товарища в политическую демонстрацию, в открытое выступление против тирании.

У могилы прозвучали стихи. Не строки - будто громовые удары обрушились. И толпа поняла: гроза собирается, она близко!

Клянёмся честью и Черновым:
Вражда и брань временщикам,
Царей трепещущих рабам,
Тиранам, нас унесть готовым
Нет, не отечества сыны
Питомцы пришельцов презренных:
Мы чужды их семей надменных;
Они от нас отчуждены.


Стихи, срывая голос от слёз и негодования, прочитал автор - Вильгельм Кюхельбекер.

... Вскоре Кюхельбекер вступил в Северное общество.

Русская история богата примерами трагических судеб писателей, поэтов. Судьба Кюхельбекера, талантливого филолога, поэта, декабриста, не одна ли из самых трагических?

Где текст парижских лекций? Они затерялись! Одна из них найдена лишь недавно. На протяжении столетия стихи его не печатались, и о лучших произведениях читатель ничего не знал.

Стихотворение "На смерть Чернова" - одно могло прославить автора. Оно и прославило... Рылеева. Неудачи, всю жизнь с унылым постоянством преследовавшие Кюхельбекера, не оставили его и после смерти. В бумагах Рылеева нашли список стихотворения, без даты и подписи, сделанный его рукой. Некоторые исследователи сочли это обстоятельство признаком авторства. И "На смерть Чернова" перекочевало в собрания сочинений Рылеева.

Однако есть много сторонников "кюхельбекеровской версии". В самом деле, автором стихотворения называли Кюхельбекера издатель А.Е. Измайлов, ежедневно общавшийся с ним по делам журнала, декабрист Д. Завалишин и другие. Но неоспорим, видимо, главный аргумент: Кюхельбекер не стал бы читать на могиле Чернова чужое стихотворение! И Рылеев (если бы он был автор) в такой ситуации, безусловно, прочитал бы его сам. Сейчас стихотворение печатается в сочинениях В.К. Кюхельбекера...

День 14 декабря начался для Кюхельбекера очень рано. Слуга Семён только зажёг свечи, как в дверь постучали... Человек от Рылеева принёс Вильгельму Карловичу записку. После, на допросе, Семён показал, что барин, "одевшись в больших торопях, вышел и не был в квартире полный день". Кюхельбекер выбежал на площадь. Он так боялся опоздать!

По просьбе Рылеева, пытаясь наладить связь между действиями восставших солдат, Кюхельбекер поехал в Гвардейский экипаж, потом в Московский и Финляндский полки. Когда он вернулся на площадь, там уже стояли московцы...

После разгрома восстания Следственная комиссия требовала от подсудимого детальных показаний: "В день происшествия вы так много суетились и такое деятельное участие принимали в предприятии членов тайного общества что успевали быть в разных полках, сзывать членов общества и действовать на Сенатской площади. Следственно, вам особенно должны быть известны подробности происшествия 14 декабря".

Но об этом длинном, богатом событиями дне Кюхельбекер помнил немногое. В памяти беспорядочно чередовались отдельные лица, слова и собственные действия. Он помнил, как к колонне моряков подъехал великий князь Михаил Павлович и начал громко говорить о законности присяги. Помнил, как поднял пистолет.

Кто-то - Пущин? - сказал по-французски: "Ссади Мишеля!".

И чью-то фразу: "Есть ли у тебя довольно пороху на полке?".

И свой голос: "Есть, довольно..."

Было плохо видно, мешала близорукость. Нажал курок. Выстрел! Осечка... Кто-то посыпал пороха на полку. Прицелился в понуро ссутулившегося генерала Воинова. Спустил курок. С полки была вспышка, но пистолет почему-то не выстрелил; ещё раз - и снова осечка. Стало жарко, сбросил шинель.

Хорошо помнил, когда брызнула картечь, каре рассыпалось, он вышел вперёд, кричал: "Построиться! В штыки!" Солдаты отвечали: "Ведь в нас жарят пушками!".

В седьмом часу вечера 14 декабря из дома Булатовых поспешно вышли двое: это был Кюхельбекер и его слуга Семён Балашов. К концу декабря они добрались до имения Юстины Карловны Глинки. Здесь уже побывала полиция, искавшая "одного из главных зачинщиков" восстания.

Юстина Карловна умела действовать решительно. Она переодела брата в крестьянскую одежду, дала ему паспорт своего плотника, а Семёну паспорт отставного солдата, снабдила деньгами и отправила с подводой на тракт.

Что же произошло на Сенатской площади? 14 декабря только два декабриста применили своё оружие. Каховский и Оболенский смертельно ранили генерала Милорадовича и полковника Стюрлера. Третьим человеком, поднявшим пистолет, был Кюхельбекер. Не имеет значения, попал или не попал он в цель. Важно, что он действовал. Первым сообразил это новый император.

Кюхельбекера "настичь и доставить жива или мертва", приказал Николай I военному министру Татищеву. По дорогам разослали приметы "преступника", составленные Фаддеем Булгариным. Только в самой Варшаве унтер-офицер Григорьев опознал беглеца.

25 января Кюхельбекер, закованный в кандалы, уже сидел в камере Алексеевского равелина Петропавловской крепости.

Кюхельбекера приговорили к смертной казни "отсечением головы". "Милостивый" Николай I заменил казнь пятнадцатилетней каторгой. По ходатайству родных каторгу заменили одиночным заключением в крепостях. Сколько их оказалось на пути поэта! Шлиссельбург, Динабург, Ревель, Свеаборг...

Однажды судьба сжалилась над Вильгельмом, приготовив необыкновенную, неожиданную встречу. 12 октября 1827 года Кюхельбекера из Шлиссельбурга отправили в Динабург. Пушкин выехал из Михайловского в Петербург. Дороги лицейских друзей пересеклись на маленькой станции Залазы у Боровичей. Пушкин заметил странно знакомую фигуру... Напуганный нежелательным происшествием фельдъегерь доносил о нём в рапорте: "Некто г. Пушкин вдруг бросился к преступнику Кюхельбекеру и начал после поцелуев с ним разговаривать". После того, как "их растащили", Пушкин "между угрозами объявил", что он сам "посажен был в крепость и потом выпущен, почему я ещё более препятствовал ему сношение с арестованным..."

Кюхельбекер в тюрьмах много писал, упорно работал. Кое-что ему удалось переслать в Петербург.

В Ревельской и Свеаборгской крепостях поэт "издавал" журнал. Он помещал в нём стихи, критические статьи и даже литературную полемику. Это помогало жить... У журнала был и цензор - тюремный начальник. Только вот читателей не было. Он не выходил в свет.

"... 3 февраля 1832 года. "Старик Гомер со мною часика два разговаривал после обеда, хочу пользоваться его беседой каждый день".

"... 28 июня 1832 года. "Во сне я опять видел Грибоедова и других милых мне..."

Иногда испуганный конвойный доносил начальству, что узник смеётся в камере. Как бы чего... А в этот день Кюхельбекер писал в журнале: "Я сегодня от доброго сердца хохотал, читая "Записки принца де-Линь". И всё же одиночество давило...

Огромную радость доставил Пушкин. Он смог переслать в крепость изданную им - без имени автора - поэму Кюхельбекера "Ижорский".

Когда кончился срок заключения, Кюхельбекера отправили в Восточную Сибирь, в городок Баргузин, где жил его брат Михаил (тоже приговорённый по делу о восстании 14 декабря). Новый поселенец полон радужных литературных планов.

"Бумаги, бумаги!" - пишет родным. А поздно ночью, с трудом втиснувшись в старую баньку, что служила ему жилищем, пишет Пушкину длинные, печальные письма.

Сибирская жизнь сурова. Следует всерьёз устроить свой быт. Кюхельбекер женился на Доросиде Ивановне Артеновой, дочке почтмейстера. В 1837 году Вильгельма Карловича постиг жестокий удар - погиб Пушкин.

Кюхельбекер заболел туберкулёзом, быстро слеп. Нужда гнала с места на место. По дороге в Курган он виделся с Волконским, Пущиным, отогрелся душой. В Кургане декабристы пытались продать часть его сочинений, попытку постигла неудача. "Количество книг превышало количество образованных людей. Эта страна золота не является страной мысли...", - с грустью сообщал поэту декабрист А.В. Поджио.

13 июня 1846 года Вильгельм Карлович продиктовал последнее письмо В.А. Жуковскому с просьбой похлопотать о разрешении печататься.

Дорога в Петербург была долгой, два месяца поэт ждал ответа... 11 августа 1846 года "в 11 часов пополуночи" В.К. Кюхельбекер скончался. Декабристы П.Н. Свистунов, И.А. Анненков, Ф.Б. Вольф, П.С. Бобрищев-Пушкин на руках отнесли гроб на кладбище.

Царизм сделал всё, чтобы убить талантливого человека, зачеркнуть его творчество, представить смелого борца за свободу нелепым сумасбродом. Но сбылись слова В.К. Кюхельбекера, написанные в каземате Шлиссельбурга:

Умолкнет злоба чёрной клеветы -
Забудут заблужденья человека;
Но вспомянут чистый глас певца,
И отзовутся на него сердца
И дел и юношей иного века.


Л. Добринская, кандидат исторических наук

13

Новое о встрече Пушкина с В.К. Кюхельбекером на почтовой станции Залазы

Встреча Пушкина с лицейским другом, поэтом-декабристом В.К. Кюхельбекером, происшедшая 14 октября 1827 г. на почтовой станции Залазы, широко известна как факт в биографии поэта. Для ее описания используются сведения из трех источников: дневниковой записи Пушкина, рапорта фельдъегеря, писем В.К. Кюхельбекера.

Основным источником является дневниковая запись Пушкина, которую он сделал на станции Луга на следующий день после встречи. Приводим ее полностью: «15 октября 1827. Вчерашний день был для меня замечателен. Приехав в Боровичи в 12 часов утра, застал я проезжающего в постели. Он метал банк гусарскому офицеру. Между тем я обедал. При расплате не достало мне 5 рублей, я поставил их на карту и, карта за картой, проиграл 1600. Я расплатился довольно сердито, взял взаймы 200 рублей и уехал, очень недоволен сам собою. На следующей станции нашел я Шиллерова „Духовидца“,1 но едва успел прочитать я первые страницы, как вдруг подъехали четыре тройки с фельдъегерем. „Вероятно, поляки?“ - сказал я хозяйке. „Да, - отвечала она, - их нынче отвозят назад“. Я вышел взглянуть на них. Один из арестантов стоял, опершись у колонны.

К нему подошел высокий, бледный и худой молодой человек с черною бородою, в фризовой шинели, и с виду настоящий жид - я и принял его за жида, и неразлучные понятия жида и шпиона произвели во мне обыкновенное действие, я поворотился им спиною, подумав, что он был потребован в Петербург для доносов или объяснений. Увидев меня, он с живостию на меня взглянул. Я невольно обратился к нему. Мы пристально смотрим друг на друга - и я узнаю Кюхельбекера. Мы кинулись друг другу в объятия. Жандармы нас растащили. Фельдъегерь взял меня за руку с угрозами и ругательством - я его не слышал. Кюхельбекеру сделалось дурно. Жандармы дали ему воды, посадили в тележку и ускакали. Я поехал в свою сторону. На следующей станции узнал я, что их везут из Шлиссельбурга, - но куда же? Луга» (XII, 307).

Несмотря на постоянный интерес к встрече на станции Залазы, дневниковая запись Пушкина, начиная с первой (1855 г.) публикации и до последнего времени, не привлекала к себе пристального внимания пушкинистов и не комментировалась. Запись в дневнике состоит как бы из трех частей: вначале Пушкин рассказывает о своем проигрыше в карты на почтовой станции Боровичи, затем о встрече с Кюхельбекером и в заключение о том, что на следующей за Залазами станции он узнал, откуда везут Кюхельбекера. Несмотря на то что эту запись Пушкин сделал на случайном листке бумаги, она была известна уже при подготовке первого собрания сочинений поэта, но опубликовал ее П.В. Анненков лишь частично, «благодаря, - как позднее писал Н.В. Гербель, - тупоумию русской цензуры».2 История преодоления пушкинистами цензурных барьеров при публикации этой записи может стать темой для самостоятельного исследования. Неполными фразами, а подчас буквально по слову протаскивали они вторую часть записи через цензурные рогатки. Чтобы иметь представление о настойчивости пушкинистов в стремлении полностью опубликовать дневниковую запись Пушкина и трудностях, которые им пришлось преодолеть в связи с этим, достаточно познакомиться с хронологией публикации дневниковой записи.

В 1855 г. полностью опубликована первая часть записи, о встрече с Кюхельбекером нет ни слова.3

В 1859 г. Е.И. Якушкину удалось, кроме первой, опубликовать в «Библиографических записках» фрагмент второй части, в которой редкое предложение осталось не усеченным цензурой.4 В некоторых были выброшены отдельные слова. Имя Кюхельбекера обозначено литерой «К», а в подстрочных примечаниях указано, что это «автор драматической шутки „Шекспировы Духи“, изданной в Петербурге в 1825 году».5

В 1860 г. в «Приложении» к сочинениям Пушкина опубликован текст дневниковой записи, взятый составителем, по-видимому, из «Библиографических записок».6

В 1861 г. впервые Герценом полностью опубликованы вторая и третья части дневниковой записи Пушкина и полностью названо имя Кюхельбекера.7 В том же году в Берлине на русском языке был издан сборник,8 где Н. В. Гербель, не публикуя полностью текста записи, восстанавливает все купюры петербургского издания. Что касается приоритета публикации дневниковой записи Пушкина в заграничных изданиях, то принадлежит он «Полярной звезде» Герцена, так как, судя по извещению в «Колоколе», в № 93 от 15 марта 1861 г., около этого времени вышла VI книга «Полярной звезды».9 Вступительная же статья берлинского сборника датирована 19 июня 1861 г., так что он не мог выйти ранее июля 1861 г. В 1869 г. еще раз, уже после публикации в заграничных изданиях, в России пушкинская запись была напечатана с купюрами, хотя текст ее стал полнее, чем в публикациях 1859-1860 гг.10 Впервые была напечатана третья часть записи и полностью дано имя Кюхельбекера.

