© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Кюхельбекер Вильгельм Карлович.


Кюхельбекер Вильгельм Карлович.

Сообщений 21 страница 30 из 38

21

Последняя статья Кюхельбекера

Сообщение М.К. Азадовского

Литературное наследие Кюхельбекера учтено еще далеко не полностью. Первым литературно-критическим выступлением его считается обычно статья в петербургской газете «Le conservateur impartial» (1817, № 77): «Coup d’oeil sur l'état actuel de la littérature russe», перевод которой тогда же был помещен в «Вестнике Европы» (1817, №№ 17 и 18). Статья в газете появилась без подписи автора, и принадлежность ее Кюхельбекеру установлена лишь на основании позднейшей записи его в дневнике 1.

Названная статья не была единственным выступлением Кюхельбекера в этой газете: в списке своих статей, предназначенных для собрания сочинений, он упоминает о нескольких статьях в «Le conservateur»2. Очень осведомленный Н.П. Колюпанов, опиравшийся в своих сообщениях на свидетельства современников, называет еще одну статью Кюхельбекера в этом издании - об «Опытах» Батюшкова 3.

Действительно, в № 83 газеты за тот же 1817 год помещена анонимная рецензия, озаглавленная: «Essai en vers et en prose par M. Batuschkoff». Это определенное указание Колюпанова оказалось почему-то не замеченным или забытым позднейшими исследователями жизни и творчества Кюхельбекера; не учтено оно и H.М. Ченцовым, хотя книга Колюпанова им упомянута. Основываясь на сообщениях Колюпанова и самого Кюхельбекера, следует полагать, что последний был в 1817 г. постоянным сотрудником газеты в качестве литературного критика-рецензента. Это дает право предположить, что Кюхельбекеру же принадлежит и рецензия на «Двенадцать спящих дев» Жуковского, помещенная в № 63 4. По стилю и общему характеру она очень близка к статьям Кюхельбекера. Если это предположение подтвердится, то данную рецензию следует считать таким образом первым критическим выступлением Кюхельбекера.

Весьма неполно освещено участие Кюхельбекера и в «Благонамеренном». Все это дает основание предполагать, что и в других изданиях того времени может скрываться ряд неразысканных статей и заметок Кюхельбекера. Не обследована с исчерпывающей полнотой и литературная деятельность Кюхельбекера периода заключения в крепости и жизни на поселении. Известно, что время от времени отдельные произведения Кюхельбекера, благодаря содействию его друзей (главным образом, Пушкина), проскальзывали в печать, появляясь (анонимно или под псевдонимом) в различных журналах и альманахах. Были даже осуществлены и отдельные издания. Об одном из них («Русский декамерон 1831 г. ») стало известно лишь в недавние дни 5.

На поселении Кюхельбекер вел упорную борьбу за право печатания, обращаясь за помощью к своим старым друзьям и покровителям и возбуждая официальные ходатайства. Это достаточно хорошо освещено его биографами. Известно, что все эти хлопоты и ходатайства в большинстве случаев были безрезультатны, но иногда Кюхельбекеру все же удавалось обмануть своих тюремщиков и появиться в печати. В 1839 г. он каким-то путем опубликовал (анонимно) комедию «Нашла коса на камень»6. Есть основания утверждать, что это было не единственное выступление Кюхельбекера в печати во время его сибирского изгнания.

В «Дневнике» Кюхельбекера обращает внимание запись от 6 августа 1845 г.: «Статья, которую я сегодня кончил, - статья о нашей грамматической терминологии. Она, если бог даст, будет добрым началом ряда статеек о русской грамматике»7. В перечне своих произведений, сделанном для Жуковского, Кюхельбекер называет «статьи о русском языке»8. В более позднем перечне, написанном 3 марта 1846 г., известном под именем «Литературного завещания» Кюхельбекера, где подробно перечислены все его произведения, оставшиеся в рукописи, с указанием, что печатать, «что исправить, что истребить», нет уже никакого упоминания ни о статье по терминологии русской грамматики, ни о других статьях по русскому языку 9. Между тем в «Дневнике» по поводу первой написано очень определенно: «кончил».

Вряд ли Кюхельбекер мог забыть о них при составлении своего «завещания» или причислить их к разного рода неоконченным отрывкам. Невольно возникает предположение, что этих статей, по каким-то причинам, уже не было в распоряжении автора, когда он составлял свое «литературное завещание», что они были куда-то отправлены и может быть даже где-то без имени автора опубликованы. Одна архивная находка позволяет разрешить этот вопрос. В бумагах Кюхельбекера сохранилось письмо к нему декабриста Н.В. Басаргина от 5 мая 1846 г. со следующими строками: «С большим удовольствием прочитал статью Вашу в „Отечественных записках” - нахожу, что она очень удачна» 10. Этот отзыв Басаргина свидетельствует о факте появления в «Отечественных записках» статьи Кюхельбекера и дает ключ для ее отыскания.

Письмо датировано началом мая 1846 г.; стало быть, статья Кюхельбекера могла появиться либо в первых трех книжках журнала за 1846 г., либо в последних за 1845 г. Но до начала марта 1846 г. Кюхельбекер находился в Кургане, где жил и Басаргин и где они часто, как это явствует из записей дневника, встречались. Если бы статья Кюхельбекера была помещена в последних номерах за 1845 г. или в первом номере за 1846 г., то Басаргин мог бы ознакомиться с ней еще во время пребывания Кюхельбекера в Кургане. Совершенно очевидно, что книжка журнала со статьей Кюхельбекера появилась в Кургане или в Ялуторовске, откуда написано письмо Басаргина, уже после отъезда Кюхельбекера. Таким образом, статью надлежит искать во второй или третьей книжках «Отечественных записок» за 1846 г. Действительно, в № 3 находится статья, заглавие Которой в точности соответствует дневниковой записи 1845 г.: «О терминологий русской грамматики» (в «Дневнике»: «Статья о нашей грамматической терминологии»); подписана она: «-ъ» 11.

Статья открывается следующим авторским предисловием: «Занимаясь несколько лет преподаванием русской грамматики, я, по примеру знаменитого дяди и наставника Жиль-Блаза-Сантиланского, старался и сам тщательно изучить свою науку; а как труды Рейфа, Фатера, Пухмейера, Оттелина, Добровского и других мне, простому учителю уездного училища, недоступны, я, по крайней мере, старался сличать и сравнивать руководства гг. Востокова и Греча и дополнять читанное собственным наблюдением и размышлением. Тут представились мне кое-какие вопросы, на которые, сколько я знаю, не обращалось еще никакого внимания, кое- какие сомнения, разрешения которых я не нашел ни в известных мне компендиях, ни в статьях о грамматике, к несчастию слишком редких и скудных в наших периодических изданиях, особенно в нынешнее время. Вот что и понудило меня самому отважиться, по мере сил своих, способностей и данных мне средств, исследовать эти вопросы и отыскать на них ответы, которые бы вывели хотя самого меня из недоумения. На память для самого себя я набросал на бумагу свои отметки об этом предмете, и таким образом составилось несколько статеек о русской грамматике, которые, быть может, покажутся занимательными и другим любителям русского слова. Вместо образчика решаюсь, милостивый государь, препроводить к вам одну из них...»

Выделенные нами курсивом слова почти целиком совпадают с дневниковой записью от 6 августа 1845 г. Совпадает не только общий смысл, но даже отдельные выражения («статейки»). Это предисловие служит целям маскировки и в то же время вполне автобиографично. Автор называет себя «простым учителем уездного училища». Формально это, конечно, неверно, поскольку внушало ложное представление об официальном положении автора, но правильно по существу, так как Кюхельбекер, действительно, был провинциальным (уездным) педагогом, и основным его занятием была частная преподавательская деятельность. Заявление же о долголетних занятиях русской грамматикой вполне соответствует действительному положению вещей, ибо изучением языка Кюхельбекер занимался с некоторыми перерывами в течение всей своей жизни.

Еще в 1817 г., будучи преподавателем Благородного пансиона, он составил не дошедший до нас курс «Логики языка»; вопросы языка он затрагивал неоднократно в своих критических статьях; национально-историчес ким особенностям русского языка была посвящена его парижская лекция; наконец, в 1825 г., незадолго до ареста, он поместил в «Благонамеренном» обширную рецензию на «Славянскую грамматику» Пенинского. Немало замечаний по различным вопросам характера и истории русского языка разбросано в его «Дневнике».

Как видно из цитированной выше записи, Кюхельбекером было написано или задумано несколько статей по вопросам русской грамматики. Статья в «Отечественных записках» позволяет совершенно определенно установить круг тем, над которыми он работал. В цитированном уже выше «предисловии» Кюхельбекер пишет; - «На этот раз ограничусь некоторыми замечаниями о терминологии русской грамматики. Буде же моя статейка заслужит ваше внимание и удостоится помещения в вашем журнале, я в непродолжительном времени перешлю вам еще следующие: во-первых, „О раздроблении грамматики на этимологию, синтаксис, просодию <...> и орфографию"; во-вторых, „О разделении элементов языка на 8 или же на 9 так называемых частей речи“; в-третьих, „Об именах собственных, взятых с иностранных языков”, и, наконец, в-четвертых, „О русском глаголе”».

Этот перечень тем ярко свидетельствует о широте лингвистических интересов и определенной целеустремленности в постановке научной лингвистической проблематики. Эти вопросы издавна привлекали внимание Кюхельбекера; некоторые из них поставлены в его парижской лекции; например, о заимствованных словах в русском языке, о глаголе. Частично затронута в парижской лекции и основная тема этой статьи: о невозможности строить русскую грамматику по нормам грамматик латинского и греческого языков. Исходя из этого требования, Кюхельбекер подвергает в своей статье резкой критике принятую в грамматиках Греча и Востокова терминологию.

Его критика «Грамматики» Греча в значительной мере предвосхищает ту оценку, которую получила она в советской науке. «На грамматике Н.И. Греча сказалось сильное воздействие западноевропейских грамматик логического направления, - пишет В.В. Виноградов. - Русский материал, включенный в эту грамматику, очень значителен Но грамматические; классификации Греча страдают схематизмом. Критерии деления здесь почти целиком заимствованы из западноевропейских философских грамматик <...> Внешний схематизм описания особенно наглядно обнаруживается в перечнях форм словообразования - без всякого их семантического анализа»12. Рабское, некритическое следование западноевропейским грамматикам, построенным по схемам грамматик древних языков, отмечает в качестве основного порока грамматики Греча и Кюхельбекер. «Языки латинский и греческий, - пишет он, - языки мертвые; ими уже никто не говорит, им уже больше ни развиться, ни звучать живою речью в устах поколения, которое всосало бы их стихии с молоком матери. Бесполезно было бы изменять их грамматическую терминологию, освященную, впрочем, употреблением не одного тысячелетия, тем более, что она, все же, в духе их, и что в ней гораздо более смысла и толка, чем в нашей, хотя, конечно, и ее совсем нельзя назвать безошибочною. Но нашему ли живому, молодому языку наряжаться в шутовские, пестрые лохмотья, выкроенные наугад и очень часто невпопад, по образцу одежды мертвецов, когда, притом, эта одежда ему не по плечам и не по росту - то слишком узка и коротка, то слишком длинна и широка?».

Возражая тем, кто не видит и не понимает важности правильной грамматической терминологии, считая ее лишь внешней условностью, Кюхельбекер восклицает: «Нет, милостивые государи! каждое слово одушевлено идеею, от которой оно родилось и которая в нем никогда не умирает. Слова - стихии языка, не алгебраические а, б, с, х и у, которые то значат мильон, то мильонную часть единицы, то количество отрицательное, как то потребуется надобностию задачи или прихотью математика. В каждом слове своя живая душа, свой смысл, - и употреблять какое бы то ни было слово в противность этому смыслу или хоть не сообразуясь с ним, - значит, говорить или писать бессмыслицу. Заставляя же детей в учебных книгах затверживать подобные бессмыслицы, научаешь их набивать голову великолепною галиматьей и принуждаешь заранее отказываться от употребления здравого рассудка».

Статья Кюхельбекера проникнута пафосом борьбы за самостоятельную национальную научную мысль, - он настаивает на выработке национальной грамматической терминологии, то есть терминологии, соответствующей историческому развитию и национальному характеру русского духа. Борьбу за пересмотр грамматической терминологии Кюхельбекер начал еще до 14 декабря 1825 г. В рецензии на «Славянскую грамматику» Пенинского он писал по поводу термина «имя прилагательное»: «При исчислении наименований частей речи г. Пенинский прилагательное слово по обыкновению, принятому, впрочем, не в одних только русских грамматиках, называет прилагательным именем. Конечно, беда не велика, если всеми принятое, всем понятное название не очень правильно; однако же иногда и оно может быть поводом к заблуждению. - Имя есть название предмета отдельного, представляющее воображению и без других слов нечто определенное, а слова качественные, числительные, указательные сами по себе ничего не представляют оному, а только служат к большему объяснению имен нарицательных и собственных, к которым прилагаются. Итак, напрасно г. Пенинский и другие грамматики называют их именами» 13.

Это (ошибочное по существу) утверждение повторено и в статье «Отечественных записок»: «...технический термин имя прилагательное, - утверждает Кюхельбекер, - просто нелепость. Прилагательное, или, если угодно, прилог, приложение (adjectivum) - вовсе не имя, а только дополнение, продолжение имени, с которым оно сопрягается. Оно само по себе ничего не называет, а только развивает, дополняет понятие, которое заключается в названии предмета, в имени». Аналогичной критике подвергает Кюхельбекер и другие принятые русскими грамматиками термины. Он считает совершенно неправильным то определение, которое дается имени существительному, утверждая, что при разнообразии охватываемых этим понятием предметов термин «существительное» бесполезен и даже вреден. Термин «местоимение» называет он «варварским» и «составленным совсем не в духе русского языка».

Эту часть речи он предлагает совсем уничтожить и превратить «в подразделение имени, которое бы можно назвать подвижным, относительным именем». Излишней частью речи считает он «междометие», самый же термин характеризует как порождение «схоластической мистики». И, наконец, уже совершенно нелепыми кажутся ему наши названия падежей, «рабски» переведенные на русский язык с латинского. Неудачно, по его мнению, и самое слово «падеж»: «Что такое тут падает? Есть ли тут какая-нибудь, хоть самая слабая идея о падении чего бы то ни было? » - восклицает он. Единственно выразительным, истинно превосходным, термином считает он слово «глагол». За эту «удачную и прекрасную находку наших грамматиков, - пишет он, - <...> им можно отпустить много промахов и недосмотров, много схоластических грехов неведения».

