© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Прекрасен наш союз...» » Липранди Иван Петрович.


Липранди Иван Петрович.

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

ИВАН ПЕТРОВИЧ ЛИПРАНДИ

(17.07.1790 - 9.05.1880).

Подполковник квартирмейстерской части.

Отец - Педро де Липранди (Пётр Иванович; 1755 - 2.11.1810, СПб., Волковское лютеранское кладбище), в 1785 приехал из Северной Италии в Россию, надворный советник; мать - баронесса Кусова.

В службу вступил колонновожатым в свиту по квартирмейстерской части - 13.08.1807, участник войн 1808-1809, за отличие поручик - 12 12 1808, награждён орденом Анны 3 ст. - 1809, золотой шпагой за храбрость - 20.12.1809, участник Отечественной войны 1812 (Смоленск, Бородино - награждён орденом Владимира 4 ст., Тарутино, Малоярославец, Красное) и заграничных походов (Лейпциг), штабс-капитан - 9.02.1813, награждён знаком военного ордена св. Георгия, во время пребывания русского оккупационного корпуса во Франции помогал префекту парижской полиции Видоку в борьбе с заговорщиками, подполковник - 2.02.1814, переведён в Камчатский полк - 7.01.1820, в Якутский (в дивизии М.Ф. Орлова) - 25.08 1821, в 33 егерский полк - 10.04.1822, вышел в отставку полковником - 11.11.1822, вступил в службу чиновником особых поручений и состоял при гр. М.С. Воронцове - 3.03.1823, вновь определён в квартирмейстерскую часть подполковником - 6.10.1825.

По показанию Н.И Комарова, член тайного общества. Все спрошенные члены Южного общества показали, что он членом не был и не знал о его существовании.

Приказ об аресте - 3.01.1826, арестован в Кишинёве - 17.01, доставлен в Петербург на главную гауптвахту - 1.02; 9.02 показан отправленным к дежурному генералу Главного штаба.

По высочайшему повелению (19.02 1826) освобождён с оправдательным аттестатом, получил прогонные деньги - 26.02.1826.

Пожаловано 2 тысячи рублей - 11.05.1826, полковник - 6.12 1826, участник русско-турецкой войны 1828-1829, вышел в отставку генерал-майором - 27.01.1832, причислен к Министерству внутренних дел - 1840, переименован в статские советники - 1841, действительный статский советник - 26.11.1843, награждён орденом Георгия 4 ст. за выслугу 25 лет в офицерских чинах - 1848. Приобрёл громкую известность своей провокационной деятельностью по раскрытию кружка «петрашевцев». С 1856 по 1861 состоял причисленным к Департаменту уделов, затем вышел в отставку и в 1864 снова переименован в генерал-майоры.

Похоронен в Петербурге на Волковском православном кладбище.

Приятель А.С. Пушкина, автор многих военно-исторических и публицистических сочинений, статей по истории раскола, а также ценных воспоминаний о Пушкине.

Жена (вторая) - Зинаида Николаевна Самуркаш (ск. 18.06.1877, СПб., Волковское православное кладбище).

Дети:

Павел (р. 4.07.1833);

Александра (р. 15.08.1837);

Анатолий (27.11.1845 - 18.11.1884, СПб., Волковское православное кладбище), титулярный советник; женат на Евлампии Ивановне Денисовой (ск. 10.12.1883, СПб., Волковское православное кладбище).

Брат - Павел (15.01.1796 - 27.08.1864, СПб., Митрофаниевское кладбище), генерал во время Крымской войны; женат на Марии Фёдоровне Талызиной (7.01.1808 - 14.04.1843, СПб., Митрофаниевское кладбище).

Сестра - Екатерина (ск. 28.12.1874, СПб., похоронена на кладбище при Александровской мануфактуре на 11 версте по Шлиссельбургскому тракту).

ГАРФ, ф. 48, оп. 1, д. 191.

2

Липранди. Особые поручения

Алексей Востриков

1790, 17 июля - в семье пьемонтского эмигранта Петра Ивановича Липранди родился сын Иван.

1807, 13 августа - вступление в службу колонновожатым в cвиту Е. И. В. по квартирмейстерской части.

Февраль 1808-октябрь 1809 - русско-шведская война. Липранди состоит при штабе начальника Сердобольского отряда ген. Долгорукого, после его гибели - при ген. Алексееве. 1808, декабрь - производство в подпоручики («за храбрость»).

1812 - Отечественная война с Францией. Липранди - в должности обер-квартирмейстера корпуса генерала Дохтурова. Основные сражения, в которых принимал участие Липранди: 26 августа - Бородинская битва; 6 октября - сражение при Тарутине; 12 октября - сражение при Малоярославце; 3–6 ноября - сражение при Красном.

1813–1814 - Заграничные походы русской армии. 1813, 9 февраля - произведен в штабс-капитаны; 1814, 2 февраля - производен в подполковники.

1814–1818 - организация и управление военной полицией Отдельного оккупационного корпуса русской армии во Франции. Секретарь, казначей и госпитальер масонской ложи Иордана.

1819 - занимается военно-статистическим описанием Виленской губернии.

1820, 7 января - перевод в Камчатский пехотный полк (дивизия Михаила Орлова).

1821, 25 августа - перевод в Якутский пехотный полк.

1822, 11 ноября - выход в отставку с чином полковника.

1823, 3 марта - вступление в статскую службу чиновником по особым поручениям при новороссийском и бессарабском генерал-губернаторе Воронцове.

1825, 6 октября - определение подполковником в квартирмейстерскую часть.

1826, 17 января - арестован в Кишиневе по делу декабристов. 1 февраля - доставлен в Петербург, на главную гауптвахту. 26 февраля - освобожден с оправдательным аттестатом. 11 мая - пожалован 2 тысячами рублей.

1826, 6 декабря - производство в полковники.

Апрель 1828-сентябрь 1829 - участие в русско-турецкой войне.

1832, 27 января - выход в отставку в чине генерал-майора.

1832 - женитьба на Зинаиде Николаевне Самуркаш.

1833, 4 июля - родился сын Павел.

1837, 15 августа - родилась дочь Александра (по другим источникам - сын Александр).

1840 - причислен к Министерству внутренних дел, чиновником по особым поручениям.

1841 - переименован в действительного статского советника.

1841 - назначен председателем комиссии по делам раскольников и скопцов.

1843, 26 ноября - получил чин действительного статского советника.

1845, 25 ноября - родился сын Анатолий.

1848, март - начало расследования по делу Петрашевского. 1849, 23 апреля - арест Петрашевского и других лиц, проходящих по его делу. 1849, 22 декабря - казнь и помилование петрашевцев.

1853 - прекращение деятельности комиссии по делам раскольников и скопцов.

1854 - выключен из штата МВД, переименован в генерал-майоры. Подает прошение об отправке в действующую армию, но получает отказ.

1856 - причислен к министерству уделов.

1861 - выход в отставку в чине генерал-майора.

1866 - становится действительным членом Общества истории древностей российских при Московском университете.

1880, 9 мая - Иван Петрович Липранди умер. Похоронен в Петербурге, на Волковом кладбище.

Иван Петрович Липранди прожил почти 90 лет - много; для XIX века - удивительно много. Он появился на свет при Екатерине Великой и дожил до рождения ее прапраправнука Николая Александровича, последнего русского императора. Он родился через год после начала Великой французской революции, сделавшей политический террор обыденностью, и умер за год до убийства Александра II - первого кровавого успеха террора русского. На своем долгом веку он повидался, познакомился, даже подружился с огромным количеством людей, многие из которых вошли в учебники и биографические словари. Он был причастен ко множеству событий, оказавших существенное, а то и определяющее влияние на развитие русской истории. Фамилия Липранди хорошо известна пушкинистам и балканистам, военным историкам и историкам религии, исследователям Достоевского и Герцена, библиографам и библиофилам. Однако мало кого интересовал Липранди сам по себе. И потому мнения о нем обычно кратки, категоричны - и зачастую совершенно несовместимы.

Но если взглянуть на его жизнь целиком и выделить самое существенное, то противоречия легко снимаются. Не было в этой жизни переломов и перерождений, разброда и шатаний. Наш герой поразительно целостен - настолько, что в старости включал в свои статьи дневниковые записи шестидесятилетней давности без кавычек. Дитя XVIII века, Липранди унаследовал от него главное: аналитический мозг, энциклопедический по охвату, по примату рациональности, по маниакальной тяге к классификации и систематизации. На фоне сентиментально-романтического начала XIX века - персонаж глубоко несвоевременный. Ныне его можно бы сравнить с оперативной компьютерной системой, действующей по внутренним законам формальной логики и не признающей никаких иных. Диалектика смертоносна. Достоверность информации и принципы ее обработки - абсолютны. То, что называют «жизненными правилами», несущественно. Липранди ведомы лишь одни принципы - логические: ни политических, ни, что самое важное, нравственных. В течение своей жизни Иван Петрович Липранди значился на разных должностях, но, как правило, - в силу разнообразных обстоятельств и по особенностям личного склада - он занимался делами не вполне обычными, штучными, разовыми. Официально они числились по разряду «особых поручений».

Испано-мавританская семья Liprandy переехала из Барселоны в Северную Италию в XVII веке. В 1785 году Pedro de Liprandy приехал из Пьемонта в Россию и стал полноправным российским подданным Петром Ивановичем Липранди. В чине надворного советника начальствовал над казенными заводами, организовал Александровскую мануфактуру. Был трижды женат. Дожил до 106 лет. Старший сын Иван родился 17 июля 1790 года. Когда ему исполнилось семнадцать лет, как раз открылась последняя русско-шведская война.

Липранди сразу ожидала удача. Служба в свите Его Императорского Величества по квартирмейстерской части соответствовала его способностям и желаниям. Конечно, тут был рутинный провиант-фураж-постой - но были и военная топография, и сбор и доставление сведений, и даже секретная часть. Именно разведка, причем в самом первоначальном виде, еще не разделенная на диверсионную, агентурную и аналитическую, станет для Липранди непосредственным занятием на четверть века. Специалистом он будет уникальнейшим - по крайней мере, из нам известных.

Юного колонновожатого определяют к штабу князя Долгорукого. Это вторая удача: неопределенные «особые полномочия» позволяют Долгорукому участвовать в разработке стратегии кампании, молодость и храбрость ведут его на острие решительных схваток, образованность и добрый нрав задают неформальный тон в штабе - воспоминания о Париже, умные разговоры за обедом, на котором суп непременно разливает адъютант генерала «Феденька» Толстой, впоследствии ставший известным как «Американец». Но 15 октября 1808 года в сражении при Иденсальми Долгорукий, бросившись поднимать залегший отряд, погибает от прямого попадания шведского ядра. Рядом с ним находятся Толстой и Липранди.

Последний напишет об этом событии в 1873 году, в своих «Замечаниях на «Воспоминания» Ф.Ф. Вигеля». Это идеальный образчик стиля и метода Ивана Петровича Липранди. Основанием служит только абсолютно достоверная информация. Память поверяется легендарным дневником, который велся Липранди с юных лет и до самой смерти. Названия частей и подразделений, фамилии командиров, кроки местности и планы передвижений, копии приказов и записи устных распоряжений; характеристики знакомых офицеров, привычки, нравы, мнения, разговоры, одежда, еда, погода, пустяки… Драгоценнейшие пустяки! Липранди записывает все, что происходит с ним и вокруг него, чуть не поминутно. Страсть к коллекционированию фактов, доходящая до мании и помноженная на страсть к анализу: тезисам и антитезисам, аргументам и контраргументам, обобщениям и выводам. Идеальные пристрастия для разведчика. Кажется, что уже там и тогда, в походной палатке или на бруствере, над воодушевленным и героическим телом парит холодный и бесстрастный, даже равнодушный разум, все видящий и всему знающий цену. В эпоху каре и колонн, партизанских «поисков» и лихих налетов Липранди понял, что главное в войне - это информация.

Потом, когда начнут выходить исторические труды и мемуары, настанет время для его знаменитых «замечаний». Он возвышает свой голос, только сталкиваясь с враньем, - особенно если это вранье в угоду какому-нибудь вельможе или свойственнику… Вот тогда Липранди бросается восстанавливать историческую справедливость; причем делает это едко, ехидно, чуть ли не со злорадством, невзирая на лица и приличия, цепляясь к словам и мелочам. Потому что у Истины мелочей не бывает.

Иван Липранди

«Замечания на воспоминания Ф.Ф. Вигеля»:

«Вигель, вслед за приведенными выше словами: «и начал (Князь Долгорукой) действовать отдельно», присовокупляет: «он велел Генералу Алексееву атаковать Шведов в укрепленных кирке и мызе Индесальми (!), а сам, с веселым духом, стал на пушечный выстрел от места сражения, чтобы распоряжаться движениями». Здесь ни в одном слове нет правды, исключая того, что Князь «распоряжался и был в веселом духе» (все это я говорю, и буду говорить далее, не по слухам, а как близкий участник в деле, за которое награжден серебряным Георгиевским крестом) <…>».

Война закончена победой. Мирная жизнь предоставляет гораздо больше времени для рекреаций, и способы его препровождения разнообразнее. В Або (теперь Турку) есть прекрасная библиотека, которой Липранди усердный посетитель, благо он свободно читает на латыни и почти на всех европейских языках. Но здесь же в городе и бывшие соперники, шведы, едва сдерживающие свое уязвленное самолюбие. Ссоры часты, но поединки строжайше запрещены. Однако Липранди уже знает, что иное нарушение стоит больше правил. Летом 1809 года состоялась дуэль, доставившая юному поручику славу по всей армии. Из поединка с известным шведским бретером, капитаном бароном Бломом, Липранди выходит победителем по всем статьям: и по молодецкой удали вызова, и по остроумию картеля, переданного через газету, и, наконец, по отваге и благородству самой схватки, принесшей победу российскому оружию. Герой срочно отправлен на юг, к армии, стоявшей против турок, но навсегда приобретает репутацию бретера и самого авторитетного эксперта в делах чести.

С начала Отечественной войны 1812 года Липранди в действующей армии, при штабе генерала Дохтурова. Маршрут как у всех: Смоленск, Бородино, Тарутино, Малоярославец, Красное. Заграничные походы. Лейпцигская «битва народов». Число боевых наград переваливает за десяток. Последовательное чинопроизводство вплоть до подполковника - за взятие Соассона. Позже об этом деле и о собственном скромном в нем участии Липранди напишет в пяти статьях на разных языках - только потому, что некоторые историки вознамерятся отнять всю славу двойного взятия французской крепости у храбрейшего, но уже покойного генерала Винценгероде и угодливо приписать ее тогдашнему генерал-адъютанту, а позднее военному министру, председателю Госсовета и кабинета министров светлейшему князю Александру Чернышеву. Именно эта независимость, бескомпромиссность и сделает труды Липранди бесценными для Льва Толстого, который тоже терпеть не мог официальных историографов. «Замечания» Липранди на «Историю Отечественной войны 1812 года» Богдановича (опять «замечания», любимый жанр!) лягут в основу толстовских инвектив. Подтверждение тому - посланное по почте отдельное издание «Войны и мира» с благодарственной надписью.

После заключения мира во Франции был оставлен Отдельный гвардейский (оккупационный) корпус. Командир корпуса генерал Воронцов и начальник штаба генерал Михаил Орлов поручили подполковнику Липранди организовать «военную полицию» - новшество, дотоле неведомое в русской армии. Однако, как оказалось, разведка на оккупированной территории неотделима от контрразведки, политический сыск - от криминального розыска. Позднее Липранди упомянет, что по заданию Воронцова он расследовал дело некоего тайного роялистского заговора («Общество булавок») и для сего входил «в сношения с французскими начальниками высшей тайной полиции в Арденнах и Шампании». В частности, не упустил случая познакомиться с уже прославленным Видоком. Молодой русский разведчик впервые видел вблизи криминальный мир, осваивал практику слежки, допроса, вербовки и т. п. Видимо, уже тогда он понял: в «полицейской профессии» (в том числе и в разведке) нравственная брезгливость неуместна.

В 1818 году русский корпус возвращается на родину. Липранди покинул Францию немного раньше, променяв гвардейский мундир на армейский - вроде бы опять из-за какой-то дуэли. Вместо столицы с блестящими перспективами по Генеральному штабу он очутился чуть западнее Тмутаракани - в Бессарабии. Впрочем, вскорости выяснится: перемены коснулись лишь внешности. Был гвардеец - стал армеец. Был холостой - стал женатый, а потом вдовец. Были французы - теперь молдаване да турки. Главное неизменно: по поручению все тех же Воронцова и Орлова Липранди занимается военной разведкой. Маниакальная любовь к собиранию сведений и составлению описаний наконец-то востребована как служба. Ему нужно знать все о приграничных и заграничных областях: Бессарабии, Молдавии, Валахии, Румынии, Болгарии, и еще далее - всей европейской Турции и Балканах. К европейским языкам добавляются азиатские и местные. С такой основательностью военной разведкой у нас еще не занимались. Потому и должности такой формально не существует: Липранди то числится в полках, то выходит в отставку, то вступает в статскую службу чиновником по особым поручениям при губернаторе, то опять приписывается к квартирмейстерской части. Позднее в одной из аналитических записок он предложит учредить специальную должность Генерал-Полициймейстера, удостоится высочайшей похвалы и награды - и только.

Его начальство не рассчитывало на такое безудержное рвение. Всем был хорош Михаил Орлов, но к разведке особого расположения не испытывал. Тульчинский штаб Южной армии, а тем более петербургский Генеральный штаб тоже явно недооценивали деятельность Липранди. По иронии судьбы, она окажется не слишком интересна и потомкам. Из всего кишиневского сидения Липранди будет извлечена единственная тема: дружба с Пушкиным.