Потребовалось еще 12 лет, прежде чем «тупоумие царской цензуры» уступило здравому смыслу пушкинистов и дневниковая запись наконец была опубликована в России в 1881 г. полностью.11

Другим источником, помогающим воссоздать сцену встречи на станции Залазы, является рапорт фельдъегеря Подгорного, написанный фельдъегерем сразу же по возвращении в Петербург из этой поездки и поданный дежурному генералу Главного штаба:

«Господину дежурному генералу Главного штаба его императорского величества генерал-адъютанту и кавалеру Потапову фельдъегеря Подгорного

Рапорт

Отправлен я был сего месяца 12-го числа12 в гор. Динабург с государственными преступниками, и на пути, приехав на станцию Залазы, вдруг бросился к преступнику Кюхельбекеру ехавший из Новоржева в С.-Петербург некто г. Пушкин и начал после поцелуев с ним разговаривать. Я, видя сие, наипоспешнее отправил как первого, так и тех двух за полверсты от станции, дабы не дать им разговаривать, а сам остался для написания подорожной и заплаты прогонов. Но г. Пушкин просил меня дать Кюхельбекеру денег, я в сем ему отказал. Тогда он, г. Пушкин, кричал и, угрожая мне, говорил, что по прибытии в С.-Петербург в ту же минуту доложу его императорскому величеству, как за недопущение распроститься с другом, так и дать ему на дорогу денег, сверх того не премину также сказать и генерал-адъютанту Бенкендорфу. Сам же г. Пушкин между угрозами объявил мне, что он посажен был в крепость и потом выпущен, почему я еще более препятствовал иметь ему сношение с арестантом, а преступник Кюхельбекер мне сказал: это тот Пушкин, который сочиняет. 28 октября 1827 года».13

Впервые рапорт фельдъегеря Подгорного опубликован в том же номере «Полярной звезды» Герцена, где и дневниковая запись Пушкина.14 О том, как и кем передавались из России А.И. Герцену материалы для «Полярной звезды», рассказал в своей книге «Тайные корреспонденты „Полярной звезды“» Н.Я. Эйдельман. В одной из глав речь идет о поездке летом-осенью 1860 г. за границу с материалами для VI книги «Полярной звезды» старшего делопроизводителя Главного архива иностранных дел А.Н. Афанасьева.15 Нет сомнений, что именно он привез Герцену рапорт фельдъегеря.

Опубликовал рапорт фельдъегеря и Н.В. Гербель в названном выше сборнике «Стихотворения А.С. Пушкина, не вошедшие в последнее собрание его сочинений». Несмотря на то что пушкинский сборник вышел несколькими месяцами позднее «Полярной звезды», нет оснований полагать, что Гербель произвел перепечатку из альманаха. Дело в том, что в начале 1861 г. Н.В. Гербель находился в Петербурге, откуда вместе с М.Л. Михайловым и супругами Шелгуновыми весною этого года выехал за границу с материалами для подготовленного им в берлинском издательстве Вагнера пушкинского сборника.16 Рапорт фельдъегеря Н.В. Гербелъ взял из того же источника, которым воспользовался А.Н. Афанасьев. Основанием для такого предположения служат следующие обстоятельства. Публикации рапорта предшествует пояснение редактора: «Нам удалось достать весьма интересное донесение фельдъегеря о вышеприведенном свидании Пушкина с Кюхельбекером...», а после рапорта следует дополнение:

«Просим не заподозрить нас в безграмотной передаче приведенного рапорта. Он снят с дипломатической точностью с подлинника».17

Заверение Н.В. Гербеля о снятии копии с подлинника «с дипломатической точностью» натолкнуло нас на мысль сравнить текст оригинала и публикаций. Текстуальный анализ подлинника рапорта фельдъегеря, его орфографические и пунктуационные особенности и сравнение их с публикациями Герцена и Гербеля позволяют сделать вывод, что корреспонденты Герцена и Гербеля переписывали текст рапорта не с подлинника, а с копии, снятой лицом, имеющим доступ к архиву Главного штаба. Снимая копию с оригинала, переписчик сделал несколько характерных описок, которые повторяются в публикациях Герцена и Гербеля. Но их публикации имеют и индивидуальные особенности, выразившиеся в понимании корреспондентами Герцена и Гербеля стоящей перед ними задачи. Корреспондент Герцена, переписывая рапорт с представленной ему копии, мало внес своего и больше тяготел к копированию текста. Корреспондентом же Гербеля пунктуация максимально приближена к современным нормам русского литературного языка.

Выявленные расхождения между оригиналом рапорта и публикациями Герцена и Гербеля, а также имеющиеся различия в публикациях позволяют утверждать, что Герцен и Гербель получили текст рапорта независимо друг от друга и что их корреспонденты пользовались не оригиналом, а ранее снятой копией.

В России рапорт фельдъегеря Подгорного впервые опубликован в журнале «Русская старина».18

Письма В. К. Кюхельбекера как информационный источник слабо отражают фактическую сторону встречи, но тем не менее колоритно высвечивают облик самого Кюхельбекера в этот момент и хорошо передают душевное состояние автора в момент написания письма. Письма эти Кюхельбекер писал Пушкину из Динабурга: первое 10 июля 1828 г. (XIV, 22) и через два года второе - 20 октября 1830 г. (XIV, 116).19

И вот найден еще один документ, относящийся к встрече Пушкина и Кюхельбекера, который существенно дополняет наши представления о ней. Датирован он 14 октября 1827 г., т. е. днем встречи на станции Залазы.

Прошло уже около двух лет после событий на Сенатской площади. В то время Пушкин находился в Михайловском. В конце декабря, прочитав в «Русском инвалиде» «подробное описание происшествия, случившегося в Санкт-Петербурге 14 декабря 1825 года», он узнал, что «зачинщики сего неслыханного предприятия <...> уже взяты и содержатся под арестом, кроме Кюхельбекера, который, вероятно, погиб во время дела».20

Через месяц Пушкин из той же газеты узнает, что Кюхельбекер жив, бежал, сумел добраться до Варшавы и там арестован.21 Следом за газетой от А.А. Дельвига приходит письмо, в котором тот, явно рассчитывая на перлюстрацию, подчеркивает свое неприязненное отношение к декабристам и утрирует странности Кюхельбекера, тем самым стараясь оправдать его. «Наш сумасшедший Кюхля нашелся, как ты знаешь по газетам, в Варшаве. Говорят, что он совсем не был в числе этих негодных Славян, а просто был воспламенен, как длинная ракета. Говорят, великий князь Михайло Павлович с ним более всех ласков,22 как от сумасшедшего от него можно всего ожидать, как от злодея - ничего» (XIII, 260).

Узников Петропавловской крепости в 1826-1827 гг. везли в сибирские рудники, на Кавказ, в богом забытые армейские гарнизоны, в дальние и ближние крепостные казематы. Среди прочих предписаний получил комендант Петропавловской крепости и такое: «Отправить в Кексгольм 27 июля 1826 года Кюхельбекера, Поджио, Вадковского».23 Девять долгих месяцев томились декабристы в Кексгольмской крепости. Затем их отправили в Шлиссельбургскую крепость. Об этом свидетельствует рапорт коменданта Кексгольмской крепости: «Содержащихся в башне Кексгольмского шлюса каторжных преступников Кюхельбекера, Поджио и Вадковского с нарочно присланным за ними фельдъегерем Новиковым и тремя жандармами 24 числа в Шлиссельбургскую крепость отправил. 30 апреля 1827 года. Кексгольм».24

До последнего времени среди исследователей жизни и творческого наследия поэта-декабриста В.К. Кюхельбекера не было единого мнения о его пребывании в Кексгольмской крепости. Цитируемые архивные документы не только подтверждают факт пребывания В.К. Кюхельбекера в Кексгольмской крепости, но и четко определяют время его пребывания там.25 Петропавловская крепость - Кексгольмская - Шлиссельбургская - это еще только первая половина печального маршрута по русским крепостям поэта-декабриста Вильгельма Кюхельбекера.

В тот же день, 24 апреля 1827 г., когда одного поэта, официально именуемого «государственным преступником», с фельдъегерем и жандармами перевозили из крепости в крепость, другой поэт, уже ставший гордостью России, по всем понятиям и законам Российской империи свободный верноподданный, полгода назад «прощенный» лично государем, сидел над письмом к шефу жандармов Бенкендорфу: «Милостивый государь Александр Христофорович, семейные обстоятельства требуют моего присутствия в Петербурге: приемлю смелость просить на сие разрешения у Вашего превосходительства <...> Москва 1827. 24 апреля» (XIII, 328).

В октябре 1827 г. Пушкин находился в Михайловском.26 13 октября он выехал в Петербург, где кроме других неотложных дел предстояла встреча с лицеистами, которая традиционно проводилась 19 октября. В этом году для Пушкина лицейская годовщина началась не 19-го, а 14 октября и не в Петербурге, а на глухой почтовой станции Залазы.27 13 октября 1827 г., когда Пушкин выехал из Михайловского в Петербург, фельдъегерь с жандармами повезли Кюхельбекера из Шлиссельбурга в Динабург.

Еще раз обратимся к дневниковой записи поэта и, взяв ее за основу, с помощью других, прямо или косвенно относящихся к этой встрече материалов расширим границы известного нам, попытаемся объемнее реконструировать характер, обстоятельства и время встречи друзей-лицеистов. «На следующей станции, - пишет Пушкин, - нашел я Шиллерова „Духовидца...“». В дневниковой записи нет прямого указания на то, что встреча с Кюхельбекером произошла на почтовой станции Залазы, но в первой части записи Пушкин пишет: «Приехав в Боровичи в 12 часов утра...», вторая часть начинается словами: «на следующей станции...».

В 23 верстах от дер. Боровичи в сторону Петербурга «следующая станция» - Залазы.28 Эту же станцию называет в своем рапорте фельдъегерь. Кроме Боровичей, названных Пушкиным, и Залаз в дневниковой записи говорится еще об одной почтовой станции: «На следующей станции, - пишет Пушкин, - узнал я, что их везут из Шлиссельбурга, - но куда же?». Следующая от Залаз в сторону Петербурга почтовая станция - Феофилова Пустынь. Расстояние между ними 22 версты.29 Ответ на вопрос: «но куда же?» - Пушкин получил год спустя, когда нарочный из Динабурга передаст ему письмо Кюхельбекера от 10 июля 1828 г.

Руководствуясь записью Пушкина, можно предположительно назвать и время встречи. В Боровичи Пушкин приехал «в 12 часов утра», «обедал», наблюдал, как проезжий «метал банк гусарскому офицеру», «поставил <...> на карту» 5 рублей и «карта за картой проиграл 1600». Понятно, что прохронометрировать пребывание Пушкина в Боровичах невозможно, но тем не менее создается ощущение неторопливости в пушкинском описании, и, пожалуй, мы не погрешим против истины, если скажем, что в Боровичах Пушкин пробыл не менее часа, а возможно и около двух. Между станциями 23 версты - проехать это расстояние в осеннее время менее чем за два часа едва ли возможно. Чтобы дать представление о дорогах и скоростях пушкинского времени, приведем свидетельство современницы: «1825 год. 7 октября, среда. Зимогорье.30 Какая дорога! эти 20 верст, что я сделала сегодня вечером, я так устала, что мочи нет, а завтра по такой дороге нам придется делать 45 верст.

9 октября, пятница. Новгород <...> Сегодня сделали 100 верст, я решилась ехать немного ночью потому, что было лунное освещение.31 Слава богу, видно погода опять поправляется, но сильный ветер и до обеда был проливной дождь, дорога очень испортилась <...>

10 октября, суббота. Померанье. Что за чудесная дорога! От самого Новгорода и до Петербурга ни одной горки и дорога так гладка, что нас везут рысью и в 4 лошади по 13 верст в час...».32

Учтем еще одно обстоятельство - световой день 14 октября по старому стилю заканчивается в 17 часов, а ни Пушкин, ни фельдъегерь не отмечают наступившей темноты или сумерек.

Исходя из вышеизложенного, с наибольшей долей вероятности можно предположить, что встреча произошла около 16 часов.

Попытаемся из второй части дневниковой записи извлечь сведения, которые позволят установить количественный состав участников встречи. Прочитав текст, мы без труда назовем конкретных участников встречи: Пушкин, Кюхельбекер, фельдъегерь. Нетрудно назвать и других участников, но количество их неопределенно: «один из арестантов» (сколько было всего арестантов?), «жандармы нас растащили» (сколько было всего жандармов?). Кажется, что ответить на эти вопросы невозможно, но, обобщая сведения из пушкинской записи с информацией, полученной из других косвенных документов, мы неожиданно обнаруживаем глубину и объемность, скрытую за лаконичными строками Пушкина.

Прежде всего обратимся к рапорту фельдъегеря: «Отправлен я был сего месяца 12-го числа в гор. Динабург с государственными преступниками...»; «Я, видя сие, наипоспешнее отправил как первого, так и тех двух...». Следовательно, арестантов было трое. «... наипоспешнее отправил как первого (по смыслу следует, что Кюхельбекера, так как Пушкин еще оставался на станции, кричал на фельдъегеря и угрожал ему. - С.К.), так и тех двух...». Значит, кроме Кюхельбекера были еще два арестанта, два свидетеля последней встречи лицейских друзей.