К числу крупнейших ошибок Греча относит Кюхельбекер и те определения, которые даны им «наречию». Такие же ошибки находил Кюхельбекер и у Востокова. Своих определений Кюхельбекер в этой статье (за некоторыми исключениями) не дает, обещая вернуться к этим вопросам в дальнейших, намеченных им статьях. Последние страницы его этюда посвящены терминологии в области синтаксиса. Кюхельбекер требует пересмотра и обновления не только грамматической терминологии, но вообще всей терминологии, принятой в научной литературе. Он настаивает на демократизации ее и на максимальном приближении к интересам широких кругов читателей, вплоть до простолюдинов. Для этого она должна опираться не на «язык канцелярий и семинарий», а на живую народную речь.

В «нашей ученой терминологии, - пишет он, - очень любят окончание на ие, ение, ание, ость, ство, ательный, ительный и с небольшими исключениями чуждаются причастий и общеразговорных простонародных имен и прилогов. Между тем самые ясные, точные, выразительные технические наши термины именно не на эти окончания, столь милые нашему книжному языку и столь мало родственные живому разговору, столь малопонятные русскому простолюдину; наприм<ер>, в грамматике: имя, глагол, предлог, союз, связь - такие слова, которых смысл наперед отгадает всякий русский человек, даже вовсе безграмотный». - «Мы убеждены, - заявляет он далее, - что наша терминология и не одна грамматическая чрезвычайно выиграла бы и в ясности и в точности, если б в ней, по какому-то странному предрассудку, не боялись сильных, коротких простонародных слов и слов, придуманных в духе и по образцу этих уже существующих».

В нашу задачу не входит критическое рассмотрение данной статьи. С точки зрения современной лингвистической науки в ней, конечно, так же как и в его парижской лекции, многое представляется уже вполне устарелым, кое-что наивным и порой совершенно ошибочным. Но тем не менее эта забытая статья, несомненно, должна привлечь внимание специалистов-историков и найти свое место в истории русской науки о языке. Она сохраняет свое значение и ценность как памятник лингвистической мысли декабристов и как образец их неустанной борьбы за честь и достоинство русской науки и их неизменной веры в великие творческие возможности живого русского языка.

Статья Кюхельбекера чрезвычайно интересна еще в одном отношении. Приведенное выше предисловие к статье было оборвано в журнальном тексте двумя строками точек, что свидетельствовало о каком-то пропуске. В особом подстрочном примечании редакция объяснила причины пропуска: «Позволяем себе выкинуть здесь 16 строк - очень лестных для нашего самолюбия и по тому самому не могущих быть напечатанными в нашем журнале. Иначе, „друзья” „Отечественных записок" могли бы сказать, что мы подражаем им, печатая себе похвалы в собственном своем журнале. Итак, да извинит нас почтенный автор этой статьи, что мы не исполним его желания, так искренно высказанного в письме его».

Из этого примечания явствует, что Кюхельбекер восторженно отозвался о журнале, - причем, несомненно, его похвалы относились, главным образом, к той части, которая более всего его интересовала: к статьям критическим и статьям о языке, то есть к статьям Белинского. Восхищение статьями Белинского Кюхельбекер не раз высказывал и в своем дневнике и в письмах. Так как статьи Белинского обычно были без подписи, то Кюхельбекер, подобно многим современникам, ошибочно считал их автором самого Краевского. В письме к Одоевскому (3 марта 1846 г. из Кургана), говоря о своих литературных симпатиях, он писал: «Из нынешних люблю Краевского... »14.

В рецензиях Белинского, относящихся к вопросам русской грамматики, Кюхельбекер должен был найти немало созвучных ему мыслей. Еще в 1834 г. Белинский упрекал И.Ф. Калайдовича за его «учение о частях речи», которое не выведено «из законов русского языка» 15; в рецензии на «Русскую грамматику для первоначального обучения» (1839) Белинский, так же как позже Кюхельбекер, требовал от каждого автора новой грамматики критического отношения к принятым положениям и терминам 16. Весьма близки и созвучны были Кюхельбекеру и Мысли Белинского о роли и значении заимствованных слов в русском языке. Белинский утверждал, что в вопросе о законности и правильности того или иного заимствования единственным критерием может быть лишь народное или общественное признание: «... Создатель и властелин языка - народ, общество: что принято ими, то безусловно хорошо <...> Ненужное слово никогда не удержится в языке, сколько ни старайтесь ввести его в употребление <...> Страж чистоты языка - не академия, не грамматика, не грамотеи, а дух народа» 17.

Эта апелляция в решении вопросов об языке к «духу народа» характерна и для Кюхельбекера; она встречается и в статье о грамматической терминологии. Совпадают отношения Белинского и Кюхельбекера к современным грамматикам. Обширную рецензию на «Грамматические разыскания» Белинский начинал с утверждения об отсутствии у нас «удовлетворительной грамматики»; главный же недостаток существующих грамматик он видел в отсутствии их связи с характером русского языка, с его «анатомией и физиологией»18.

Этой рецензии Белинского Кюхельбекер еще не мог читать, когда работал над своей статьей о грамматической терминологии, ибо она появилась лишь в августовской книжке «Отечественных записок» 1845 г. В Курган этот номер «Отечественных записок» мог притти лишь через месяц, в сентябре, - Кюхельбекер же закончил свою статью 6 августа. Но это сходство воззрений Кюхельбекера и Белинского на многие вопросы о русском языке и его изучении весьма знаменательно, - и вполне понятно, почему Кюхельбекер обратился со своей статьей именно в «Отечественные записки».

Еще находясь в Акше (в 1841 г. ), Кюхельбекер оценил «большие достоинства» «Отечественных записок»19, - и в 1846 г. он стал их сотрудником. Неизвестно, в какой мере удалось Кюхельбекеру реализовать замысел создания цикла статей по русской грамматике. Вероятнее всего, что он закончил только одну статью, так как вскоре тяжело заболел и к концу года совершенно ослеп. А через год, в августе 1846 г., он скончался. Таким образом, статья в «Отечественных записках» явилась последним печатным выступлением Кюхельбекера.

Примечания

1 «Дневник Кюхельбекера», стр. 79 (запись от 7 ноября 1832 г. ).

2 Там же, стр. 314.

3 Н.П. Колюпанов. Биография А.И. Кошелева, т. I, ч. 2. М., 1889, стр. 24.

4 «Les douzes vierges dormantes, poème de M. Joukowsky». - «Le conservateur impartial», 1817, № 63.

5 Кюхельбекер, т. I, стр. LV.

6 «Дневник Кюхельбекера», стр. 248.

7 Там же, стр. 305.

8 Там же, стр. 314.

9 Кюхельбекер, т. I, стр. XXVII-XXVIII.

10 ГИМ, ф. № 249, ед. хр. 4, Б 61, л. 47 об. (Сообщено редакции «Лит. наследства» М.Ю. Барановской). - Письмо написано в Ялуторовске, где Басаргин остановился по пути из Кургана в Омск. Остальная часть письма заполнена отчетом об исполнении деловых поручений Кюхельбекера и о встречах в Ялуторовске.

11 «Отечественные записки», 1846, № 3, отд. II, стр. 43-54. - В том же номере помещены «Письма об изучении природы» (письмо седьмое) Герцена и рецензия Белинского на «Петербургский сборник» Некрасова.

12 В.В. Виноградов. Русская наука о русском литературном языке. - «Ученые записки Московского гос. университета», т. II, кн. 1, 1946, стр. 48.

13 «Благонамеренный», 1825, № 37-38, стр. 346.

14 «Отчет имп. Публичной библиотеки за 1893 год». СПб., 1896, стр. 71; в «Дневнике» под 1 мая 1845 г. записано: «Краевский, без всякого сомнения, лучший наш критик» (стр. 299).

15 В.Г. Белинский. Полн. собр. соч., т. II. СПб., 1900, стр. 31.

16 Там же, т. IV. СПб., 1901, стр. 388-389.

17 Там же, т. IX. СПб., 1910, стр. 375-376.

18 Там же, стр. 475, 483. - Кюхельбекер, несомненно, знал и «Основания русской грамматики» Белинского (1837), хотя и не догадывался, что ее автор и автор критических статей в «Отечественных записках» - одно лицо. Обращает внимание сходство некоторых положений Белинского и Кюхельбекера в трактовке частей речи. Востоков устанавливал восемь частей речи, Греч - девять. Белинский и Кюхельбекер настаивают на сокращении этого числа; и тот, и другой, исключают из состава русских частей речи имя прилагательное и междометие. Отрицательно относился Белинский и к термину «существительное»; в его перечне частей речи нет «имени существительного»; вместо последнего он пользуется кратким термином - «имя».

19 «Дневник Кюхельбекера», стр. 272.

22

Статья Кюхельбекера «Поэзия и проза» (1835-1836)

Вступительная статья В.Н. Орлова

I

Статья Кюхельбекера «Поэзия и проза» печатается по автографу, сохранившемуся в архиве III Отделения. На первой странице рукописи имеется надпись: «В журнал Александра Сергеевича Пушкина». Время написания статьи устанавливается лишь приблизительно. Она могла быть написана в период с конца мая 1835 г. по июль 1836 г.

В дневнике Кюхельбекера 1835 г. имеются две записи, которые целиком (с весьма несущественными отличиями) вошли в публикуемую статью. Первая запись (от 3 апреля) - это высказывание по поводу статьи О.И. Сенковского «Брамбеус и юная словесность»; вторая запись (от 22 мая) - возражение Бульвер-Литтону по вопросу о поэзии и прозе.

В начале августа 1836 г., как увидим ниже, Кюхельбекер послал статью Пушкину. Учитывая обстоятельства жизни Кюхельбекера в первую половину 1836 г., делавшие невозможной нормальную литературную работу, есть основание предполагать, что статья была написана в 1835 г., еще в каземате Свеаборгской крепости.

По истечении срока крепостного заключения, 14 декабря 1835 г., Кюхельбекер был вывезен из Свеаборга и 20 января 1836 г. доставлен к месту ссылки  - в Баргузин. Здесь он с новой энергией возобновил свою борьбу за право печататься, хотя бы анонимно, - борьбу, которую он безуспешно вел в продолжение всех тюремных лет. Вскоре по приезде в Баргузин он обращается к родным с просьбой ходатайствовать за него перед в. к. Михаилом Павловичем.

В первый месяц баргузинского житья, 12 февраля 1836 г., он посылает первое письмо Пушкину - благодарит его за память и помощь, сообщает свои наблюдения над природой и обитателями Забайкальского края, между строк высказывает надежду, что Пушкин и в дальнейшем будет содействовать устройству его литературных дел.

Только в самом конце июля 1836 г. Кюхельбекер получил ответное письмо Пушкина, до нас не дошедшее. «Признаюсь, любезный друг, что я, было, уже отчаялся получить от тебя ответ на письмо мое, но тем более я ему обрадовался; жаль только, что при нем не было первой книжки твоего журнала: я ее не получил», - писал Кюхельбекер Пушкину 3 августа 1836 г.

Из этого письма выясняется, что Пушкин, посылая Кюхельбекеру первый том «Современника», пригласил его сотрудничать в журнале. «На тебя надеюсь более, чем на дюжину так называемых дельных людей, - отвечал Кюхельбекер. - Запаса у меня довольно: и в стихах и в прозе. Участвовать в твоем журнале я рад. Мои условия: по 24 листа печатных или по 12 статей в стихах и в прозе в год за 2000 или 1500; разумеется, что мелкие стихотворения не в счет. - Не дорого ли? - Сверх того прими на себя труд издать или продать то, что позволят мне напечатать отдельно».

При этом письме Кюхельбекер послал Пушкину рукопись поэмы «Юрий и Ксения» и какую-то статью, о которой в пост-скриптуме письма сказано: «Разумеется, что статьи, которые стану посылать к тебе, будут подлиннее нынешней» 2. Не приходится сомневаться, что речь шла в данном случае о публикуемой нами статье «Поэзия и проза».

Письмо Кюхельбекера и, вероятно, поэма «Юрий и Ксения» дошли до Пушкина, а статья «Поэзия и проза» была задержана в III Отделении (через которое шла переписка), а вслед за тем погребена в его архиве. Сделано это было на основании распоряжения Бенкендорфа от 25 сентября 1836 г. Поводом к такому распоряжению послужило следующее обстоятельство. Декабрист В.И. Штейнгейль в 1836 г. отправил установленным порядком письмо Н.И. Гречу с приложением своей статьи «Нечто о неверностях, появляющихся в русских сочинениях и журнальных статьях о России» (за подписью: Обвинский), которую он предлагал напечатать в «Сыне отечества».

Генерал-губернатор Восточной Сибири Броневский переслал статью Штейнгеля Бенкендорфу, а тот (нужно думать, предварительно узнав мнение Николая I) довел до сведения сибирских властей, что считает «неудобным дозволять государственным преступникам посылать свои сочинения для напечатания в журналах, ибо сие поставит их в сношения, несоответственные их положению» 3.

В дальнейшем это указание Бенкендорфа стало неукоснительно применяться во всех подобных случаях. Одно из первых применений этого приказания коснулось статьи Кюхельбекера, несмотря на нарочито благонамеренные рассуждения его (во вступительной части) о России и Западе. Эта вступительная часть, по существу, не имеет никакого отношения к предмету статьи и единственное ее назначение - показать начальству, что автор придерживается благонамеренного образа мыслей в вопросах политики.

II

Статья Кюхельбекера посвящена кругу вопросов, которые в середине тридцатых годов приобрели актуальное значение, более того - служили злобой дня. Прежде всего статья эта - страстный отклик писателя-декабриста, оторванного от непосредственного участия в литературной жизни, на шумные споры, разгоревшиеся в ту пору в русских журналах по вопросу о так называемом «торговом направлении» в литературе. Главным органом «торгового направления» была «Библиотека для чтения», издававшаяся с начала 1834 г. А.Ф. Смирдиным под фактической редакцией О.И. Сенковского.

Молодой Белинский в «Литературных мечтаниях» (1834), охарактеризовав четыре периода развития русской литературы - ломоносовский, карамзинский, пушкинский и «прозаическо-народный», утверждал, что пятый «можно и должно назвать смирдинским <...>, ибо А.Ф. Смирдин является главою и распорядителем сего периода. Всё от него и всё к нему; он одобряет и ободряет юные и дряхлые таланты очаровательным звоном ходячей монеты; он дает направление и указывает путь этим гениям и полугениям, не дает им лениться, - словом, производит в нашей литературе жизнь и деятельность <...>

Вы помните, как он кликнул клич по нашим гениям, крякнул да денежкой брякнул и объявил таксу на все роды литературного производства, и как вербовались наши производители толпами в его компанию; вы помните, как великодушно и усердно взял он на откуп всю нашу словесность и всю литературную деятельность ее представителей! Вспомоществуемый гениями гг. Греча, Сенковского, Булгарина, Барона Брамбеуса и прочих членов знаменитой компании, он сосредоточил всю нашу литературу в своем массивном журнале» 4.