Они появились в городе почти одновременно. Постоянно общались: сначала в Кишиневе, затем в Одессе - до самого отъезда Пушкина с Юга. Липранди рассказывал Пушкину о войнах и походах, в которых участвовал, о Париже, о ресторанах и театрах, о дуэлях, о румынах, греках и турках. Липранди ссужал Пушкина книгами - от всевозможных «Историй» до Овидия. Липранди знакомил Пушкина со множеством людей - от своих комбатантов по пяти кампаниям до примечательных аборигенов: молдаван, греков… Липранди пересказывал Пушкину молдавские народные сюжеты, из которых потом получились «Кирджали» или не дошедшие до нас «Дука…» и «Дафна и Дабижа». (Кстати, Липранди их прочитал по просьбе Пушкина и снял копии - «чтобы польстить Пушкину» или по привычке; в 1866 году копии эти, вероятно, держал в руках П. И. Бартенев, но дальнейшая судьба их неизвестна.) Липранди в январе 1824 привез Пушкина к «стотридцатилетнему Искре», видавшему Карла XII под Полтавой. Липранди передал Пушкину стихотворное послание от содержащегося под арестом Владимира Раевского…

Знал ли Пушкин о секретных занятиях Липранди? Неизвестно. Их переписка (продолжавшаяся, по словам Липранди, до 1829 года) не сохранилась. Липранди патологически глух к поэзии (позднее он будет даже слегка бравировать этим), юноша ему просто по-человечески симпатичен - и он делает для него больше иных восторженных почитателей таланта. Именно делает: рассказывает, показывает, учит… Потому что чувства без дела - пустой звук!

Александр Пушкин

«Выстрел»:

«Ему было около тридцати пяти лет, и мы за то почитали его стариком. Опытность давала ему перед нами многие преимущества; к тому же его обыкновенная угрюмость, крутой нрав и злой язык имели сильное влияние на молодые наши умы. Какая-то таинственность окружала его судьбу; он казался русским, а носил иностранное имя. Некогда он служил в гусарах, и даже счастливо; никто не знал причины, побудившей его выйти в отставку и поселиться в бедном местечке, где жил он вместе и бедно и расточительно: ходил вечно пешком, в изношенном черном сертуке, а держал открытый стол для всех офицеров нашего полка. …Сильвио (так назову его)…»

Иван Липранди

«Важность иметь положительные сведения о происходящем на правом берегу Дуная и о тайных кознях в Княжествах»:

«Генерал-Полициймейстер Придунайских княжеств должен… иметь за собой заслуги, известность отваги, потому что могут представляться такие случаи, где эта последняя увенчает предприятие, а притом он должен будет иметь дело часто с такими людьми, как упомянуто выше, которых одна лишь известность его отваги подчинит ему безусловно, как бы они ни были буйны, ибо в понятии этих людей она одна составляет право власти. Он должен быть характера энергического, а вместе с тем и кроткого, свойств вкрадчивых и общежительных, ибо нигде более, при подобной должности, это не представляется до такой степени необходимым, как в обоих княжествах. Образ жизни его не должен быть роскошный, но неотменно открытый каждый вечер, где бы он ни случился во время переездов своих. Он должен собирать вокруг себя разнородные кружки, чтобы вести с ними веселые и откровенные беседы. В этих беседах и в особенности при неодолимой страсти Бояр к карточной игре…»

Дивизия Орлова была не вполне обычна. Свободомыслие было настолько публично, даже демонстративно, что первые контрдекабристские репрессии начались еще за два года до рокового декабря: арест Владимира Раевского, отстранение и ссылка самого Орлова. Однажды Липранди сорвался, подал в отставку и испросил заграничный паспорт - и сразу пошли слухи, что он хочет отправиться не то в Грецию к этеристам, не то в Италию к карбонариям. Или даже в Южную Америку, к Симону Боливару. Впрочем, вряд ли рационалиста Липранди могли увлечь романтические бредни. Он отлично знал: за прекрасной сказкой о свободолюбивых греках (итальянцах, американцах) кроется политическая грязь, интриги, борьба честолюбий, корыстолюбий и т. д. Может быть, он получил какое-то задание или конкретное предложение (необязательно из Греции или Пьемонта)? Или же смерть первой жены Томас-Розины побудила его к перемене мест? Или это эскапада в ответ на неудовольствие начальства? Так или иначе, в паспорте Липранди отказали.

В 1826 году Липранди оказался в числе заподозренных по делу 14 декабря: он со многими знался и вряд ли скрывал в разговорах свой скепсис по отношению ко всяческому начальству. Может, поэтому некоторые декабристы посчитали его «своим», о чем и дали показания на следствии. Только едва ли Липранди, при его-то парижском опыте и теперешнем роде занятий, рискнул бы примкнуть к какому-либо тайному обществу. Тем более к столь неряшливо, непрофессионально, просто безалаберно организованному. Доносчиком он тоже не был, как бы ни подозревали его в этом некоторые историки первых лет советской власти. Причем в первую - и в главную! - очередь потому, что просто не имел такого поручения. А уж если бы посчитал возможным выступить против заговорщиков - умалчивать об этом не стал бы.

Иван Липранди:

«Несколько слов о книге М.А. Корфа «Восшествие на престол императора Николая I»:

«Итак, что за цель руководила автора скрывать имена большею частью главных преступников, описывая вместе с тем их действия, а других, стоящих далеко не на первом плане - называть поименно, иногда даже при совершенно ничтожных случаях <…>! Неужели это менажировка оставшихся родственников, своих однокашников, знакомых и т. п., получивших ныне Всемилостивейшее прощение?.. Словом, в заключение скажу, что весьма многие сочли рассматриваемую книгу - не книгой, сочинением, а просто - хитро придуманной спекуляцией того заведения, которым начальствует сам автор!»

Вигель, кажется, написал, что Липранди «сидел в одной камере» с Грибоедовым - броско, но неточно, как все его «Записки». Но эта натяжка по большому счету оправданна: Липранди, как и Грибоедов, был близок декабризму ровно настолько, чтобы быть обвиненным, арестованным, а затем оправданным и даже вознагражденным. Не более и не менее.

Последующее пятилетие - период самой бурной активности Липранди. С воцарением Николая Павловича романтические игры с поддержкой «свободолюбивых греков» и геополитические мечтания о Византийской христианской империи закончились. Закончилось и армейское вольнодумство. Во главе Южной армии становится Павел Дмитриевич Киселев, который начинает готовить самую «обычную» войну с Портой. Гений разведки и специалист по туркам, Липранди оказывается для Киселева настоящей находкой. А Киселев для Липранди - идеальным начальником.

Первый раз в жизни Липранди получает карт-бланш. В эпоху стремительных рекогносцировок и случайных перебежчиков он понимает, что главное в разведке - это система и исчерпывающая полнота сведений. Он рыщет по всей границе и за нею. Энергично вербует агентов, рассылая их по всему будущему театру войны и даже далее - в Австрию и Турцию. Дотошно собирает сведения о характере местности, состоянии дорог, крепостей, флотилий, портов и пристаней; о расположении войск, их вооружении, снабжении и настроениях солдат и офицеров. Исследует настроения всех населяющих этот бурлящий котел народностей и социальных групп. Изучает характер и привычки пашей, их министров и евнухов. Через подкупленных чиновников достает секретные фирманы Порты, переписку иностранных консулов - и доставляет к Киселеву в штаб. На него совершено три покушения, его упорство порой отдает авантюризмом, но он не останавливается до тех пор, пока не сводит все концы в аналитической записке - занудной, но всеобъемлющей.

Иван Липранди:

«Настоящее состояние турецкой армии и предполагаемая высадка союзных войск»:

«Употреблять Греков в звании лазутчиков бесполезно, скорее опасно и положительно вредно. Во-первых, по врожденной этому народу хитрости и хвастливости всякое сведение, им доставленное, не только всегда бывает более или менее подкрашено, преувеличено или преуменьшено, смотря по тому, как выгоднее рассказчику; но, первое, есть совершенная его выдумка, чисто изобретение и фантазия, а во-вторых, Грекам слово тайна не известно, если возложить на него подобное поручение, то можно наверное быть уверенным, что он, прежде чем приступить к его исполнению, будет хвастаться сим, чтоб поважничать, а иногда и зашибить что-либо».

Когда война начинается, труды Липранди окупаются с лихвой: все сведения, по отзыву Киселева, «оказались столь же верными, сколь полезными для армии», и «армия наша ни разу не делала напрасных передвижений». Его на все хватает: он то в штабе, то на аванпостах, то в тылу противника, во главе партии - отряда, набранного им из сербских, албанских, болгарских волонтеров. Холодный расчет оборачивается отчаянным геройством: эти «кирджали» могут подчиниться только тому, кто превзойдет их в смелости. Они привыкли к ножам и пулям, но боятся пушек - следовательно, необходимо пройти под ядрами в полный рост, и «залегшее по канавам воинство« будет тебя боготворить. И Липранди проходит.

Однако победа парадоксальным образом делает все его труды ненужными: налаженную агентуру, точнейшие карты, знание восточной психологии. Балканы уже не актуальны: на очереди Польша и Кавказ. Да и зачем армии в мирное время заграничные секреты? - пусть ими занимается Нессельроде со своим министерством иностранных дел. Энциклопедические доклады Липранди уходят в Петербург и складируются в Генеральном штабе. А Липранди уходит в отставку - с чином генерал-майора.

Эта придунайская эпопея являет нам сценарий, который в жизни Липранди повторится еще не раз. Каждое «особое поручение» он воспринимает как начало чего-то фундаментально-титанического. Он отлаживает сложный механизм, способный работать долгие годы. Но когда подготовительный (колоссальный!) период завершен, - выясняется, что пользоваться плодами трудов Липранди никто не собирается. Более того, начальники даже испытывают некую неловкость от неуместной инициативности своего подчиненного. И он оказывается не у дел.

Липранди возвращается на службу только через восемь лет. П. Д. Киселев по старой дружбе находит для него место в министерстве внутренних дел. Снова - чиновник по особым поручениям. Печально привычное в XX веке словосочетание „особый отдел“ заслоняет от нас обыденное значение слов. Особый, по Далю, - значит отдельный, не общий. Оценить освещение столицы, обозреть распространение азартных игр - таковы первые «особые поручения» Липранди. Как Воронцов в свое время послал Пушкина рассмотреть саранчу - тоже особое поручение…

Липранди осваивается на новом месте. Все-таки вместо душного Юга - Северная Пальмира. Новая жена, греческая дворянка Зенаида Самуркаш. Дети. Вместо полковничьего мундира - вицмундир чиновника МВД пятого, а вскоре и шестого класса: действительный статский советник, «превосходительство». Впрочем, после четырех парижских лет Петербургом его не удивишь и не испугаешь, да и перемена мундиров для Липранди не внове. Он уже давно ощущает себя резидентом-аналитиком независимо от ведомственной принадлежности. Переход от внешней разведки к внутреннему сыску для Липранди почти незаметен: какая разница, к какому предмету применять свои способности!

Дело, соотносимое по масштабу с кишиневским, появилось только в 1841 году, когда министром внутренних дел стал Лев Перовский. По традиции, МВД политических дел не касалось - на то было III отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии и Отдельный жандармский корпус. Начальником III отделения и шефом жандармов был Бенкендорф, а его дважды заместителем - Дубельт. Они-то и занимались тем, что особо беспокоило императора; только императору подчинялись и только перед императором отчитывались. С ревнивой точки зрения прочих ведомств - временщики и выскочки. У Перовского же свои амбиции. Во-первых, он считает, что такая неразбериха ведет лишь к беспорядку и что систематическая работа осмысленнее любой кампанейщины. Во-вторых, он хочет, чтобы его министерство было поближе к трону, а значит, без политики не обойтись. Он разворачивает энергичную деятельность и организует новые комиссии, которые прежде всего должны разгрести старые завалы. Липранди возглавляет одну из них - чуть ли не самую безнадежную: по делам раскольников и скопцов.

Известно, что император терпеть не может бессистемность в делах веры. Поэтому Липранди обязан рассортировать, разложить по папочкам и картотекам, а затем обобщить материал тысяч архивных дел - начиная с времен Алексея Михайловича. На каждые толк, раскол, секту нужно составить справочку: кем основана, когда, кого почитает, чему учит, что отвергает; где распространена, среди каких социальных и этнических групп. Дальше - аналитика: представляет ли секта угрозу государству и главенствующей Православной церкви - учением ли, практическим изуверством или злоумышленной конспирацией. И если да, то требуются сведения практические, полицейские: фамилии действующих ересиархов и старост, списки общин, адреса, каналы связи - тут уж работа архивно-аналитическая сменяется агентурной. Липранди чувствует себя, как рыба в воде! Он только так и умеет работать - без отпусков, с утра до ночи, «уделяя родным лишь вечер в неделю». Размах деятельности колоссальный. Минимальные выдержки из одного только дела о Белокриницком раскольничьем архимандрите Геронтии Левонове (в итоге выслеженном и арестованном), опубликованные в 1871 году, занимают полтораста страниц печатного текста.

Иван Липранди

«Краткое обозрение русских расколов, ересей и сект»:

«В Скопческой же молельне Царева, взятой мною в Ноябре 1843 г., найден был паспорт, выданный самим Богом, за его печатью».

«Из дела, производившегося в 1846 году, в Галиче, и известного в Министерстве Внутренних Дел, видно, что отличающийся закоренелостию и дерзостию тамошний раскольник Кокин употреблял разные непозволительные выражения противу Царственного Дома, присовокупляя к тому, что «не существовать Дому Романовых; что соберутся в числе 15 тысяч, сплетут ременные вожжи для Государя» и т. п. Это даже он подтвердил и при допросах, прибавив только, что вожжи шелковые и хранятся в Балахонском уезде в Томсеньевской обители, у матушки Александры» и пр. и пр.»

На эту работу уходят годы. Позднее Липранди упомянет цифру в 10 тысяч раскольничьих дел. Невинно заблуждающихся передают церковным властям на увещевание и возвращение в лоно, злоумышляющих - жандармам, то есть графу Алексею Орлову (который в 1844 г. сменяет умершего Бенкендорфа) и Дубельту - еще парижским знакомцам Липранди. Но отношения между ведомствами - самые что ни на есть заклятые. И у Липранди раздражение накапливается…

Иван Липранди

«Краткое обозрение русских расколов, ересей и сект»:

«Во все время, что Л.В. Дубельт занимал место начальника Штаба Корпуса Жандармов, арестованные в III Отделении пользовались всеми своими привычками, часто излишними, а иногда даже и прихотливыми».

«Обольщения, делаемые скопцами, так заманчивы, что, будучи ссылаемы, они находят возможность в местах ссылки увлекать новые жертвы. Примеров множество. Так, в 1855 г. в доме Генерал-Лейтенанта Дубельта дворник его, крестьянин, был оскоплен».

В 1848 году в Западной Европе случается революция - и противостояние МВД и III отделения, полиции и жандармов, достигает апогея. Кто быстрее угодит монаршему раздражению против гнусных социалистов? И в этот момент Николаю становится известно о 27-летнем переводчике Министерства иностранных дел Михаиле Буташевиче-Петрашевском, эксцентрическом вольнодумце, собирающем по пятницам у себя дома таких же, как он, болтунов… Не то в минуту раздражения против Орлова, не то по каким-то иным соображениям, но император поручает провести расследование Перовскому. А тот - Липранди.

58-летний генерал и кавалер берется за новое дело. Не составляет большого труда узнать, о чем идут разговоры у Петрашевского: социализм-коммунизм, свобода-равенство, Прудон-Фурье… Но в задачи Липранди никоим образом не входит анализ социалистических теорий - противозаконность их установлена условиями игры. Еще менее склонен он недооценивать болтовню. Он повидал людей, которым такая «убийственная болтовня» (Вяземский о декабристах) вкладывала в руки оружие - и в Париже, и на Юге, и на Сенатской площади. За многие годы у него собралась целая картотека на тех, кто поначалу казался вздорным шалопаем, а потом совершал самые злодейские кровопролития. Липранди видит в Петрашевском настоящего врага, угрозу государству и строю - таков его личный опыт. И если злоумышленники легкомысленно болтают о своем на каждом углу, не задумываясь о свидетелях и уликах, это не значит, что следствие против них нужно вести спустя рукава.

Липранди начинает со сбора информации. Двое полицейских агентов, переряженные в извозчиков, каждую пятницу подкарауливают расходящихся гостей, а затем докладывают имена, адреса, подслушанные разговоры. Начинает проступать схема: ядро обрастает цепочками связей, ячейки заполняются людьми, о каждом из которых необходимо навести справки.

Но пока это лишь схема. Нужна информация изнутри. Нужен агент-информатор. На Юге Липранди вербовал их десятками. И сейчас он безошибочно выбирает из многих одного: Петра Антонелли. Тот молод (едва 23 года), небогат (собственно, почти нищ), поверхностно, но разносторонне образован (сын итальянца, академика живописи; студент 1-го курса университета) - и очень нуждается в службе и деньгах.

Иван Липранди:

«Агент мой должен был стать выше предрассудка, который в молве столь несправедливо и потому безнаказанно пятнает ненавистным именем доносчиков таких людей, которые, жертвуя собой в подобных делах, дают возможность правительству предупреждать те беспорядки, которые могли бы последовать при большей зрелости подобных зловредных обществ».

Антонелли «становится выше» (хотя и просит сохранить в тайне свою роль), оставляет университет и устраивается в тот департамент МИДа, где служит Петрашевский. Вскоре они знакомятся, и после разговора-другого Петрашевский принимается обращать юную ищущую душу в истинную веру. Антонелли вдохновенно разыгрывает наивность и энтузиазм, а затем пишет обстоятельные доносы своему резиденту. Липранди засылает «в логово» еще двоих агентов: мещанина Николая Наумова и купца Василия Шапошникова. С каждым донесением масштабы злонамеренной противоправительственной конспирации разрастаются на глазах: количество действующих лиц переваливает за сотню, открываются новые адреса регулярных собраний, филиалы в различных городах. Кипами громоздятся копии речей и лекций (подчас литографированных во множестве экземпляров), переводов и рефератов. В любом поэтическом восклицании Липранди видит призыв к непосредственному действию, в пресловутом письме Белинского к Гоголю (чтение и обсуждение которого, в конечном счете, станет основанием для смертного приговора Достоевскому!) - зловреднейшую пропаганду.