Можно определить также, сколько было жандармов. Обратимся к приведенному выше рапорту коменданта Кексгольмской крепости: «... Кюхельбекера, Поджио и Вадковского с нарочно присланным за ними фельдъегерем Новиковым и тремя жандармами <...> отправил». Следовательно, из Кексгольма в Шлиссельбург три арестанта были отправлены в сопровождении трех жандармов и фельдъегеря. Ситуация сходная: в Залазы прибыли тоже три арестанта. Значит, Пушкина и Кюхельбекера растаскивали три жандарма. Сошлемся еще на один документ, называется он «О порядке отправления государственных преступников...».

Один из пунктов этого наставления гласит: «...иметь при каждом преступнике одного жандарма и при каждых четырех одного фельдъегеря».33 Здесь «при каждых четырех» следует понимать как «не более». Если арестантов было менее четырех, фельдъегерь все равно посылался. А теперь вспомним еще одну фразу Пушкина из дневниковой записи: «... как вдруг подъехали четыре тройки с фельдъегерем». Это свидетельство замыкает круг поиска. При перевозке из крепости в крепость декабристов, как правило, везли каждого на отдельной тройке. Фельдъегерь имел отдельную от арестантов тройку. Следовательно, Пушкин видел, как к почтовой станции Залазы подъехали три тройки с арестантами и четвертая - фельдъегерская.

Итак, пушкинская запись, подкрепленная сведениями из других документов, позволила нам определить число участников и свидетелей встречи на станции Залазы. Это А.С. Пушкин, В.К. Кюхельбекер, фельдъегерь П.Г. Подгорный,34 три жандарма и два арестанта, ехавшие вместе с Кюхельбекером. Естественно, возникает вопрос: кто они? Ответ на этот вопрос дает найденный документ. Попутно он, расширяя границы известного нам об этой встрече, подкрепляет сделанные выше выводы. Документ адресован министру юстиции: «Осужденных Верховным уголовным судом в каторжную работу государственных преступников Василия Дивова, Василия Норова и Вильгельма Кюхельбекера государь император высочайше повелел отправить вместо каторжной работы в крепостные арестанты, первых двух - в Бобруйск, а последнего - в Динабург. Сделав о исполнении сей высочайшей воли надлежащее распоряжение, имею честь сообщить об оной к сведению вашего сиятельства. Начальник Главного штаба барон Дибич. 14 октября 1827 года».35

Теперь, когда нам стали известны имена свидетелей последней встречи Пушкина и Кюхельбекера, уточним дату их отправления из Шлиссельбурга в Динабург. Подгорный в своем рапорте пишет: «Отправлен я был сего месяца 12-го числа в гор. Динабург...». Основываясь на свидетельстве фельдъегеря, следует учитывать, что для него путь в Динабург начинался из Петербурга, откуда он действительно убыл 12 октября. Если же учесть еще и стилистические способности Подгорного, то окажется, что он совсем не погрешил против истины. Дату отправления фельдъегеря «с государственными преступниками» из Шлиссельбурга уточняет рапорт коменданта крепости дежурному генералу Главного штаба генерал-адъютанту Потапову от 13 октября 1827 г.: «Во исполнение предписания вашего превосходительства сего октября от 12, за № 196-м изъявленной высочайшей государя императора воли, содержащихся в Шлиссельбургской крепости государственных преступников Дивова, Норова и Вильгельма Кюхельбекера, для доставления вместо каторжной работы в крепостные арестанты первых в Бобруйск, а последнего в Динабург, фельдъегерю Подгорному сего числа (т. е. 13 октября. - С.К.) сделаны, о чем вашему превосходительству честь имею донести».36

Итак, выявлен новый штрих в биографии А.С. Пушкина - свидетелями его последней встречи с лицейским другом В.К. Кюхельбекером были декабристы В.С. Норов и В.А. Дивов.

Василий Сергеевич Норов принадлежал к поколению декабристов, принявших участие в Отечественной войне 1812 г. Осужден он был по второму разряду. Находясь в Бобруйской крепости, В.С. Норов написал книгу «Записки о походах 1812 и 1818 годов, от Тарутинского сражения до Кульмского боя». Брат декабриста Авраам Сергеевич (впоследствии министр народного просвещения) в 1834 г. издал эту книгу (по известным причинам без имени автора). Можно предположить, что Пушкин видел книгу В.С. Норова и, возможно, даже имел в своей библиотеке, так как у него были тесные библиофильские связи с Авраамом Сергеевичем Норовым, с которым он был хорошо знаком с послелицейских лет и до конца своей жизни.37 Л.А. Черейский предполагает знакомство Пушкина и с другими членами семейства Норовых. Более того, есть глухое упоминание об отдаленном родстве Пушкина и Норовых.38 К сожалению, автор не дает ссылки на источник этого интересного сообщения. Предположение же Л.А. Черейского подтверждается. Недавно было опубликовано ранее неизвестное письмо брата В.С. Норова Александра, в котором он пишет А.И. Кошелеву о своей встрече и беседе с Пушкиным на концерте немецкого виолончелиста Б. Ромберга в Москве.39

Контакты Пушкина с А.С. Норовым и другими членами этой семьи дают основание предполагать и его знакомство с В.С. Норовым.

В Бобруйске Норов находился до марта 1835 г., затем он - рядовой 6-го Черноморского батальона. На Кавказе Норов встречается с другими сосланными туда декабристами. В одном из писем с Кавказа он сообщал: «Признаюсь, что я шел в бой за дело, которое было мне совершенно чуждо <...> Я был тем более далек от того, чтобы считать черкесов своими врагами <...> Я всегда восторгался их героическим сопротивлением».40 От службы Норов уволен в январе 1838 г. Первое время он жил в имении отца с. Надеждино Дмитровского уезда Московской губернии. Отец декабриста - Сергей Александрович Норов. Л.А. Черейский называет С.А. Норова родственником Авраама Сергеевича Норова, что недостаточно конкретно.41 Позднее В.С. Норов переселился в Ревель, где и умер 10 декабря 1853 г.42

Василий Абрамович Дивов, мичман Гвардейского морского экипажа, принадлежал к революционно настроенному декабристскому обществу, созданному в Гвардейском морском экипаже.43 На Сенатской площади мичман Дивов проявил мужество и хладнокровие. Арестованный на следующий день после восстания, первые показания он дал только в конце января 1826 г.44 Затем под влиянием священника Дивов дал откровенные показания, навредившие многим его товарищам. Отвечая на вопрос Следственной комиссии: «Откуда заимствовали вы свободный образ мысли?», Дивов написал: «От сочинений рукописных, оные были свободные стихотворения Пушкина и Рылеева».45 Интерес к поэзии у Дивова был устойчивый - В.С. Норов писал из Бобруйской крепости своей матери, чтобы она прислала Дивову «книги по русской поэзии». Сообщал ей Норов и о том, что жить Дивову трудно, так как родные забыли его, и просил послать Дивову «еще 300 рублей», якобы от его московских родственников.46 Знал о тяжелом материальном положении Дивова и Кюхельбекер. Рассчитывая, что Пушкин издаст его поэму «Зоровавель», он в письме к сестре от 22 июля 1832 г. просит гонорар за эту поэму распределить между его братом Михаилом и Дивовым.47

Осужденный по первому разряду, Дивов лишь в начале 1840 г. из одиночной камеры Бобруйской крепости был переведен в действующую армию на Кавказ. Но солдатская лямка была ему уже непосильна, так как сырость крепостных казематов основательно подорвала его здоровье. Товарищи-декабристы, находившиеся в то время на Кавказе, всячески старались помочь ему, но их усилия оказались тщетными, и 9 февраля 1842 г. Дивов умер.48

С.Н. Коржов

Сноски

1 Имеется в виду книга «Духовидец. История, взятая из записок графа О*** и изданная Фридрихом Шиллером. Переведено с нем., с 3-го изд. В 6 частях» (М., 1807; 2-е изд. М., 1818).

2 Стихотворения А.С. Пушкина, не вошедшие в последнее собрание его сочинений / Изд. Р. Вагнера. Берлин, 1861. С. V.

3 Пушкин. Соч. / Изд. П.В. Анненкова. СПб., 1855. Т. 1. С. 117.

4 Е.Я. [Якушкин Е.И.]. Проза А.С. Пушкина. Библиографические замечания по поводу последнего издания сочинений поэта // Библиографические записки. 1859. № 5. С. 129-133.

5 Шекспировы Духи. Драматическая шутка в двух действиях. Сочинение В. Кюхельбекера. СПб., 1825.

6 Приложение к сочинениям А.С. Пушкина / Сост. Григорий Геннади, изд. Я.А. Исаковым. СПб., 1860. Отд. II. С. 94.

7 Полярная звезда на 1861 г. / Изд. Искандером и Н. Огаревым. Лондон, 1861. Кн. 6. С. 126-127.

8 Стихотворения А.С. Пушкина, не вошедшие в последнее собрание его сочинений. С. 193-194.

9 См.: Эйдельман Н.Я. Тайные корреспонденты «Полярной звезды». М., 1966. С. 182.

10 Пушкин А.С. Полн. собр. соч. / Под ред. Г.Н. Геннади. 2-е изд. СПб., 1869. Т. IV. Примечания. С. IX-X.

11 Пушкин А.С. Соч. 3-е изд., исправл. и дополн. / Под ред. П.А. Ефремова. М., 1881. Т. V. С. 55-56.

12 Из Шлиссельбурга в Динабург фельдъегерь Подгорный отправился 13 октября. Подробнее об этом см. ниже.

13 Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: В 10 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1951. Т. VIII. С. 493-494 (ПД, ф. 244, оп. 16, № 126).

14 Полярная звезда на 1861 г. Кн. 6. С. 127.

15 Эйдельман Н.Я. Тайные корреспонденты «Полярной звезды». С. 164.

16 Там же. С. 193.

17 Стихотворения А.С. Пушкина, не вошедшие в последнее собрание его сочинений. С. 194.

18 Русская старина. 1901. Март. С. 578.

19 Письма В.К. Кюхельбекера впервые были опубликованы: Русский архив. 1881. Кн. 1. С. 137-139. Мы их не приводим, так как они мало что добавляют к интересующему нас вопросу.

20 Русский инвалид. 1825. № 305. 29 декабря. Перепечатано в кн.: Государственные преступления в России в XIX веке: Сборник извлеченных из официальных изданий правительственных сообщений. СПб., 1906. Т. 1 (1825-1876 гг.). С. 6.

21 См.: Цявловский М.А. Летопись жизни и творчества А.С. Пушкина. М., 1951. Т. 1. С. 677.

22 Упоминая о благородстве великого князя Михаила Павловича, Дельвиг имеет в виду прощение Кюхельбекера великим князем за покушение на его особу на Сенатской площади. Эта милость получила широкую огласку в придворных кругах. Простив Кюхельбекера, Михаил Павлович взял его под свое особое покровительство. Когда Кюхельбекер был приговорен Верховным уголовным судом к смертной казни, то это наказание «во уважение ходатайства его императорского высочества великого князя Михаила Павловича» было заменено на 20-летнюю каторгу с последующим поселением (Восстание декабристов. Материалы. Дела следственной комиссии. М., 1980. Т. XVII. С. 226 (далее: ВД)).

Когда декабристов стали ссылать в Сибирь, то Михаил Павлович, стремясь якобы смягчить участь подопечного, ходатайствует перед Николаем I и, спасая от Сибири, обрекает его тем самым на десятилетнее одиночное пребывание в крепостных казематах. Вот как, после пяти лет скитания по российским крепостям, Кюхельбекер оценивает положение, в котором он оказался благодаря великокняжескому участию: «Когда конец моим испытаниям? Несчастные мои товарищи по крайней мере теперь спокойны: если для них и кончились все надежды, то кончились и все опасения, грустно им - они горюют вместе, а я один, не с кем делиться тоской, которая давит меня, к тому же нет у меня и той силы характера, которая, может быть, поддержала бы другого» (Кюхельбекер В. К. Путешествие. Дневник. Статьи. Л., 1979. С. 69).

23 ЦГИА, ф. 1280, оп. 1, д. 8, л. 84.

24 ЦГВИА, ф. 36, оп. 5, д. 90, л. 11.

25 Подробно об этом см.: Коржов С. Узник Кексгольма // Ленинградская правда. 1984. 30 декабря. С. 4.

26 См.: Гордин А. Пушкин в Псковском крае. Л., 1970. С. 313.

27 Найти сведения о происхождении географического названия «Залазы» автору не удалось. Вл. Даль в «Толковом словаре» приводит несколько значений этого слова. На наш взгляд, наиболее подходящее: «Глухой кут, закоулок, скрытый уголок», что может указывать на характерные особенности расположения этого населенного пункта. Почтовая станция Залазы ко времени встречи Пушкина и Кюхельбекера находилась на территории Санктпетербургской губернии. Вот как характеризовался этот населенный пункт статистической комиссией в более позднее время: «Залазы, Лужского уезда, 3 стан, по Динабургскому шоссе. От уездного города в 80 км. Число дворов 18, мужского пола 92, женского - 102 (Список населенных мест Санктпетербургской губернии. По сведениям 1862 года. СПб., 1864. С. 98). Сейчас деревня Залазы (бывшая почтовая станция) находится в Псковской области, в Струго-Красненском районе.

28 См.: Карманный почтовый путеводитель, или Описание всех почтовых дорог Российской империи. СПб., 1831. С. 7.

29 Там же. «Феофилова Пустынь, Лужского уезда, село Ораниенбаумского дворцового ведомства, при р. Ощуни. От уездного города 57 км. Число дворов 17, мужского пола 84, женского 83. Церковь православная» (Список населенных мест... С. 93).