«Библиотека для чтения», действительно, ознаменовала собою новый для России тип большого энциклопедического журнала, рассчитанного на широкий круг читателей (преимущественно провинциальных). Вместе с тем, «Библиотека для чтения» стала центральным органом, трибуной и цитаделью реакционных сил в русской литературе тридцатых годов. Организатор и «директор» журнала, его полновластный и бесконтрольный хозяин О.И. Сенковский являл собою образец талантливого, но совершенно беспринципного литературного дельца, циника и ренегата. По характеристике Герцена, это был человек «без всяких убеждений, если не называть убеждением полное презрение к людям и обстоятельствам, к убеждениям и теориям, <...> настоящий представитель того склада, какой общественное мнение приняло после 1825 года» 5.

Литературно-журнальная деятельность Сенковского, в которой самый дух «торгового направления» проявился в наиболее обнаженном виде, встретила резкий отпор среди русских писателей, принадлежавших к различным литературно-обще ственным группам и стоявших на различных идейно-творческих позициях. Застрельщиком в борьбе с «торговым направлением» выступил «Московский наблюдатель», в котором объединились писатели, в прошлом принадлежавшие к группе «любомудров».

Первая книжка «Московского наблюдателя», вышедшая в свет в середине марта 1835 г., открывалась программной статьей С.П. Шевырева «Словесность и торговля». Бывшие «любомудры» выступали воинствующими и безоговорочными противниками буржуазно-капиталистических отношений в любой области человеческой деятельности. Шевырев, обращаясь к вопросу о современном состоянии русской литературы и о ее судьбах, доказывал, что промышленно-денежные отношения вносят в искусство, в литературу самые пагубные начала, что они разлагают искусство и противоречат высокому призванию художника. В существе своем это была реакционная позиция.

Отвергая путь буржуазно-капиталистического развития, Шевырев и остальные участники «Московского наблюдателя» стремились повернуть литературу вспять, вернуть ее в лоно дворянско-аристократического искусства для «немногих», для «избранных». Идеализируя прежние «патриархальные» отношения во всех областях человеческой жизни, они стремились не допустить демократизации искусства, оставались на позициях уже безнадежно дискредитированной салонно-светской эстетики. В целом позиция и практика «Московского наблюдателя» служили воплощением тех тенденций, которые вскоре привели бывших «любомудров» в лагерь открытой идейной и политической реакции - к принятию царизма и официальной «народности», к пропаганде философии «религиозного откровения».

Статья Шевырева была направлена против «Библиотеки для чтения» и Сенковского и призывала к борьбе с ними. «Всякий литератор, знающий цену своего звания, должен противодействовать толпе спекуляторов, - писал Шевырев. - Они <спекуляторы-литераторы> потворствуют прихотям века, если в нем господствует безвкусие, будут распространять его как можно более; они наводняют литературу своими произведениями, потому что пишут без труда честного, не по призыву мысли, не по внушению мнения, а потому что обязались поставить книгопродавцу столько-то листов, как фабрикант обязуется поставить казне столько-то половинок сукна; они-то своею бездушною прозою, лишенной мыслей, заливают нашу словесность».

Только немногие истинные поэты, - утверждал Шевырев, - еще находят силу и мужество противостоять губительному, растлевающему влиянию «торгового направления»: «Торговля теперь управляет нашей словесностью, и все подчинились ее расчетам <...> Поэзия одна не подчиняется спекуляции <...> Тщетно книгопродавец сыплет перед взором поэта звонкие, блещущие червонцы: не зажигается взор его вдохновением, Феб не внемлет звуку металла» 6. Эта полемическая проза была переведена на гармонический язык стиха в программном стихотворении Баратынского «Последний поэт», которое было напечатано сразу вслед за статьей Шевырева:

Век шествует путем своим железным;
В сердцах корысть, и общая мечта
Час от часу насущным и полезным
Отчетливей, бесстыдней занята.
Исчезнули при свете просвещенья
Поэзии ребяческие сны,
И не о ней хлопочут поколенья,
Промышленным заботам преданы...


Позиция Кюхельбекера - иная. Кюхельбекер всегда, с младых ногтей до последнего вздоха, был бескомпромиссно верен представлению о поэзии как о «высоком искусстве», критерием которого служат «вдохновение», «возвышенные чувства», «энтузиазм». Идею такого искусства Кюхельбекер последовательно и настойчиво пропагандировал и в стихах и в критической прозе.

Но ты, ты возлетишь над песнями толпы!
Певец, тебе даны рукой судьбы
Душа живая, пламень чувства,
Веселье тихое и светлая любовь,
Святые таинства высокого искусства, -


писал Кюхельбекер в стихотворении «Грибоедову» (1821). «Чувства, теплота и вдохновение - истинные, главные достоинства прямой поэзии, - твердил он в своих литературно-критических декларациях. Залог подлинного вдохновения - „пламенная душа“ художника, его „сильные страсти", и прежде всего - „страсть к высокому и прекрасному“»7. При этом наиболее существенно, что в понятия «высокое» и «прекрасное» Кюхельбекер вкладывал определенное идейное содержание. Уже в юношеском обращении к Пушкину и Дельвигу (1818) он утверждал, что в основе их «тройственного союза» - «союза младых певцов и чистого и священного» - лежат «порыв к великому, любовь к добру».

Идея «святых таинств высокого искусства» в сознании Кюхельбекера была неотделима от идеи гражданского призвания поэта. Он не звал к олимпийскому созерцанию «высокого и прекрасного». Напротив, он доказывал, что истинному поэту «нужны бури и борьба, жизнь и движение». И высокое назначение поэта он видел в том, что тот должен стать пророком и борцом, призванным к активному участию в жизни во имя светлых и благородных целей. Именно под этим знаком сложилась эстетическая концепция Кюхельбекера. Она служит одним из наиболее ярких проявлений декабристского, революционного романтизма.

В двадцатые годы Кюхельбекер обосновывал и защищал представление о романтизме как о «высоком искусстве», зовущем к преобразованию действительности, к борьбе за новую, свободную жизнь. Этому романтизму он остался верен и в тридцатые годы. Выработанные в свое время критерии он применял в своих суждениях и оценках, касавшихся новых литературных явлений, с которыми ему удавалось познакомиться в крепостном каземате или глухом сибирском захолустье.

Кюхельбекеру глубоко чужды и враждебны «корысть» и «промышленные заботы», внесенные в мир искусства рептильными деятелями «торгового направления». Труд писателя для него - высокое и чистое призвание, «священство», бескорыстное служение благородным идеалам. Но во всем этом нет ничего от реакционного устремления вспять - к «патриархальным» временам феодально-аристократического искусства. В основе горячего протеста Кюхельбекера против «утилитарной системы», насаждаемой в литературе, лежала его верность гражданским идеалам двадцатых годов, идеалам декабризма. Конечно, все, что писал Сенковский, было для Кюхельбекера неприемлемым. В статье «Поэзия и проза» он полемизирует с редактором «Библиотеки для чтения», казалось бы, по частным вопросам. Но это не совсем так.

При оценке статьи Кюхельбекера нужно помнить, что писал ее «государственный преступник» и что читать эту статью должны были в III Отделении. Кюхельбекер, разумеется, не мог дать воли ни своим чувствам, ни своему языку. Поэтому идейный, политический смысл статьи тщательно скрыт. Однако при внимательном чтении его все же можно обнаружить. Суть дела заключается в том, что Кюхельбекер полемизировал по частному поводу именно с той статьей «Библиотеки для чтения», которая, пожалуй, с наибольшей полнотой и отчетливостью выявляла реакционность этого журнала и его руководителя.

Это - нашумевшая в свое время статья Сенковского «Брамбеус и юная словесность», напечатанная в III томе «Библиотеки для чтения» 1834 г. (за подписью: Барон Брамбеус). Кюхельбекер, не называя этой статьи, намекнул на нее, упомянув «мимоходом» о «нападках Брамбеуса на новых французских романистов и драматургов». Этот беглый намек и раскрывает идейно-политический «подтекст» полемического выступления Кюхельбекера. Храня верность революционным идеалам своей молодости, Кюхельбекер был полон жадного интереса к тому новому, что несла с собой жизнь. В частности, он глубоко заинтересовался молодой французской литературой - особенно Виктором Гюго и Бальзаком.

Сочинения новейших французских писателей доходили до Кюхельбекера в случайных и куцых отрывках - в дурных переводах (зачастую второстепенных произведений), появлявшихся в русских журналах, а подчас даже в цитатах, вкрапленных в критические статьи и отзывы. Но литературное чутье Кюхельбекера было столь острым и в большинстве случаев безошибочным, что он и по отрывкам и цитатам догадывался о даровании и значении выдающихся представителей новой литературы.

Так, например, прочитав резко отрицательную рецензию на «Эрнани» Гюго Кюхельбекер не согласился с рецензентом и на основании приведенных им цитат высказал свое, гораздо более верное мнение. В другом случае он по переводу судил о стиле А. де Виньи. В июле 1834 г. Кюхельбекер впервые познакомился с повестями Бальзака (по переводам в «Сыне отечества») и сразу же составил верное представление об истинных масштабах этого литературного явления: «Бальзак - человек с огромным дарованием», «что за разнообразный, прекрасный талант», «мое уважение к Бальзаку очень велико», - такими записями пестрит дневник Кюхельбекера за 1834-1835 гг. 8

В том же 1834 г. Кюхельбекер начал читать «Библиотеку для чтения», получив от племянника первые томы этого журнала. Здесь из номера в номер велась систематическая травля прогрессивных французских писателей тридцатых годов, которые обличались в «безнравственности», порожденной эпохой буржуазной революции конца XVIII в.

Нападение на литературу «юной Франции» велось в «Библиотеке для чтения» двумя путями: во-первых, - путем перепечатки (с дополнительным препарированием текста) критических статей из английских реакционных журналов «Edinburgh review» и «Quarterly review»; во-вторых, - путем опубликования собственных статей и заметок редактора. Так, уже в первом томе «Библиотеки» Кюхельбекер прочел статью, перепечатанную из «Edinburgh review» с резкой критикой произведений Гюго, Бальзака, Ж. Занд, Дюма и Жанена.

Основной тезис статьи гласил: «Рассматривая новейшую французскую словесность в отношении к ней самой, мы находим ее жалкою и ничтожною. В ней нет ни достоинства, величия и обилия, свойственных временам верования, ни даже той разрушительной силы, которая предзнаменует революции». Кюхельбекер не согласился с этим отзывом 9.

Наконец, 25 октября 1834 г. Кюхельбекер прочел статью Сенковского «Брамбеус и юная словесность». Статья настолько заинтересовала его, что 3 апреля 1835 г. он заново перечитал ее, знаменательно именуя «диатрибой» 10. Статья Сенковского, действительно, представляла собою крайне грубую хулу на литературу «юной Франции». Под флагом борьбы за «нравственное» содержание литературы Сенковский ополчился против гуманистического духа, демократических тенденций и социальной проблематики, характеризующих творчество писателей, которые стояли под знаменем прогрессивного романтизма двадцатых - тридцатых годов.

Заявляя, что в новейшей французской литературе стерты грани между добродетелью и преступлением, пороком и честью, прекрасным и отвратительным, Сенковский прямо аттестовал эту литературу как ужасное исчадие революции. Литература эта, - писал Сенковский, - «не есть литературная школа: это прямо вторая французская революция в священной ограде нравственности, затеянная со всею легкомысленностию и производимая со всем неистовством и остервенением, свойственными народу, который произвел и обожал Марата, Робеспьера, Сен-Жюста». Литература эта - следствие «того же умственного недуга, который за сорок лет перед тем усеял Францию политическими развалинами и трупами. Как тогда, так и теперь те же судорожные усилия подражательства, те же наглые притязания на преобразование человечества, те же страшные оргии диких страстей и тщеславных надежд, тот же дух порабощения умов».

Если все сказанное в этой статье применить к прогрессивным явлениям в русской литературе тридцатых годов, «диатриба» Сенковского приобретала смысл и характер прямого политического доноса. В статье, впрочем, и была сделана попытка такого применения. Как бы в порядке предупреждения русских писателей, Сенковский приходил к следующему выводу из своих разглагольствований: «Мы живем в век раздражительности и смуты. Все основания потрясены продолжительною бурею умов, которой громы, уже по рассеянии тучи, еще время от времени раздаются над европейским обществом и производят пожары. Если словесность на что-либо нужна обществу, то первая ее обязанность, в настоящем его положении, скреплять всеми мерами общественные и семейные узы, успокаивать умы <...> не помогать политическому бреду в преступном намерении расторгнуть все звенья цепи, уже прерванной во многих местах».

Кюхельбекер, в силу своего положения, разумеется, не имел ни малейшей возможности даже вскользь коснуться данной темы и высказать хотя бы намеком свое отношение к этой охранительной идеологии. Поэтому он вступил в спор с Сенковским по более частным, однако тоже весьма существенным вопросам - статья «Брамбеус и юная словесность» давала и для этого достаточные основания. Спор зашел о самом понятии «литература», «словесность».

Для писателя-декабриста с его высоким представлением о литературе как «священстве», гражданском служении, было диким, нелепым и решительно неприемлемым то определение «изящной словесности», какое давал Сенковский. По мнению Сенковского, словесность - это то, что «служит к легкому и приятному чтению», что предназначено «к мимолетному услаждению образованного человека». «Прелесть умной светской беседы, и беседы дружеской, без свидетелей, в уединении, - перенесенная на бумагу и доступная во всякое время, - есть первая идея словесности».

Предназначая писателю роль «гаера», развеселяющего «толпу бессмысленную» (по словам Кюхельбекера), Сенковский в этой связи пытался как-то обосновать принципы своей якобы «светской», - на деле мещанской, - эстетики. «Произведения словесности, - писал он, - как продолжение прелести светской беседы, как вещественный, не исчезающий вместе со звуком слов, ее образ, должны быть писаны на языке современного образованного общества и допускать всю разнообразность слога и оборотов разговора, всю, так сказать, изустность беседы».

В этом, по мнению Сенковского, и должны заключаться «весь романтизм и все различие его с классицизмом, который предписывал произвольные и стеснительные законы воображению, ограничивал разнообразность слога и налагал на мысли писателя оковы языка условного, искусственного, тяжелого. Более и не нужно было для освобождения воображения и словесности или, в других словах, для открытия, с одной стороны, новых способов изящной производительности, с другой - новых источников умственного наслаждения читающей публики».