В конце концов начальству представляется обширнейший (как всегда) доклад. Но тут дело забирают у МВД и передают жандармам. Вместо ареста всех вместе, на очередной «пятнице» (так предложил Липранди), Орлов приказывает арестовывать по отдельности. Липранди узнает о готовящейся «тайной» операции на улице от знакомого, но ничего не может сделать. Арестованных свозят в общую залу, где устраивают им переклички и дожидаются «опоздавших». При этом фамилии Антонелли как агента полиции и Липранди как проводившего следствие разглашаются едва ли не намеренно.

Липранди не понимает того, что очевидно другим. Никому не нужно, чтобы петрашевцы предстали такими, как он о них доложил. Жандармам - чтобы общество, действовавшее у них под носом, оказалось обширным и опасным. Министру иностранных дел Нессельроде - чтобы у него в департаменте свила свое гнездо злодейская конспирация. Министру просвещения Уварову, комитету по делам печати, Святейшему Синоду - чтобы легально напечатанные книги являлись вреднейшей пропагандой. Никому не нужно: у всех сильнейших людей государства есть подчиненные, а то и родственники, включенные в позорные списки. Даже Перовский и Киселев уже сами не рады, что ввязались: из-за Липранди они могут перессориться со всем светом. В высочайше утвержденной комиссии - те, кто не имел никакого отношения к расследованию: комендант Петропавловской крепости И. Набоков, начальник штаба жандармов Л. Дубельт, товарищ военного министра В. Долгоруков, начальник над военно-учебными заведениями Я. Ростовцев… Липранди включен в «ученую комиссию» - бумажки подносить…

Результат предрешен. Вместо разветвленного заговора - группка безнравственных, испорченных молодых людей. Вместо стратегической программы контрпропаганды, предложенной Липранди, - показательная жестокость расправы и столь же показательная монаршая милость.

«Мнение действительного статского советника Липранди»:

«Ныне корень зла состоит в идеях, и я полагал, что с идеями должно бороться не иначе, как также идеями, противупоставляя мечтам истинные и здравые о вещах понятия, изгоняя ложное просвещение - просвещением настоящим, преобращая училищное преподавание и самую литературу в орудие, - разбивающее и уничтожающее в прах гибельные мечты нынешнего вольномыслия или, лучше сказать, сумасбродства».

Слишком хорошо выполнивший поручение Липранди становится человеком, с которым никто не хочет иметь дела. Для одних он - злодей презреннее Петрашевского; для других - самый «коренной жандарм». Позднее Липранди не побоится опубликовать в «Полярной звезде» отрывок из своего «Мнения…». Но оправдания в меру беспринципного (или не в меру принципиального) сыщика становятся лишь поводом для насмешек Герцена, из заграницы дирижирующего общественным мнением. Он называет Липранди не иначе как «трюфельной ищейкой» и «поэтом шпионов». Герцена же в России читают все.

«Мнение действительного статского советника Липранди»:

«Некоторые из открытых соучастников, казалось мне, могли быть точно заговорщиками <…>; у них видны намерения действовать решительно, не страшась никакого злодеяния, лишь бы только оно могло привести к желаемой ими цели. Но не все были таковы. Наибольшая часть членов предполагала идти медленнее, но вернее, и именно путем пропаганды, действующей на массы. <…> Из всего этого я извлек убеждение, что тут был не столько мелкий и отдельный заговор, сколько всеобъемлющий план общего движения, переворота и разрушения».

Едва ли не впервые в жизни Липранди оправдывался. Он усомнился в собственной правоте, а для него это смерти подобно. Если я здесь неправ - я везде неправ. Да и в чем моя ошибка? Почему против внутренних врагов нельзя действовать методами, общепринятыми против врагов внешних? Ведь я же не предатель, я не изменял ни своим убеждениям, ни своим друзьям. И в самом деле: почему именно он предстал главным злодеем, а не его начальство, не следствие, не Антонелли, в конце концов?

Липранди примет несправедливое и бессмысленное презрение, но не раскается и даже, видимо, не поймет… А служба тем временем идет под откос. Липранди продолжает заниматься раскольниками, но по министерству пускают слух о неких «упущениях по службе» и, что еще противнее, о взятках с раскольников. Ни доказательств, ни расследования; осадочек, однако, остается. И когда в 1852 году Перовский выходит в отставку, комиссию прикрывают. Липранди остался без дела, а потом и без места. Два года спустя, выведенный за штат, он снова переименовался в генерал-майоры и попросился в действующую армию в Крым. Не пустили.

Летом 1856 появились слухи, что готовится покушение на молодого государя Александра II - в Москве, во время коронации. Свежий начальник III отделения Василий Долгоруков мечтал о громких разоблачениях; и ему показалось было, что Липранди идеально подходит для этого расследования. Однако тот, по своей идиотской честности, не нашел ничего. Как в сказке про «вершки и корешки» - опять не угадал…

Это было его последнее «особое поручение».

В 1861 году Липранди вышел в отставку. На этот раз - окончательно.

В 70 лет можно оглянуться назад.

Казалось бы: жизнь удалась. Шесть победоносных кампаний. Множество наград, от боевых орденов до высочайших пожалований. Генеральский чин.

Но Липранди понимает и другой итог. Агентурная сеть, которую он наладил в Придунайских княжествах в 1820-е, развалилась сразу же после его отъезда. Донесения с отчетами и аналитическими записками свалены в штабных архивах. В 1848 году Россия вводит войска в Молдавию и Валахию, в 1849 русский экспедиционный корпус под командованием И. Ф. Паскевича отправляется в Венгрию, а лучший военный специалист по Балканам тем временем ловит социалистов. В его петербургской квартире лежат обширнейшие материалы по европейской Турции, по народам Юго-Восточной Европы, - но когда начинается Крымская война, материалы эти потребуются только его братцу, генералу Павлу Петровичу Липранди. Забежим вперед: когда в 1877 году откроется русско-турецкая война, в строю будет уже племянник, генерал Рафаил Павлович Липранди. Но архивы Ивана Петровича будут интересовать только историков, а не военных и политиков.

Десятилетняя работа по раскольникам тоже заброшена. Он писал, что раскольников за веру теснить не нужно, что «основательно и разумно недовольные» в государстве не вредят ни власти, ни вере православной. Не заметили, не вняли. А что по классификации Липранди кружок славянофилов во главе с Хомяковым, Киреевским и Аксаковыми описан как секта - над этим не посмеялся только ленивый. И еще эти взятки…

Липранди ничего не может с этим поделать. Ему не изменить ни настоящего, ни будущего. Но он, по крайней мере, не позволит переврать прошлое. Липранди обращается к своему архиву.

Кое с чем, правда, уже пришлось расстаться. Библиотека Липранди составляла тысячи томов: практически все, что издавалось касательно Балкан и европейской Турции. На всевозможных европейских и восточных языках. Инкунабулы XV и палеотипы XVI века, рукописные сборники и гравированные карты. Собрание материалов о войне 1812 года: книги, брошюры, листовки, манифесты (каталог опубликован - более 1000). Книги из французской королевской библиотеки, вывезенные из Парижа. Книги, которые читал в Кишиневе Пушкин. - В конце 1850-х 3000 томов, «специально относящихся к Турции», были проданы библиотеке Генерального штаба за 2000 рублей. Сумма по тем временам не маленькая - практически годовое жалование. (Впрочем, в начале тридцатых он получил столько же в награду от императора за одну аналитическую записку об организации военной разведки.) Но военное командование, видимо, и эту сумму считало благотворительной - экзотическая коллекция была раскассирована, и в 1880-е, после завоевания Средней Азии, частично отправлена в Ташкент…

В 1866 году Иван Петрович Липранди стал действительным членом Общества истории древностей российских при Московском университете. Его не интересовали доклады и обсуждения - нужна была возможность высказаться самому. За двадцать последних лет жизни Липранди напечатал в «Чтениях…» Общества десятки работ, тысячи страниц. Он писал обо всем, что его волновало и чем он занимался в течение своей жизни. О политическом терроре, о покушениях, о взятках и взяточничестве, о необходимости реорганизации полиции (в первую очередь - тайной), о работе с сектантами и раскольниками, о польской эмиграции и германском Drang nach Osten.

Это уникальные труды, совмещающие в себе исторический анализ с живым взглядом очевидца. И единственная их цель - восстановление истины и справедливости: к истории, а значит, и к себе. Потому что он сам - история и древность российская!

Иван Липранди:

«Война 1812 года. Замечания на 2-й том… Богдановича»

«…Таково мое мнение, которое я мог бы развить, на основании Истории и опыта, не имея никакого притязания на докторскую мантию, как г. Богданович упрекнул меня в этом желании в первом нумере Военного Сборника. Я пишу не для кафедр, а для биваков».

Однако возраст берет свое. В тоне все больше злорадного предвкушения: вот видите, я же говорил! То ли еще будет! Он абсолютно достоверен: ни одного не то что вымышленного, но даже сомнительного факта. Но все чаще они приводятся только для того, чтобы свести счеты с недоброжелателями, среди которых все больше покойных: Чернышев, Алексей Орлов, Дубельт, Вигель… Он пережил своих врагов и своих покровителей. Он пережил своих современников, даже младших. Он пережил бы свое время - если бы хоть одному времени принадлежал. Знал бы он, что из всей его жизни потомков будут интересовать только те его дневниковые записи, в которых упоминается 20-летний столичный проказник, присланный в Кишинев на исправление!

3

Липранди и Дубельт. К загадке одного политического процесса

Игорь Волгин

1845, апрель - после смерти отца Михаил Буташевич-Петрашевский, переводчик из МИД, добивается от матери, чтобы ему была выделена отдельная квартира в их собственном доме на Покровской площади, и приглашает своих друзей поселяться у него. Начинаются собрания кружка.

1845, апрель - первый выпуск «Карманного словаря иностранных слов, вошедших в состав русского языка» под редакцией В. Майкова. В написании словарных статей принимают участие Петрашевский и его единомышленники.

1845, осень - первые регулярные собрания у Петрашевского. Постоянные посетители - М. Салтыков, В. Майков, В. Милютин, А. Баласогло; всего около пятнадцати человек.

1846 - к кружку присоединяются Ф. Достоевский, А. Григорьев и другие.

1846, апрель - второй выпуск «Карманного словаря иностранных слов». Около 400 экз. расходится немедленно.

1846, 20 апреля - Петербургский цензурный комитет требует из типографии корректуру словаря. 13 мая - издателя словаря Кириллова вызывают в цензурный комитет для объяснений. 14 мая - по требованию министра просвещения Уварова цензурный комитет принимает решение об изъятии всех нераспроданных экземпляров из типографии с последующим уничтожением.

1846 - Петрашевский пробует применить учение Фурье - объединить своих крестьян в фалангу - и строит здание фаланстера. Накануне переселения в него крестьян оно загадочным образом сгорает.

1847, конец - в кружке появляются Н. Спешнев, С. Дуров, А. Пальм, бр. Дебу, Н. Данилевский и др. Данилевский читает курс лекций об учении Фурье.

1848, 27 февраля - создан особый комитет по надзору за печатными изданиями под председательством морского министра Меншикова. Первая акция комитета - арест и высылка в Вятку М. Салтыкова (Щедрина) за повесть «Запутанное дело».

1848, март - Петрашевский литографирует брошюру-записку «О способах увеличения ценности дворянских или населенных имений» и раздает участникам дворянских выборов по Санкт-Петербургской губернии. «Самовольное распространение» этой брошюры обращает внимание III отделения на Петрашевского и его «пятницы»; за Петрашевским устанавливается негласное наблюдение. Дело поручено министру внутренних дел Льву Перовскому, а тот поручает его Ивану Липранди. Липранди начинает операцию по внедрению к Петрашевскому своего агента Петра Антонелли.

1849, начало - цикл лекций Ястржембского по политэкономии.

1849, февраль - из дворцовой охраны отряжено несколько черкесов с тем, чтобы Антонелли мог познакомить их с Петрашевским - якобы по поводу организации борьбы за права народов Кавказа. Петрашевский становится более откровенным с Антонелли, но на свои «пятницы» его все же не приглашает.

1849, 11 марта - Антонелли появляется у Петрашевского без приглашения. Сначала это возбуждает подозрение, но вскоре Антонелли становится законным членом кружка.

1849, 1 апреля - на заседании обсуждены проекты по освобождению крестьян, по реформе судопроизводства и цензуры.

1849, 20 апреля - Николай I приказывает передать все материалы и списки из министерства внутренних дел в III отделение.

1849, 21 апреля - граф Алексей Орлов представляет Николаю I списки, составленные Липранди. Николай отвечает: «Приступить к арестованию… С Богом!».

1849, 22 апреля - на заседании у Петрашевского обсуждаются проблемы цензуры. Вечер заканчивается около 3 часов ночи. Через два часа после того, как гости разъехались по домам, начинаются аресты. За ночь арестовано 34 человека.

1849, 26 апреля - приступают к делу следственная комиссия под председательством И. А. Набокова и «ученая» комиссия под председательством князя А. Ф. Голицына для разбора бумаг и книг арестованных.

1849, 17 сентября - следственная комиссия заканчивает свою работу и подает доклад о «28 главных злоумышленниках».

1849, 24 сентября - по указанию Николая I создается смешанная военно-судная комиссия под председательством генерал-адъютанта графа В. Перовского.

1849, 16 ноября - военно-судная комиссия составляет приговор: 15 человек приговорено к расстрелу, двое - к каторге, один - к поселению в Сибирь, один - оставлен «в сильном подозрении», одному, как сошедшему с ума в процессе следствия, приговор отсрочен. Троих еще до начала деятельности комиссии царь повелевает освободить без суда.

1849, 19 декабря - высшая военно-судебная инстанция, генерал-аудиториат, приговаривает всех наказанных (21 человека) к расстрелу, оставленный «в сильном подозрении» Черносвитов ссылается в Вятку под строгий надзор. Но высочайше утверждается другой приговор: Петрашевский отправляется в бессрочную каторгу, девять человек приговариваются к каторге (от 2 до 15 лет), четверо отправляются рядовыми в Оренбург, четверо - в арестантские роты, двое - рядовыми на Кавказ, «оставленный в подозрении» - на жительство в Кексгольмскую крепость.

1849, 22 декабря - инсценировка казни на Семеновском плацу. Петрашевского, Григорьева, Момбелли облачают в саваны и привязывают к столбам рядом с эшафотом, солдаты прицеливаются, появляется фельдъегерь с царским «прощением». Заключенным зачитывается новый приговор. Петрашевского тут же, на плацу, заковывают в кандалы и отправляют в Сибирь. Остальных возвращают в крепость, а затем развозят по каторгам и ссылкам.

1856, 26 августа - Александр II издает Высочайший манифест о помиловании бывших участников противуправительственного заговора.

Действующие лица или исполнители

Когда Достоевский познакомился с вышедшей в Лейпциге книгой о деле петрашевцев, то выразился лаконически: «Целый заговор пропал». Дескать, от внимания авторов книги (как некогда и от бдительности правительства) укрылись обстоятельства, в которых он, Достоевский, сыграл не последнюю роль. И вправду: кому и знать все тайные перипетии, как не ему - по завершении процесса приговоренному с двумя десятками подельников к смертной казни…

У исторической драмы 1849 - два аспекта. Один метафизический: первые ростки, пущенные на российской почве социализмом, первые предвестия грядущей судьбы страны - пока еще загадочные и мало кому внятные. Но, пожалуй, другой аспект, чисто человеческий, не менее драматургичен - такие здесь взлеты и падения духа, такие сшибки характеров и воль, что поневоле ощущается присутствие некоего высшего режиссера. Отчаянные психологические дуэли под сводами крепости; железная поступь государства, сминающего на своем пути слабые побеги инакомыслия; полицейские провокации, провалы безумия, мольбы о пощаде, порывы раскаяния и, наконец, жуткий маскарад Семеновского плаца - что это, как не захватывающее кино?

К тому же есть в петрашевской истории и еще один сюжет - потаенный, детективный. И задействованы в нем не только такие персонажи, как Достоевский или Спешнев, но и ключевые фигуры «с той стороны». Это два генерала - главный разыскатель по указанному делу И.П. Липранди и руководитель тайной полиции Л. В. Дубельт. Они бывшие сослуживцы, «одноштабные», участники войны 1812 г. (Дубельт был ранен при Бородине, Липранди получил тяжелую контузию под Смоленском). Тридцать семь лет спустя пути старых товарищей снова пересекаются.

В 1808 г. Липранди начал вести дневник и аккуратно заполнял его на протяжении едва ли не семидесяти лет. Дневник, однако, исчез. Липранди - человек письменный: бумаг после себя он оставил великое множество. Но важнейшие из них, может быть, исчезли вместе с автором. Историкам остается лишь строить гипотезы относительно его жизни и случавшихся с ним метаморфоз.

Нет, в частности, согласия относительно того, чем занимался Липранди в начале 1820-х гг. - в пору своего тесного дружества с Пушкиным. Известно, впрочем: был разведчиком при штабе русских войск в Бессарабии; держал в своих руках широко раскинутую агентурную сеть, захватывающую подвластные Блистательной Порте области; позднее, в 1828 г., возглавил созданную по его проекту Высшую тайную заграничную полицию… Пожалуй, портрет Липранди был бы уместен в штаб-квартире российской разведки в Ясеневе - на правах отца-основателя.