30 На почтовом тракте Москва - Петербург, в версте от Валдая, Новгородской губернии.

31 Световой день в это время года равен 10 часам. Если допустить, что при лунном освещении они ехали хотя бы 2 часа, то и тогда средняя скорость равнялась 8 верстам в час.

32 Дневник В.П. Шереметьевой. 1825-1826 гг. М., 1916. С. 10, 13-14, 17.

33 ЦГИА, ф. 1286, оп. 4, 1826 г., д. 712, л. 3 об.

34 Имя и отчество фельдъегеря Подгорного установил Л.А. Черейский (см.: Черейский Л.А. Пушкин и его окружение. Л., 1975. С. 315).

35 ЦГИА, ф. 1405, оп. 534, д. 61, л. 2.

36 ЦГАОР, ф. 98, оп. 1, д. 140, л. 9.

37 См.: Черейский Л.А. Пушкин и его окружение. С. 279; Керн А.П. Воспоминания. Дневники. Переписка. М., 1974. С. 41; Кунин В.В. Библиофилы пушкинской поры. М., 1979 (по указателю).

38 См.: Кунин В.В. Библиофилы пушкинской поры. С. 64.

39 См.: Эльзон М.Д. Две даты к биографии Пушкина // Временник Пушкинской комиссии. 1981. Л., 1985. С. 135.

40 Двидзария Г.А. Декабристы в Абхазии. Сухуми, 1970. С. 38.

41 Черейский Л.А. Пушкин и его окружение. С. 279.

42 ВД. Т. VIII. С. 365.

43 См.: Шешин А.Б. Декабристское общество в Гвардейском морском экипаже // Исторические записки. М., 1975. Т. 96. С. 107, 111, 115 и след.

44 ВД. Т. XIV. С. 293-297.

45 Там же. С. 307.

46 Русский архив. 1900. № 2. С. 30.

47 Кюхельбекер В.К. Лирика и поэмы. Л., 1939. Т. 1. С. XIV.

48 ВД. Т. XIII. С. 313.

14

Письма В.К. Кюхельбекера к С.Д. Комовскому

 
Кюхельбекер - Комовскому 1

 
Я несколько раз получил в награду за самые лучшие намерения - величайшие неприятности. И если бы не Ты, могу Тебя уверить, что никогда не решился предостеречь кого бы то ни было. Я знаю, что Ты очень добрый и честный мальчик, но не худо быть и осторожным. - Как искренний твой друг, который никакой прибыли не имеет Тебя обманывать или клеветать на кого бы то ни было, прошу Тебя быть осторожнее в рассуждении некоторых из наших господ. Помни, что нет ничего легче, как потерять свое доброе имя и что, будучи потеряно, оно невозвратимо.

Кюхельбекер.

 
1 Эта записочка писана на небольшом листке синей бумаги; сбоку приписано "издери" (чего К. не исполнил); относится она по-видимому к первой эпохе лицейской жизни 1-го курса. Можно сопоставить это дружеское обращение К-ра к К-му (который видимо пользовался полнейшим доверием) с рассказом самого Комовского о товарищах и товарищеских отношениях в Дневнике его, о предостережениях, которые он делал товарищу Корфу.

15

Письма В.К. Кюхельбекера к С.Д. Комовскому 1

 
Село Закуп,

14 февраля 1823.

1

 
Друг мой, Сергей Дмитриевич,

Твое милое письмо от 1 февраля меня очень обрадовало, хотя ты и больно журишь меня; хотя и называешь планы мои планами сумасбродной мечтательности. Ты их не знаешь, - итак не суди о том, чего не знаешь; самого меня ты помнишь только прежнего: я во многом, многом переменился. Но ссориться, любезный мой, за одно или два выражения слишком жестокие отнюдь не стану с тобой, потому что люблю тебя и вижу, что и ты принимаешь во мне нелицемерное участие.

Помни только, добрый Комовский: audiatur et altera pars2 -- особенно pars infelix3. Pour votre second reproche, que je suis l'ami de tout le monde, ma foi4, - как говаривал товарищ наш, Тырков, - ma foi! я никогда не полагал, чтобы я мог заслужить упрек сей. - Но еще раз: не хочу и не стану ссориться с тобою. Благодарю тебя от всей души за письмо твое и за дружеский совет служить в Москве при таком начальнике, каков К. Голицын. - Но comment faire?5 - Caput atro carbone notatum6, без связей, без всяких знакомств в Москве, без денег! Егор Антонович писал ко мне и предложил мне другое место, которое конечно также трудно получить, но не невозможно.

Впрочем и твое письмо для меня может быть полезным: если не удастся, о чем Энгельгардт для меня старается, поеду на удачу в Москву: авось судьба перестанет меня преследовать! Мысль же к тому будет подана мне тобою, и твоему доброму сердцу конечно будет приятно, если ты будешь первою отдаленною причиною перемены моего жребия!... Что говоришь ты мне о женитьбе, сильно, друг мой, на меня подействовало: верь, и мне наскучила бурная, дикая жизнь, которую вел доселе по необходимости. Тем более, что скажу тебе искренно - сердце мое не свободно и я любим - в первый раз - любим взаимно. Mais cela vous ne direz pas Ю mes parents, je ne veux pas, que cette nouvelle leur cause de nouvelles inquiИtudes7.

Твое письмо, милый мой Сергей Дмитриевич, я перешлю Энгельгарду: он взялся устроить мое счастие и после отеческого письма, которое он писал ко мне, не хочу для него никакой тайны. Пусть он судит о твоем проекте и решит между ним и собственным. Но надеюсь, что ты похлопочешь, чтоб он мне обратно переслал твое братское послание: оно для меня слишком дорого и не хочу потерять его.

Обнимаю и целую тебя. Верный друг и товарищ твой

Вильгельм.

 
NB. Получили ли вы в Петербурге мою трагедию8 и что об ней говорит Дельвиг? Напиши мне это! Сделай милость!

 
1 Биографические данные о В.К. Кюхельбекере (род. 10 июня 1797 г., умер 11 авг. 1846 г.) достаточно известны, см. между прочим очерк в кн. "Избранные стихотворения В.К. Кюхельбекера", Шо-де-фон: Ф.И. Бутурлин 1880, Веймар, тип. Ушмана, а потому помещать их здесь считаем излишним. См. ниже о К. в отделе "Лицей. поэзия". Эти два письма, как видно из надписи на 1-м Я. К. Г., переданы были ему, как и вышепомещенная записка, самим Комовским на лицейском обеде 19 окт. 1875 г.

2 следует выслушать и другую сторону (лат.)

3 сторону несчастливую (лат.)

4 на ваш второй упрек, что я друг всем на свете - ей-богу! (франц.)

5 как это сделать? (франц.)

6 Тяжела участь опозоренного (лат.)

7 Но не говорите этого моим родителям, я не хочу, чтобы эта новость причинила им новые беспокойства (франц.)

8 Предположение Я.К. Грота, что тут разумеется драмат. шутка "Шекспировы духи" (о которой речь идет в письме Пушкина к К. в дек. 1825 г. и которую П. называет комедией) едва ли верно, так как во 1-х автор не назвал бы это произведение трагедией, а во 2-х оно появилось в печати только в 1825 г. Здесь очевидно К. разумеет другое.

16

2 1

 
Комовский! чего ты хочешь от меня? быть правым... Хорошо, если это тебя утешает, будь прав. Даю тебе право называть меня сумасбродом и чем угодно. Par ce qu'il parait que Vous Vous plaisez Ю cette expression2. Я не хотел тебе уже более писать в первом пылу: беру перо, чтоб доказать, что, если я не ужился с людьми, то не потому, что не хотел, но потому, что не умел. Жестоко, бесчеловечно несчастного упрекать его несчастием: но ты оказал мне услуги; говорят, что ты любишь меня. Верю и надеюсь, что ты не понял, что значило говорить со мною в моих обстоятельствах твоим языком. Но кончим: заклинаю тебя всем, что может быть для тебя священным, не заставь меня бояться самих услуг твоих, если они тебе могут дать право растравлять мои раны. Вы, счастливцы! Еще не знаете, как больно душа растерзанная содрогается от малейшего прикосновения. Еще раз! кончим! Дай руку; я все забываю; но не пиши ко мне так, не пиши вещей, которые больнее смерти.

Мои родные тебя чрезвычайно полюбили: они тебе всегда будут признательны за твои старания. И я, мой друг, благодарю тебя. Облегчив свое сердце, помню одни твои попечения, одну твою приязнь и в эту минуту все прочее забываю: клянусь тебе, что участие твое меня тронуло до глубины души моей; - особенно, когда со стороны других моих друзей, которых назвать не хочу, вижу убийственнейшее равнодушие. Но Бог с ними! - Улинька особенно поручила мне тебе кланяться: она мне сказала, что ты любезный, приятный молодой человек. Желаю тебе, друг мой, во всем успехов и в свете, и в службе, и в счастии семейственном. Мои успехи кончились: волоса мои седеют на 26 году; надежды не льстят мне; радости были в моей жизни; но будут ли? Бог весть? -

Твой Вильгельм.

Надеюсь, что ты не сердишься на меня. Поклон мой Вольховскому, Малиновскому, Пущину: я ко всем трем буду писать со следующею почтой3.

 
1 Это письмо, если судить по словам К. о его 26-м годе, можно бы отнести и к второй полов. 1822 г., но судя по содержанию, вернее кажется, его отнести к 1823-му, т. е. признать его писанным в ту же пору, что и предыдущее, т. е. вероятно немножко позже.

2 Похоже, тебе нравится именно это выражение (франц.)

3 Вероятно эти письма (вместе с выше помещенной записочкой) разумеются в протоколе празднования Лицейской годовщины 1836 г., писанном Пушкиным: "читали письма, писанные некогда отсутствующим братом Кюхельбекером к одному из товарищей" (см. мою статью: "Празднование лицейских годовщин", СПб., 1910 г., стр. 24).

17

Воспоминания А. Рыпинского о встречах с Кюхельбекером в Динабургской крепости

Публикация Д.Б. Кацнельсон

Ценным источником изучения жизни декабристов являются мемуары польских патриотов. Участники польского национально-освободительного движения тридцатых и сороковых годов, сосланные на каторгу и на поселение в Сибирь, встретились там с декабристами. Русские революционеры заботились о польских патриотах, оказывали им материальную и моральную поддержку. Между русскими и поляками, подвергнувшимися репрессиям со стороны царского правительства, завязалась братская дружба. Многие из ссыльных поляков (Руфин Пиотровский, Юлиан Сабинский, Гаспар Маш ковский и др.) оставили мемуары, в которых вспоминают о декабристах с чувством любви и благодарности. Поляки рассказали читателям Польши, России, Западной Европы (некоторые мемуары появились за границей) о самоотверженной любви декабристов к родине, об их душевной красоте, о стремлении ссыльных русских революционеров облегчить жизнь местного населения, просветить его; подчеркивали, что простые люди, жители Сибири, преклонялись перед декабристами 1.

Среди польских мемуаров, посвященных декабристам, особо выделяются воспоминания Александра Рыпинского о Кюхельбекере. Рыпинский - поэт и фольклорист, участник польского восстания 1830-1831 гг.; в Сибири он не был: после разгрома восстания Рыпинский эмигрировал во Францию. С Кюхельбекером он познакомился в конце двадцатых годов: Кюхельбекер был заключен в Динабургскую крепость, а Рыпинский учился в Динабурге в школе прапорщиков. О знакомстве с Кюхельбекером Рыпинский рассказывает в одном из примечаний к своей книжке «Белоруссия» («Biał oruś». Paryż, 1840, str. 22-25).

Это - первое появившееся в печати свидетельство очевидца о судьбе одного из участников восстания 14 декабря. Перед читателем предстал образ декабриста, патриота и героя, обреченного царем на медленную мучительную смерть. Рассказ поляка Александра Рыпинского о дружбе с Кюхельбекером представляет интерес и для истории русско-польских культурных связей. Воспоминания Рыпинского рассказывают о дружеском общении с Кюхельбекером самого автора и двух его товарищей по школе прапорщиков - Александра Понговского и Тадеуша Скржидлевского. Они навещали декабриста, заключенного в крепости, читали с ним вместе 2, помогали ему переписывать его литературные произведения. Рыпинский не принадлежал к демократическому крылу польского национального движения: в его общественно-политических взглядах были элементы шляхетского консерватизма и национализма.

Как известно, большинство тайных шляхетских обществ двадцатых годов считало основным пунктом своей программы восстановление Польши в границах 1772 г. Требование шляхты присоединить к Польше белорусские и украинские земли противоречило прогрессивному историческому развитию белорусского и украинского народов и было подвергнуто критике со стороны Рылеева и H.М. Муравьева. Декабристы утверждали, что Польша должна быть восстановлена в своих этнографических границах. Крупнейшее тайное шляхетское общество «Towarzystwo patryotyczne narodowe» было консервативным по своей социальной программе. Переговоры представителей «Национального патриотического общества» с Пестелем, Бестужевым-Рюминым и Муравьевым обнаружили расхождение между польской организацией и декабристами во взглядах на общественно-политические и социальные вопросы. «Национальному патриотическому обществу» было чуждо выдвигавшееся Пестелем (в «Наказе Временному верховному правлению») требование демократического переустройства политического и социального строя Польши 3.