Выдвигая понятие «светской беседы» как критерий художественности, Сенковский объявил непримиримую войну славянизмам и архаизмам, равно как и народным элементам в литературном языке, а идеальным литературным жанром считал светскую повесть. Он предсказывал (как «несомненную истину»), что «русская словесность тогда лишь укрепится и проникнет в высшие классы общества, когда станет говорить русским языком своего века, свободным от приказных слов и оборотов, тем именно, которым изъясняются порядочные люди». Со свойственным ему цинизмом Сенковский заявлял, что «словесность» должна носить развлекательный характер и обслуживать «порядочных людей». «Словесность есть философия публики. Она составляет часть нашего домашнего быта. В ней содержится и философия этого быта».

При всем том Сенковский не переоценивал «порядочных людей», вкусам и интересам которых он предлагал подчинить литературу. «Нравственные гермафродиты <...> составляют „литературную публику", которая живет только тогда, когда ей нечего делать». Публика эта, «неспособная размышлять сама собою, не имеющая даже времени к размышлению за мелкими житейскими хлопотами, водобоязливо страшащаяся скуки, жадная новостей, ощущений, игрушек, событий, блеска, готовых наслаждений и готовых мыслей, она, подобно губке, всасывает в себя все понятия из легкого чтения, попавшего в полость ее минутного, но бесконечного, круговращательного, существования» 11. Все, что проповедовал и к чему призывал Сенковский, с начала до конца противоречило взглядам Кюхельбекера и воспринималось им как кощунственное кривляние скомороха, ненароком забравшегося в храм «высокого искусства»12.

Эта вульгарная «эстетика», которая лишала литературу сколько-нибудь серьезного общественного значения и ограничивала сферу ее действия пределами мелкочиновничьей гостиной (вместо прежнего дворянского салона), эта открытая готовность обслуживать и увеселять «порядочных людей» (ясно представляя вместе с тем все их ничтожество), эта гальванизация принципов салонного жаргона карамзинистов (издавна ненавистного Кюхельбекеру), сниженного до мещанской галантерейности и дешевого зубоскальства, - все это было прямым вызовом декабристской Эстетике с ее критериями «пользы» и «учительства», «высокости» и «энтузиазма».

Далее Кюхельбекер переходит к вопросу, который не мог не задеть и не взволновать его, - к вопросу о поэзии, о ее существе и специфике, о ее настоящем положении а судьбах. При этом Кюхельбекер высказал глубокие и тонкие мысли профессионала, почерпнутые из собственного творческого опыта (таково, например, его замечание насчет того, что рифмы часто внушали ему «новые, неожиданные мысли», такие, которые «не пришли бы и на ум», если бы он писал прозой).

В тридцатые годы проблема прозы выдвигалась на первое место самим процессом развития русской литературы. Это понимали и Пушкин и Белинский, уделившие огромное внимание развитию прозы. Поэтому следует отметить, что в безусловной защите поэзии в противовес прозе, конечно, сказалась известная отсталость Кюхельбекера, его приверженность к романтической эстетике двадцатых годов, вызванная его вынужденной оторванностью от действительной жизни. В тридцатые годы с разных сторон все чаще и все громче раздавались голоса в осуждение и ниспровержение поэзии. Доказывалось, что время поэзии прошло, что она выродилась в совершенно бессодержательную и праздную забаву, что эпоха требует «мыслей» и что поэзия дать их не может, что будущее только за прозой.

К числу гонителей и ликвидаторов поэзии принадлежал и Сенковский, всячески обличавший «жалкие стихи», утверждавший, что «стихотворство - болезнь, из рода (нервных болезней». За Сенковским упрочилась репутация врага поэзии; такое представление о нем было общим местом в тогдашней литературе и критике. Одним из характерных откликов на споры, разгоревшиеся в тридцатые годы по вопросу о поэзии и прозе, и именно в связи с позицией и репутацией Сенковского, является стихотворение А.И. Одоевского «Поэзия» (1838 - 1839).

Этот отклик по своему смыслу и пафосу находится в очень тесном соотношении с тем, что сказал па данную тему Кюхельбекер в публикуемой нами статье. Внутренняя связь между высказываниями Кюхельбекера и Одоевского обнаруживается с полной ясностью. Она свидетельствует об общности взглядов обоих поэтов-декабристов на их «святое ремесло», - взглядов, сложившихся на почве единого художественного мировоззрения, в атмосфере декабристского революционного романтизма. Вот что писал Одоевский, воздавая великую хвалу и славу поэзии с ее «сладостью возвышенных речей»:

Пусть друг сует, столиц животный житель,
Глотая пыль и прозу мостовой,
Небесная, смеется над тобой!
Пусть наш Протей С<енковский>, твой гонитель,
Пути ума усыпав остротой,
Катается по прозе вечно гладкой
И сеет слух, что век проходит твой!
Не знает он поэзии святой,
Поэзии страдательной и сладкой.
В дни черные не нежил твой напев
Его души; его понятен гнев:
Твой райский цвет с его дыханьем вянет,
И на тебя ль одну? - на всё, на всех
Он с горя мечет судорожный смех -
Кроит живых, у мертвых жилы тянет.
Он не росу небес, но яд земли -
Злословье льет, как демон, от бессилья;
Не в небесах следит он орли крылья,
Но только тень их ловит он в пыли,
И только прах несет нам в дар коварный,
Святой Руси приемыш благодарный!
Но нет! в пылу заносчивых страстей
Не убедит причудливый Протей,
Что час пробил свершать по музам тризны,
Что песнь души - игрушка для детей,
И царствует одна лишь проза жизни...


Вступая в спор с «Библиотекой для чтения» по данному вопросу, Кюхельбекер остановился на статье «Гёте в посмертных его сочинениях», напечатанной в VI томе «Библиотеки» за 1834 г. Статья эта представляет собою полуперевод-полупеределку статьи из «Foreign quarterly review» и снабжена примечанием, в котором Сенковский заявлял о своем согласии с мнениями и выводами английского журнала.

В той части статьи, где речь идет о соотношении между поэзией и прозой, говорится, что в эпоху Клопштока и Гёте немецкая поэзия начала «отбрасывать рифму и даже предпочитать прозаическую форму стихотворной», что тенденции такого рода сказались также и в литературах Англии и Франции, «где лучшие поэты сделались прозаиками», и что эти тенденции следует рассматривать как знамение времени, как следствие общего устремления литературы к «смыслу», к содержательности.

В обоснование своей точки зрения автор статьи ссылался на мнение широко известного в свое время английского романиста и критика Бульвер-Литтона (1803-1873), почерпнутое из его книги «Рейнские пилигримы» (1834 г.; русский перевод - 1835 г.). Процитируем мнение Бульвер-Литтона несколько более пространно, чем сделал это Кюхельбекер; это прояснит смысл его возражений.

«Мне, право, кажется, что в настоящем возрасте нашего просвещения мы, не замечая этого, ошибаемся все вообще насчет достоинства стихотворства, которое, по старой привычке, называют исключительно поэзиею. Оно по-прежнему усладительно, но перестало поучать. Проза сердца просвещает, трогает, возвышает гораздо более поэзии. Самый философический поэт наш, преложенный в прозу, сделается пошлым. „Чайльд-Гарольд", кажущийся таким глубокомысленным творением, обязан этим глубокомыслием своему метрическому слогу: в самом деле, в нем нет ничего нового, кроме механизма слова...

Стих не может вместить в себе той нежно-утонченной мысли, которую <выражает> великий писатель в прозе; рифма всегда ее увечит: она может иметь дело только с простейшими задачами человеческой природы, теперь уже пошлыми, а не с тонкими философическими заключениями, которые можно из них вывести. Стало быть, хоть это и покажется сначала парадоксом, пошлость - более стихия поэзии, нежели прозы. Чувствуя это, Шиллер написал в прозе своего „Фиеско“, самую глубокую из новейших трагедий» 13.

Такое отношение к поэзии также было решительно неприемлемым для Кюхельбекера. Поэзия была и оставалась для него в годы заточения и ссылки высшей формой словесного искусства, действительно «святым ремеслом». «Если бы я не был поэтом, я бы едва мог перенесть мое бедное, отравленное всякого рода горестями бытие», - писал он в 1834 г. 14 При этом речь шла не только и не столько об искусстве сочетания слов посредством особых ритмических законов и приемов. Поэзия была для Кюхельбекера синонимом всего истинно великого, высокого и прекрасного, воплощением силы и красоты человеческого духа, формой выражения светлых мыслей и благородных чувств - всего, что сам он обозначал понятием «идеал».

Преданную любовь Кюхельбекера к поэзии и его неколебимую веру в неумирающую и неиссякаемую силу поэтического чувства наилучшим образом характеризует следующее горячее и искреннее признание, вырвавшееся у него однажды в каменном мешке крепостного каземата: «Ни о чем в свете, кажется, я столько не думал, как о высоком искусстве, об искусстве, которому посвятил жизнь совою, посвятил ее, может быть, без всякой пользы. Без пользы?

Конечно, если разуметь под пользою выгоды житейские или даже самые наслаждения славою, имя мое забудется (говорю о моих литературных грехах, как будто бы о произведениях другого), ибо, хотя, может быть, я и был бы чем-нибудь со временем, но все мои произведения незрелы, несовершенны. Несмотря на то, никогда не буду жалеть о том, что я был поэтом; утешения, которые мне доставляла поэзия в течение моей бурной жизни, столь велики, что довольно и их, - довольно, говорю, для меня и их, и я считал бы себя неблагодарным, если бы требовал от поэзии для себя еще другого чего. -

Теперь я уже не словесник; прельщения минутного блеска, хвала друзей, ободрения знатоков, самая критика для меня не существуют, не доходят до меня. Но бог с ними! Поэтом же надеюсь остаться до самой минуты смерти и, признаюсь, если бы я, отказавшись от поэзии, мог купить этим отречением свободу, знатность, богатство, даю тебе слово честного человека, я бы не поколебался: горесть, неволю, бедность, болезни душевные и телесные с поэзиею я предпочел бы счастию без нее...» 15.

Насколько же велика была бескорыстная любовь этого пламенного свободолюбца к поэзии, если он готов был ради нее отказаться даже от свободы! Признание Кюхельбекера, которое мы только что процитировали, было сделано еще до того, как он создал наиболее значительные свои произведения - в эпосе, драме и лирике. Судьба оказалась более милостивой к нему, чем он сам того ожидал. Самодержавию не удалось уничтожить этого выдающегося поэта. Имя Кюхельбекера не забыто. Напротив, в наше советское время оно заняло свое законное место в истории русской революционной поэзии.

Примечания

1 ЦГИА, ф. № 109, 1826 г., д. 61, ч. 14, лл. 43-46.

2 Пушкин, т. XVI, стр. 148.

3 Общественные движения, т. I, стр. 310. - Статья В.И. Штейнгейля была оставлена в делах III Отделения.

4 В.Г. Белинский. Собр. соч. в трех томах, т. I. М., 1948, стр. 83.

5 Герцен, т. VI, стр. 369.

6 «Московский наблюдатель», 1835, кн. 1, стр. 19, 26-27.

7 «Мнемозина», ч. IV, 1825, стр. 66-74.

8 См. Ю.Н. Тынянов. Декабрист и Бальзак. - «Лит. наследство», т. 33-34, 1939, стр. 363-378.

9 «Библиотека для чтения», 1834, т. I, стр. 54; см. также: Ю.H. Тынянов. Декабрист и Бальзак, стр. 368.

10 «Дневник Кюхельбекера», стр. 216-217, 231.

11 «Библиотека для чтения», 1834, т. III, стр. 36-39, 42-43, 51.

12 Ср. полемический выпад Кюхельбекера против Сенковского-Брамбеуса, с резким осуждением его «кривлянья», в драматической сказке «Иван, купецкий сын», над которой Кюхельбекер работал с 1832 по 1842 г. (Кюхельбекер, т. II, стр. 391-392).

13 «Библиотека для чтения», 1834, т. VI, отд. Иностранная словесность, стр. 76.

14 «Русская старина», 1875, № 7, стр. 352.

15 Письмо к Ник. Г. Глинке. - Там же, стр. 351.

23

Поэзия и проза

«Вы на воде, на прозе взрощены:
Для вас поэзия и мир без глубины...»

(«Вечный жид», гл. 3)1.

В наш век, или точнее, в наши дни (ныне то, на что прежде были нужны годы, совершается в месяц, в неделю, в день), - в наши дни с первого взгляду нет уже ничего постоянного. Все потряслось, все движется, изменяется. На Западе тают формы, которые даже средь вихря государственных потрясений признавались неприкосновенными, необходимыми: бури не сломили якоря, но ржавчина его перегрызла. Католицизм, омытый и вновь оплодотворенный кровью своих недавних мучеников, процвел было снова, а ныне опять вянет, опять опускает к земле ветви: гроза оживила его, но на срок короткий, ибо червь подъел корень, гниль проникла в сердцевину его. Одно наше отечество исключение <...>

Но перейдем в область философии, наук, критики; тут и мы почувствуем, что не стоим уже на вечной, неколебимой земле Гомеровой, а несемся непостоянною планетою Галлея, которой жизнь и сущность - перемена и движение; тут и мы услышим голос разочарования, правда, слабый только отголосок безверия соседей наших, да все же нерадостный. Так, напр<имер>, и у нас распространяется мнение, что время поэзии минуло, и у нас громче и громче требуют прозы, - дельной, - я чуть было не сказал: деловой прозы.

Утилитарная система, для которой щей горшок вдесятеро важнее всех богов Гомера, всего мира Шекспира, и у нас с дня на день приобретает новых поклонников. И у нас занятия словесностию перестают считать призванием (vocation), священством, трудом бескорыстным и чистым, великим, возвышенным. -

Лет пятнадцать назад молодой человек, начиная свое литературное поприще, бился не из многого: если журналист удостоивал принять его статейку о том, другом, третьем, его стишки, конечно, еще слабые, его перевод с французского или немецкого - юноша был доволен; он был совершенно счастлив, когда вдобавок редактор в коротком замечании отзывался о нем с похвалою покровителя, как о таланте, подающем хорошие надежды.