«Он мне добрый приятель, - пишет Пушкин П.А. Вяземскому в 1822 г., - и (верная порука за честь и ум) нелюбим нашим правительством и в свою очередь не любит его». Однако «верной порукой за честь и ум» Липранди служит не столько степень его отдаленности от власти (дистанция ведь может и измениться), сколько мнение самого Пушкина - его расположение, его дружество, его, наконец, писательский взгляд. (Известно, что Липранди, подсказавший сюжет автору «Выстрела», был одновременно и прототипом Сильвио.)

«Где и что Липранди? - вопрошает Пушкин из Одессы в 1823 г. - Мне брюхом хочется видеть его». Иначе говоря - всей душой.

Пройдут годы. «Известный доносчик по делу Петрашевского» - так будет аттестован 67-летний отставной генерал в первом же выпуске герценовского «Колокола». Кличка прилипнет навеки. Из друзей Пушкина Ивану Петровичу повезет меньше всех.

Конфузы III Отделения

Как складывается его жизнь? В 1840 г. Липранди переезжает в Петербург и меняет генеральский мундир на партикулярное платье; отныне он по рангу - действительный статский советник, по должности - чиновник по особым поручениям при министерстве внутренних дел. Среди прочих «особых поручений» на него возлагают наблюдение за раскольниками и другими неуместными в православном государстве сектантами. Молва обвиняет его в корысти: якобы Липранди вымогает крупные взятки у богатых скопцов. Молва пророчит ему возмездие: якобы Липранди грозит сенатское расследование. И если молва права, то разыскательский пыл этого просвещенного, но явно недовольного мизерабельностью своей карьеры статского генерала вполне понятен: удачно проведенное политическое дело спишет все грехи и ускорит чинопроизводство.

Недавно найденные нами записки Липранди - доселе остававшиеся неизвестными - заставляют усомниться в этой общепринятой версии. Как утверждает Иван Петрович, первые известия о деятельности Петрашевского (именно - о его довольно невинных экономических прожектах, которые легкомысленный автор совершенно открыто распространял среди помещиков Петербургской губернии) дошли до государя Николая Павловича не благодаря усердию полицейских чинов, а, по несколько туманному выражению Липранди, «через баб» (очевидно, близких ко двору). Государь сурово допросил тех, кому надлежало об этом ведать. Но увы: ни министр внутренних дел Л.А. Перовский (начальник Липранди), ни сам глава III отделения граф А.Ф. Орлов не смогли удовлетворить любопытства монарха. Липранди посчастливилось первым доставить бумагу - он просто одолжился ею у своих гостей. О таковом подвиге был немедленно извещен государь. И вот уже граф Орлов доводит до сведения Липранди: императору, который к случаю вспомнил былые заслуги генерала на поприще внешней разведки, угодно поручить ему устройство «настоящего тайного надзора» за Петрашевским и его друзьями. Мог ли действительный статский советник ослушаться высочайшей воли?

Не он, а некто повыше был зачинщиком этого дела, - не устает повторять Липранди. Не он обнаружил, не он донес. Он лишь старался неукоснительно исполнять служебный долг. Иван Петрович очень хочет выглядеть пристойно в глазах взыскательного потомства. И спешит довести до него слова графа Орлова, который, доверительно положив руку на плечо генерала, мягко приказывает ему не осведомлять сотрудников III отделения о задуманной операции («чтоб и мои не знали»): «…Забудьте свое старое сослуживство с Дубельтом, иначе может встретиться столкновение и сведения перепутаются». Шеф тайной полиции предпочитает чистоту жанра.

Март 1848 - апрель 1849 гг. - звездные часы Липранди. Его профессиональные дарования и навыки разворачиваются в полную силу. Нанятые агенты-извозчики каждую пятницу исправно дежурят у дома Петрашевского в Коломне и услужливо развозят поздних гостей за самую скромную мзду. Завербованные девицы легкого поведения готовы сообщать о любых сомнительных разговорах, затеваемых клиентами. И, наконец, благородный «сын живописца» и первый в российской истории агент-провокатор Петр Антонелли дружится с Петрашевским, является на ночные сходбища и исправно осведомляет Липранди обо всем, что там происходит. Именно в этих отчетах впервые возникает имя Достоевского.

Наконец государь решает: пора кончать. (Ибо через несколько дней он двинет войска в восставшую Венгрию, дабы спасти союзную австрийскую монархию от преждевременного развала.) 20 апреля 1849 г. граф Орлов вызывает к себе Липранди и в присутствии ничего не подозревающего и, натурально, как громом пораженного Дубельта приказывает передать последнему всю документацию - для производства арестований.

«Дубельт, - говорит в своих записках Липранди, - бледный во все время, не произнес ни одного слова и, выйдя на крыльцо, пригласил меня сесть с ним в карету, употребив для сего слово «вы», которого с 1812 года в употреблении между нами не было. Я очень хорошо понимал все, что он должен был чувствовать, и объяснил ему, как все происходило…» А именно - что приказ о сохранении тайны последовал от непосредственного начальника Леонтия Васильевича и что он, Липранди, не смел нарушить данное графу Орлову слово.

Дубельт прослезился: он, по-видимому, тронут чистосердечием коллеги, чье перо - через десятилетия - нимало не дрогнет, изображая генеральские слезы. И оба рьяно берутся за дело.

На пике карьеры

…Подъехав в ночь с 22 на 23 апреля к III отделению, Липранди поражен необыкновенной картиной. Все окна и подъезд здания у Цепного моста ярко освещены; взад-вперед снуют жандармские офицеры. На улице и во дворе теснится множество «четвероместных» извозчичьих экипажей - они собраны со всего города, чтобы на рассвете отправиться за арестуемыми. Опытнейший Липранди уязвлен подобной беспечностью - ведь направляющиеся к Петрашевскому (или возвращающиеся от него) завсегдатаи «пятниц» могут почуять опасность и поспешат уничтожить улики! Липранди не скрывает своих опасений от бывшего товарища по оружию. Однако не слишком искушенный в подобных делах Леонтий Васильевич (опыт массовых посадок в России еще впереди) только отмахивается. Докладывая об этих прискорбных обстоятельствах своему министру, Липранди тонко даст понять: будь подобная миссия поручена лично ему, он, как истинный профессионал, исполнил бы ее более положительным образом.

Вместе с Дубельтом он отправляется арестовывать Петрашевского. (Притом как лицо, уже «сдавшее дела», деликатно остается в карете.) Вот он, краткий миг триумфа, вот высшая точка карьеры Ивана Петровича Липранди - дальше начинается плавный, но неукоснительный спад. Его, главного виновника торжества, разработавшего и пустившего в действие весь механизм, все подготовившего, все обеспечившего, - его даже не включат в состав высочайше утвержденной Следственной комиссии; вместо этого Липранди будет откомандирован в комиссию по разбору бумаг. Имя его агента - не без подсказки со стороны жандармского ведомства - станет известно публике; его самого наградят не орденом за важные государственные заслуги (как он с полным основанием ожидал), а «всего лишь» деньгами - уравняв тем самым с доносчиком Антонелли. А главное - его мнения будут не слишком-то интересовать власть…

Пока в Петропавловской крепости вершатся глухие драмы (правда, некоторые обвиняемые для борьбы с государством предпочитают жанр бурлеска), Липранди старается уверить Комиссию в чрезвычайной серьезности дела - в отличие от оплошавшего Дубельта, который по понятным причинам эту серьезность всячески приуменьшает. Но особое мнение чиновника по особым поручениям, поданное в Комиссию, в первую очередь уличает ее саму: она, мол, в благодушии своем не разглядела глобального общероссийского заговора. Будь эта версия принята, немедленно пошла бы цепная реакция арестов, возникли бы тысячи новых дел, разысканий… Теоретически - возможно, но практически - бесполезно. И Комиссия отвергает «теорию заговора»: изящно, со всеми приличествующими комплиментами по адресу обвинителя. А в своем заключении, без всяких оговорок и сомнений, записывает: «…организованного общества пропаганды не обнаружено».

Так какой же заговор пропал?

Искусство сокрытия улик

Существует позднейшее свидетельство Аполлона Майкова: однажды явился к нему Достоевский и с жаром стал уговаривать вступить в только что образованную «тайную семерку», цель которой состояла в заведении подпольной типографии. (Крупный план: Достоевский, оставшийся ночевать у приятеля, стоит в красной ночной рубашке с незастегнутым воротом и, оживленно жестикулируя, уверяет Майкова в святости дела.) Но безумная идея совсем не вдохновила поэта. Он лишь добавляет, что печатный станок был-таки собран - на квартире Николая Мордвинова, за несколько дней до арестов. Проводившие обыск его не приметили (в кабинете-де находилось много физических приборов), а родственники Мордвинова позднее тайно вынесли опасную улику, сняв для этого опечатанные полицией двери.

Тут следует кое-что уточнить. Хотя Николай Мордвинов входил в «семерку», станок, скорее всего, был вынесен из квартиры истинного вдохновителя всего предприятия - Н.А. Спешнева. Когда на следствии один из посвященных упомянул о местонахождении типографии, Комиссия немедленно потребовала от генерал-лейтенанта Дубельта повторного обыска и «взятия в квартире Спешнева домашней типографии». Дубельт отдал соответствующие письменные распоряжения.

В архиве III отделения мы обнаружили переписку по указанному предмету. Она, признаться, может повергнуть в изумление.

Отряженный Дубельтом для захвата важнейших вещественных доказательств жандармский полковник Станкевич сообщает начальству, что в квартире Спешнева по самом строгом осмотре типографии не найдено. При этом мать Спешнева поведала нежданным гостям, что за две-три недели до их визита квартиру уже посещали. Она была «отпечатана» действительным статским советником Липранди и жандармским подполковником Брянчаниновым, которые, отобрав «все найденное подозрительным», вновь опечатали помещение и отбыли восвояси.

Это - невероятно.

Выясняется: не «родные Мордвинова», не домашние Спешнева и не какие-либо другие приватные лица, а персоны вполне официальные снимают печати и преспокойно выносят все, что считают необходимым. Но самое удивительное, что они не ставят об этом в известность практически никого. Никакого документа об этом обыске в деле нет. И управляющий III отделением узнает о нем лишь по чистой случайности - из служебного рапорта, который, надо полагать, немало его потряс.

«Где и что Липранди?» - вопрошал Пушкин. А вот он, оказывается: весь как есть.

Впрочем, так ли уж удивлен Дубельт? На следующий день он посылает в Комиссию донесение, где честно сообщает о том, что искомой типографии не обнаружено. Он даже прилагает улики: какие-то пустые деревянные ящики, вряд ли могущие возместить отсутствие печатного станка. Но - и это самое поразительное - Дубельт ни словом не упоминает о том, что полковника Станкевича опередили. Имена Липранди и Брянчанинова генералом не названы и названы не будут.

Одно из двух. Либо Дубельт действительно ничего не ведал о визите Липранди, но по каким-то не вполне нам понятным причинам отказался закладывать старого товарища (хотя удобнейший случай для отместки конкуренту вряд ли мог представиться), либо…

Либо Леонтий Васильевич прекрасно знал, что его посланцы в квартире Спешнева ничего не найдут. Иными словами, он и Липранди действовали заодно.

Для совершения таких в высшей степени рискованных операций нужны очень серьезные мотивы. Нелепо, конечно, предполагать в верных солдатах империи намерение помочь арестантам. Тогда что же?

Дело в именах. Среди семи потенциальных типографов находится уже упомянутый выше Николай Мордвинов. На протяжении всего следствия он благополучно разгуливает на свободе - его призовут к допросу только 2 сентября и через несколько часов с миром отпустят. Другой кандидат в «семерку» - В.А. Милютин. Его вообще не обеспокоят.

Милютин - брат будущего военного министра и родной племянник министра государственных имуществ П.Д. Киселева, бывшего в 1820-е гг. наместником в Молдавии и покровительствовавшего Липранди. Николай Мордвинов - сын сенатора А.Н. Мордвинова, бывшего руководителя тайной полиции. Именно его в 1839 г. Дубельт сменил на посту управляющего III отделением.

Несомненно, сенатор Мордвинов сделал все возможное и невозможное, чтобы вывести из-под удара родного сына. Братья Милютины тоже не дремали: достоверно известно, что им удалось изъять из дела один важный и компрометирующий В.А. Милютина документ (эта история - отдельный детективный сюжет). Разумеется, с такой «объемной» уликой, как типографский станок, проделать подобное было несколько сложнее. Однако при правлении отечески-патриархальном - и особенно при наличии могущественной родни - всегда можно слегка усыпить закон. Тупой государственный меч легко вязнет в толще родственных интересов.

Кстати, мы забыли упомянуть, что Леонтий Васильевич вот уже тридцать лет состоит в браке. И жена его Анна Николаевна, помимо прочих своих достоинств, еще и родственница Мордвиновых.

«Целый заговор пропал», - скажет Достоевский. И даже не заподозрит, что к «заговору» могли быть причастны такие фигуры, как Липранди и Дубельт.

«Жизнь моя - кинематограф…»

Жизнь оказывается сценарнее любой сочиненной интриги - сколь бы ни был талантлив сочинитель. Ее фабульные ходы и сюжетные узлы словно специально предназначены для киновоплощения.

…Карьера Дубельта завершится с началом нового царствования. Он умрет в 1862 г. Липранди переживет его почти на двадцать лет. Но ему придется оправдываться.

«…Оно, - говорит Липранди о деле петрашевцев, - положило предел всей моей службе и было причиной совершенного разорения». Отныне всюду ему видятся козни родственников и сослуживцев осужденных: это они возобновили обвинения, что он есть «немилосердный грабитель скопцов», это они пытались положить конец его в высшей степени полезной для Отечества деятельности. Да и III отделение так и не простит чиновнику из конкурирующего ведомства своего оглушительного провала. «Казнь Липранди совершена, - горько сетует сам казненный, - не на основании закона, а закулисно».

Разумеется, многоопытный чиновник по особым поручениям ни словом не обмолвится об истории с типографией.

На склоне лет Липранди почти всецело погрузится в написание обширных военно-исторических трудов: «Краткое обозрение отечественной войны от 17 августа до 2 сентября», «Бородинское сражение» (за которое его поблагодарит Лев Толстой), «Восточный вопрос и Болгария», «Взгляд на театр военных действий на Дунае» и т. д. Он будет помещать в журналах статьи о раскольниках, с которыми он некогда столь близко сошелся. Но, проделав путь от таинственного романтического героя до образцового петербургского бюрократа, Липранди войдет в Большую историю вовсе не своими изысканиями и штудиями. Близкий приятель автора «Вольности», его сотрапезник и конфидент, он стал незримым гонителем Достоевского - того, кто пребывал с Пушкиным в кровном, хотя и неочевидном, родстве. Интересно, что сказал бы поэт об этих «странных сближениях»…

Но не они ли, собственно, и есть следствие некоего высшего монтажа?

4

И.П. Липранди - кто же он?

Остановимся на личности И.П. Липранди, которого некоторые исследователи (П.А. Садиков, М.В. Нечкина и другие), несмотря на наличие обличительных фактов, зачисляют в число южных декабристов и отказываются признавать тайным агентом-провокатором в тот период, когда он жил в Молдавии, относя его агентурную деятельность к более позднему периоду. Поэтому точное уяснение политического лица И.П. Липранди, его роли и места в кишиневской ячейке Южного тайного общества декабристов является крайне нужным и важным делом.

И.П. Липранди, послуживший в известной мере Пушкину прототипом Сильвио (герой повести "Выстрел"), являлся тогда для многих "загадочной фигурой". Отец его, уроженец Пьемонта, куда его предки переселились в XVIII веке из Барселоны, с 1775 г. переехал в Россию, где 17 июня 1790 г родился его первый сын, Иван Петрович Липранди. Участник войны России с Финляндией (1808 - 1809 гг.) и Отечественной войны 1812 г., И.П. Липранди уже с 1813 г. работал в военно-политическом сыске, о чем он впоследствии сам рассказывал. Это и дало повод отдельным исследователям до сего времени резко противопоставлять деятельность Липранди в военно-политическом сыске деятельности его (уже ставшей известной в 40-х годах) в качестве агента-провокатора тайной полиции.

Одна из многочисленных дуэльных историй И.П. Липранди вынудила его перейти из гвардии в рядовой армейский полк. Назначенный 7 января 1820 г. в Камчатский полк, Липранди прибыл в Молдавию, где ему, по его словам, было поручено "собирание сведений о действиях турок в придунайских княжествах и Болгарии" Высокообразованный и начитанный, он хорошо знал историю тогдашней "Оттоманской империи" и Молдавии. Отмечая в черновых набросках "Примечаний к "Цыганам" "истинную ученость" Липранди, Пушкин сообщает о написании Липранди "Исторического и статистического описания Бессарабии" (до сих пор еще не опубликованного).

Имея книги, как пишет сам И.П. Липранди в своих записках, "...о крае с самой глубокой древности", он "занимался некоторыми разысканиями и сводом повествований разных историков, древних и им последовавших, вообще о пространстве, занимающем Европейскую Турцию". Богатейшая библиотека Липранди, включавшая литературу о Турции на всех языках, вышедшую за период 1820 - 1830 гг., была приобретена в 1856 г. Генеральным штабом. Пушкин пользовался библиотекой Липранди, откуда брал книги по истории Молдавии, географии, литературе славянских народов и записи, доставляемые владельцу библиотеки сербскими воеводами, но в первую очередь произведения Овидия "Первое сочинение, им у меня взятое, - свидетельствует Липранди, - был Овидий". Перу Липранди, как историка и библиографа, принадлежит ряд статей в периодической печати, преимущественно в "Русском Архиве".