Русские дворянские революционеры, как известно, выдвинули лозунг независимости Польши. Героическая борьба декабристов против самодержавия оказывала воздействие на развитие прогрессивного направления в польском национальном движении, пробуждала в поляках чувство братской солидарности, стремление связать свою борьбу за независимость родины с борьбой передовых русских людей. Во время восстания 1830-1831 гг. большой популярностью пользовался среди прогрессивных патриотических кругов, в частности среди трудовых масс Варшавы, лозунг «За нашу и вашу свободу!». 25 января 1831 г. восставшая Варшава траурной манифестацией почтила память казненных декабристов. В манифестации вместе с обществом «Патриотический клуб» приняли участие народные массы 4. Любовь к декабристам, преклонение перед их высоким подвигом, солидарность с теми, кто продолжал освободительную борьбу в России, - нашли яркое выражение во многих документах польской народной революционной организации «Люд польский» (1835-1846) 5.

В книжке Рыпинского «Białorus» сказались противоречия, присущие идеологии автора, который, как сказано, хотя и был участником борьбы за независимость Польши, не принадлежал к числу борцов-демократов. С одной стороны, Рыпинский выражает в своей книге ненависть к царскому самодержавию, сочувствие декабристам, восторгается богатством и поэтичностью белорусского народного творчества, с другой - отрицает национальную самобытность белорусского народа и проповедует гармонию между классовыми интересами польской шляхты и белорусского крестьянства. Книжка Рыпинского состоит из рефератов о белорусском фольклоре, прочитанных в 1839 г. на заседаниях польского «Литературного обществу» в Париже. Рыпинский хотел, по его собственным словам, поделиться с товарищами по изгнанию воспоминаниями о родных местах (родился он в Новогрудском повете), познакомить их, хотя бы по памяти, с поэтическими произведениями, созданными белорусским народом (записи, сделанные Рыпинским, пропали во время восстания 1830-1831 гг. ).

Особенно подробно описывает Рыпинский народные похоронные и свадебные обряды, игры и пляски и приводит сопутствующие им песни. В книжке «Białoruś» почти не представлены обличающие польских помещиков и ксендзов сатирические сказки, предания и песни, которыми богат белорусский фольклор. Автор не пользовался приемами научной записи, фольклорные материалы, приведенные в его книге, отрывочны и даны в ложном тенденциозном толковании, поэтому научного значения «Białoruś» почти не имеет. Эта книжка известна в русской и белорусской фольклористической и этнографической литературе. Ее знал П.А. Бессонов, ошибочно именующий автора Кыпинским 6; несколько страниц посвящает ей А.Н. Пыпин в «Истории русской этнографии». «Автор не замечает внутреннего противоречия всей своей книжки, - пишет Пыпин, - он с жаром говорит о необходимости изучения народности, в данном случае белорусской, ждет здесь открытия национальной святыни - и в то же время признает эту народность только как польскую и, собственно говоря, желает ей исчезнуть» 7.

Отрицание национальной самобытности белорусского народа, которым проникнута книга Рыпинского, было справедливо осуждено передовыми представителями белорусской общественной мысли и фольклористики. Рыпинский не понимает исторического смысла русско-польских отношений начала XVII в., он с симпатией говорит о гетмане Жулкевском, осуществлявшем захватническую политику польских феодалов, - и это тоже характеризует шляхетско-националистические тенденции книги. Однако популярность декабристов в Польше была так велика, что даже столь далекие от демократического лагеря участники национального движения, как Рыпинский, восхищались подвигом русских революционеров, преклонялись перед ним. Знакомство с Кюхельбекером усилило протест Рыпинского против реакционной политики царского правительства, пробудило чувство солидарности с декабристами, вдохновило на борьбу за независимость Польши. Рыпинский рассказывает о том, какой большой след в его жизни оставило знакомство с Кюхельбекером, утверждает, что образ героя-декабриста навсегда сохранился в его душе.

Воспоминания Рыпинского должны занять значительное место среди мемуарных рассказов о Кюхельбекере. В этих воспоминаниях нашла свое отражение беззаветная преданность Кюхельбекера родине, несгибаемая сила его духа, многогранная образованность. Перед читателем возникает благородный и трагический образ русского поэта-революционера. Воспоминания Рыпинского проникнуты благоговейной любовью к герою-декабристу, восхищением его патриотическим подвигом.

Примечания

1 См. R. Piotrowski. Pamiętniki z pobytu na Syberii<P. Пиотровский. Записки, созданные во время пребывания в Сибири>. Poznań, 1860, t. III, str. 7-8; M. Janik. Dzieje Polaków na Syberii <M. Яник. История поляков в Сибири>. Kraków, 1928, str. 108, 199-204 (здесь приведены воспоминания Машковского и Сабинского); «Opisanie Zabajkalskiej krainy w Syberii», przez Agatona Gillera <Описание Забайкальского края Сибири, сделанное Агатоном Гиллером>. Lipsk, 1867, t. I, str. 285-286, а также другие мемуарные источники. Отрывки из воспоминаний ссыльных поляков о декабристах приведены в книге Леона Баумгартена «Декабристы и Польша» <Leon Baumgarten. Dekabryści a Polska). Warszawa, 1952.

2 В августе 1830 г. Тадеуш Скржидлевский писал Кюхельбекеру: «Посылаю кой- что новое Мицкевича Рыпинскому, пусть он с Вами их прочтет» ( «Декабристы и их время», 1951, стр. 41) (см. ниже прим. 1 к тексту «Воспоминаний» Рыпинского).

3 См. статью: И.И. Беккер. Декабристы и польский вопрос. - «Вопросы истории», 1948, № 3, стр. 65-74.

4 См. описание манифестации в статье: Е. Данелевич. Powstanie listopadowe <Ноябрьское восстание). - «Wiadomości historyczne», 1952, № 3, а также в названном сочинении Л. Баумгартена (стр. 197-205) и др.

5 «Lud Polski w emigracji» <Польский народ в эмиграции>. Jersey, 1854, str. 251 и др.

6 «Белорусские песни с подробными объяснениями их творчества и языка, очерками народного обряда, обычая и всего быта». Издал Петр Бессонов. М., 1872, стр. ХXIII.

7 А.Н. Пыпин. История русской этнографии т. IV. Пб., 1892, стр. 44.

18

<Воспоминания А. Рыпинского>*

Василий Карлович Кюхельбекер - тот самый, который, после того как раскрыли большую тайную организацию в Петербурге в 1825 г., был схвачен в Варшаве каким-то унтер-офицером, когда он, спасаясь бегством, пробирался, переодетый кучером, в Германию. Я познакомился с ним в крепости Динабург, когда он, приговоренный к 15-ти годам каторжных работ, лишенный рангов, чинов, орденов и дворянского звания, уже почти пятый год нес бремя тяжелого наказания; не раз я с товарищем Александром Понговским или Тадеушем Скржидлевским 1 убегали из школы прапорщиков навещать его то в лазарет, то опять в тюрьму. Этот человек великой души, немец или швед по фамилии, родился где-то в окрестностях Петербурга или в самой столице и был истинным сыном своей новой родины, которую больше жизни любил, так же, как сами Рылеев, Бестужев и Пестель <...>

Ему предстояло перед изгнанием в Сибирь провести еще несколько лет в Динабурге, и он спокойно просидел бы эти годы в своей камере в халате, если бы посещения тюрьмы проезжавшим мимо тираном не нарушали столь дорогого для него покоя 2; зловещее предзнаменование этих посещений: Кюхельбекеру брили по-арестантски лоб и запрягали больного, с киркой в руке, в тачку. Как ясный месяц блестит среди бесчисленного множества тусклых звезд, так и его благородное, бледное, исхудалое лицо с выразительными чертами выделялось сиянием духовной красоты среди огромной толпы преступников, одетых, как и он, в серый «мундир» отверженных. Сильное и закаленное сердце, должно быть, билось в его груди, если уста, этот верный передатчик наших чувств, никогда ни перед кем не произнесли ни слова жалобы на столь суровую долю. Молчал он - молчал и ждал конца своих страданий!..

О, да, воистину, кто знал его ближе, тот любил, ценил, восхищался и благоговел перед ним, а кто с ним провел хоть несколько вечерних часов, не мог не обнаружить в нем редкого ума, кристально-чистой души и глубокой образованности. Даже на лице солдата, простоявшего хотя бы несколько минут на страже у его дверей, появлялось выражение преклонения и уважения всякий раз, когда неожиданный свет, излучаемый лицом этого необыкновенного узника, ударял ему (солдату) в глаза - ибо кого бы не тронул этот волнующий образ невинно терзаемой небесной добродетели, это повторное издание христовых мук, верное описание которых не под силу моему перу.

Еще и сегодня стоит перед моим мысленным взором виденное мною дважды во всем его чарующем сиянии это святое бритое чело, о котором могу сказать только словами Мицкевича: И голова его, обритая насильем, Дельфина голова над шумной глубиною, - Что в тысячной толпе над волнами голов Все это в памяти хранимо будет мною, Так смело высилась, горда и непокорна, Чтоб верным компасом на жизненном Как образ правоты, замученной позорно, пути Как в час перед грозой, меж пенистых Меня к великому свершению вести. валов, И бог меня забудь, когда о том забуду! 3 <...>

Единственным его занятием, единственной отрадой в тюрьме была литература. Я переписывал ему, помню, по-русски для печати прекрасную трагедию под заглавием «Шуйские», из времен захвата Москвы Жулкевским; это произведение его почтенная мать должна была анонимно опубликовать в его пользу. Меня привлекло к нему то, что в этом произведении он наделил нашего великого полководца благородным характером, а еще больше то, что он привел дословный перевод с польского речи Жулкевского, взятой из исторических песен уважаемого ветерана польской литературы, которого мы в нашем обществе по заслугам почитаем 4 <...> В этой работе мы сами все ему помогали...

Примечания

1 В сб. «Декабристы и их время» (1951) опубликовано письмо Ф.Э. Скржидлевского (имя Тадеуш переводилось на русский язык - Фаддей) Кюхельбекеру (1830) в Динабург (стр. 40-41, публикация В.Н. Орлова). Фамилия прочитана неверно (Скржидлевcкий); в письме упоминается и Рыпинский. В.Н. Орлов на основе опубликованного им письма Скржидлевского справедливо утверждает, что поляки Скржидлевский и Рыпинский относились к Кюхельбекеру дружески, прекрасно знали его произведения и сыграли существенную роль в занятиях Кюхельбекера польским языком, в ознакомлении его с польской поэзией. Комментируя письмо, В.Н. Орлов не дает, однако, никаких сведений о Скржидлевском и Рыпинском. Приводимое воспоминание Рыпинского, в котором упоминается и Скржидлевский, освещает историю дружеского общения Кюхельбекера с польскими патриотами в Динабурге.

2 Динабург находился на пути из Петербурга в Германию. Николай I и члены его семьи во время поездок за границу останавливались на ночевку в Динабурге.

3 Рыпинский цитирует драматическую поэму Мицкевича «Дзяды» (III часть, 1832), монолог узника-патриота Яна Соболевского (I сцена; стихи Мицкевича приводим в переводе В. Левика. - Собр. соч. Мицкевича. T. III. М., 1952, стр. 147). Соболевский рассказывает товарищам по заключению о впечатлении, которое произвела на него встреча у ворот тюрьмы с польским юношей-борцом, жертвой царских репрессий; бритый по-арестантски, закованный в кандалы, он должен был следовать по этапу в Сибирь; мужественный юноша обратился к собравшейся около тюрьмы толпе с призывом к национально-освободительной борьбе. В III части «Дзядов» Мицкевич тепло и с любовью нарисовал образ декабриста А.А. Бестужева и другого, не названного по фамилии русского офицера (как полагают, Рылеева); поэт показал, что их связывают с польскими патриотами узы дружбы и братства (VIII сцена).

4 Речь идет об «Исторических песнях» (Spicury historyczne, 1816) известного польского поэта-драматурга, сподвижника Костюшки, Юлиана Немцевича. Кюхельбекер, вслед за Рылеевым, интересовался творчеством Немцевича. Кюхельбекер читал его сочинения на польском языке (см. Пушкин, т. XIV, стр. 116-117) Далее следуют строфы из «Думы о Станиславе Жулкевском» Ю. Немцевича.

*Перевод с польского.

19

Литературная деятельность Кюхельбекера накануне 14 декабря

(По неизданным письмам А.Е. Измайлова)

Сообщение М.К. Константинова

В Рукописном отделе Института русской литературы хранятся письма А.Е. Измайлова к его двоюродному племяннику, Павлу Лукьяновичу Яковлеву 1. П.Л. Яковлев (родной брат М. Л. Яковлева, лицейского товарища Пушкина и Кюхельбекера) - второстепенный литератор двадцатых-тридцатых годов. Письма Измайлова к Яковлеву - интересный памятник литературной жизни первой четверти XIX в. Исследователи уже не раз обращались к ним. Были опубликованы выдержки из писем, касающиеся восстания 14 декабря 2, выдержки, содержащие упоминания о Пушкине 3, и выдержки на разные литературные темы 4. В этих же письмах встречаются упоминания о Кюхельбекере, представляющие несомненный интерес: они освещают некоторые моменты биографии поэта-декабриста, в частности последние месяцы его жизни на свободе. Подлинной дружеской близости между Кюхельбекером и Измайловым, конечно, не было и не могло быть. Измайлов плохо представлял себе внутренний мир Кюхельбекера и не догадывался о том, что Кюхельбекер связан с революционной организацией; узнав об участии поэта в восстании 14 декабря, он был глубоко поражен. Измайлова и Кюхельбекера сближали литературные интересы - и только.