Тогда еще редко брали плату за сотрудничество писатели даже опытные; корыстолюбием оживлялись одни почти хозяева (и то не все) наших немногих повременных изданий, - порою, конечно, взиравшие на тщеславную, но великодушную молодежь с улыбкою покровительства и сожаления; они одни, быть может, издевались над явлением, которого они не способны были понять, но которое истинно было прекрасно. -

Ныне едва ли найдут повод к подобным насмешкам: народ поумнел, ныне и 18-летний стихотворец очень хорошо знает цену деньгам и продает свои элегии. Еще хуже: и у нас хотят превратить литераторов не в ремесленников (это было бы еще сносно), нет - в гаеров, ломающихся в угоду и для развеселения толпы бессмысленной. И у нас писатель даровитый, учености редкой, любимый публикою, писатель, при других понятиях достойный бы быть ее вождем и наставником, не постыдился подписать имя, конечно, вымышленное, но уже всем известное, под словами, которых, признаюсь, я никак бы <не> ожидал от человека, не чуждого иногда [истинного] вдохновения.

«Стихотворения, - говорит Барон Брамбеус, - стихотворения, то есть поэмы в стихах, и поэмы в прозе, то есть романы, повести, рассказы, всякого рода сатирические и описательные (?) творения, назначенные к мимолетному услаждению образованного человека, - вот область словесности и настоящие ее границы».

Что до меня, я бы лучше согласился быть сапожником, чем трудиться в этих границах и для этой цели. Далее видим, что светский разговор для барона - прототип изящности и что публика, по его мнению, состоит из жалких существ, которые ни рыба, ни мясо, ни мужчины, ни женщины. «Увы! - восклицает он в конце своего разглагольствия, - кто из нас не знает, что в числе наших нравственных истин есть много оптических обманов?».

После такого «увы!» и таких понятий о словесности считаю позволительным несколько усомниться в искренности нападок Брамбеуса на новых французских романистов и драматургов 2. Однако это только мимоходом. В том же журнале (в статье о посмертных сочинениях Гёте) попалось мне мнение Больвера, разделяемое издателями: проза, - говорит англичанин, - «проза сердца просвещает, трогает, возвышает гораздо более поэзии...».

«Самый философический поэт наш, преложенный в прозу, сделается пошлым. „Чайльд-Гарольд", кажущийся таким глубокомысленным творением, обязан этим глубокомыслием своему метрическому слогу: в самом деле, в нем нет ничего нового, кроме механизма слова... Стих не может вместить в себе той нежно-утонченной мысли, которую (выражает) великий писатель в прозе; рифма всегда ее увечит». Ни слова уже о прекрасном слоге нашего великого писателя в прозе, т. е. русского переводчика; но почему же, если стих увечит мысль, «Чайльд-Гарольд» кажется глубокомысленным творением?

У меня нет Байрона в подлиннике: перечитываю его в прозе - и в дурной французской прозе, - а все же удивляюсь изумительной глубине его чувств и мыслей (хотя тут мысли и второстепенное дело). Сверх того: сам я рифмач и клянусь совестью, что рифма очень часто внушала мне новые, неожиданные мысли, такие, которые бы мне не пришли бы и на ум, если бы я писал прозою; вдобавок, мера и рифма учат выражать мысль кратко и сильно, выражать ее молнией, у наших же великих писателей в прозе эта же мысль расползлась бы по целым страницам.

Другой вопрос: может ли существовать поэзия слова без стихотворства? Или, лучше, скажем: должна ли она существовать без него? В стихах и в поэтической прозе, в музыке, в живописи, в ваянии, в зодчестве - поэзия все то, что в них не искусство, не усилие, т. е. мысль, чувство, идеал. Можно ли отделить идеал Аполлона Бельведерского от его проявления в мраморе? Поймешь ли чувство, внушившее Моцарту его «Requiem», сняв с этого чувства дивное тело звуков, в какое оно оделось творческим воображением божественного художника? Найду ли чем выразить мысль, ожившую в Мюнстере Страсбургском 3, когда разрушу самый Мюнстер.

«Но твои сравнения ничего не доказывают: стихи действительно заменялись, и удачно, прозою: Шатобриан, Жан-Поль, Гофман, Марлинский - поэты же, хотя и не стихотворцы; даже и то, что сам ты сказал выше про перевод Байрона в прозе, говорит против тебя». Но и медь употребляют же вместо мрамора; однако, когда Фальконет хотел выразить не одну общую мысль величия, как в Петре, а целый ряд мыслей, полную, особенную физиогномию, он предпочел мрамор и создал своего Амура 4.

В своем «Преображении» Мюллер достиг всей высоты совершенства, до какой только может дойти гравер, а между тем сошел с ума, потому что слишком живо чувствовал, как слабо его оттиски передают бессмертное творение Рафаэля 5, - и это помешательство, признаюсь искренно, в глазах моих приносит Мюллеру более чести, чем все его произведения. И Шатобриан и Жан-Поль, Гофман и Марлинский ужели потеряли бы что, если б их высокие мысли, живые, глубокие ощущения, новые, неожиданные картины выразились в стихах мощных, поразили воображение, врезались в память с тою краткостью и силой, которых у них (что ни говори) нет, которые даются только стихом?

«Но кто станет читать длинный роман в стихах, волшебную сказку, очерки в роде очерков Марлинского?» - «Онегин» - роман в стихах, не короткий, да и по своему содержанию гораздо менее способный к стихотворным формам, нежели «Атала» 6, а его читают же и едва ли не больше «Аталы». Кто не знает наизусть волшебных сказок и баллад Гёте? А что же очерки Марлинского, если не подражание подобным очеркам в поэмах Байрона? Еще одно: ужели самые формы, в которые Шатобриан, Жан-Поль, Марлинский облекают то, что у них истинно поэзия, могут назваться прозою? - Что общего между дикими, гармоническими напевами «Аталы» и обыкновенным хорошим разговорным языком французов?

Полиметры, которыми Жан-Поль расцвечивает все свои творения 7, ужели не стихи? - Гофман и Марлинский несколько ближе к языку ежедневному, но и у них те места, которыми они хотят потрясти нервы читателя, требуют, чтоб произнесли их вслух, чтоб поняли их музыку; итак, и в них пение, а где пение, там и стихи. Так! раз и навсегда: язык печали

И вдохновения - язык тех дум
Таинственных, которых полон ум, -
Мне кажется, от посторонней силы
Заемлет на мгновенье мощь и крылы,
Чтобы постичь и высказать предмет,
Для коего названья в прозе нет, -
Язык тех дум не есть язык газет.


(«Сирота», гл. 3) 8

«Да не смущаются же сердца ваши!»

Поэзия не умирает и не умрет; не замрет и искусство, без которого поэзия на земле не нашла бы средств и стихий к проявлению.

Примечания

1 Эпиграф взят из поэмы Кюхельбекера «Агасфер» или «Вечный жид», о которой см. в настоящем томе на стр. 470.

2 В рукописи дневника Кюхельбекера, где под 3 апреля 1835 г. записан весь этот абзац, он заканчивается следующими словами, не вошедшими в статью: «...искренно сказать, мне кажется, что он <Брамбеус> просто на них клеплет или не понимает их» (см. «Лит. наследство», т. 33-34, 1939, стр. 374).

3 Мюнстер Страсбургский - знаменитый собор в Страсбурге <Münster, Monasterium, beatae Mariae virtnnis>, выдающийся памятник средневекового зодчества. В «Отрывках из путешествия» Кюхельбекер, излагая свои впечатления от Германии, писал: «Мюнстер, чудо готической архитектуры, поразил меня своим огромным величием; трудно перечесть все украшения, которыми он покрыт снаружи, но соразмерность, легкость, соответственность всех частей неимоверны, - сии украшения не отягчают его, они, кажется, необходимы!..» («Мнемозина», ч. III, 1824, стр. 38).

4 Этьенн Фальконе (1716-1791) - известный скульптор, автор памятника Петру I в Ленинграде («Медный всадник»). Среди его ранних произведений есть несколько изображений амуров; они не принадлежат к числу лучших произведений скульптора.

5 Иоганн-Фридрих-Вильгельм Мюллер (1780-1816) - немецкий художник- гравер. Главный его труд - воспроизведение в гравюре «Сикстинской мадонны» Рафаэля. Напряженное старание постичь в этой работе совершенства оригинала и неудовлетворенность своими достижениями (впрочем, весьма высокими) привели художника к душевному заболеванию.

6 «Атала» - знаменитый в свое время роман Шатобриана.

7 Жан-Поль - литературный псевдоним немецкого писателя И.-П. Рихтера (1763-1825); охотно писал ритмической прозой. «Полиметры» - название одного из произведений Жан-Поля; Кюхельбекер в «Мнемозине» (ч. I, 1824) поместил отрывок из этого произведения под заглавием «Многомеры».

8 «Сирота» - поэма Кюхельбекера, написанная в октябре - декабре 1833 г., одно из его наиболее зрелых и удачных произведений.

24

Письма к В. К. Кюхельбекеру

Публикация и комментарии М.Ю. Барановской, Д.Б. Кацнельсона Е.Д. Петряева и М.А. Шнеерсон

Литературные и дружеские связи Кюхельбекера в додекабрьский период были широки и разнообразны. Деятельнейший литератор, выступавший в качестве поэта и прозаика, критика и журналиста, Кюхельбекер с июля 1817 по декабрь 1825 г. находился в самом центре литературно-общественной жизни и поддерживал тесные личные и деловые отношения со многими писателями того времени. Не приходится сомневаться, что Кюхельбекер в эти годы вел обширную переписку. В круг его корреспондентов входили (кроме родных) и товарищи по Лицею (А.А. Дельвиг, Ф.Ф. Матюшкин, И.И. Пущин, А.Д. Илличевский, В.Д. Вольховский, С.Д. Комовский и, конечно, Пушкин), и многие участники декабристского движения из круга Союза Благоденствия и Северного общества, и видные представители литературного мира (В.А. Жуковский, Н.И. Гнедич, Ф.Н. Глинка и др.), и литературная молодежь, и ученики Благородного пансиона при Педагогическом институте, у которых Кюхельбекер, как известно, снискал большую любовь и высокое уважение.

Переписка Кюхельбекера, нужно думать, была наиболее оживленной в 1824-1825 гг., когда он развернул свою литературно-критическую деятельность и совместно с В.Ф. Одоевским приступил к изданию «Мнемозины», к участию в которой были привлечены довольно значительные литературные силы. На эти же годы приходится подъем общественной деятельности Кюхельбекера, сближение его с руководителями и активными участниками революционного подполья. До нас из этой переписки дошла лишь самая малая часть.

Между тем можно утверждать, что сам Кюхельбекер бережно хранил письма своих личных и литературных друзей. Может быть, и даже наверное, в ночь на 15 декабря 1825 г., перед бегством из Петербурга, он успел уничтожить кое-что из своих бумаг - именно то, что могло бы послужить обвинительным материалом во время следствия. Но большая часть личного архива Кюхельбекера в те бурные дни уцелела и впоследствии оказалась в руках его семьи. В составе этого архива были и письма многих корреспондентов Кюхельбекера.

В 1875 г. дочь Кюхельбекера, Ю.В. Косова, и племянница его, А.Г. Глинка, опубликовали в «Русской старине» небольшую пачку писем, очевидно выбрав такие, которые носили политически нейтральный характер. Это были письма Н.И. Гнедича, А.Ф. Воейкова, А.А. Дельвига, А.С. Грибоедова, Е.А. Энгельгардта, В.А. Жуковского, В.Ф. Одоевского, П.А. Плетнева, В.И. Туманского, Е.А. Баратынского и С.Н. Бегичева. Публикация эта носила явно выборочный и притом все же довольно случайный характер. Но и она оказалась весьма ценной, свидетельствуя о богатстве архива Кюхельбекера. Публикация эта была вкладом не только в биографию Кюхельбекера, но и в историю литературы первой половины двадцатых годов.

Тем более приходится сожалеть, что большая часть переписки Кюхельбекера исчезла и, по-видимому, безвозвратно. Среди не дошедших до нас писем, безусловно, были такие, которые явились бы историко-литературными документами первоклассного значения. Так, например, не подлежит сомнению, что Кюхельбекер более или менее систематически переписывался с Пушкиным и - особенно активно - с Грибоедовым. В их письмах, конечно, должны были отразиться общественно-политические и художественные интересы корреспондентов, мнения их по основным вопросам искусства и литературы. Между тем из этой переписки мы располагаем всего лишь одним письмом Пушкина и двумя письмами Грибоедова.

Еще более печальная судьба постигла письма корреспондентов Кюхельбекера, относящиеся ко времени после декабрьского восстания. В годы крепостного заключения Кюхельбекер был лишен права переписки с кем бы то ни было, кроме ближайших родственников. Но по выходе на поселение он оживленно переписывался со многими декабристами, находившимися в Сибири. Сохранилось и постепенно публикуется довольно значительное количество писем самого Кюхельбекера за это время. Но писем, адресованных Кюхельбекеру, от этих лет почти не дошло. Из общего числа опубликованных до настоящего тома «Литературного наследства» писем к Кюхельбекеру к периоду до декабрьского восстания относится 37 писем, к последекабрьским годам - лишь два полных письма и два отрывка (см. «Библиографию писем к Кюхельбекеру», стр. 499-500).

Ныне мы имеем возможность пополнить небольшой фонд опубликованных в печати писем к Кюхельбекеру. Редакцией «Литературного наследства» обнаружено 52 письма корреспондентов Кюхельбекера. Из них публикуются девять писем, представляющих интерес для изучения жизни и деятельности писателя-декабриста. Вновь публикуемые письма существенно обогащают общественную и литературную биографию Кюхельбекера.

Письмо Г.А. Глинки вносит дополнительную деталь в картину лицейской жизни. Можно предположить, что книга, которую Глинка посылал Кюхельбекеру, была прочитана и Пушкиным, тем самым данное письмо оказывается небезразличным и для биографии великого поэта.

Письмо В.Д. Вольховского интересно как свидетельство того живого участия, которым окружили Кюхельбекера его друзья в то время, когда он очутился в положении опального, политически неблагонадежного человека.

Письмо А.И. Шляхтинского вводит в круг знакомых Кюхельбекера новое лицо и дополнительно удостоверяет широту и прочность связей Кюхельбекера с участниками ранних декабристских организаций.

Из остальных публикуемых писем, относящихся уже к сибирскому периоду жизни Кюхельбекера, наибольший (и можно сказать - выдающийся) интерес представляет письмо Александра Краевского, проливающее свет на тесную дружескую связь, возникшую между декабристом и сосланными в Сибирь активными деятелями демократического крыла польского национально-освободительного движения. Это письмо в сочетании с недавно обнародованным письмом к Кюхельбекеру Ф.Э. Скржидлевского («Декабристы и их время», 1951, стр. 40-41) позволяет поставить в исследовательском плане вопрос о «польских отношениях» Кюхельбекера и о его глубоком интересе к польской поэзии. Редакция *

* В настоящей публикации участвовали: М.Ю. Барановская - письма №№ 3-6, 8, 9 и комментарии к письму № 8; Д.Б. Кацнельсон - комментарии к письму № 5; Е.Д. Петряев - комментарии к письму № 4; М.А. Шнеерсон - комментарии к письмам №№ 1-3, 6, 7, 9. Выявление и публикация остальных писем принадлежат редакции «Литературного наследства».