Необходимо отметить, что в фонде И. П. Липранди, хранящемся в ЦГИА (Ленинград), имеется значительное количество неопубликованных или опубликованных частично работ, главным образом по истории Молдавии, Валахии, Бессарабии, Оттоманской империи, по национально-освободительному движению народов на Балканах. Среди этих работ можно назвать такие как: "Опыт словоистолкователя Оттоманской империи... с присовокуплением краткого по всем отраслям описания европейских областей империи Румелии, Македонии, Албании, Черногории, Герцеговины, Боснии, Турецкой Кроации, Сербии, Булгарии, земель некрасовцев, запорожцев, добруджских татар, Молдавии и Валахии...", "Краткий очерк истории Молдавии и Валахии", "Историческое, статистическое и военное описание Бессарабии", "Опыт изложения древней и новой истории Бессарабской области", "Восстание пандур под предводительством Тудора Владимиреску", "Исторические, географические и другие выписки о Болгарии, сделанные Липранди" (3 тетради), и другие.

Что касается политического лица Липранди, то деятельность его в послекишиневский период как активного разоблачителя петрашевцев не вызывает никаких сомнений. О нем со жгучим презрением писал А.И. Герцен, а Н.Г. Чернышевский в своем "Дневнике" упомянул о нем как об одном из подлецов, которые губят людей. Но в отношении кишиневского периода имеются самые противоречивые версии. В письме к П.А. Вяземскому из Кишинева от 2 января 1822 г. Пушкин писал о Липранди: "Он мне добрый приятель и (верная рука за честь и ум) не любим нашим правительством и в свою очередь не любит его". Декабрист С.Г. Волконский в своих "Записках" писал, что Липранди был "...в уважение его передовых мыслей и убеждений принят в члены открывшегося в 15-й дивизии отдела Тайного общества, известного под названием "Зеленой книги" (по цвету обложки Устава декабристского тайного общества "Союза Благоденствия". - Б.Т.).

Тайные правительственные агенты доносили властям: "Липранди говорит часовым, у него стоящим: "Не утаивайте от меня, кто вас обидел, я тотчас доведу до дивизионного командира. Я ваш защитник. Молите бога за него и за меня. Мы вас в обиду не дадим, и, как часовые, так и вестовые наставление сие передайте один другому". На основании этих данных ряд исследователей (П.А. Садиков и другие) считает, что Липранди был декабристом и в начале 1820 г будто бы "...далеко еще не был тем, чем стал впоследствии..." Отсюда делается вывод, что "... в дни пребывания в Бессарабии Пушкина И.П. Липранди не служил в тайной полиции, провокатором-агентом быть не мог. Все это относится к более поздним годам".

Однако, сопоставляя ряд других, не менее веских фактов, нам кажется более вероятной другая версия, выдвинутая П.Е. Щеголевым, С.Я. Гессеном, С. Штрайхом, согласно которой Липранди является тайным агентом во время своего пребывания в Кишиневе. Ф.Ф. Вигель в своих "Записках" сообщает, что Липранди, в бытность свою в Париже в 1816 г., был в близких отношениях с Видоком, впоследствии главой парижской сыскной полиции, одним из самых отвратительных агентов-провокаторов. Правда, в современной научной литературе этот факт опровергается. Липранди в это время выполнял ряд поручений по сыскным делам в русской армии, находившейся за границей. О давних своих и не просто обычных деловых, а дружеских связях с виднейшими руководителями политического сыска - шефами жандармского отделения А.X. Бенкендорфом и Л.В. Дубельтом Липранди и сам не скрывал.

В 1872 г. он пишет о своей "испытанной 37-летней взаимной дружбе" с Л.В. Дубельтом. И здесь же в "Объяснении" к своей "Записке" в III отделение, поданной в 1849 г., которая является целым трактатом о формах и методах агентурно-провокаторской деятельности, Липранди пишет, что революционные заговоры - это "зло великой важности, угрожающее коренным потрясением общественному государственному порядку", и далее "таков мой образ мыслей и таково мое внутреннее убеждение". "Я почитал себя, в обязанности, указывает Липранди, - следить все нити порученного моему наблюдению дела, как бы они при первом взгляде не представлялись ничтожными и не заслуживающими внимания".

Этим объясняется такая подозрительно глубокая и обширная осведомленность Липранди о кишиневской жизни, обрисованной так подробно в его воспоминаниях, которые являются отнюдь не поверхностными наблюдениями обыкновенного жителя Кишинева (какими, скажем, были В.П. Горчаков либо А.Ф. Вельтман), а заметками тайного агента, обязанного знать все "ничтожные нити" событий, дел и людей, окружающих его. Любопытно отметить, что "Записка" Липранди по ряду своих мыслей о значении агентурно-шпионской деятельности, призванной предупреждать революционные восстания, совпадает с содержанием известной записки (как предполагают, принадлежащей Грабовскому) к Александру I. Бенкендорф же счел необходимым лично "чувствительнейше" поблагодарить Липранди за его рассуждения о полицейском сыске.

25 июля 1821 г. И.П. Липранди был переведен из Камчатского в Якутский пехотный полк в том же чине подполковника. 4 февраля 1822 г. Липранди с подозрительной неожиданностью выезжает на четыре с лишним месяца в Петербург. А через день (!), 6 февраля, был арестован В.Ф. Раевский и затем начались репрессии против видных деятелей кишиневской ячейки Южного тайного общества. 11 ноября 1822 г. Липранди неожиданно вышел в отставку в чине полковника, а 17 января 1826 г. был арестован по делу декабристов. Однако, как он рассказывал в своих "Записках", он был вполне уверен в своем скором возвращении. И действительно, 19 февраля того же года Липранди был освобожден, причем в "Алфавите декабристов" было записано, что он, Липранди, к тайному обществу не принадлежал, о существовании такового не знал и ни с кем из членов его сношений не имел (?!).

По возвращении в Кишинев Липранди становится адъютантом графа М.С. Воронцова, генерал-губернатора Новороссийского края. Н.С. Алексеев в письме к Пушкину из Кишинева от 30 сентября 1826 г. сообщает, что Липранди "живет по-прежнему здесь довольно открыто и, как другой Калиостро, бог знает, откуда берет деньги". Видимо, Алексеев уже признал в Липранди нечистоплотного в морально-политическом отношении человека, подозревая его в давних связях с полицией, ибо в другом письме к Пушкину от 20 марта 1827 т сообщает о следующем неблаговидном поступке Липранди. В местном кишиневском саду должна была состояться дуэль между Кишиневскими жителями Сушковым и Варламом. Алексеев был секундантом у Варлама, а Липранди у Сушкова. Но Липранди оповестил полицию. "...Ни гвардейский мундир, ни звание адъютанта графа Воронцова не могли переделать врожденных чувств: полиция, комендант и отряд жандармов были извещены еще с утра", - с негодованием сообщает Н.С. Алексеев.

Дуэль не состоялась, и "мы (заключает Алексеев) удалились с презрением к подлецу". Примечательно и то, что Алексеев, Сушков и Варлам были привлечены к следствию за участие в дуэли, и только один участник дуэли - Липранди - избежал следствия.

В 1828 г. Липранди оставил Молдавию, т. к. его назначили начальником вновь учрежденной высшей тайной заграничной полиции. Назначение Липранди последовало по личному указанию Николая I. И тут возникает естественный вопрос. Как могло случиться, что человек, попавший в "Алфавит декабристов", пускай (по мнению некоторых исследователей) не состоявший членом тайного общества, оправданный, но все же бывший в подозрении в связи с делом декабристов, получил из рук самого царя столь значительный пост, который мог занять только старый и опытный, не бывший никогда на подозрении и преданный царизму агент-провокатор. Мы уже не говорим о том, что в полном несоответствии со свидетельством Волконского (не верить которому нет оснований) о пребывании Липранди в Тайном обществе и с донесениями тайных агентов о пропаганде Липранди среди солдат находится текст Алфавита декабристов, гласящий, что Липранди к тайному обществу не принадлежал, о существовании его не знал и ни с кем из членов его связей не имел. Нет, видимо "образ мыслей" и "внутреннее убеждение" Липранди как опытного агента-провокатора и оказание царизму немалых услуг в разгроме кишиневской ячейки Южного тайного общества декабристов - вот, что дало ему этот высокий пост в сыскном деле.

А есть еще интересные недавно опубликованные материалы, подтверждающие наше мнение о И.П. Липранди как агенте царизма уже в кишиневский период (см. "Вопросы литературы", 1974 г., № 6, с. 207) По свидетельству командира 17-й дивизии генерал-майора С. Желтухина, И.П. Липранди при своем аресте говорил: "Меня берут понапрасну, разве за то только, что я в коротких связях и переписке был с Муравьевым-Апостолом". Но ведь С. Муравьев-Апостол, как известно, был не рядовой декабрист, а один из руководителей восставшего (на Украине) Черниговского полка и был повешен в числе главных деятелей декабризма.

Далее С. Желтухин сообщает, что И.П. Липранди при своем аресте говорил: "Мне-де стоит поговорить с Николаем Павловичем (Николаем I - Б.Т.) и тогда оправдаюсь, буду освобожден и еще сделают меня или камергером или флигель-адъютантом".

Липранди знал, что говорил!

Все вышеприведенные факты дают основание считать, что Липранди никогда декабристом не был, что он находился на сыскной службе в качестве агента-провокатора царского правительства уже в период пребывания в Кишиневе и даже до своего приезда в Молдавию. Что же касается его "антиправительственных выступлений" и ареста царскими властями, то это лишь испытанная форма провокаторской работы, в результате которой агент, проникший в революционную организацию, а затем подвергнутый незначительным репрессиям, представляется неопытным лицам "активным борцом с самодержавием".

Нельзя не коснуться и другого вопроса: почему Липранди, который, конечно, хорошо был осведомлен об антиправительственных высказываниях Пушкина, не сообщил о них соответствующим органам? Видимо, только потому (и другое объяснение трудно найти), что Липранди считал достаточными те сведения о Пушкине, которые, как он полагал, должен был сообщить генерал Инзов, под надзор которого был послан Пушкин.

Приведенный выше положительный отзыв Пушкина о Липранди является следствием заблуждений поэта, который позднее рассматривал агентурно-политическую деятельность Липранди только как ренегатство, отступничество от его прошлой революционной деятельности. В "Программе записок", относящейся к 1833 г., мы читаем: "Кишинев... - Липр(анди) - 12 год - смерть жены - ренегат..."

В связи с вышеизложенным, кишиневские воспоминания Липранди должны быть использованы критически, с максимальной осторожностью и особенно там, где дело касается политических характеристик лиц и событий. Благодаря же исключительной подробности, воспоминания Липранди в целом дают богатый материал в части фактических данных, относящихся к жизни Пушкина в Кишиневе, самому городу, его быту и нравам.

За последнее время появились работы (Н. Эйдельмана, И.Ф. Иоввы, Е.М. Двойченко-Марковой), в которых авторы бездоказательно пытаются вновь утверждать, что И.П. Липранди не был царским агентом в бытность свою в Кишиневе. Но как же тогда быть с приведенными выше фактами: И.П. Липранди (по утверждению С.Г. Волконского) являлся членом тайного общества декабристов, был затем арестован, занесен в "Алфавит декабристов", составленный специально для царя, но вскоре оправдан царизмом, как якобы никакого отношения к декабристам не имеющий. Но этого мало, через два года после ареста И.П. Липранди лично по указанию Николая I назначается начальником вновь учрежденной высшей тайной заграничной полиции, т. е. получил из рук самого царя за какие-то заслуги крупное повышение по службе.

Как же такое могло произойти? На этот вопрос никто из упомянутых выше авторов не только не отвечает, но вообще обходит все эти факты молчанием.

В заключение приведу по этому вопросу мнение члена-корреспондента АН СССР Д.Д. Благого: "Обоснованно, например, утверждение Б.А. Трубецкого, что один из близких кишиневских знакомцев Пушкина, пресловутый И.П. Липранди, служил в тайной полиции уже в бытность свою в Кишиневе".


Б.А. Трубецкой

5

Иван Петрович Липранди

Загадочная, до сих пор психологически не совсем ясная фигура. Из старинного испанского рода, сын российского чиновника. Служил на военной службе, участвовал в ряде войн начала прошлого века, получил золотую шпагу за храбрость, отмечался в реляциях как «искусный и храбрый офицер». В битве под Смоленском получил тяжелую контузию в колено, от которой страдал периодически в течение всей жизни; страшные боли доводили его до обморока. Знавшие его в молодости говорят, что он был любим и уважаем как товарищами, так и начальниками, называл себя мартинистом, был обожателем Вольтера, знал наизусть философию его и «думал идти прямейшею стязею в жизни. С пламенными чувствами и острым, хотя не всегда основательным умом, он мог вернее других отличать хорошее от дурного, благородное от низкого; презирая лесть, он смеялся над уродами в нравственном мире».

После взятия в 1814 г. русскими войсками Парижа с Липранди встречался в Париже Вигель. Липранди был тогда полковником генерального штаба. «Не весьма обыкновенный человек, – рассказывает Вигель. – У него ровно ничего не было, а житью его иной достаточный человек мог бы позавидовать… Но добытые деньги медленнее приходили к нему, чем уходили. Вечно бы ему пировать. Еще был бы он весельчак – нимало: он всегда был мрачен, и в мутных глазах его никогда радость не блистала.

В нем было бедуинское гостеприимство, он готов был и на одолжения, отчего многие его любили… Ко всем распрям между военными был он примешан, являясь будто примирителем, более возбуждал ссорящихся и потом предлагал себя секундантом. Многим оттого казался он страшен… Всякий раз, что заходил я к нему, находил я изобильный завтрак или пышный обед: на столе стояли горы огромных персиков, душистых груш и доброго винограда. И кого угощал он? Людей с такими подозрительными рожами, что совестно и страшно было вступать в разговоры».

Внимание Вигеля привлек один гость с очень умным лицом, на котором было заметно, что сильные страсти в нем не потухли, а утихли. Это был бывший галерный каторжник с клеймом на спине, а теперь – глава парижских шпионов, знаменитый сыщик Видок. Вигель перестал бывать у Липранди и недоумевал, что ему была за охота принимать подобных людей. Из любопытства, решил Вигель, через них знает он всю подноготную, все таинства Парижа. «После, – пишет Вигель, – я лучше понял причины знакомства его с сими людьми: так же, как они, Липранди одною ногою стоял на ультрамонархическом, а другой – на ультрасвободном грунте, всегда готовый к услугам победителей той или другой стороны». Тайна странных знакомств Липранди заключалась в том, что он в то время состоял начальником русской военной и политической полиции в Париже.

Потом у Липранди вышли какие-то неприятности с высшим начальством «по его роду службы». Он был переведен подполковником сначала в Якутский, потом в егерский полк дивизии М. Ф. Орлова, стоявшей в Кишиневе. Декабрист князь С. Г. Волконский рассказывает: «В уважение его передовых мыслей и убеждений он был принят в члены открывшегося в этой дивизии отдела Тайного общества, известного под названием «Зеленой книги» («Союза благоденствия»). При открытии в двадцатых годах восстания в Италии Липранди просил у начальства дозволения стать в ряды волонтеров народной итальянской армии; это ходатайство его было принято как дерзость, и он принужден был выйти в отставку. Выказывая себя верным своим убеждениям к прогрессу и званию члена Тайного общества, он был коренным другом сослуживца своего по егерскому полку, майора Вл. Ф. Раевского». Вышел Липранди в отставку в ноябре 1822 г. с чином полковника. Вигель в это время опять встретился с ним и рассказывает, что, не зная, куда деваться, Липранди остался в Кишиневе, где положение его очень походило на совершенную нищету.

Пушкин познакомился с Липранди очень скоро по приезде своем в Кишинев, в сентябре 1820 г., у генерала М. Ф. Орлова. Часто виделся с ним и в Кишиневе, и впоследствии в Одессе. «Он мне добрый приятель, – писал Пушкин, – и (верная порука за честь и ум) нелюбим нашим правительством и в свою очередь не любит его». По мнению Пушкина, Липранди соединял в себе ученость истинную с отличными достоинствами военного человека. Знавшие Липранди в то время в один голос отмечают его неординарность. «Человек вполне оригинальный по острому уму и жизни», – пишет А. Ф. Вельтман. В. П. Горчаков: «Своею особенностью он не мог не привлекать Пушкина; в приемах, действиях, рассказах и образе жизни его много было чего-то поэтического, не говоря уже о его способностях, остроте ума и сведениях».

Липранди поражал приятелей то изысканной роскошью, то вдруг презрением к самым необходимым потребностям жизни. У него была прекрасная библиотека, ею часто пользовался Пушкин; любил он и беседовать с Липранди, бывал у него на вечерах, где сходилась наиболее интересная офицерская молодежь – Охотников, В. Раевский, Вельтман, В. Горчаков и другие. Немножко играли в экарте и в банк, много беседовали и спорили о самых разнообразных вопросах. Месяца через три-четыре после своего увольнения Липранди был снова принят на службу графом М. С. Воронцовым, который знал его еще в эпоху занятия Франции русскими войсками. «Вдруг откуда что взялось, – рассказывает Вигель, – в не весьма красивых и не весьма опрятных комнатах карточные столы, обильный и роскошный обед для всех знакомых и пуды турецкого табаку для их забавы. Совершенно бедуинское гостеприимство!»

Осенью 1824 г. Пушкин был выслан из Одессы в Псковскую губернию и больше, кажется, уже не виделся с Липранди. Дальнейшее течение жизни Липранди было такое: через три года после отставки он был обратно принят на военную службу по квартирмейстерской части. В январе 1826 г. был арестован в Кишиневе по подозрению в принадлежности к Тайному обществу, 1 февраля доставлен в Петербург и помещен на главную гауптвахту. Покровитель Липранди граф Воронцов секретно писал в Петербург, что у него относительно Липранди «сомнение превратилось в явное подозрение». Однако, просидев две-три недели, Липранди был освобожден без всяких последствий, получил, в виде вспомоществования, 2000 рублей; в декабре, за отличие, произведен в полковники, вскоре снова получил, в виде вспомоществования, 2000 р.