Знакомство Кюхельбекера с Измайловым состоялось вскоре после выхода. Кюхельбекера из Лицея. По всей вероятности, познакомил их М.Л. Яковлев. С 1818 г. Измайлов начал издавать журнал «Благонамеренный», и бывшие лицеисты на первых порах энергично поддерживали молодой литературный орган. В «Благонамеренном» сотрудничали Дельвиг, Илличевский, М. Яковлев, Кюхельбекер; поместил в журнале одно стихотворение и Пушкин 5. Стихотворение Кюхельбекера («Осень») появилось в первом же номере журнала. В 1818 г. Кюхельбекер напечатал у Измайлова восемь стихотворений; однако, по мере того, как литературная и общественная позиция «Благонамеренного» вырисовывалась все яснее, участие Кюхельбекера и его друзей в журнале сделалось менее активным - впрочем, оно никогда не прекращалось. После 1820 г. Кюхельбекер не напечатал в журнале Измайлова ни одного стихотворения, но нередко пользовался (как и другие литераторы его круга) страницами «Благонамеренного» для критических выступлений и журнальной полемики.

В 1822 г. он поместил в журнале обширный разбор поэмы С. Боброва «Херсонида» 6. Эта статья имела большое принципиально-теоретическое значение: в ней впервые были обоснованы критические воззрения Кюхельбекера на проблему поэтического языка. А в 1824 г. Кюхельбекер выступил в том же журнале с полемической статьей против критики «Сына отечества» («Ответ г. С.... на его разбор 1-й части „Мнемозины”, помещенный в 15 № „Сына отечества”») 7. Следует добавить, что сотрудничество Кюхельбекера в «Благонамеренном» очень неполно отражено в литературе.

В «Библиографии» H.М. Ченцова из одиннадцати стихотворений Кюхельбекера, напечатанных в «Благонамеренном» за 1818-1820 гг., отмечено только одно; в наиболее полном издании стихотворений Кюхельбекера (под редакцией Ю.Н. Тынянова) не учтены стихи, помещенные в «Благонамеренном» в 1819 г. Между тем в 1819 г. там были опубликованы два очень примечательных стихотворения Кюхельбекера: «Мечта» ( «Один над озером вечернею порою») 8 и «Вакхическая песнь» («Что мне до стишков любезных») 9. Не включено в издание, вышедшее под редакцией Тынянова, и одно стихотворение 1818 г. - «К соловью» («Звуками сладости»)10. Критические же статьи Кюхельбекера, опубликованные в «Благонамеренном», в большей своей части не учтены и забыты. Кюхельбекер часто встречался с Измайловым в известном салоне С.Д. Пономаревой, постоянным посетителем которого был и П.Л. Яковлев 11. По свидетельству В.И. Панаева (впрочем, не вполне достоверному), именно П.Л. Яковлев ввел в салон Пономаревой и своего дядю, Измайлова, и лицейских друзей своего брата: Дельвига и Кюхельбекера. В 1817-1820 гг. П.Л. Яковлев стоял очень близко к кругу друзей Пушкина. В мае 1820 г. он вместе с Дельвигом провожал отправлявшегося в изгнание Пушкина до Царского села.

В 1820 г. П.Л. Яковлев был назначен секретарем российской миссии в Бухаре и временно покинул Петербург. Тогда-то и началась его интенсивная переписка с Измайловым. Переписка сохранилась только в одной своей части: известны лишь письма Измайлова, ответные письма Яковлева утрачены. В письме от 13 сентября 1820 г. впервые встречается имя Кюхельбекера: «Виль<гельм> Кюх<ельбекер> уехал отсюда в чужие край с A.Л. Нарышкиным... » и т. д. 12

В экспедиции Яковлев пробыл недолго, - уже в следующем году он возвратился в Петербург, почти одновременно с приехавшим из-за границы Кюхельбекером. К этой поре относится, вероятно, и их наибольшая близость. 21 августа 1821 г. Кюхельбекер написал в альбом Яковлева несколько строк о себе: «Кюхельбекер - странная задача для самого себя - глуп и умен, легковерен и подозрителен; во многих отношениях слишком молод, в других - слишком стар; ленив и прилежен. Главный порок его - самолюбие: он чрезвычайно любит говорить, думать и писать о самом себе; вот почему все его пьесы довольно однообразны. Он искренно любит друзей своих, но огорчает их на каждом шагу. Он во многом переменился и переменится, но в некоторых вещах всегда останется одним и тем же. Его желание, чтобы друзья о нем сказали: он - чудак, но мы охотно бываем с ним; мы осуждаем его за многое, но не перестанем быть к нему привязанными» 13. К этому же времени следует отнести карикатуры Яковлева на Кюхельбекера и на Дельвига.

В конце 1822 г. П.Л. Яковлев снова на год покинул Петербург; осенью 1824 г. он перешел на службу в Москву, а оттуда - в Вятку, где находился с 1825 по 1827 г. Сохранившиеся письма Измайлова относятся главным образом к тому времени, когда Яковлев жил в Вятке. Первое упоминание о Кюхельбекере встречается в письме от 20 ноября 1824 г. (адресованном еще в Москву), но в нем не содержится каких-либо фактических сведений о поэте, который тоже находился тогда в Москве. Измайлов называет имя Кюхельбекера лишь в связи с его полемической статьей в «Мнемозине», направленной против Булгарина («А славно отделали его <Булгарина> кн. Одоевский и Кюхельбекер. Вчера только выпросил я у Сленина „Мнемозину” и не успел еще всю прочесть») 14.

Чаще встречается имя Кюхельбекера в письмах 1825 г., когда после трехлетнего отсутствия он снова возвратился в Петербург, претерпев многочисленные неудачи: «Мнемозина» принесла лишь новые материальные затруднения; поездка в Шотландию, где Кюхельбекеру предлагали должность «профессора русского и славянского языков», не состоялась; попытки устроиться на какую-либо службу, соответствующую его интересам, оставались безрезультатными; вместе с тем рушились мечты о женитьбе на любимой девушке 15. В поисках заработка, измученный нуждой, Кюхельбекер вынужден был в это время стать сотрудником «Сына отечества»; издатели этого журнала, Булгарин и Греч, в ту пору охотно предоставляли его страницы молодым литераторам прогрессивного лагеря.

Греч и Булгарин быстро оценили Кюхельбекера и попытались превратить его в своего журнального поденщика. Одно время Кюхельбекер даже жил на квартире у Греча. Греч выпустил отдельным изданием «драматическую шутку» Кюхельбекера «Шекспировы духи» и обещал издать том его стихов и прозы. Кюхельбекер, однако, плохо верил этим обещаниям; к тому же, вынужденная связь с беспринципными «литературными торгашами» все больше и больше тяготила его, и он усиленно искал путей для разрыва с ними. На этой почве и произошло его новое сближение с Измайловым. Кюхельбекер вновь сделался сотрудником «Благонамеренного», помог Измайлову организовать издание альманаха «Календарь муз» и вел с ним переговоры о совместном издании журнала. Все это выясняется из писем Измайлова. Этот второй период сотрудничества Кюхельбекера в «Благонамеренном» совершенно не освещен в литературе. Нет никаких упоминаний о нем ни у H.М. Ченцова, ни у Ю.Н. Тынянова; не говорит о нем и Н.И. Мордовченко в своем очерке критической деятельности Кюхельбекера 16.

Между тем Кюхельбекер поместил в 1825 г. в «Благонамеренном» за своей полной подписью большую рецензию на «Славянскую грамматику» Пенинского и «Древнюю историю» Арсеньева 17. Рецензия эта чрезвычайно существенна для выяснения воззрений Кюхельбекера на историю русского языка и задачи изучения истории и должна быть отнесена к важнейшим памятникам литературного наследия Кюхельбекера. В дальнейшем Кюхельбекер намеревался стать постоянным сотрудником журнала и занять в нем ведущее положение. Этот план, конечно, был совершенно нереален: союз с Измайловым - человеком, стоящим на иных литературных и политических позициях, неминуемо должен был распасться. Этот временный союз свидетельствует лишь о напряженных и страстных попытках Кюхельбекера найти для себя постоянную литературную трибуну 18.

Первая встреча Измайлова с Кюхельбекером произошла вскоре после приезда Кюхельбекера в Петербург. 11 мая 1825 г. Измайлов сообщил Яковлеву несколько выписок из своего дневника. 27 апреля записано: «Обедал у больного Никитина 19, секр<етар>я Общ<ества> соревущих и встретил там - кого? Кюхельбекера! - Дик, но мил! Право, я люблю его: он благородный малый! Булгарин подличал перед ним и клялся ему в дружбе...» Летом же состоялось, видимо, и соглашение о будущем постоянном сотрудничестве Кюхельбекера в журнале Измайлова.

16 августа Измайлов сообщал своему корреспонденту: «...Сей час ушел от меня будущий мой сотрудник по журналу... угадай кто? - Вил<ьгельм> Кюх<ельбекер>. Этот благородный малый не мог ужиться с двумя литературными торгашами, которые, как говорит он, имеют все достоинства, кроме честности. Он сам вызвался издавать со мною с будущего года журнал на тех самых условиях, какие сделали с ним Греч и Булг<арин>. Я очень рад такому доброму товарищу. В случае, если получу вице-губернаторское место, передам ему совсем журнал, и он может иметь от него изрядный доход <...> Козлов (слепец) обещал давать для Благона<меренного> свои пьесы, если я соединюсь с Кюхельбекером 20. Обещал также дать и для альманаха. Кюхельбекер хотел написать и к Пушкину» 21.

Упоминание о вице-губернаторстве имело прямое основание. Измайлов усиленно хлопотал в это время об этой должности - и, несомненно, надежда на возможность в случае отъезда Измайлова сделаться полноправным хозяином журнала послужила основной причиной нового сближения Кюхельбекера с Измайловым. Интересны сообщения о Кюхельбекере в письме Измайлова от 16 ноября 1825 г.: «...Кюхельбекер едва ли будет моим сотрудником по журналу: он надеется получить при Черноморском флоте место... профессора словесности и будет читать лекции морским офицерам».

И вслед за этим: «Вечером в 9 часов. Знаешь ли где я теперь? В кабинете Я.К. Кайданова 22. Сейчас списал для тебя стихи Кюхельбекера на смерть Чернова. Стишки не так-то хороши, но писаны от всей души». И далее: «...Злодей Бируков возвратил мне без скрепа твою смесь. Сколько наставил он NB против барской спеси и приказных справок. Не пропустил он еще одной полемической пьесы Кюхельбекера против Булгарина...»23. К письму приложен на особом листке и текст стихотворения; здесь оно озаглавлено: «Чернову».

Это письмо полностью не было опубликовано, но о том, что существовал измайловский список стихотворения «На смерть Чернова», известно давно. Впервые на письмо Измайлова указал Ю.Г. Оксман в комментариях к стихотворениям Рылеева в издании «Библиотека поэта»; в недавнее время это письмо стало исходным пунктом для предпринятого некоторыми исследователями пересмотра вопроса о том, действительно ли стихотворение «На смерть Чернова» принадлежит Рылееву. Основываясь именно на письме Измайлова, Н.И. Мордовченко предложил вернуться к первоначальной традиции, по которой авторство стихотворения «На смерть Чернова» приписывалось не Рылееву, а Кюхельбекеру. Аргументацию Н.И. Мордовченко приняли Б.С. Мейлах и В.Н. Орлов. По мнению В.Н. Орлова, решающую роль в споре должно играть именно это письмо Измайлова, которое нужно рассматривать как «безоговорочное свидетельство вполне осведомленного современника» 24.

Доводы сторонников «кюхельбекеровской версии» подробно изложены в напечатанной выше статье А.Г. Цейтлина, где цитируется также и настоящее письмо. Сам А.Г. Цейтлин - сторонник «рылеевской версии»; его аргументацию можно дополнить и усилить весьма существенными соображениями. Если бы Измайлов действительно был так хорошо «осведомлен», как предполагает В.Н. Орлов, то он, несомненно, знал бы и все подробности о дуэли и похоронах. Между тем его письма к Яковлеву доказывают, что об этих событиях он знал очень мало. О самой дуэли он сообщал своему корреспонденту 11 сентября: «Вчера утром был у нас на Выборгской стороне поединок. Какой-то Чернов вызвал на дуэль флигель-адъютанта Новосильцова за то, что тот отказался жениться на его сестре. Чернов попал Новосильцову в голову <...>, а Новосильцов Чернову в брюхо <...> К вечеру оба умерли. Рылеев был у Чернова секундантом и, кажется, еще А. Бестыжев, или, попросту сказать, Алексашка-Завирашка» 25.

Письмо это почему-то было отправлено не сразу, и на нем к словам «оба умерли» сделана сноска: «Не так. Чернов попал Новос<ильцову> в брюхо, а Нов<осильцов> Чернову в голову. Новосильцов жил после дуэли около недели, а Чернова похоронили 27 ч<исла>. Примеча<ние> 29 сентября». Из этого письма видно, как далек был Измайлов от тех кругов, которые принимали ближайшее участие и в самой дуэли и в организации похорон. Он неправильно называет в числе секундантов А.А. Бестужева, не знает подробностей ранения и смерти дуэлянтов и совершенно не осведомлен об общественном характере похорон Чернова, организованных семеновскими офицерами. А между тем сведения о дуэли и похоронах были довольно широко распространены. Так, известный вестовщик-сплетник К.Я. Булгаков писал брату: «Третьего дня встретил я великолепные похороны Чернова. Его хоронили офицеры семеновские на свой счет» 26.

Жадно ловивший всякие слухи и аккуратно сообщавший их своему корреспонденту, Измайлов, конечно, не преминул бы сообщить и эти подробности, но он не знал их. Не слышал он ничего, как явствует из данного письма, и о стихах «На смерть Чернова», и о предсмертной записке Чернова. О стихотворении «На смерть Чернова» Измайлов узнал впервые лишь 16 ноября, то есть более чем через полтора месяца после похорон. Известно, что похороны Чернова имели значение политической демонстрации, что организаторы их широко рассылали приглашения, адресуя их лицам с определенной общественной репутацией. Измайлова среди приглашенных не было. Наконец, следует обратить внимание и на источник знакомства Измайлова со стихотворением «На смерть Чернова».