25

1. Г.А. Глинка - Кюхельбекеру

Петербург. 23 ноября 1812 г.

Любезный братец Вильгельм Карлович! Последнее твое письмо я получил на прошлой неделе, только не чрез рекомендуемого тобою бывшего твоего гувернера Александра Николаевича Иконникова 1, которого знакомство очень бы для меня было приятно, но чрез тещу 2. Мне весьма приятно видеть из сего твоего письма родственнические твои ко мне чувства, также, что ты от часу более и более успеваешь в отечественном твоем русском языке. Для вящего усовершенствования в российском слоге я не замедлю прислать тебе «Elementarbuch der russ<ischen> Sprache», где помещены избраннейшие места из лучших наших писателей, которые, если будешь читать с большим вниманием, конечно, доставят тебе не малую пользу 3. Вообще советую тебе взять себе за правило читать или, лучше, изучать только весьма немногие произведения больших умов или талантов, и читать и перечитывать их сколько можно чаще. За сим пожелав тебе искренно всяких благ, пребываю навсегда брат твой и друг Григорий Глинка

Автограф. ИРЛИ, P. I, оп. 12, № 264.

Григорий Андреевич Глинка (1776-1818) - муж сестры Кюхельбекера, Устиньи (Юстинии) Карловны, писатель и переводчик, занимал кафедру русского языка и русской литературы в Дерптском университете (1803-1810). Наибольшее значение имеет работа Глинки о мировоззрении древних славян - «Древняя религия славян» (Митава, 1804). Хотя этот труд и не отличается научной достоверностью, но существен самый факт обращения автора к историческому прошлому славян, что характерно для роста общего интереса к проблеме народности в начале XIX в.

Публикуемое письмо свидетельствует о внимании Глинки к духовному росту мальчика-Кюхельбекера, в частности - к успехам его в области изучения русского языка. В связи с этим вспоминаются слова Кюхельбекера в письме к племяннику Николаю Глинке от 9 июля 1835 г.: «... до шести лет я не знал ни слова по-немецки, природный мой язык - русский: первыми моими наставниками в Русской словесности были моя кормилица Марина, да няньки мои Корниловна и Татьяна» (Ю. Тынянов. Вступительная статья в кн. Кюхельбекер, стр. VII).

Глинка, несомненно, оказывал влияние на формирование взглядов Кюхельбекера. Так, в 1815 г. он прислал будущему поэту-декабристу произведения вольнодумного Вейса и Руссо. Через Глинку Кюхельбекер познакомился с его младшим братом - Владимиром Андреевичем Глинкой, членом Союза Благоденствия, а также с его двоюродным братом, членом Союза Благоденствия Ф.Н. Глинкой. Кюхельбекер неоднократно гостил в имении Г.А. Глинки Закупе (Смоленская губ., Духовщинский уезд). В стихотворении «Закупская часовня» Кюхельбекер называет Глинку «мой брат и друг, отец семьи мне драгоценной».

1 Александр Николаевич Иконников - гувернер в Лицее (с 1811 г. до октября 1812 г.). Несмотря на чудачества, пользовался любовью воспитанников, поощрял их занятия литературой, сам писал стихи и принимал участие в школьных спектаклях. Связь с лицеистами Иконников поддерживал и после увольнения из Лицея (см. К.Я. Грот. Пушкинский лицей. СПб., 1911, стр. 253; И. Селезнев. Исторический очерк имп. бывш. Царскосельского ныне Александровского лицея. СПб., 1861, стр. 161).

2 Мать Кюхельбекера.

3 «Elementarbuch der russischen Sprache zum Gebrauche der Kreisschulen in Liv- Est-Kur und Finnland». Mitau, 1805. - Эту книгу составил Г.А. Глинка, включив в нее, в качестве образцов, отрывки из «Писем русского путешественника» Карамзина, из «Путешествия в полуденную Россию» В.В. Измайлова, а также стихотворения Дмитриева, Карамзина, Державина, Львова.

26

2. В.Д. Вольховский - Кюхельбекеру

Петербург. 7 марта 1823 г.

Несмотря на отвращение мое к всякому письму, столь приличное руке, привыкшей более владеть мечом, нежели пером, пишу к тебе, любезный Вильгельм, чтоб ты не подумал, что я тебя так же совершенно забыл, как ты меня; желаю, чтоб письмо мое нашло тебя здоровым и счастливым; ты скажешь, что это желание очень плоско, - нужды нет, только бы оно сбылось.

Вчера видел я твою матушку, какая добрая, прекрасная женщина, как она тебя любит! Мы говорили о тебе - если бы я не был в совершенно одинаковых с тобою отношениях насчет состояния моего 1, то, боясь оскорбить твое самолюбие, не осмелился бы открыть тебе одной ее заботы, крепко ее удручающей, которую я не мог ей назвать неосновательною и от которой, кажется, тебе нетрудно ее освободить. Вот в чем дело: матушка твоя заботится о содержании твоем тогда, когда ее не будет. Я не смел сказать ей, что человек с твоею головою и в твоих летах своими трудами всегда может себя обезопасить на этот счет, не смел этого сказать, потому что она, как женщина, жившая долго в кругу людей, привыкших презирать трудом, может считать это для тебя унизительным, но ты муж и выше обыкновенных предрассудков.

Любимый мой герой Франклин 2, сын типографщика, сам был простым работником, и потому будь уверен в искренности моей насчет мнения, что никакое занятие не унижает человека. Но для тебя дело идет не об занятии унизительном: твое образование, твои способности могут тебе доставить место приятное и выгодное. Конечно, тебе нельзя вступить покуда в прежнюю твою службу; приищи частное себе место, а между тем многое может перемениться, и снова праздник будет на твоей улице; скажи, что постоянного под луной, а особливо в русском царстве? 3 Одно, любезный, ни в частной, ни в государственной службе не ищи и не найдешь - совершенства, в чем думаю собственным опытом ты довольно убедился.

Прощай, любезный Вильгельм, прости, что я вздумал с тобою умничать; я было хотел вовсе не писать к тебе о том, об чем ты верно более других думаешь; но рассудил, что если бы ты был здесь, то верно не рассердился бы на мое в таком роде болтанье и потому решился писать.

Прощай, будь столько счастлив, сколько желает тебе душевно преданный твой навсегда В. Вольховский

Если вздумаешь писать ко мне, то надписывай в Гвардейский генеральный штаб в СПб.

Автограф. ИРЛИ, P. I, оп. 12, № 263.

Владимир Дмитриевич Вольховский (1798-1841) - близкий друг Кюхельбекера по Лицею, член «Священной артели», в состав которой входили и другие лицеисты - Кюхельбекер, Пущин, Дельвиг. И.И. Пущин вспоминал: «Еще в лицейском мундире я был частым гостем артели, которую тогда составляли Муравьевы (Александр и Михайло), Бурцов, Павел Калошин и Семенов Постоянные наши беседы о предметах общественных, о зле существующего у нас порядка вещей и о возможности изменения, желаемого многими втайне, необыкновенно сблизили меня с этим мыслящим кружком <...> Бурцов, которому я больше высказывался, нашел, что по мнениям и убеждениям моим, вынесенным из Лицея, я готов для дела. На этом основании он принял в Общество меня и Вольховского, который, поступив в Гвардейский генеральный штаб, сделался его товарищем по службе. Бурцов тотчас узнал его, понял и оценил» (Пущин, стр. 113).

Вольховский пользовался любовью и уважением лицеистов, о чем свидетельствуют приведенные слова Пущина и черновые строки стихотворения «19 октября» <1825 г.> Пушкина: Спартанскою душой пленяя нас, Воспитанный суровою Минервой, Пускай опять Вольховский сядет первый... (Вольховский кончил Лицей первым и был награжден золотой медалью). Об этом же свидетельствует и запись Кюхельбекера в дневнике от 11 января 1835 г.: «...C Вольховским я был даже очень дружен: мы вместе выросли; в Лицее я почти одного его и слушал» («Лит. наследство», т. 16-18, 1934, стр. 330). Такое отношение определяется в первую очередь общностью политических взглядов. Вольховский был членом Союза Благоденствия и, как следует из показаний декабристов, состоял в сношениях с тайными обществами и после 1821 г. («Алфавит декабристов», стр. 51).

По окончании Лицея Вольховский определился на службу прапорщиком в Гвардейский генеральный штаб, участвовал в походах в Хиву (1819) и в Бухару (1824), в 1826 г. был переведен на Кавказ. Впоследствии получил генеральский чин. Переписка Вольховского с Кюхельбекером началась в 1822 г. (см. письмо Кюхельбекера от 10 марта 1822 г. из Тифлиса. - Д.Ф. Кобеко. Императорский Царскосельский лицей. СПб., 1911, стр. 485).

1 Материальное положение семьи Кюхельбекера после смерти отца (в 1809 г.) было тяжелым, о чем свидетельствуют письма матери к Кюхельбекеру-лицеисту. Так, она отказывает сыну в возможности учиться на скрипке, не приезжает на свидания с ним в Царское село из-за отсутствия денег на извозчика и т. д.

2 Бениамин Франклин (1706-1790) - североамериканский политический деятель. Играл большую роль в борьбе американских колоний за независимость, принимал участие в составлении Декларации независимости, выступал за освобождение негров. Все это определяет интерес декабристов к Франклину, которого Вольховский в публикуемом письме называет своим «любимым героем». Находясь в сибирской ссылке, И.И. Пущин перевел записки Франклина.

3 По окончании Лицея, с 1817 по 1820 г., Кюхельбекер служил в Главном архиве иностранной коллегии и читал лекции по русской литературе в Благородном пансионе при Главном педагогическом институте. 9 августа 1820 г. Кюхельбекер вынужден был подать в отставку и уехать из Петербурга за границу в качестве секретаря A.Л. Нарышкина. Неудачной была и попытка Кюхельбекера служить в Грузии у генерала Ермолова. Вернувшись с Кавказа в 1822 г., Кюхельбекер, не имея службы, жил в Закупе у сестры Ю.К. Глинки.

К этому периоду и относится публикуемое письмо; через несколько месяцев после его получения, 30 июля 1823 г., Кюхельбекер, в поисках заработка, переехал в Москву. Мучительные заботы опального поэта о средствах к существованию нашли отражение в его письме к другому лицейскому товарищу - С.Д. Комовскому (17 февраля 1823 г.). Отвечая на письмо Комовского, советовавшего ему служить в Москве при князе Голицыне, Кюхельбекер восклицает: «Но comment faire? * <...>, без связей, без всяких знакомств, в Москве, без денег! Егор Антонович <Энгельгардт> писал ко мне и предложил мне другое место, которое, конечно, также трудно получить <...> авось судьба перестанет меня преследовать!» (Я.К. Грот. Пушкин, его лицейские товарищи и наставники. СПб., 1887, стр. 286).

* что делать (франц.).

27

З. А.И. Шляхтинский - Кюхельбекеру

С. Преображенское. 22 марта 1824 г.

Любви, надежды, тихой славы -
Не долго тешил нас обман,
Исчезли юные забавы,
Как дым, как утренний туман...

(Пушкин)1

И мы, рассеянные в пределах беспредельного царства российского, не знаем даже где кто из нас!., и я с тех самых пор, как Вы, почтеннейший Вильгельм Карлович, писали ко мне, что отправляетесь в места рождения Бонапарта, в жилище карбонариев и папы 2, я совершенно ничего не знаю, где Вы находитесь - и, признаюсь, очень, очень обрадован был, усмотри из разных периодических изданий, что Вы основали жилище свое в Москве 3 (где многое, давно минувшее - одной Мнемозине известное, чрез Вашу «Мнемозину» известно станет свету!). А как для меня незабвенно время, с Вами проведенное, - время мечтаний, счастливой молодости, то, узнав о Вас, единственно добрый Вильгельм Карлович, спешу писать и, зная Вас и Ваши правила, твердо уверен в непременяемости расположения Вашего к человеку истинно Вас любившему и любящему - прошу утешить меня, сообща о себе и всем случившемся с Вами со времени разлуки нашей. Барон Дельвиг так ленив, что изредка, и то в чужих письмах, делает приписки, совершенно не удовлетворяющие как моих вопросов, так и желания знать о людях мною любимых - в незабвенное - лучшее время жизни моей бывших товарищами мечтаний и желаний!! - Но Вы, почтеннейший Вильгельм Карлович, надеюсь - будете утешителем в моем (после многих мною претерпенных бурь жизни) безмятежном, уединенном пристанище, где только одни дщери Мнемозины нарушают иногда покой мой!

С нетерпением, по отпуске сего, стану ожидать письма Вашего, буду считать дни, когда оное может принести первая отходящая из Москвы почта! Уверен, Вы утешите меня скоро письмом, из которого увижу, что тот же для меня Вильгельм (а не Нелюдвиг), коего я за правила, характер и единственно доброе сердце привык любить и никогда не престану, а равно и не забуду часов, с Вами проведенных! А я по непредвиденному случаю и обстоятельствам нахожусь теперь Смоленской губернии в городе Рославле, куда и адресуйте ко мне Ваше приятнейшее и с нетерпением мною ожидаемое письмо, которое для меня будет драгоценным подарком наступающего христианского праздника <! >, с коим поздравляю Вас, от души желаю Вам всего, что только может послужить к счастию и благополучию Вашему. С сим желанием и изъявлением моего истинного почтения, с коим был и навсегда остаюсь Ваш покорный слуга Андрей Шляхтинский

Марта 22 дня 1824 года г. Рославль, село Преображенское.

Вполне надеюсь на расположение Ваше. Уверен, что сим письмом возобновится или, лучше, установится переписка между нами, и я, житель уединенного села, может <! > смело относиться с необременительными препоручениями к Вам, почтенный обитатель столицы!..

Автограф. ГИМ, ф. № 249, ед. хр. 4, Б 61, лл. 76-77.