В октябре 1826 г. Н. С. Алексеев писал из Кишинева Пушкину: «Липранди живет по-прежнему здесь довольно открыто и, как другой Калиостро, Бог знает, откуда берет деньги». В сороковых годах Липранди служил в министерстве внутренних дел, в течение года заведывал слежкой за Петрашевским и его кружком, по представленным им спискам петрашевцы были арестованы. В докладной записке по этому делу Липранди доказывал, что петрашевцы имели в виду посягнуть на самые основы государственного строя и заслуживают сурового наказания. Принимал также деятельное участие в преследовании раскольников. Уже при Александре I подал проект об учреждении при университетах школы шпионов, чтобы употреблять их для наблюдения за товарищами, чтобы потом давать им по службе ход и пользоваться их услугами для ознакомления с настроениями общества.

Был ли Липранди шпионом уже во время знакомства своего с Пушкиным – более чем сомнительно. Заведывание в военное время контрразведкой в Париже – это совсем другое. Постоянная смена роскоши нуждой в жизни Липранди свидетельствует только о неумении его придерживать деньги, что очень свойственно было и Пушкину в течение всей его жизни. А многочисленный ряд фактов определенно говорит против предположения о шпионаже Липранди за время пребывания его в Кишиневе: за попытку поступить в итальянскую революционную армию он поплатился отставкой; он был очень близок с Вл. Раевским и мог бы дать много ценнейших фактов в руки следователей, усердно искавших точных улик против Раевского, – и не сделал этого; о самом Липранди секретные агенты сообщали в Петербург как о человеке неблагонамеренном, расшатывавшем в солдатах дисциплину и подбивавшем их жаловаться генералу Орлову на чинимые обиды; граф Воронцов, уж конечно, должен был бы знать о секретной деятельности Липранди, если бы она была, – а он сообщал в Петербург, что сомнение насчет Липранди превратилось у него в явное подозрение. Всего вероятнее, агентом Липранди сделался после ареста его по декабрьскому делу, – вот почему его так скоро выпустили и стали засыпать крупными денежными «вспомоществованиями».

К Пушкину Липранди относился с большой любовью. Воспоминания его о Пушкине, написанные в виде примечаний и дополнений к работе Бартенева «Пушкин в южной России», выдаются добросовестностью, точностью и полнотой.

6

Бывшие члены декабристских обществ и дело петрашевцев

В.А. Шкерин

Отношения декабристов с петрашевцами в советской историографии рассматривались исключительно в русле ленинской теории трех этапов освободительного движения. Картина меняется, если отказаться от знака безусловного равенства между понятиями «декабристы» и «первые русские революционеры». Еще в начале XX в. Г.В. Вернадский писал о «хаосе общественного брожения», из которого «после 14 декабря 1825 года осталось в исторической памяти очень немного, и то в сильно искаженном виде». Современные историки отмечают идеологическое многоголосие декабристов, наличие в движении различных тенденций, доктрин и сценариев. Критериями причисления того или иного лица к декабристам выступают не политические взгляды, а членство в тайных обществах и/или участие в заговоре и военных выступлениях рубежа 1825-1826 гг. С полемической остротой такой подход сформулирован В.М. Боковой: «“Декабрист” – это всего лишь факт биографии. Все существующие проблемы порождены именно стремлением придать этому понятию идеологический смысл. <…> Принадлежность к числу “декабристов” вовсе не давала патента на либерализм, а тем более – на революционность».

С этих позиций рассмотрим вопрос о причастности бывших членов декабристских обществ к следственному и судебному процессам по делу петрашевцев, а также об их отношении к уже осужденным петрашевцам. Для начала же совершим краткий экскурс в историю политической полиции России первой половины XIX в.

В период правления Александра I функции таковой выполняла Особенная канцелярия по секретной части при министре внутренних дел. Службами политического контроля располагали и некоторые иные госструктуры, взаимоотношения которых были скорее конкурентными, чем партнерскими. Агентурная работа велась из рук вон плохо. «Благородные чувства императора Александра не терпели этого средства… в его время секретный надзор внутри страны был почти неизвестен», – утверждал Н.И. Тургенев. Николай I, встревоженный выступлением декабристов и масштабами раскрывшегося заговора, первые же шаги своего царствования направил на укрепление режима личной власти. Указом от 20 декабря 1825 г. Собственная его императорского величества канцелярия была передана в «непосредственное заведование» монарха. Указом от 3 июля 1826 г. в ее составе было образовано знаменитое III отделение. Главноуправляющим последнего стал генерал-адъютант А.Х. Бенкендорф, ратовавший за создание высшей политической полиции в России со времени завершения наполеоновских войн.

С.Г. Волконский вспоминал: «Бенкендорф тогда возвратился из Парижа при посольстве и, как человек мыслящий и впечатлительный, увидел, какие [услуги] оказывает жандармерия во Франции. Он полагал, что на честных началах, при избрании лиц честных, смышленых, введение этой отрасли соглядатайства может быть полезно и царю, и отечеству, приготовил проект о составлении этого управления, пригласил нас, многих его товарищей, вступить в эту когорту, как он называл добромыслящих, и меня в их числе. Проект был представлен, но не утвержден. Эту мысль Ал[ександр] Хр[истофорович] осуществил при восшествии на престол Николая, в полном убеждении, что действия оной <высшей политической полиции. – В.Ш.> будут для охранения от притеснений, для охранения вовремя от заблуждений».

Столь лестный отзыв активного участника Южного общества о шефе жандармов, вероятно, объясняется не только былым боевым товариществом и возникшими со временем родственными узами. Будучи государственниками, декабристы не высказывали принципиальных возражений против существования такого института, как политическая полиция. В литературе последнего времени стало почти общим местом утверждение, что лидер «южан» П. И. Пестель заговорил о должной организации «вышнего благочиния» раньше правительства, тем самым предвосхитив учреждение III отделения. Суть дела Пестель и Бенкендорф понимали во многом схоже, при этом последний имел возможность познакомиться с идеями первого в период следствия по делу декабристов. Что же касается именно С.Г. Волконского, то он, по замечанию О.И. Киянской, «был при Пестеле чем-то вроде начальника тайной полиции, обеспечивавшим, прежде всего, внутреннюю безопасность заговора».

Круг вопросов, отнесенный июльским указом 1826 г. к компетенции III отделения, фактически не имел границ: в него были включены и предметы, «по всем вообще случаям высшей полиции», и сведения обо «всех без исключения происшествиях». Политическими вопросами этот круг нимало не ограничивался. Такая «всепричастность» встревожила руководство иных государственных ведомств, и более прочих – министерства внутренних дел, лишенного Особенной канцелярии. Уже 5 июля Совет министров собрался на специальное заседание, дабы разграничить полномочия III отделения и МВД. Повторив за монаршим указом, что политические вопросы «отныне подлежат ведению Третьего отделения», министры пытались ограничить это «ведение» наблюдательными функциями. Полиция исполнительная осталась в составе МВД. Но Николай I смотрел на вопрос иначе. В апреле 1827 г. он учредил корпус жандармов с правами армии, назначив Бенкендорфа его командиром, с сохранением за ним должности главноуправляющего III отделением. Высшая политическая полиция обрела вооруженную силу. Четкого же разграничения «предметов занятий» III отделения и МВД так и не последовало. Тем самым была заложена основа для конкуренции двух полицейских ведомств.

«Бенкендорф некоторым образом поставлен был надсмотрщиком над другими министрами», – констатировал Ф.Ф. Вигель. Не без участия шефа жандармов в 1838 г. потерял пост министра внутренних дел Д.Н. Блудов. Понятно, что и Лев Алексеевич Перовский, возглавивший МВД в 1841 г., предпочел бы иметь политическую полицию в своем подчинении, чем состоять в числе ее «поднадзорных». Тем паче что в биографии нового министра имелся факт членства в декабристских организациях – в Военном обществе и Союзе благоденствия.

Экспрессивный товарищ Л.А. Перовского, петербургский генерал-губернатор А.А. Кавелин (также бывший член Союза благоденствия), в частном разговоре высказывался в пользу того, чтобы ликвидировать «всю жандармскую часть как мать одних вздорных камер-пажей и новую лишь, совсем напрасную отрасль взяточничества». Его собеседник М.А. Корф едко отвечал: «Да, это пребогатые мысли, и жаль, что их нельзя ни провести, ни даже предложить». Понимал это и Перовский, замыслив создать эффективную сыскную полицию, успехи которой дискредитировали бы III отделение в глазах монарха. В этом случае появлялась надежда вернуть политические расследования в компетенцию МВД.

Образец сыскной полиции Л.А. Перовский нашел всё там же: французская Сюрте оставалась вне конкуренции. В 1846 г. Ф.В. Булгарин писал в III отделение: «У нас нет бесподобного французского заведения Police de surete, или, как было в старину в России, Сыскного приказа, а это первая потребность в благоустроенном государстве! Сыскной приказ должен заниматься одним только отыскиванием воров, разбойников, бродяг, беглецов, мошенников всякого рода; должен быть в вечной войне с ними, наблюдать за каждым подозрительным человеком, знать, чем он живет и где проживает. Для этого надобны люди и деньги! Министр Перовский чувствовал потребность Police de surete, по несчастью попал на мошенника Синицына – плута в роде Ваньки Каина, который был бы отличный сыщик под начальством порядочного человека, но сам он не мог быть начальником и уронил дело в глазах правительства».

Председатель Петербургской губернской уголовной палаты Н.А. Синицын, вероятно, был более на виду, но едва ли заслуга переноса Police de surete на российскую почву принадлежала ему. «Беда, что ты Видок Фиглярин», – восклицал А.С. Пушкин, намекая на агентурную деятельность самого Ф.В. Булгарина. Эжен Франсуа Видок, чья авантюрная биография отразилась в произведениях Бальзака, Гюго, Эдгара По, Диккенса, Дюма и Эжена Сю, в первой половине своей жизни был вором, убийцей и каторжником, а во второй основал и возглавил французскую уголовную полицию – Сюрте. Со своей «бригадой безопасности», набранной из уголовников (многие из которых продолжали числиться в розыске), он поступил на службу правительству в 1812 г. После оккупации Франции союзными войсками парижский префект обратился к русскому командованию за помощью в борьбе с якобинскими и бонапартистскими заговорщиками. Так рядом с Видоком оказался подполковник Липранди.

Иван Петрович Липранди сочетал славу храбреца и бретера с репутацией интеллектуала. Навестивший его в Париже Ф.Ф. Вигель вспоминал: «Вечно бы ему пировать! <…> И кого угощал он? Людей с такими подозрительными рожами, что совестно и страшно было вступать в разговоры. Раз один из них мне понравился: у него было очень умное лицо, на котором было заметно, что сильные страсти не потухли в нем, а утихли. Он был очень вежлив, сказал, что обожает русских, и в особенности мне желал бы на что-нибудь пригодиться; тотчас после того объяснил, какого рода услуги может он оказать мне. Как султан, властвовал он над всеми красавицами, которые продали и погубили свою честь. Видя, что я с улыбкою слушаю его, сказал он: “Я не скрою от вас моего имени; вас, по крайней мере, не должно оно пугать: я Видок”. И действительно, оно не испугало меня, потому что я слышал его в первый раз. Вскоре растолковали мне, что я знаком с главою парижских шпионов, мушаров, как их называли; что этот человек за великие преступления был осужден, несколько лет был гребцом на галерах и носит клеймо на спине».

В послевоенный период И.П. Липранди за очередную дуэль был переведен из Генерального штаба в армию. В 1822 г. он вышел в отставку, а в начале следующего года А.С. Пушкин рекомендовал его князю П.А. Вяземскому: «Он мне добрый приятель, и (верная порука за честь и ум) не любим нашим правительством, и, в свою очередь, не любит его». Липранди собирался тогда ехать в Грецию – воевать против турок, или в Южную Америку, чтобы вступить в армию Боливара. Не получив заграничного паспорта, он вернулся в армию в октябре 1825 г. Возможно, этот шаг был как-то связан с планами декабристов. В начале 1820-х гг. братья Иван и Павел Липранди фактически состояли членами декабристского союза. С.Г. Волконский вспоминал, что И.П. Липранди был принят в тайное общество «в уважение его передовых мыслей, убеждений». В начале 1826 г. Липранди арестовали в Кишиневе и доставили в Петербург, где он содержался на главной гауптвахте (некоторое время вместе с А.С. Грибоедовым). Выйдя на свободу с оправдательным аттестатом, вернулся для продолжения службы на юг. Во время русско-турецкой войны 1828-1829 гг. пригодился как военный разведчик и партизан. После войны надобность в его талантах вновь отпала. В 1832 г. генерал-майор Липранди вторично вышел в отставку, а в начале 1840-х гг. был причислен к МВД.

В министерстве И.П. Липранди стал фактическим руководителем структуры, которую барон М.А. Корф величал «контрполицией»: «Перовский действовал… не через обыкновенную городскую полицию, которую он терпеть не мог и всячески преследовал, а через свою контрполицию, составленную им, неофициально и негласно, из разных чиновников особых поручений и мелких послужников, между которыми он успел… найти много людей честных и дельных». В числе «честных и дельных» был, например, будущий составитель «Толкового словаря живого великорусского языка» В.И. Даль. Его сослуживец, сын известного мореплавателя и будущий министр народного просвещения А.В. Головнин вспоминал: «Даль составлял в то время небольшой словарь особого условного языка… мошенников, которых народ называл вообще “мазуриками”».

Первые дела, расследованные «русской Сюртэ», носили сугубо уголовный характер. «Перовскому удалось открыть, посредством тайных его агентов, целые шайки мошенников, давно уже промышлявшие своим делом, если не прямо под покровом, то, по крайней мере, при терпимости полиции, – продолжал повествование Корф. – По распоряжению и докладу его схвачено и заключено было в крепость, впредь до следствия и суда, около ста человек подозрительных…».

В 1855 г. генерал-адъютант Ф.В. Ридигер, вспоминая в конфиденциальной записке о заслугах Л.А. Перовского, подчеркивал, что «особенное внимание было употреблено на образование тюремной тайной полиции» и «точно то же насчет женщин свободной жизни: многие из них в разных случаях были употребляемы с неизменною пользою». Упоминание об агентах из числа «женщин свободной жизни» побуждает вспомнить о «красавицах» Видока. Возможно, не случайно в мае 1843 г. проституция в России впервые попала под государственный контроль: по инициативе Л.А. Перовского появилось учреждение для надзора за публичными женщинами – Врачебно-полицейский комитет. Когда в 1846 г. встал вопрос о том, почему проститутки, работавшие в домах терпимости, не преследуются наравне с уличными коллегами, одним из аргументов, убедивших царя в разумности такого положения, выступила агентурная работа в борделях.

Агентурная же работа III отделения, по мнению современного историка А.Г. Чукарева, «в этот период не выходила из дилетантского состояния и не могла занимать в деятельности жандармских офицеров надлежащего места». К тому же борьба «контрполиции» с уголовниками заслужила «благодарность публики», а жандармский политический сыск ту же «публику» пугал, поскольку мог коснуться каждого.

С другой стороны, Л.А. Перовский понимал, что путь к возвышению его министерства лежит через успех именно политического сыска. Отсутствие четкого разделения полномочий, до тех пор игравшее на руку III отделению, должно было обратиться против него.

В 1847 г. «контрполиция» сообща с III отделением выследила и арестовала прибывшего из Австрии старообрядческого эмиссара. Образованные слои российского общества этого просто не заметили. Всё изменил следующий – 1848-й – год. Европу захлестнула волна революций. Неспокойно стало и на западных рубежах Российской империи. Бывший член Петербургского филиала Южного общества, прибалтийский генерал-губернатор А.А. Суворов докладывал: «Крестьяне Виленской губернии закупили в пограничных прусских местах множество оружий, пороху, свинцу, причем многократно говорили, что при обнаружении волнений в Литве тамошние помещики очень потерпят…»

Николай I почувствовал, что пробил час его великой миссии: не пустить революционную смуту в Россию. «В феврале 1848 года произошла революция во Франции, которая отозвалась у нас самым тяжким образом: всякие предполагавшиеся преобразования были отложены, и всякие стеснения мысли, слова и дела были умножены и усилены», – вспоминал славянофил А.И. Кошелев. Ему вторил «умеренный прогрессист» (по собственному определению) А.В. Никитенко: «Ужас овладел всеми мыслящими и пишущими. Тайные доносы и шпионство еще более усложняли дело. Стали опасаться за каждый день свой, думая, что он может оказаться последним в кругу родных и друзей. <…> Западные происшествия, западные идеи о лучшем порядке вещей признаются за повод не думать ни о каком улучшении».

Акцентируем внимание на еще одном замечании из дневниковых записей А.В. Никитенко за 1848 г. Как бывший крепостной, он отмечал проблему, ему особенно близкую: «Возник было вопрос об освобождении крестьян. Господа испугались и воспользовались теперь случаем, чтобы объявить всякое движение в этом направлении пагубным для государства».

Между тем Л.А. Перовский, подавший на высочайшее имя в 1844-1847 гг. ряд записок по крестьянскому вопросу, в том числе и «Об уничтожении крепостного состояния в России», пользовался в тот период заслуженной репутацией лидера либеральной бюрократии, олицетворял «движение в этом направлении» и первым попадал под подозрение.

Косвенно об этом свидетельствовали и сами петрашевцы, имевшие все основания не любить Л.А. Перовского. «Вспыхивает февральская революция, – вспоминал В.А. Энгельсон, имея в виду события во Франции 1848 г. – Известие об этом произвело в Петербурге потрясающее впечатление. Прекратились сейчас же все слухи, которые особенно сильно распространялись с ноября 1847 г., о намерении царя провозгласить освобождение крестьян». 8 ноября 1847 г., в ответ на одну из записок Перовского, был издан царский указ о праве крепостных при продаже имения выкупаться на волю без согласия помещиков. На этот же документ ссылался П.А. Кузмин, доказывая Следственной комиссии, что на встречах петрашевцев не обсуждались крамольные темы: «Уничтожение крепостного права. Само правительство вело к тому: а) учреждение обязанных крестьян; б) право, данное крестьянам выкупаться на волю в имениях, продаваемых с публичного торга, ежели крестьяне внесут в месячный срок ту сумму, на которой состоялся аукцион; в) право, данное крестьянам, приобретать недвижимую собственность. <…> Кто будет восставать против благодетельности этих мер, ведущих к цели высокой, путем последовательным?.. Разве было говорено вопреки этих мер?»