Список стихотворения Измайлов получил не от самого Кюхельбекера, с которым в это время был близок, и не от кого-либо из лиц, принадлежащих к кругу будущих декабристов, - а от человека, чуждого передовым общественным кругам. Повторяем, все это не только не позволяет говорить о какой-то исключительной «осведомленности» Измайлова, но, наоборот, свидетельствует о том, что он совершенно не был в курсе событий: в частности, Измайлов ничего не знал о вызванном дуэлью общественном возбуждении. То же письмо Измайлова (от 16 ноября 1825 г. ), из которого мы узнаем о списке стихотворения «На смерть Чернова», пополняет наши сведения о намерении Кюхельбекера поступить на службу во флот. Об этом же намерении пишет Измайлов и в письме от 25 ноября: «<...> Участь Кюхельбекера еще не решена. Не известно, наверное, побудет ли он в Севастополе или нет. Обещается и в Севастополе быть мне верным сотрудником».

Эти планы и соответственные переговоры были, видимо, оборваны наступившими событиями. Но за десять дней до восстания Кюхельбекер писал матери: «Я почти уверен, что получу очень выгодное место в Крыму: это место профессора литературы, которое адмирал Грейг учреждает для образования офицеров его ведомства. У меня сильная рекомендация адмирала Шишкова и Ивана Матвеевича Муравьева-Апостола» 27. Вот последнее упоминание имени Кюхельбекера, мелькнувшее в письмах Измайлова до 14 декабря: «...B пятницу иду с Кюхельбекером к слепому и безногому поэту Козлову - за стихами для Календаря муз» (письмо от 26 ноября). Это письмо позволяет установить активное участие Кюхельбекера в организации альманаха Измайлова «Календарь муз», что, в свою очередь, свидетельствует о том, что Кюхельбекер был деятельным сотрудником альманаха.

В «Библиографии» H.М. Ченцова о сотрудничестве Кюхельбекера в «Календаре муз» не упомянуто; Ю.Н. Тынянов называет только три стихотворения Кюхельбекера, помещенные в альманахе; между тем вклад поэта в этот альманах в действительности был гораздо значительнее: он поместил в «Календаре муз» восемь стихотворений. Имя Кюхельбекера в альманахе не названо, но под несколькими стихотворениями стоит подпись: «К. » и «К-ъ». В оглавлении все они сгруппированы вместе, как принадлежащие одному лицу, фамилия которого обозначена литерой К. Среди них имеются стихотворения, которые напечатаны без всякой подписи.

Установить, чье имя скрыто под буквой К., не составляет труда: из восьми стихотворений этого цикла - пять известны как стихи Кюхельбекера. Три из них: «Надовесская похоронная песнь», «Молитва воина» и «Охотничья песнь» включены в собрание стихотворений Кюхельбекера под редакцией Ю.Н. Тынянова со ссылкой на «Календарь муз»; два стихотворения: «Первое раскаяние» и «К ***» («Так! Легко мутит мгновение») включены в это издание без ссылки. Стихотворение «К ***» было «как неизданное» опубликовано Ю.Н. Тыняновым (по автографу) на страницах «Литературного наследства» 28 и отнесено (на основании «характерных особенностей стиха и языка») к периоду, наступившему непосредственно после окончания Лицея (1817-1818 гг. ). В автографе оно первоначально было озаглавлено: «К другу». Ю.Н. Тынянов полагал, что адресовано оно Пушкину или Дельвигу.

В последней строфе Кюхельбекер писал: Неразрывны наши узы! В роковой, священный час, Скорбь и радость, дружба, музы Души сочетали в нас! Эти строки Ю.Н. Тынянов считал решающими для датировки: «„Роковой священный час“ - по-видимому, разлука по окончании Лицея». Однако тот факт, что это стихотворение было опубликовано в «Календаре муз» накануне 14 декабря, позволяет поставить под сомнение и самый смысл стихов. Не содержат ли слова «роковой, священный час» намека на предстоящие события, - и в таком случае уместно поставить вопрос, не посвящено ли оно кому-либо из поэтов-декабристов, новых друзей Кюхельбекера: Одоевскому или Рылееву (вероятнее всего, Рылееву)?

Три стихотворения: «Надгробие» («Сажень земли, мое стяжанье»), «К радости» («Не порхай, летунья радость») и «К Филону» («Должно, Филон, и с тобою расстаться! Ты знал мое сердце») - не вошли ни в одно из собраний стихотворений Кюхельбекера и не указаны ни в одной из посвященных ему работ, но их принадлежность Кюхельбекеру следует считать бесспорной. Имя Филона заставляет вспомнить о неоконченной трагедии Кюхельбекера «Архилох». Первые наброски поэмы принято относить (на основании упоминания в дневнике и в черновых записях) к 1833-1834 гг. 29

Не свидетельствует ли стихотворение «К Филону» о каких-то более ранних замыслах поэта, обновившихся позднее, в крепости, когда он читал главы о греческих поэтах в «Истории Греции» Гиллиса? Имя Кюхельбекера было устранено Измайловым из альманаха, очевидно, в последний момент. Цензурное разрешение помечено 15 октября 1825 г., но альманах задержался печатанием. Приведенные выше отрывки из писем Измайлова свидетельствуют о том, что еще в конце ноября Кюхельбекер просил для альманаха стихов у Козлова. Альманах вышел в свет не ранее конца января 1826 г.; во всяком случае, еще 5 января Измайлов пересылал П.Л. Яковлеву в Вятку корректурные листы 30.

Альманах запоздал - и этой задержкой Измайлов воспользовался не только для изъятия имени Кюхельбекера, но и для некоторых дополнений. Ему удалось включить в «Календарь муз» два стихотворения, являющиеся непосредственными откликами на события 14 декабря: казенные вирши Бориса Федорова «На смерть Милорадовича» («Пал в славе от руки бесславной», - восклицал Федоров) и верноподданнические стихи некоего А. Севринова (сотрудника «Благонамеренного») «Подражание псалму XX», сопровожденные многозначительной датой «15 декабря 1825 г. ». Автор возносил хвалу «царю небесному» за чудесное спасение «царя земного» и выражал надежду, что «рука царя» найдет «преступных, злоумышляющих врагов», даже если они окажутся «в местах сокрытых, недоступных» (прямой намек на Кюхельбекера, о розыске которого уже были расклеены объявления); утверждал, что их «плод с лица земли сотрется», а сами они «смирятся» и «пожрутся пламенем» и т. д.

Таким образом, судьба и здесь «сыграла злую шутку» над «вечным неудачником», как именовали Кюхельбекера его друзья: альманах, в составлении которого он принимал столь деятельное и живое участие, альманах, где были помещены его собственные стихи, содержал и первое издевательство в стихах над ним самим, над его ближайшими друзьями и над их великим подвигом 31. Измайлов не только предоставил страницы своего альманаха для казенных виршей, в которых поносились декабристы, но и сам в письмах к Яковлеву издевался над Кюхельбекером, сообщая своему корреспонденту разные слухи и толки о 14 декабря 32.

Как ни малочисленны упоминания о Кюхельбекере в письмах Измайлова, в совокупности они представляют все же немалый интерес, сообщая весьма существенные, неизвестные ранее, детали, ценные для биографии поэта-декабриста. Они значительно расширяют и сведения о его литературной деятельности накануне декабрьских событий и позволяют уточнить вопрос о составе его литературного наследия.

Примечания

1 ИРЛИ. Шифр 14163/LXXVIII, б. 7.

2 М.К. Азадовский. 14 декабря в письмах А.Е. Измайлова. - «Памяти декабристов», т. I. Л., 1926, стр. 238-248.

3 «Лит. наследство», т. 58, 1952, стр. 35-36, 47-48, 50-52.

4 Пользовались выдержками из писем и комментаторы сочинений Рылеева (изд. «Библиотека поэта». Под ред. Ю.Г. Оксмана. Л., 1934, стр. 394), Дельвига («Библиотека поэта». Под ред. Б.В. Томашевского. Л., 1934, стр. 46, 61, 486), «Воспоминаний Бестужевых» (под ред. М.К. Азадовского. Л., 1951, стр. 69- 698); одно письмо (содержащее легенду о «рогатом попе») опубликовано М.К. Азадовским в комментариях к «Русским народным сказкам А.И. Афанасьева», т. II. Л.-М., 1938, стр. 629-630.

5 В «Благонамеренном» было опубликовано три стихотворения Пушкина: «Надпись к портрету В. А. Жуковского» (1818, № 7), «Молдавская песнь» (1821, № 10) и отрывок из «Кавказского пленника» (1822, № 36), но только первое стихотворение было передано в журнал непосредственно самим Пушкиным. «Молдавская песнь» появилась первоначально в «Сыне отечества» (1821, № 15), но с ошибками, вследствие чего Пушкин разрешил перепечатать его в «Благонамеренном»; отрывок же из «Кавказского пленника» был перепечатан из вышедшего в свет отдельного издания поэмы.

6 «Благонамеренный», 1822, № 11, стр. 409-429 и № 12, стр. 453-465.

7 Там же, 1824, № 9, стр. 208 - 213.

8 «Благонамеренный», 1819, № 4, стр. 209; подпись: В. л. ч. л. м. («ч» - опечатка, вм. «г»).

9 Там же, № 7, стр. 11-12; подпись: Вильгельм К.

10 Там же, 1818, № 6, стр. 269; подпись: Вильгельм.

11 Сводка биографических сведений о П.Л. Яковлеве (1796-1835) сделана в статье И.Н. Медведевой «Павел Лукьянович Яковлев и его альбом». - «Звенья», VI, 1936, стр. 101-133; там же дана характеристика его литературной деятельности.

12 Эта выдержка приведена Б.В. Томашевским во вступительной статье к Полн. собр. стих. А.А. Дельвига («Библиотека поэта». Л., 1934, стр. 46), но с незначительной ошибкой: «удрал» вм. «уехал».

13 См. «Звенья», VI, стр. 128. - Альбом П.Л. Яковлева хранится в Рукописном отделении ИРЛИ (ф. № 244, оп. 1, № 32; цитированная запись Кюхельбекера находится на лл. 36 об.-37).

14 Измайлов имеет в виду «Разговор с Ф.В. Булгариным» Кюхельбекера и «Прибавление к предыдущему Разговору, или Замечания на статью, напечатанную в № 38 „Сына отечества” под заглавием: Журнальные статьи к. Од<ое>вск<ого>» («Мнемозина», ч. III, 1824, стр. 157-188).

15 См. Ю.Н. Тынянов. В. Кюхельбекер (По новым материалам). - «Лит. современник», 1938, № 10, стр. 192-193; Кюхельбекер, т. I, стр. XXXVIII-XXXIX.

16 Н.И. Мордовченко. В.К. Кюхельбекер как литературный критик. - «Ученые записки Ленинградского Гос. университета». Серия филолог. наук, вып. 13. 1948, стр. 60-100.

17 «Благонамеренный», 1825, № 37-38, стр. 335-350. Н.П. Колюпанов утверждал, что Кюхельбекер поместил в «Благонамеренном» разбор «Евгения Онегина» (Н.П. Колюпанов. Биография А.И. Кошелева, т. 1, кн. 1. М., 1889, стр. 539), но это ошибка: критический разбор первой песни «Евгения Онегина» был написан для «Благонамеренного» самим Измайловым.

18 Об отношении Кюхельбекера к Измайлову свидетельствует сохранившийся в рукописи набросок «Обозрения российской словесности 1824 года», написанный им, очевидно, еще до приезда в Петербург (опубликовано Б.В. Томашевским в сб.: «Литературные портфели», кн. 1. Время Пушкина. Пг., 1923, стр. 72-79). Точное заглавие статьи Кюхельбекера: «Минувшего 1824 года военные, ученые и политические достопримечательные события в области российской словесности» (часть «Обозрения» написана В.Ф. Одоевским). Кюхельбекер писал об Измайлове: «А. Измайлов - также классик, простодушен, дюж, забавен, откровенен, не лишен веселости» (стр. 73).

19 Андрей Афанасьевич Никитин (род. в конце XVIII в. - ум. 1855) - преподаватель риторики, логики, поэзии, мифологии и российского сочинения в Горном кадетском корпусе, впоследствии статс-секретарь Государственного совета; был организатором и бессменным секретарем Вольного общества любителей российской словесности (или иначе: Общества соревнователей просвещения и благотворения).

20 В дневнике И.И. Козлова за 1825 г. неоднократно отмечены посещения Кюхельбекера (К.Я. Грот. Дневник И.И. Козлова. СПб., 1906, стр. 12: записи от 12 мая и 12 июня); записи второй половины 1825 г. утрачены. Стихи Козлова в «Календаре муз» не появились.

21 Пушкин участия в «Календаре муз» не принимал; вряд ли Кюхельбекер и обращался к нему с просьбой о поддержке альманаха.

22 Яков Кузьмич Кайданов (1779-1855) - профессор Медико-хирургической академии и ее ученый секретарь; совладелец бумажной фабрики.

23 См. обзор М.К. Азадовского (стр. 724).

24 «Декабристы. Поэзия. Драматургия. Проза. Публицистика. Литературная критика». Составил Вл. Орлов. М.-Л., 1951, стр. 622.

25 Так Измайлов неизменно именует в своих письмах А.А. Бестужева (см. также: «Памяти декабристов», т. I, 1926, стр. 239-240, 242). Причиной озлобленного отношения к А. Бестужеву явился, возможно, пренебрежительный отзыв последнего о «Благонамеренном». В обзоре «Взгляд на русскую словесность в течение 1823 года» («Полярная звезда» на 1824 г.) Бестужев посвятил журналу Измайлова всего одну строку: «„Благонамеренный" забавен для своего круга» (стр. 10). В следующем обзоре (1824 г.) «Благонамеренный» совсем не упомянут.