Андрей Иванович Шляхтинский, служивший штабс-капитаном в лейб- гвардии Егерском полку, был, по показаниям Е.П. Оболенского, членом Союза Благоденствия, но впоследствии отошел от декабристского движения и не участвовал в тайных обществах, возникших с 1821 г. Быть может, это объясняется тем, что в 1819 г. он был переведен в Орловский пехотный полк, а затем, как следует из содержания публикуемого письма, попал в уединенное село Смоленской губ. Несмотря на показания Оболенского (ВД, I, 252), дело Шляхтинского «высочайше повелено оставить без внимания» (ВД, VIII, стр. 209). Настоящее письмо позволяет расширить круг политических единомышленников Кюхельбекера из числа декабристов, связанных с ним узами тесной дружбы.

1 Неточная цитата из послания Пушкина «К Чаадаеву» (1818), нелегально распространявшегося в многочисленных списках и использовавшегося декабристами в целях революционной агитации.

2 Речь идет о заграничном путешествии Кюхельбекера и, в частности, о его поездке в Ниццу, входившую в состав Сардинского королевства. Здесь Кюхельбекер пробыл до конца марта 1821 г. Как раз в это время, в марте 1821 г., в Пьемонте произошло восстание. Об этом событии имеется следующая запись в «Путешествии» Кюхельбекера: «Слухи, распространившиеся в последние дни моей бытности в Ницце об движении пиэмонтских карбонариев, бунт Алессандрии и ропот армии, предчувствие войны и разрушения...» (Кюхельбекер, т. I, стр. 455). Предчувствуя поражение карбонариев, Кюхельбекер писал в стихотворении «Ницца»: Ненавистные Тудески Ниспадут с ужасных гор...; ... Не родясь, весна увянет, Вольность, не родясь, умрет!.. За границу Кюхельбекер выехал 8 сентября 1820 г. Около двух месяцев он пробыл в Германии, около полутора месяцев - в Италии, остальное время, вплоть до лета 1821 г., - в Париже.

3 В Москве Кюхельбекер находился с 1823 до 1825 г.

28

4. А.А. Мордвинов - Кюхельбекеру

Нерчинск. 23 февраля 1841 г.

Милостивый государь, Вильгельм Карлович!

Я никогда не ищу странное в том, где есть одно только естественное, никогда не забываю оказывать должного уважения заслуживающему его и расплачиваться честно с моими благородными кредиторами. Итак, благодарю Вас сердечно за русское, добросовестное спасибо, которое всегда, всего больше находит сочувствие в моей душе, где, как и во всякой другой, думаю, редко, очень редко отдаются извне звуки искренности; а Ваше спасибо я не принимаю иначе как за такой звук и, будто давно не виданного знакомца, приветствую дружески. В самом деле, поверьте, я говорю с Вами, точно с давно знакомым: тон Вашего письма, этот откровенный и умный тон, много выиграл моего доверия; не улыбайтесь насмешливо живости молодого человека; быть вечно холодным, встречать всегда людей, людей-животных, существующих только физически, без энергии, без малейшей благородной мысли, с чувствами вечно корыстными, - право, это нестерпимо, а в Вас я подозреваю человека, которому охотно, с уверенностию на сочувствие передам мою идею, мою надежду, даже печаль и радость; от чего же?..

Но простите моему болтливому перу, как я ему всегда прощаю, за то, что оно умеет иногда заставить душу, состаревшуюся под тяжестью скучного одиночества, хоть не надолго отдохнуть в подобной беседе. Да! Русская литература в некоторых отношениях начинает принимать более серьезный и более благородный вид; но критика, критика, но творения фризовых сочинителей, во множестве на состязание о нескольких сотнях рублей являющихся на петербургском и, особенно, московском горизонтах; но подрядные стихи, писанные в срок, но подражатели и их подражания?.. О, это пока унижает русскую литературу, главное - критика, которая у нас совсем забыла свою обязанность! Только поэтический талант Лермонтова ярко и резко отличается от других; ему готовят пальму первенства, когда создаст что-нибудь оригинальное, сильное, самобытное. Впрочем, говорить положительно о других поэтах довольно трудно: они, как кометы самой малой величины, то появляются, то исчезают, знаменуя свое присутствие тусклым бледным светом; от их поэзии нет тепла ни душе, ни сердцу.

Мне очень приятно, что я могу чем-нибудь быть полезен Вам и потому спешу возвращаемые книги заменить другими. И все время, пока я в Нерчинске и выписываю книги (журналы), отдаю Вам половину моего права на чтение их; но взамен этого прошу только Вашего знакомства и писем. Письма людей, мною уважаемых и любимых, имеют удивительное влияние на расположение моего духа: каждая строка дарит меня часом приятного забытья. Вам хочется прочесть творения Вельтмана и Лермонтова; из сочинений первого в Нерчинске есть «Сердце и думки», роман, которого дочитать до конца я не имею терпения 1, «Кощей бессмертный» и, кажется, только. Лермонтова, кроме рассеянных в «Отече<ственных> зап<исках>» мелких стихотворений, ничего нет; его роман «Герой нашего времени» и небольшое собрание вышедших ныне избранных стихотворений чрезвычайно расхвалены 2.

Но довольно! До свидания. Не забывайте же остающегося с истинным почтением к Вам покорнейшего слугу Вашего А. Мордвинова

Г. Истомин 3 приехал вчера и сегодня обратно едет, то я и не успею никак достать от гг. Юреневых 4 соч<инения> Вельтмана; но при первом случае перешлю. Его новое творение «Генерал Каломерос» - очень неудачный фарс, разбраненный дружно всеми журналами. Вообразите: здесь Наполеон в Москве влюбляется в графскую дочь, волочится, женится, говорит разные глупости и проч. Вельтман и Наполеон! Метеор спорит с солнцем.

Автограф. ГИМ, ф. № 249, ед. хр. 4, Б 61, лл. 74-75.

Александр Александрович Мордвинов (1813-1872) - сибирский литератор и краевед. Окончил Иркутскую гимназию. В 1836-1846 гг. преподавал историю и географию в Нерчинском уездном училище. Участвовал в кружке местных литераторов и краеведов (В.П. Паршин, М.А. Зензинов, И.А. Юренский, И.Е. Благовещенский и др.), поддерживавших с декабристами переписку и широкий обмен книгами. Впоследствии Мордвинов служил в Красноярске и в Иркутске, а с 1862 г. - в Чите в должности вице-губернатора Забайкальской области.

По некоторым данным, он покончил самоубийством из-за каких-то неприятностей по службе, связанных с «послаблениями ссыльным». Среди интеллигенции и в Нерчинске, и в Иркутске Мордвинов пользовался большим авторитетом как знаток Восточной Сибири и широко образованный человек. Описания многочисленных поездок по Даурии, Прибайкалью и Туруханскому краю, а также материалы по этнографии Сибири печатались Мордвиновым в «Русском вестнике», «Отеч. записках», «Москвитянине», «Современнике» и других журналах.

Кюхельбекер посвятил А.А. Мордвинову послание «Прощай, приятель! Не забудь...» (Кюхельбекер, I, стр. 184). Ю.Н. Тынянов датировал это послание очень неопределенно: «После 1835 года» (там же, стр. 466), но оно могло быть написано только после переезда Кюхельбекера в Акшу, когда состоялось его знакомство с Мордвиновым, в 1840 г.; настоящее письмо позволяет датировать это стихотворение 1840-1841 гг.

1 Кюхельбекер всегда очень интересовался творчеством А.Ф. Вельтмана (1800-1870). В дневниковых записях неоднократно встречаются его суждения об отдельных произведениях Вельтмана, которого он считал очень неровным, но талантливым писателем (см. «Дневник Кюхельбекера», стр. 154-155, 247, 258. Отзыв о «Сердце и думках» - стр. 281). Интерес к творчеству Вельтмана Кюхельбекер сохранил и в Сибири, в чем, как видно из комментируемого письма, расходился со своими знакомыми. В следующем же году (1842) Кюхельбекер посвятил Вельтману заочно свою поэму «Вечный жид».

2 Племянница Кюхельбекера Н.Г. Глинка писала ему 24 апреля 1843 г.: «...Роман Лермонтова мы не успели прочесть, потому что не хотели задержать Вашу книгу; в Павловске я ее верно получу от одного из наших знакомых. Начало мне читали: описания обычаев и жизни жителей Кавказа, по-моему, прекрасны; он совершенно переносит своего читателя к этим народам; герой же его - человек презрительный, в нем нет ни души, ни совести; с какою холодностию играет он судьбою бедной Белы!» (неизд. - ГИМ, ф. № 249, ед. хр. 4, Б 61, л. 61 об.).

3 Истомин - письмоводитель пограничного комиссара А.И. Разгильдеева в Акше, приезжавший в Нерчинск. Упоминается в дневнике Кюхельбекера 1840 г. (записи от 16 февраля, 10 марта, 21 сентября, 7 октября). Кюхельбекер, живя в это время в Акше, обучал детей Разгильдеева. Кюхельбекер собрал в Акше значительную библиотеку и перед своим отъездом передал ее Разгильдееву. Книги позже попали в Кяхту, а в 1858 г. племянник Разгильдеева продал в Иркутске из этой библиотеки около 200 томов, преимущественно исторического содержания (на русском, английском и, большей частью, на французском языках).

4 Юренские (у Мордвинова ошибочно: Юреневы) - Нерчинские коммерсанты, имевшие довольно большую личную библиотеку, которая постоянно пополнялась путем подписки и обмена между Иркутском и Кяхтой.

29

5. А. Краевский - Кюхельбекеру

<Забайкалье.> 27/15 марта 1844 г.

Почтеннейший Василий Карлович, Ваше письмо сперва весьма обрадовало, а потом пристыдило меня немного. Вы мне показали, что Вы меня добрее. Не думайте, однако ж, чтобы мое продолжительное молчание было следствием равнодушия или забвения: ничего не было бы легче, как посылать Вам от времени до времени вежливое и коротенькое письмецо с осведомлением о здоровье Вашем и Вашего семейства, с уверениями в почтении и дружбе и проч. Но этим, вероятно, не угодил бы я ни Вам, ни себе - между людьми в нашем положении, которых сближают не обстоятельства внешние или какие-либо светские условия, а только свободные их симпатии, настоящие Wahlverwandschaften*, переписка может быть только настоящей перепиской - взаимным сообщением мыслей, а не церемонией, и потому-то редко бывает регулярной. Но докуда же мне извиняться?

Лучше постараюсь отвечать Вам на Ваш вопрос о сочинениях Эренберга 1. Я не верю в неузнанные и неразвившиеся таланты; я думаю, что истинное дарование не может исчезнуть с лица земли, не сделав чего-нибудь соответственного своим силам. Но должен Вам признаться, что Эренберг неоднократно заставлял меня поколебаться в этом убеждении, не потому однако ж, чтобы его талант был не развит или не узнан. Много творческой силы, в особенности же чистые эстетические понятия, верный взгляд на литературу и критику и превосходный слог - вот что я должен признать Эренбергу, хотя он мне и старинный приятель. О литературной его деятельности не много можно сказать: все еще впереди. О нескольких критических статьях в краковских журналах, о нескольких лирических стихотворениях, как бы они, впрочем, хороши ни были, нечего распространяться. Главным и, по-моему, весьма замечательным творением Эренберга была трагедия в стихах Два скульптора (или Два ваятеля, - не знаю, как лучше), написанная в Варшаве в 1837 году. К несчастию, и рукопись автора и только что переписанный набело экземпляр этой пиесы попались при его арестовании вместе с прочими бумагами в руки блюстителям порядка благочиния и, вероятно, лежат где-нибудь в архивах Следственной комиссии, если только не уничтожены.

В другое время, если этого пожелаете, я Вас могу познакомить с содержанием этой трагедии, довольно оригинальной по своему вымыслу и исполнению. Здесь уже написал Эренберг лирическую драму под загл<авием> Могила Забоя, которой содержание заимствовано отчасти из известной древнебогемской песни Забой, Славой и Людек. Писана стихами различных размеров, везде обработанными и прекрасными; впрочем, по своему славянскому предмету незанимательна она для меня - Эренбергу еще только 26 лет; если он оставит свой непохвальный обычай много начинать, а ничего не кончить, то можно от него ожидать произведений высокого достоинства. Он, впрочем, работает с трудом и никогда не будет принадлежать к писателям легким и обильным.

Оканчиваю. Теперь у меня Савичевский 2; время летит неприметно. После продолжительного моего одиночества, среди совершенной холодности, которою я здесь окружен, приезд любимого друга отвлек меня от обычных занятий; не могу наговориться, наслушаться фортепьяна, давно, давно не слышанного. С трудом пришлось найти время, чтобы написать несколько строк. Через несколько дней еду вместе с С<авичев ским> в завод, где проведу Пасху. По возвращении оттуда надеюсь писать попространнее.

Искренно Вас почитающий и любящий Краевский

Автограф. ГИМ, ф. № 249, ед. хр. 4, Б 61, лл. 30-31.

* Родственные души (по названию романа Гёте) (нем.).

Александр Краевский (1818-1903) - польский патриот-демократ, критик и переводчик. Окончил Варшавский лицей, служил в качестве почтового чиновника. С конца 1836 - начала 1837 г. - деятельный член крупнейшей тайной патриотической организации - «Объединение польского народа». Центром деятельности этой организации, основанной в 1835 г., была Галиция; ячейки организации существовали и в других польских землях. На квартире у Краевского в Варшаве происходили собрания варшавской секции «Объединения», в которую входили поэт Густав Эренберг и Константин Савичевский, упоминающиеся в публикуемом письме.

В «Объединении польского народа» было два направления: радикально-демократическое, выдвигавшее революционную программу восстановления независимости Польши и ведущее пропаганду среди народных масс, и либеральное, высказывавшееся против радикального решения социальных вопросов. Прогрессивное крыло «Объединения» было тесно связано с польской демократической эмигрантской организацией «Молодая Польша», входившей в состав «Молодой Европы». Одним из самых выдающихся деятелей «Объединения польского народа» был эмиссар «Молодой Польши» Шимон Конарский, арестованный в 1838 г. Конарский был приговорен к смертной казни и расстрелян в феврале 1839 г.

В 1839-1841 гг. почти все тайные польские патриотические общества были разгромлены австрийским, прусским и русским правительствами. В числе сотен польских патриотов были арестованы Александр Краевский, Густав Эренберг и Константин Савичевский, принадлежавшие к демократическому крылу «Объединения». Поэт-революционер, Эренберг, как один из активнейших деятелей «Объединения», был приговорен к смертной казни, замененной потом пожизненной каторгой; Краевский и Савичевский - к пяти годам каторги с последующим поселением в Сибири. Краевский вернулся из Забайкальского края в Польшу в 1857 г. Он сотрудничал в журнале «Biblioteka War szawska» (опубликовал там сделанный в Сибири перевод I части «Фауста» Гете, переводы из Горация, Шиллера, а также литературно-критические статьи и рецензии). Краевскому принадлежит польский перевод «Чайльд-Гарольда» Байрона (Варшава, 1896). Известен Краевский также как автор статей по экономическим вопросам, опубликованных в журнале «Rocznik gospodarstwa» в шестидесятых годах.