Не составляло тайны и бывшее теперь весьма некстати декабристское прошлое министра. Высокий пост от опалы не гарантировал: на памяти был пример молниеносного низвержения либерального реформатора М.М. Сперанского в 1812 г. Для Л.А. Перовского настала пора позаботиться о прочности своих позиций и даже о собственной безопасности.

Николай I был склонен подозревать наличие революционного подполья в России. При известной же лени шефа жандармов графа А.Ф. Орлова (занявшего этот пост после кончины А.Х. Бенкендорфа в 1844 г.) и нежелании начальника штаба корпуса жандармов Л.В. Дубельта разоблачать мифические заговоры, у Л.А. Перовского появился шанс уронить III отделение в монаршем мнении. Всё сходилось на необходимости самому открыть тайное общество или, за неимением такового, сфабриковать соответствующее дело. Структура, пригодная для выполнения столь деликатной миссии, в распоряжении Перовского имелась – «контрполиция». Был и человек, идеально подходивший для этой операции, которого даже не симпатизировавшие ему современники считали «гениальным сыщиком», – И.П. Липранди. Помимо школы Видока, опыта, познаний и острого ума, у него, как и у его начальника, имелась потребность отмежеваться от декабристского прошлого.

Соперничество двух полицейских ведомств послужило питательной средой, в которой дело петрашевцев разбухло до несвойственных ему размеров.

В статье В.А. Энгельсона, написанной в эмиграции по просьбе А.И. Герцена, события поданы следующим образом: «…в августе 1848 г. министр внутренних дел получил уведомление о поведении Петрашевского. Он поселил одного шпиона в качестве торговца табаком в доме Петрашевского, чтобы войти в доверие его прислуги, а другого, по фамилии Антонелли… обязали сообщать министерству о заседаниях общества. Счастливый своим открытием, Перовский докладывает о нем государю, но, может быть, вы думаете, что он шепнул об этом и своему коллеге по тайной полиции, графу Орлову? Боже сохрани! Он потерял бы тогда отличный случай доказать царю, что тайная полиция состоит из ничтожеств. Перовский хочет оставить себе одному честь спасения отечества. Поэтому гр[аф] Орлов в течение шести месяцев не знает об этом большом деле; Перовский потирает себе руки и ухмыляется. К сожалению, он не может велеть государю хранить тайну: в минуту гнева государь, прежде чем его птицелов успел протянуть все силки, сказал графу Орлову, что у его ищеек нет нюха, что это – сопливые собаки. Оскорбленный в своем самолюбии, граф Орлов собирает сведения и докладывает царю, что министр внутренних дел, чтобы возвысить себя, наговорил Его величеству всякого вздора, что дело это совсем не так значительно, как его описывают, что не надо разукрашивать его, особенно в глазах иностранцев, и, приняв некоторые патриархальные меры против главных вождей, можно прекратить дело без шума и скандала».

Пользовавшийся информацией от своих родственников в высших бюрократических кругах, П.М. Ковалевский утверждал, что А.Ф. Орлов даже «пообещал согнуть в бараний рог всякого, кто посмеет раздуть дело, открытое министерством внутренних дел». Не могло не ударить по репутации жандармского ведомства и то обстоятельство, что по делу петрашевцев проходили сыновья бывшего управляющего III отделением генерала А.Н. Мордвинова.

Инициаторами возбуждения своего дела петрашевцы считали Л.А. Перовского и И.П. Липранди. Последний якобы оказался на грани разоблачения в вымогательстве взяток от раскольников (скопцов) и поэтому затеял политическую провокацию. Ссыльный Ф.Н. Львов сообщал в рукописи, отредактированной самим М.В. Петрашевским: «Зная честолюбие Перовского, он внушал ему, что вся полиция, как тайная, так и явная, должна быть сосредоточена у него в руках, что III отделение ничего не делает, что оно даже не следит за революционными собраниями, известными всему Петербургу, что он берется устроить все дело таким образом, что государь увидит ревность министра внутренних дел к охранению государства от внутренних и опасных врагов и недеятельность жандармов. Конечно, Перовский согласился».

О том же писал и П.А. Кузмин, настаивавший, что «Иван Петрович Липранди – главный автор всей истории»: «Диверсия эта удалась как нельзя лучше, и министерство внутренних дел полагало, что оно делает двойной выигрыш: 1) Когда поднят вопрос о заговоре, то можно ли обращать хоть какое-либо внимание на то, что открыватели этого заговора притесняли каких-нибудь скопцов. 2) В течение нескольких лет шла борьба Перовского против Орлова, яко шефа жандармов, и в этой борьбе Перовский доказывал, что вся полиция должна сосредоточиться в министерстве внутренних дел, которое одно обязано охранять внутреннее спокойствие и предупреждать всякий беспорядок и следить за настроением общества чрез своих агентов, которые могут удобнее проникать в каждый общественный кружок, и что жандармское ведомство ничего не делает, чему может служить лучшим доказательством то, что обширное “общество Петрашевского”, давно существующее и пустившее свои корни по всей России, во все общественные слои, с целью ниспровергнуть благие учреждения самодержавия и самую православную церковь, остается неведомым для III отделения; и только усердию и верноподданнической преданности чинов министерства внутренних дел, с Перовским во главе и с подручным в лице Липранди, отечество обязано открытием этого заговора, и представляется возможность предотвратить опасность, грозившую государству, августейшему дому и православной церкви».

До создания тайного общества, если понимать под этим термином устойчивое общественное объединение с уставным документом, относительным единством взглядов, общими собраниями и иными совместными действиями, дело у М.В. Петрашевского с товарищами так и не дошло. Вопрос о необходимости такого шага обсуждался, но положительно решен не был. В мемуарах петрашевцы едины во мнении, что их кружки не переросли в общество, поскольку не имели ни сформулированной цели, ни программы, а их посетители не были связаны какими-либо обязательствами.

Пожалуй, самый известный мемуарист из числа петрашевцев, Д.Д. Ахшарумов, вспоминал: «То, что в 49-м году вменялось нам в вину, и за что после восьмимесячного одиночного заключения полевым уголовным судом мы были приговорены к смертной казни расстрелянием, в настоящее время показалось бы маловажным и не заслуживающим никакого преследования: у нас не было никакого организованного общества, никаких общих планов действия, но раз в неделю у Петрашевского были собрания, на которых вовсе не бывали постоянно все одни и те же люди; иные бывали часто на этих вечерах, другие приходили редко, и всегда можно было видеть новых людей. Это был интересный калейдоскоп разнообразнейших мнений о современных событиях, распоряжениях правительства, о произведениях новейшей литературы по различным отраслям знания; приносились городские новости, говорилось громко обо всем, без всякого стеснения. <…> Все мы вообще были то, что теперь называют либералами, но общественного союза в каком-либо определенном направлении между нами не было, и мысли наши, хотя выражались словами в разговорах, и ими иногда пачкались, наедине, клочки бумаги, но в действие они никогда не приходили».

Барон М.А. Корф, занимавший высокие посты в николаевской администрации и отнюдь не сочувствовавший петрашевцам, также отмечал в своих «Записках»: «Покушений или приготовления к бунту в настоящем с достоверностью открыто не было, и все представляло более вид безумия, нежели преступления. <…> Члены <Следственной комиссии. – В.Ш.> называли это дело – заговором идей, чем и объясняли трудность дальнейших раскрытий: ибо если можно обнаружить факты, то как же уличить в мыслях, когда они не осуществились еще никаким проявлением, никаким переходом в действие?»

Подобное же представление о «заговоре петрашевцев» было присуще многим российским и зарубежным авторам. В рассказе «Разжалованный», созданном Л.Н. Толстым под впечатлением от кавказского знакомства с петрашевцами А.И. Европеусом и Н.С. Кашкиным, вся эта история характеризуется как «несчастная», «глупая и ужасная». Стефан Цвейг в эссе «Достоевский» недоумевал: «…горячие споры в обществе нескольких друзей, названные громким именем “заговора Петрашевского” – и все… преступление…» «Идеи были самые радикальные в смысле переустройства человечества, но характер бесед самый мирный и безобидный, – настаивал Н.А. Бердяев. – Никакой революционной деятельностью петрашевцы не занимались, – в те времена революционной деятельности в России не было и не могло быть, – все происходило в сфере мысли». Американский историк Дж. Эванс в монографии «Кружок Петрашевского» также объяснял возникновение дела не революционностью кружковцев, а противоборством Л.А. Перовского с А.Ф. Орловым. Опасность выявленной крамолы для николаевского режима оценивалась им как весьма сомнительная. Сам Петрашевский, по мнению Эванса, «не был революционером».

Автором диаметрально противоположной трактовки дела петрашевцев выступил И.П. Липранди. Обеспокоенный тем, что Следственная комиссия не придавала, как ему казалось, должного значения открытому заговору, он подал 17 августа 1849 г. на имя ее председателя генерал-адъютанта И.А. Набокова собственное «Мнение». Липранди настойчиво и последовательно представлял паутину тайного общества, опутавшего всю страну: «Я никак не мог остаться при мысли, чтобы умышленное общество даже и здесь состояло из тех только людей, которых агент мой видел и слушал в собраниях Петрашевского в последние шесть пятниц»; «…таковые собрания были у Пальма, Дурова и Щелкова (живших вместе) и у Монбеле» <Н.А. Момбелли. – В.Ш.>; «…люди, принадлежавшие к наблюдаемому обществу, находились вне столицы, в разных провинциях, и об них здешние сочлены ясно говорили, что им поручено везде стараться сеять идеи, составляющие основу их учения, приобретать обществу соумышленников и сотрудников и таким образом приготовлять повсюду умы к общему восстанию».

Сравнивая петрашевцев с декабристами, Липранди находил, что новые заговорщики опаснее прежних: «Обыкновенные заговоры бывают большею частию из людей однородных, более или менее близких между собою по общественному положению. Например, в заговоре 1825 года участвовали исключительно дворяне и притом преимущественно военные. Тут же, напротив, с гвардейскими офицерами и с чиновниками министерства иностранных дел рядом находятся не кончившие курс студенты, мелкие художники, купцы, мещане, даже лавочники, торгующие табаком. Очевидно казалось мне, что сеть была заткана такая, которая должна была захватить все народонаселение, и, следовательно, чтоб действовать не на одном месте, а повсюду».

Стремление доказать революционность петрашевцев вынуждало советских историков более доверять Л.А. Перовскому, И.П. Липранди и их агенту П.Д. Антонелли, чем М.В. Петрашевскому с его кружковцами. Даже признавая отсутствие тайного общества, они продолжали настаивать на том, что «дальнейшая деятельность кружков петрашевцев привела бы к созданию тайного революционного общества революционно-демократического типа». Правда, без указания на противоборство полицейских ведомств не обошлась ни одна отечественная работа, посвященная петрашевцам или хотя бы обстоятельно о них упоминавшая. Но общая оценка событий начала меняться только в постсоветские 1990-е гг.

Современные исследователи приходят к выводам, близким логике петрашевцев или Дж. Эванса. Так, Ф.М. Лурье пишет: «Именно в результате соперничества между III отделением и полицией родилось самое серьезное после восстания декабристов политическое дело николаевского царствования – дело петрашевцев. Оно являет собой классический пример запланированной политической провокации, впервые примененной при производстве политического сыска в России». «О желательности тайного общества велись разговоры, но они кончились ничем, – отмечает И.Л. Волгин. – Поэтому для того, чтобы предать петрашевцев суду, необходимо было раздуть дело. <…> Судьба отдельных людей оказалась в прямой зависимости от взаимоотношений отдельных частей государственного механизма».

Как «наиболее известная провокация, проведенная Третьим отделением» представлено дело петрашевцев в одной из монографий Е.В. Анисимова. Впрочем, в последнем случае маститый историк не избежал ловушки, расставленной хитроумным И.П. Липранди. Понимая, что сведения о конкуренции в полицейской среде весомости его версии не прибавят, Липранди уверял, что предмет расследования был указан ему 10 марта 1848 г. совместно Л.А. Перовским и А.Ф. Орловым. Сцену получения задания он детально описал в 1857 г. в письме А.И. Герцену. «Мы решили возложить собрание этих сведений на вас», – якобы сказал Орлов при молчании Перовского. «Мыль о том, что дело Петрашевского выкопано и развито в пику графу (теперь князю) Орлову с целью показать ничтожность тайной полиции, есть совершенно несправедливая и ни на чем не основанная. <…> Наблюдение, а потом расследование означенного дела происходило с начала до конца по взаимному совещанию графа Орлова и бывшего министра внутренних дел Перовского, как лиц, стоявших по званиям своим на страже спокойствия государства, из коих один как шеф корпуса жандармов, а другой как генерал-полицмейстер государства. <…> И им обоим я предоставлял свои донесения…» По словам Липранди, требование графа Орлова, «чтобы мои не знали во избежание столкновения», ставило его «в крайне неловкое положение в отношении к Л.В. Дубельту», с которым они «были с 1812 г. соштабниками 6-го корпуса Дохтурова» и сохранили с тех пор «взаимное дружеское расположение».

Версия о мирном сотрудничестве двух ведомств попала в доклад генерал-аудиториата на высочайшее имя, при этом пальма первенства даже отошла III отделению: «В марте месяце 1848 года дошло до сведения шефа жандармов, что титулярный советник Буташевич-Петрашевский… обнаруживает большую наклонность к коммунизму и с дерзостью провозглашает свои правила. Поэтому шеф жандармов приказал учредить за Петрашевским надзор. В то же самое время министр внутренних дел по дошедшим до него сведениям о преступных наклонностях Петрашевского в политическом отношении и о связях его со многими лицами, слившимися как бы в одно общество для определенной цели, учредил со своей стороны наблюдение за Петрашевским. Но как столкновение агентов двух ведомств могло иметь вредное последствие – открыть Петрашевскому тайну надзора и отнять у правительства возможность обнаружить его преступные замыслы, то шеф жандармов по соглашению с графом Перовским предоставил ему весь ход этого дела, а граф Перовский возложил это на действительного статского советника Липранди».

Затем эта версия перекочевала на страницы мемуаров и, наконец, утвердилась в позднейшей литературе. Французский писатель Анри Труайя (Лев Тарасов) утверждал, например, что «граф Орлов, генерал, шеф жандармов, поручил чиновнику Министерства внутренних дел Липранди расследовать это дело». Факт распоряжения чужим чиновником оставлен без объяснений. Автор книги о III отделении И. Симбирцев и вовсе называет Липранди «одним из наиболее профессиональных информаторов Третьего отделения с первых дней его существования», который «после своей работы в организации Петрашевского… стал кадровым чиновником Третьего отделения и получил чин полковника, совершив редкий прыжок из тайных осведомителей в ранг оперативника спецслужбы». «Прыжок» действительно редкий, учитывая, что Липранди уже являлся генерал-майором в отставке с 1832 г. и имел чин действительного статского советника с 1843 г.

Другие авторы предпочитают следовать версии Ф.Н. Львова и П.А. Кузмина о И.П. Липранди как главном инициаторе дела петрашевцев, часто принимая без доказательств версию о скопческих взятках.

7

Любопытную версию выдвинул И.Л. Волгин, отметив, что, согласно источникам, Николай I впервые узнал о подозрительном поведении Петрашевского не от чиновников полицейских ведомств, а «через баб», т. е., вероятно, от придворных дам. Соответственно, и первый импульс шел от императора к полиции, а не наоборот. Узнать это, действительно, было несложно. «О “пятницах” Петрашевского знал весь город, но знал так, что о них говорили не иначе как смеясь», – вспоминал К.С. Веселовский. По сути это были журфиксы (приемные дни), на которые в соответствие с возрастом и наклонностями хозяина приглашались преимущественно молодые и хорошо образованные люди. Обсуждение политических вопросов и чтение запрещенных книг на таких приемах, конечно, властями не приветствовались, но они не были из ряда вон выходящим явлением. Чтобы обнаружить подобные сборища, Л.А. Перовскому не было нужды даже покидать здание МВД.

Его сотрудник П.И. Мельников (будущий писатель Андрей Печерский) вспоминал: «Перовский любил окружать себя пишущими людьми, сознавал и открыто высказывал, что каждому истинно просвещенному министру так поступать необходимо. Без просьб, без ходатайств переводил он молодых людей, заявивших чем-нибудь себя в науке или литературе, из губерний в министерство, назначая их на места, которых тщетно добивались кандидаты с сильными протекциями». В числе этих «пишущих людей» назовем В.И. Даля, И.С. Тургенева, Н.И. Надеждина. Ставка Перовского на таланты, которую отмечают и современные исследователи, была его ответом российскому бюрократизму, последовательным борцом с которым он себя зарекомендовал.

Но у такой кадровой политики была и оборотная сторона: «пишущие люди» в России и раньше казались властям подозрительными, а в 1848 г. – и подавно. Домашние же собрания литераторов и ученых были общим правилом, которым не пренебрегали и те из них, которые служили в МВД. Подобные «четверги» проводил у себя В.И. Даль, живший на втором этаже министерского здания (квартира Л.А. Перовского располагалась на четвертом). Даль был «передан» министру его братом, оренбургским военным губернатором В.А. Перовским, уехавшим после неудачного Хивинского похода 1839–1840 гг. поправлять здоровье и нервы в Европу. При министре Даль занял ту же должность и то же положение, что и при оренбургском губернаторе, – чиновника особых поручений, а по сути – ближайшего помощника, облеченного безусловным доверием. «Даль, первый любимец министра и доверенное его лицо, которого все губернаторы боятся более, нежели Перовского», – сообщал в III отделение Ф.В. Булгарин.