26 «Русский архив», 1903, № 6, стр. 209.

27 Кюхельбекер, т. I, стр. XL.

28 Ю.Н. Тынянов. Пушкин и Кюхельбекер. - «Лит. наследство», т. 16-18, 1934, стр. 341-342. В «Календаре муз» оно озаглавлено: «К N.».

29 Кюхельбекер, т. II, стр. 481.

30 В № 36 «Благонамеренного» (1825) было дано объявление, гласившее, что «Календарь муз» уже «одобрен цензурою и поступил в печать. Книжка сия отпечатается в последних числах следующего месяца». Вслед за этим Измайлов писал П.Л. Яковлеву (1 декабря): «Посылаю тебе 35 и 36 № да образчики шрифтов, которыми набран будет наш альманах. Стихи уже набираются, но корректуры еще не получал, а когда получу, то перешлю к тебе и впредь пересылать стану». 24 декабря (в том же письме, в котором он подробно сообщал о восстании 14 декабря) Измайлов пишет: «Теперь занимаюсь одним только альманахом; раза по два и по три иногда в день бываю у Бирукова и Смирдина - держу по 4 и 5 корректур в сутки; три или четыре наборщика набирают наш „Календарь муз“. Смирдин твердит беспрестанно: „оригинала, оригинала" - точно как сорока Якова. Авось альманах наш выйдет к новому году». Но альманах не вышел и к этому сроку. 5 января Измайлов писал: «Альманах почти готов <...> Итак, до следующей почты. Тогда пришлю и билеты, а теперь прилагаю несколько корректурных листиков». Объявление о продаже альманаха появилось лишь во 2 № «Благонамеренного» за 1826 г.

31 В обзоре ранних антидекабристских выступлений, сделанном Н.К. Пиксановым («Дворянская реакция на декабризм». - «Звенья», II, 1933, стр. 159-162), эти стихи не упомянуты.

32 Выдержки из этих писем см.: «Памяти декабристов», т. I, стр. 239-243; в последний раз упомянут Кюхельбекер в письме от 1 февраля 1826 г. Сам же поэт-декабрист всегда тепло вспоминал о своих встречах с Измайловым. Узнав о смерти Измайлова, Кюхельбекер записал в дневнике: «Покойник А.Е. Измайлов был истинно добрый мужик: я знал его очень хорошо, любил его и ему многим был обязан» («Дневник Кюхельбекера», стр. 124).

20

Розыски Кюхельбекера в Псковской губернии в декабре 1825 г.

Сообщение Г.М. Дейча

После разгрома восстания декабристов на Сенатской площади в Петербурге Кюхельбекер бежал вместе со своим камердинером Семеном Балашовым из Петербурга, чтобы перебраться за границу. В течение нескольких дней Кюхельбекер скрывался в поместье Горки Великолуцкого уезда, принадлежавшем его родственнику П.С. Лаврову. Затем он отправился дальше - в смоленское поместье своей сестры Ю.К. Глинки.

Ниже публикуется часть документов из дела о розыске Кюхельбекера в Псковской губернии. Остальные документы этого дела ничего существенно нового о Кюхельбекере не сообщают и потому нами опускаются. Можно лишь отметить, что из этих опущенных документов видно, что для поимки Кюхельбекера псковский губернатор Б.А. фон Адеркас мобилизовал все уездное начальство, а сам губернатор, в свою очередь, получал непрерывные указания из Петербурга и из Риги (от псковского и рижского военного губернатора маркиза Ф.О. Паулуччи) о необходимости найти «злоумышленника» Кюхельбекера.

Кюхельбекер был арестован в Варшаве 19 января 1826 г. и препровожден в Петербург, в Петропавловскую крепость. «Дело об отыскании коллежского асессора Кюхельбекера, участвовавшего в злонамеренном бунте» хранится в Гос. архиве Псковской области, ф. № 20, оп. 1, 1825-1826, д. 725, лл. 1-18.

<1>

27 декабря 1825 г.

№ 222

Секретно

Господину псковскому гражданскому губернатору В числе людей, дерзнувших на происшествие, о котором известно уже Вашему превосходительству из высочайшего его императорского величества манифеста, в 19 день сего декабря изданного, находился и, по словам очевидцев, даже участвовал в произведенном мятеже коллежский асессор Кюхельбекер. Он 14 декабря при наступлении ночи скрылся и по всем изысканиям местопребывание его ни в столице, ни в уездах здешней губернии, равно как и на родине его в Смоленской губернии, не открыто.

По некоторым следам предполагается возможным, что Кюхельбекер, чтоб укрыть себя от поисков, отправился в Великолукский уезд, где, в шести или в семи верстах от станции Бежанец, живет родственница его, находящаяся в замужестве за некоим Петром Степановичем Лавровым. Имея высочайшее повеление преследовать сего мятежника как одного из главных зачинщиков, признал я нужным отнестись к Вашему превосходительству, дабы Вы, милостивый государь мой, благоволили поручить, кому следует, скромным образом, без потери времени, разведать со всей точностью, не укрывается ли Кюхельбекер у родственницы своей в Великолукском уезде и ежели он будет найден, то прикажите, взяв его под стражу, отправить сюда под крепким караулом, скованного. Приметы Кюхельбекера: росту высокого, сухощав, глаза на выкате, волоса коричневые, рот при разговоре кривится. Бакенбарды не растут, борода мало зарастает. Сутуловат, ходит немного искривившись, говорит протяжно, от роду ему около 30 лет.

С.-Петербургский военный генерал-губернатор П. Кутузов

<2>

Его превосходительству Псковскому гражданскому губернатору господину действительному статскому советнику и кавалеру Борису Антоновичу фон Адеркасу Псковского квартального надзирателя Спегальского

Рапорт

Во исполнение секретного предписания Вашего превосходительства от 29-го декабря прошлого 1825 года за № 105-м того же декабря 29 числа отправился я из города Пскова и, не найдя близ Бежанец жительства помещика Петра Степановича Лаврова, приехал в город Великие Луки, где, взяв дворянского заседателя Лучанинова, отправился в имение помещика Лаврова, отстоящее в трех верстах от большой дороги, на половине между станциями Прискухою и Михайловым погостом; на повороте с большой дороги остановился я на постоялом дворе помещика Жеребцова, называемом Валуевской, для узнания, не выехал ли куда из села помещик Лавров, и между разговорами содержательница оного постоялого двора, жена Петрова, объявила мне, что как-то в рождественском посту был у ней остановившись какой-то господин или купец в ватной одежде с человеком и, отправивши извозчика своего, сам пошел пешком к упомянутому помещику <нрзб.> в село Горки, и как она приметы его могла упомнить, то точно он сам был Кюхельбекер.

По приезде моем к упомянутому Лаврову в село Горки требовал я от него укрывающегося от поисков Кюхельбекера по доказательству открытых мною следов, что Кюхельбекер еще в рождественском посту к нему в дом прибыл, на что он мне господин Лавров объявил, что действительно был у него родственник Кюхельбекер, но 26-го еще декабря 1825 года отправил он его на своих лошадях к сестре его родной Устинье Карловне Глинкиной, жительствующей в Смоленской губернии, уезда Духовщины, в селе Закуп, во удостоверение чего и дал мне письменное объяснение. Получа я от него, господина Лаврова, оное, тотчас отправился <в> упомянутую Смоленскую губернию в Духовщину, в село Закуп, к г-же Глинкиной.

Приехавши в город Духовщину и для скорейшего отыскания жительства госпожи Глинкиной, в силу данного мне от Вашего превосходительства открытого предписания городским и земским полицейским, взял я сельского заседателя Тимофея Карницкого, которого там же и нашел в городе, с которым по известной ему дороге и прибыли мы 3-го января в вечеру в село Закуп. Наперед старался я узнать от людей г-жи Глинкиной, попавшихся мне навстречу, но все, которых я спрашивал, сказывали, что брата госпожи их Глинкиной, Кюхельбекера, в селе не бывало и нет; потом явился я лично <к> Глинкиной и требовал от нее по данному мне от г-на Лаврова объяснению, что его люди отвезли к ней ее брата, но она, госпожа Глинкина, тоже мне объявила, что она своего брата Кюхельбекера от господина Лаврова людей не получала и его в ее доме не было и нет, и где он находится ей неизвестно, и о том, что она не скрывает у себя своего брата, дала мне расписку. По получении сего известия, что Кюхельбекера помещика Лаврова люди не привезли к сестре его, Глинкиной, предпочел я, что он, Кюхельбекер, на тех лошадях направил свой путь куда в другую сторону, и потому и отправился я с города Духовщины по тракту к губернскому городу Смоленску и оттуда по С.- Петербургскому тракту обратно к Великим Лукам, разыскивая следов по всем постоялым дворам о проезде его, но нигде оных не оказалось.

Доехав я до города Поречья, узнал на почте, что сестра Кюхельбекера, госпожа Глинкина, по подорожной проехала в С. -Петербург по тракту на Великие Луки, почему поехал я за нею и, приезжая вторично к господину Лаврову, требовал людей, которые возили Кюхельбекера, на что господин Лавров мне объявил, что госпожа Глинкина, проезжая из дому своего в С.- Петербург, была заехавши к нему, Лаврову, и сказала, что она меня обманула, а брат ее, Кюхельбекер, к ней был доставлен, но коль скоро он приехал, то она, Глинкина, в то же время отправила его, Кюхельбекера, из двора на своих лошадях с своими людьми и куда он, Кюхельбекер, поехал и где он ныне находится - ей неизвестно, в удостоверение чего она, госпожа Глинкина, Лаврову собственной ее руки дала расписку, которую Лавров и вручил мне. Почему я, видя, что от госпожи Глинкиной в приезде к ней брата ее, Кюхельбекера, обманут и через то она, госпожа Глинкина, скрыв следы Кюхельбекера, дала повод ему скрыться, решил я возвратиться в город Псков, в который 8-го сего января по полудни в 10-м часу прибыл и о том с представлением объяснения г. Лаврова, равно расписки г-жи Глинкиной о том, что она не скрывает у себя Кюхельбекера и таковые же ей госпожой Глинкиной данные господину Лаврову в привозе от него Кюхельбекера и уезде неизвестно куда, Вашему превосходительству почтеннейше честь имею донести.

Псковский квартальный надзиратель Спегальский

№ 1-й.

10 января 1826 года.

К рапорту приложены три нижеследующих документа:

Копия

№ 1.

Пол<учено> 2 января 1826 года

Командированному по именному <повелению> его императорского величества псковскому квартальному надзирателю г-ну Спегальскому Гвардии от подпоручика Петра Степановича Лаврова

Объяснение

На требование Ваше по открытым следам Вами, якобы скрывается от поисков у меня Кюхельбекер, объяснить имею, что означенный Кюхельбекер был проездом у меня, который и отправился от меня прошлого 1825 года декабря 26-го числа на моих лошадях к родной своей матери Кюхельбекерше, живущей у дочери своей, статской советницы, г-жи Глинки, Смоленской губернии в Духовском уезде, в сельце Закуп.

Подписал гвардии подпоручик Петр Лавров

1826 года января 2 дня.

№ 2.

Получ<ено> 3 января 1826 года Я сим свидетельствую перед богом и государем, что я несчастного брата своего в своем доме и селении не скрываю.

Подписала статская советница Юстина Глинкина

Января 3 дня 1826 года. Сельцо Закуп.

№ 3.

Получ<ено> 6 января 1826 года

Я, нижеподписавшаяся, даю сие свидетельство Петру Степановичу Лаврову, что его люди и лошади довезли несчастного моего брата Кюхельбекера ко мне в Закуп, но я в свой дом его не приняла и отослала, но мне неизвестно куда он направил путь свой.

Подписала статская советница Глинкина

Января 5 дня 1826 года.

<3>

По секрету

<Отпуск отношения Псковского губернатора Б.А. Адеркаса титулярному советнику М. Мягкову>

Господину титулярному советнику и кавалеру Мягкову По высочайшему его императорского величества повелению, объявленному мне господином С.- Петербургским генерал-губернатором и кавалером Павлом Васильевичем Голенищевым-Кутузовым об отыскании участвовавшего в бунте 14-го декабря прошлого года и скрывшегося из столицы коллежского асессора Кюхельбекера отправлен был мною чиновник Спегальский для узнания под рукою, не скрывается ли он у сестры своей в Великолукском уезде, которая в замужестве за помещиком Петром Степановичем Лавровым, и если он, Кюхельбекер, где найден будет, взять его, заковав, и за строгим караулом представить. Г-н Спегальский открыл след, но не отыскал его и даже не спросил Лаврова людей, которые возили Кюхельбекера в Смоленскую губернию к госпоже Глинке, которая якобы не приняла его к себе в дом и ее же лошадьми отправила его. Люди г. Лаврова должны знать, куда они отвезли Кюхельбекера от госпожи Глинки.

Предписываю Вашему благородию немедленно отправиться в Великолукский уезд, взять людей г-на Лаврова, которые возили Кюхельбекера, снять с них показания, куда отвезли они его от госпожи Глинки и следом сим непременно отыскать Кюхельбекера, взять его,с ковать и представить ко мне.

Приметы Кюхельбекера:* С Вами отправляю надежного жандарма и прилагаю при сем предписание Торопецкому г-ну предводителю дворянства майору Кутузову, который Вам доставит возможность действовать в Смоленской и Тверской губернии, по известности местоположения оных. Из Казенной палаты предложил я Вам отпустить примерно пятьсот руб., в коих по возвращении отдадите отчет. Подорожная и открытый лист при сем прилагается.

*Приметы Кюхельбекера в тексте отсутствуют.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Кюхельбекер Вильгельм Карлович.