Публикуемое письмо Краевского Кюхельбекеру наглядно иллюстрирует те дружеские взаимоотношения, которые существовали между передовыми сынами русского и польского народов, борцами против самодержавия и крепостничества. Письмо Краевского свидетельствует о неослабевающем интересе Кюхельбекера к польской поэзии. (Об изучении им польского языка и чтении в оригинале произведений А. Мицкевича, Ю. Немцевича и Э. Одынца см. письмо к Пушкину из Динабургской крепости от 20 октября 1830 г. - Пушкин, т. XIV, стр. 117, а также письмо Ф. . Скржидлевского Кюхельбекеру. - «Декабристы и их время», 1951, стр. 41).

Характерно, что Кюхельбекер стремился получить подробные сведения именно о творчестве Г. Эренберга, литератора-патриота и революционера, во многом близкого и созвучного гражданственной поэзии Пушкина, Лермонтова, самого Кюхельбекера и других поэтов-декабристов. Публикуемое письмо представляет большой интерес и для истории польской литературы. В нем впервые сообщается о том, что Эренберг написал в 1837 г. трагедию в стихах «Два ваятеля» и что она при аресте поэта попала в руки полиции. Новыми являются и сведения о создании Эренбергом в Сибири лирической драмы «Могила Забоя». Шляхетские и буржуазные литературоведы умышленно обходили молчанием творчество Эренберга, а наиболее реакционные из них говорили о прогрессивном поэте с нескрываемой ненавистью.

1 Густав Эренберг (1818-1895) был любимцем передовой патриотической польской молодежи. Большинство поэтических произведений Эренберга 1834-1838 гг. переписывалось от руки и пользовалось большой популярностью не только среди членов тайных патриотических обществ, но и среди широких народных масс Польши. Стихотворение Эренберга «О, хвала вам, паны-магнаты» стало распространенной польской революционной песней. Только незначительная часть произведений Эренберга 30-х годов была опубликована в прогрессивном познанском журнале «Tygodnik literacki» за 1838-1840 и 1841 гг. (в том числе сатирическая повесть «Будьте простодушны, как голуби, и хитры, как змеи»). Впоследствии друзья Эренберга собрали его поэтические произведения, распространявшиеся в рукописных списках, и издали анонимно в Париже в 1848 г. сборник «Звуки минувших лет».

В стихотворении «О, хвала вам, паны-магнаты» Эренберг гневно обвиняет аристократию и реакционное католическое духовенство в предательстве родины и провозглашает лозунг вооруженной борьбы против польских светских и духовных феодалов- угнетателей и иноземных поработителей. В этом произведении, которое перешло в уста народа, поэт писал: «О! Когда пробьет час восстания, народ приготовит магнатам пир, он заставит играть мечи и петли, а шляхта пусть тогда танцует». Надежды на освобождение своей родины, на счастье всего человечества Эренберг связывал с революционной борьбой народов. В стихотворениях «Рождество», «Танцы» поэт вдохновенно воспевает революцию; с радостью говорит он о том, что после победы народов над миром «взойдет прекрасное солнце, упадут цепи с ног» («Tygodnik literacki», 1840, № 51, str. 402).

Мыслью о недолговечности господства тиранов и горячей верой в победу революции над реакцией проникнуто стихотворение «Песня на развалинах». Арестованный в Варшаве (куда он прибыл на съезд «Объединения» в качестве делегата краковской секции Общества), Эренберг 20 лет пробыл в Сибири, в Забайкальском крае (из них 15 лет на каторжных работах, 5 лет на поселении). В Сибири литературная деятельность Эренберга не прекратилась. Он написал там цикл даурских элегий, ряд сонетов (произведения эти не опубликованы) и, как сообщает Краевский Кюхельбекеру, лирическую драму в стихах «Могила Забоя».

В 1858 г. Эренберг был «помилован» Александром II и вернулся в Польшу. Он служил библиотекарем в книгохранилище Замойских в Варшаве, затем читал курс всеобщей литературы на Высших женских курсах при Музее д-ра Андриана Бараницкого в Кракове. Во время восстания 1863 г. был на краткий срок вторично арестован. Эренберг перевел «Зимнюю сказку» Шекспира (1873), «Новую жизнь» Данте (перевод издан в Варшаве в 1902 г.) и написал исследование о баснях И. Красицкого (1871).

Творчество Эренберга было неразрывно связано с польским национально-освободительным движением, в особенности - с демократическим, революционным направлением в этом движении. В отличие от многих участников борьбы за национальную независимость Польши, питавших иллюзии о возможном единстве всех классов польского общества, Эренберг призывал народ к восстанию против иноземных поработителей Польши и против польского феодального класса. После разгрома общества «Объединение польского народа» традиции его левого крыла были унаследованы польской революционной демократией сороковых годов, наиболее выдающимися представителями которой были глава революционного крыла краковских повстанцев Эдвард Дембовский и Ю. Госляр.

2 Кюхельбекер пишет о Савичевском в дневнике 6 декабря 1840 г. и 6 и 30 ноября 1842 г. В последней записи он называет Савичевского «своим милым Константином». О расставании с Савичевским Кюхельбекер упомянул в тогда же написанном стихотворении «Аргунь»:

Увы! с последним другом расставанье!
По крайней мере, без пятна!
Хоть это сбережет воспоминанье
И чувств и дум моих скупая глубина...


В августе 1842 г. Кюхельбекер посвятил Савичевскому свою драматическую сказку «Иван, купецкий сын». В обширном посвящении-предисловии он говорил о Савичевском в весьма лестных выражениях, отмечая его «чистое и свежее» сердце и душевное благородство и называя его своим «истинным ангелом-утешителем» (см. Кюхельбекер, т. II, стр. 478-480).

30

6. А.В. Поджио - Кюхельбекеру

Перевод с французского.

с. Усть-Кудинское. 9 июля 1845 г.

Если я медлил с ответом, дорогой друг, то лишь потому, что я еще питал надежду дать Вам более удовлетворительные сведения о Ваших здешних делах. К несчастью, после наведенных справок могу сообщить Вам мало хорошего. Сбыт Ваших книг был незначительным, чтобы не сказать ничтожным 1. Так как количество книг превышало количество образованных людей, нам едва удалось найти человек десять покупателей. Эта страна золота, как видите, не является страною мысли, а не могло ли казаться, что золото ищет мысль? Из-за оторванности от какой бы то ни было культурной жизни, Вы здесь, друг мой, не найдете справедливых ценителей Вашего таланта, на это нечего надеяться. Поэтому следовало бы, мне кажется, попытаться соблазнить зауральцев, и вот что я Вам предлагаю: послать оставшиеся экземпляры на Нижегородскую ярмарку и продавать их там со скидкой, как это делается с сочинениями Марлинского, Пушкина и других. Впрочем, полную аналогию представляют и все европейские знаменитости.

Ламартин, Гюго, Шатобриан, - почитайте-ка газеты, - продаются, и все продаются со скидкой. Что же это - сам талант или само произведение обесценено, осуждено на скидку? О нет, сто раз нет! Талант может расти, тогда как материальная часть его произведений идет на снижение, и это до такой степени верно, что можно считать аксиомой, что снижение цены произведения зависит от роста таланта. Это объяснимо: с тех пор как экономисты включили произведения духа в область политической экономии, с ними происходит то же, что со всяким другим продуктом, то есть, в случае, когда продукция превышает потребление, следует снижение цены на продукцию. Когда пишешь больше, чем читают, подвергаешь себя печальному последствию снижения, а так как Вы в этом смысле gran ресса-tore*, благоволите сказать мне, согласны ли Вы подчиниться этому закону, подстерегающему вас всех, знаменитости вы несчастные! Как только Вы меня об этом уведомите, я приму необходимые меры.

Коснемся теперь бесплодного вопроса - шубы. Во-первых, всего- навсего пятьдесят рублей капитала и общая нужда вокруг! Это бы еще сошло, если бы не возникли новые трудности, ибо я, так или иначе, мог бы ускорить покупку в кредит, но вот в чем дело: Вы глубоко ошибаетесь, полагая, что Вы находитесь в стране дешевизны. Все ужасно дорого, и товары идут в ногу с общим повышением цен. За лисий мех, только что купленный одной немкой (а Вы знаете, что такое немка в подобных случаях), итак, за мех весьма низкого качества было заплачено сто восемьдесят рублей. Прибавьте к этому воротник, материю, которую не достанешь дешевле, чем за сто рублей, и работу - и все вместе обойдется свыше четырехсот рублей - сумма, очень большая для состояния Ваших финансов и на которую, я полагаю, Вы не рассчитывали. Коль скоро книги будут распроданы в Нижнем, там можно будет дешево достать прекрасный мех, так как мы его оттуда получаем.

Я очень огорчен, дорогой Вильгельм, что лишен возможности удовлетворить Ваше желание; мои финансы, из-за моих племянниц 2, находятся в прискорбном status quo, и с Вашего отъезда 3 я не получил ни обола. Это произойдет, я себе это твержу, я себя заставляю этому верить, так как в конце концов мне есть на кого рассчитывать; но Вы, дорогой друг, как видно, скоро будете на мели, и я не предвижу средства вернуть Вас на воду, Поэтому какой там выбор поселения, да еще после изучения бесплодности почвы, чтобы потом вдобавок оказаться виноватым в том, что пустил там корни! К чему эта глупость и вся эта проза, мой поэт? Уж не забыли ли Вы стихи Ламартина: Поэт подобен перелетным птицам, Не вьющим гнезд на берегу реки, и т. д. Это, правда, не мешает ему иметь премилый замок на Роне, но Вам, несомненно, помешало бы иметь таковой на Тоболе. Не люблю я Тобола, разве только он вдохновит Вас и вырвет у Вас такой же поэтический возглас, как исторг у Вас Онон 4. Ваша муза, стало быть, в самом деле станет архитектором. Это, по крайней мере, будет единственным созданным ею произведением, в котором нет ни складу, ни ладу. Что меня огорчает в этой поэзии, это решение, повидимому принятое Вами, остаться в Кургане, тогда как, если похлопотать, Вы могли бы добиться разрешения поселиться в Тобольске.

Вот местопребывание, которое подошло бы Вам во всех отношениях; и как же я сожалею и не могу простить себе, что не предложил Вам поселиться в наших окрестностях. По приезде в Иркутск было уже поздно, но до того, но раньше, - и приехал-то я во-время 5. Но я предполагал у Вас непреодолимые причины практического порядка, а вышло, что Вы остались без источника доходов. Ах, как это меня печалит, дорогой друг! Но не будем тем не менее отчаиваться; я последний, кто сомневается в твердости и силах, таящихся в Вас. Возвращаюсь к Вашему письму, чтобы перечесть его дружеское содержание. Нельзя не остановиться на проявлении столь искренней дружбы. Она кажется действительно прочувствованной.

Возвращаю ее Вам, дорогой друг, столь же искренней и столь же преданной. Простите и позвольте от всего сердца обнять Вас.

Брат мой 6 и все наши 7 дружески Вам кланяются.

Усть-Куда. 9 июля 1845.

Прилагаю пятьдесят рублей за десять проданных экземпляров. Княгиня8 просит передать Вам, равно как Вашей жене, ее дружеские чувства. Неллинька и Мишель9 целуют Ваших деток.

Вполне ценю**, добрейшая Дросида Ивановна, расположение Ваше ко мне и так же живо и часто вспоминаю пребывание Ваше у нас в Иркутске и в особенности у меня в Усть-Куде. Я вас всех встретил у себя, как друзей, а проводил, как родных. Дружба почтенного Вильгельма Карловича и память Ваша обо мне поддерживают меня в этих к Вам чувствах. Примите их. Они искренни и беспредельны. Не мог я Вам услужить и вдвойне чувствую всю тягость стесненных моих обстоятельств. Простите, добрейшая Д<росида> Ив<а новна>.

Не забывайте меня, берегите Вильгельма и обнимите деток Ваших! Искренно Вам преданный А. Поджио

Автограф. ГИМ, ф. № 282, ед. хр. 283, лл. 71-74. - Перевод М.Г. Ашукиной.

* великий грешник (итал.).

** Далее по-русски.

Публикуемое письмо Александра Викторовича Поджио (1798-1873) - активного деятеля Южного общества к Кюхельбекеру - единственное из числа дошедших до нас - свидетельствует об их дружеских отношениях. Оно ярко иллюстрирует бедственное материальное положение Кюхельбекера в период ссылки.

1 Очевидно, речь идет о произведениях Кюхельбекера, изданных анонимно в период его заточения и ссылки. В 1835 г., по личному ходатайству Пушкина перед Николаем I, были напечатаны две части романтической драмы «Ижорский». В 1836 г., также при содействии Пушкина, увидел свет «Русский Декамерон 1831 года».

2 Племянницы - дочери И.В. Поджио: Софья, Наталья, Мария.

3 По пути из Акши в Курган (из Акши Кюхельбекер выехал 2 сентября 1844 г., в Смолинскую слободу приехал 22 марта 1845 г.) Кюхельбекер около месяца пробыл в Иркутске.

4 Онон - река в Забайкальской области; на берегу Онона Кюхельбекер жил (в крепости Акша) с 1839 по 1844 г. В стихотворении Кюхельбекера «Три тени» (написанном 13-14 июля 1840 г.) имеется строка: «На диком берегу Онона я сидел...».

5 На основании указа от 10 июля 1839 г. Поджио поселился в с. Усть-Кудинском близ Иркутска, с разрешения начальства он время от времени приезжал в Иркутск, как и другие декабристы, поселенные в Иркутском округе.

6 Иосиф Викторович Поджио (1792-1848).

7 В Иркутском округе, в селениях Куда, Уриковское, Усть-Кудинское, Малая Разводная, Оёк и другие, жили в это время П.А. Муханов, Н.А. Панов, А.А. Быстрицкий, А.Н. Сутгоф, С.П. Трубецкой, А.З. Муравьев, П.И. и А.И. Борисовы (см. Б. Кубалов. Декабристы в Восточной Сибири. Иркутск, 1925).

8 Мария Николаевна Волконская.

9 Елена (1835-1916) и Михаил (1832-1909) - дети М.Н. и С.Г. Волконских. Поджио, близкий друг семьи Волконских, был их учителем.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Кюхельбекер Вильгельм Карлович.