По свидетельству А.В. Головнина, Л.А. Перовский доверил В.И. Далю возглавить учрежденное им оригинальное подразделение МВД, название которого случайно или намеренно совпало с исчезнувшим из структуры министерства в 1826 г., – Особенную канцелярию: «Это было вскоре по назначении министром Льва Алексеевича Перовского, во время самой кипучей его деятельности. Особенной канцелярией управлял Вл. Ив. Даль, известный в литературе нашей под псевдонимом Казака Луганского, и к которому Перовский имел в то время большое доверие. В Особенную канцелярию министр передавал на время из департаментов министерства разного рода дела, которые желал вести под своим личным ближайшим наблюдением по их особенной важности, или по которым желал иметь доклады, записки, отношения, писанные большим знатоком всех тонкостей русского языка, каковым являлся Даль. По этим же обстоятельствам служба в Особенной канцелярии была весьма интересною и приятною». Именно в этой канцелярии готовилась записка «Об уничтожении крепостного состояния в России», поданная Перовским царю в 1846 г.

К Далю на «четверги» собирались многие выдающиеся представители научной и творческой интеллигенции: профессор Медико-хирургической академии Н.И. Пирогов, основатель эмбриологии К.М. Бэр, мореплаватели Ф.П. Врангель и Ф.П. Литке (бывший в свое время членом тайного общества декабристов), литераторы И.И. Панаев, А.А. Краевский, И.А. Гончаров, Н.И. Надеждин, Т.Г. Шевченко, В.Ф. Одоевский, во время наездов в столицу – актер М.С. Щепкин. На одном из таких собраний в 1845 г. родилась идея создания Русского Императорского географического общества. Представительство петрашевцев в Географическом обществе оказалось весьма внушительным. Уже в начале 1846 г. в общество были приняты А.П. Баласогло и В.С. Порошин, в течение 1848 г. его членами стали П.А. Кузмин, В.А. Милютин, Н.А. Спешнев, В.М. Романович-Любич, в начале 1849 г. – Н.С. Кашкин (сын декабриста С.Н. Кашкина), Н.А. Мордвинов, А.И. Европеус, П. П. Семенов (будущий Семенов-Тян-Шанский, сын участника Союза благоденствия П.Н. Семенова).

Дальнейшее известно в пересказе П.И. Мельникова, информатором которого выступал сам В.И. Даль: «В 1848 году граф Перовский, находившийся тогда в сильной борьбе с графами Орловым и Нессельроде <шефом жандармов и канцлером. – В.Ш.>, сказал однажды Далю: “До меня дошли слухи, которые могут быть истолкованы в дурную сторону… Что у вас за собрания по четвергам, и какие записки вы пишете?”». Вопрос был скорее риторическим, поскольку «четверги» не составляли тайны, а с составлявшимися на них записками Перовский был не только знаком, но даже предоставлял для их составления информацию. Но теперь министр изрек: «Надо быть осторожнее», и Даль сжег дневники и записки в камине, а «четверги» прекратил. «Попадись тогда мои записки в недобрые руки, их непременно сделали бы пунктом обвинения Льва Алексеевича», – признавался Даль Мельникову.

Одновременно творчество В.И. Даля попало на заметку учрежденного 2 апреля 1848 г. Комитета для высшего надзора за духом и направлением печатаемых в России произведений. От обычной цензуры этот комитет, по словам его члена М.А. Корфа, отличало право «представлять все замечания и предложения свои непосредственно государю». В ноябре 1848 г. председатель «Комитета 2-го апреля» член Государственного совета Д.П. Бутурлин сообщил министру народного просвещения С.С. Уварову, что по недосмотру цензора в тексте повести Даля «Ворожейка» в печать попал «намек на обычное будто бы бездействие начальства» («…заявили начальству – тем, разумеется, дело кончилось»). Литератор и цензор А.В. Никитенко сокрушался на страницах своего дневника: «Далю запрещено писать. Как? Далю, этому умному, доброму, благородному Далю! Неужели и он попал в коммунисты и социалисты? <…> Бутурлин отнесся к министру внутренних дел с запросом, не тот ли это самый Даль, который служит у него в министерстве?» По версии Никитенко, Перовский поставил перед Далем дилемму: «Писать – так не служить, служить – так не писать».

Не служить В.И. Даль, обремененный большим семейством, не мог. Но в столице в эти «времена шатки» он чувствовал себя небезопасно и стал просить у Л.А. Перовского перевода в провинцию. Тот, по словам П.И. Мельникова, «и слышать не хотел об удалении из Петербурга… самого преданного друга». Спустя полгода Даль всё же добился своего: 7 июня 1849 г. он был назначен управляющим удельной конторой в Нижнем Новгороде.

Одновременно с «четвергами» В.И. Даля прекратили существование «субботы» Н.И. Надеждина, литературного критика, эстетика и философа, пострадавшего в 1836 г. за публикацию «Философического письма» П.Я. Чаадаева. После назначения Л.А. Перовского министром Надеждин поступил на службу в МВД, где с 1843 г. и до своей кончины редактировал министерский журнал. Если Даля предостерег Перовский, то Надеждину об опасности политических бесед в квартире, «коей окошки не много выше пояса», намекнул И.П. Липранди, в то самое время получивший монопольные права на организацию слежки за петрашевцами. Однако собственные журфиксы по пятницам Липранди не только не отменил, но и добавил к ним еще два приемных дня в неделю: стал жить «открытым домом», как тогда говорили. Причина, или хотя бы отговорка для этого, нашлась веская: он не просто кормил и развлекал разговорами до двадцати молодых людей, но подбирал из их числа кандидатуры для слежки за петрашевцами.

Почему же именно М.В. Петрашевский был избран, по словам его товарища Ф.Н. Львова, «козлом отпущения – жертвою вечернею за грехи русского народа»? Император знал об участии Петрашевского в выборах в Петербургскую городскую думу весной 1848 г. «Понятно, почему Липранди избрал преимущественно Петрашевского предметом своей нежной заботливости: Петрашевский был лично ненавистен Николаю Павловичу и Перовскому», – утверждал Ф.Н. Львов. Петрашевский фразу поправил: «Петрашевский мог быть неприятен Николаю Павловичу и лично ненавистен Перовскому». Во время выборов он распространил собственную литографическую записку «О способах увеличения ценности дворянских или населенных имений». Липранди также вспоминал о возникновении у его начальника интереса к личности Петрашевского: «Получив приказание от Его сиятельства министра внутренних дел стараться достать экземпляр этой записки, я не встретил к тому большого затруднения, так как записка эта была роздана на выборах многим дворянам. Содержание записки не могло не обратить внимания господина министра, и она тотчас же была препровождена к Его сиятельству шефу жандармов, который равномерно усмотрел важность ее содержания, и оба они заметили, что это должно быть плодом тайного, обдуманного предначертания».

Историки акцентируют внимание на следующих предложениях, отраженных в записке Петрашевского: разрешить купцам покупать помещичьи имения, при этом проживавшие в таких имениях крепостные получали свободу; уравнять таких купцов-землевладельцев с прочими помещиками в дворянских собраниях; организовать сеть кредитных учреждений – банков и сберегательных касс для землевладельцев; улучшить судопроизводство и надзор за административными органами. Резюме сводится к тому, что это была попытка постепенного реформирования крепостнической системы.

Подобные инициативы могли вызвать возмущение предводителя дворянства Петербургской губернии А.М. Потемкина и, возможно, А.Ф. Орлова, но не Л.А. Перовского. Получение свободы крепостными при смене владельца имения согласовалось с его собственными инициативами; сберегательные кассы стали открываться в России с 1841 г. в соответствии с указом Николая I; о необходимости более действенного контроля за чиновничеством Перовский писал неоднократно.

Вероятно, недовольство властей (и министра внутренних дел в том числе) вызвали не столько изложенные в записке предложения, сколько способ ее распространения. А.М. Потемкин не позволил Петрашевскому выступить в собрании, и тот раздал свой опус знакомым и даже отослал часть экземпляров в провинцию. Историк А.Ф. Возный, допустив не вполне корректные замечания по поводу политической позиции Перовского, дал, однако, убедительное истолкование негативной реакции последнего: «… как посмел какой-то титулярный советник… размножать свои рассуждения о предмете взрывоопасном?» Действительно, если бы литографическая записка, разойдясь по России, вызвала волнения крепостных, то усмирять их пришлось бы министру внутренних дел.

Иные предложения выделил в записке Петрашевского Ф.Н. Львов: «Полиция будет устранена от многих хозяйственных распоряжений по городу, а домохозяева получат определенные гарантии относительно неисправных жильцов и против притязаний полиции». Помимо этого, Петрашевский вступил в борьбу за место думского секретаря с креатурой Перовского: «Министерство предложило своего кандидата и неправильными выборами доставило ему место секретаря. Петрашевский завел с министерством по этому случаю процесс в Сенате и уже в крепости получил отказ на свою просьбу». В письме Д. И. Завалишину Ф. Н. Львов дополнял картину противостояния характеристикой Петрашевского: «Fiat justicia, pereat mundus – его любимый девиз, хотя я и говорил ему: на что же нужна и как будет существовать справедливость, когда мир погибнет? <…> Отсюда проистекали его процессы с министром Перовским за городские выборы…»

Вернемся в 1849 г., воспользовавшись воспоминаниями В.А. Энгельсона: «Перовский, боясь, как бы столкновение мнений <с ведомством графа Орлова. – В.Ш.> не выяснило правду, как бы не нашли только зародыш заговора, далеко не достигшего приписываемых ему размеров… упрашивает царя отсрочить арест виновных. При этом он сказал царю (он сам хвастался потом): “Государь, позвольте мне еще некоторое время следить за поведением этих заговорщиков, и я обещаю доложить Вашему величеству не только об их разговорах, но и о мечтах, грезившихся им во сне”». Монарх настоял на арестах и вскоре раскаялся, что «не последовал совету Перовского “дать заговору созреть и расшириться, чтобы можно было одним ударом вырвать все плевелы из русской земли”. Перовский торжествует: не удается доказать, что он преувеличил опасность, а если следы заговора потеряны, то в этом виноват не он».

На 23–26 апреля было намечено вступление русской армии на территорию австрийской Галиции для борьбы с европейскими революционерами, и в этой ситуации Николай I опасался оставлять у себя в тылу отечественных заговорщиков. Вечером 20 апреля И.П. Липранди был вытребован к А.Ф. Орлову, где ему сообщили высочайшую волю «о прекращении… дальнейшего ведения дела и о передаче его в III отделение», а именно в руки Л.В. Дубельта. Последний был «был поражен, как громом» тем, что ни его старинный друг Липранди, ни непосредственный начальник Орлов не известили его своевременно о важном политическом деле.

Возможно, впрочем, что скромность А.Ф. Орлова была не столь велика. «Несколько школьников из Училища правоведения гуляли в каком-то трактире, пели либеральные песни и что-то врали о республике. Двое из них сидят теперь в канцелярии графа Орлова. Тут попался, между прочим, какой-то князь Гагарин», – сообщает запись за 25 февраля 1849 г. в дневнике А.В. Никитенко. Студент-правовед Д.Ф. Политковский донес в III отделение, что один его товарищ, Н. В. Гагарин, вспоминая К.Ф. Рылеева и иных декабристов, грозился: «Если удастся, сделаем с государем то, что он сделал с теми», а другой, М. И. Беликович, «говорил о выгодах республики и о будущей свободе Польши». Директор училища Н.С. Голицын так объяснил щекотливую для него ситуацию: «Говорили, что император Николай утром после открытия заговора Петрашевского встретил входившего в кабинет Орлова словами: “Хорош! Открыт заговор, а я узнал об этом не от тебя, а от Перовского! Узнай и доложи почему?” Орлов – к Дубельту, а этот, как казна, которая в огне не горит и в воде не тонет, недолго думая, закинул свою удочку поблизости – в Училище правоведения, привлек идиота Политковского и выманил у него донос на товарищей его же класса, Беликовича и князя Гагарина…». В результате Гагарин был отправлен юнкером на Кавказ, а Беликович – рядовым в Оренбургский корпус. П.Д. Антонелли сообщал, что Петрашевский обсуждал этот случай с кружковцами, но как предостережение не воспринял.

Получив 21 апреля монаршее указание «приступить к арестованию» петрашевцев, А.Ф. Орлов исполнил его в ночь с 22 на 23 апреля. Перовский «переиграл» Орлова: заговор был разоблачен «контрполицией», жандармерию привлекли лишь к арестам кружковцев. Собственно III отделение осталось не у дел. «С момента своего создания в 1826 году и вплоть до процесса 1849 года III Отделение не раскрыло ни одного крупного политического преступления, – констатирует И.Л. Волгин. – А то, которое, наконец, обнаружилось, было раскрыто не им».

24 апреля в Петропавловской крепости, где содержались арестованные, собралась Следственная комиссия. Председателем был назначен комендант крепости генерал И.А. Набоков. В 1826 г., будучи председателем военно-судной комиссии в Могилеве, он разбирал дела участников декабристского выступления на юге. Вероятно, именно это обстоятельство позволило ему вывести из-под удара своего младшего брата Петра – члена Южного общества и командира Кременчугского пехотного полка, на помощь которого в декабре 1825 г. рассчитывал предводитель «южного бунта» С.И. Муравьев-Апостол.

Генеральские эполеты украшали плечи и других членов Следственной комиссии: П.П. Гагарина, В.А. Долгорукова, Л.В. Дубельта и Я.И. Ростовцева. Яков Иванович Ростовцев, бывший член Северного общества, будет интересовать нас особо. По свидетельству М.А. Корфа, в состав комиссии он был введен «впоследствии», т. е. после первых четырех членов. Возможно, включая бывшего декабриста в число следователей, Николай I лишний раз напоминал ему о политических прегрешениях юности. Официально же Ростовцев привлекался к работе в комиссии как царский генерал-адъютант. «Герой дня» И.П. Липранди был допущен к работе во вспомогательной Следственной комиссии, разбиравшей бумаги петрашевцев. Эту комиссию возглавлял статс-секретарь А.Ф. Голицын, а членами, помимо Липранди, были два представителя III отделения.

Среди петрашевцев было немало выпускников и преподавателей военно-учебных заведений, начальником штаба которых был Я.И. Ростовцев. «Для целей пропаганды сделаться учителем в военно-учебных заведениях» пытался и Петрашевский, ради чего встречался с генералом и с успехом выдержал назначенное испытание. Места он так и не получил, вероятно, из-за экстравагантности внешнего облика и поведения. Зато Ростовцев оказал Петрашевскому весомую поддержку в ином деле. В декабре 1844 г. в «Русском инвалиде» появился проспект издания готовящегося к выходу «Карманного словаря иностранных слов, вошедших в состав русского языка». Издателем выступал родственник Ростовцева штабс-капитан Н.С. Кириллов. Петрашевский предложил издателю свои услуги и оказал влияние уже на содержание первого выпуска (тома), увидевшего свет в апреле 1845 г. Годом позже под редакцией Петрашевского вышел второй выпуск. В подготовке издания также участвовали кружковцы В.Н. Майков и Р.Р. Штрандман. По мнению историков, в «Карманном словаре» петрашевцам удалось «изложить общие принципы утопического социализма», а само издание стало «крупнейшим практическим мероприятием кружка».

Цензура спохватилась поздно. Не распроданные еще экземпляры (1 600 из 2 000) изъяли и уничтожили, цензор поплатился местом, в том же году был сменен и ответственный за общую цензуру министр народного просвещения С.С. Уваров. Само издание и чрезмерная лояльность цензуры стали возможны благодаря посвящению словаря великому князю Михаилу Павловичу. С просьбой о дозволении этого посвящения к цареву брату обращался Я.И. Ростовцев, служивший с 1826 г. под его непосредственным началом. С генералом по родственному договорился Кириллов, но авторство этого тактического хода историки приписывают Петрашевскому. Вероятно, с этой же историей связана записка Ростовцева к Петрашевскому, всплывшая и пропавшая на следствии 1849 г. По позднейшему свидетельству Липранди, в бумагах Петрашевского была обнаружена «надпись, строчек пятнадцать, рукою Я.И. Ростовцева». Некто составил для Ростовцева проект речи, обращенной к великому князю Михаилу Павловичу. Будущему члену Следственной комиссии речь не понравилась, и он отослал ее будущему подследственному с обращением: «Любезный Петрашевский!» Голицын спрятал компрометирующий документ в карман, а затем вернул автору. «И здесь не распространяюсь более», – едко заметил Липранди.

Попутно отметим, что Л.А. Перовский и И.П. Липранди, возможно, и сами допускали изъятие документов, компрометировавших близких им людей. «Нравственный участник» (по собственному определению) кружков петрашевцев, писатель и критик П.В. Анненков поведал о спасении будущего товарища министра внутренних дел и деятеля «великих реформ» Н.А. Милютина: «…свидетельство о нем, по связям Милютина с Перовским и Киселевым, было утаено или, как говорили, даже выкрадено известным И. Липранди, следователем, который на других выместил эту поблажку».

Широко известен эпизод допроса Ф.М. Достоевского, впервые описанный ранним биографом писателя О.Ф. Миллером и многократно воспроизведенный в позднейших исследованиях: «Федор Михайлович припоминал, что ген [ерал] Ростовцев предложил ему рассказать все дело. Достоевский же на все вопросы комиссии отвечал уклончиво. Тогда Я.И. Ростовцев обратился к нему со словами: “Я не могу поверить, чтобы человек, написавший «Бедных людей», был заодно с этими порочными людьми. Это невозможно. Вы мало замешаны, и я уполномочен от имени государя объявить вам прощение, если вы захотите рассказать все дело”. “Я, – вспоминал Ф. М., – молчал”. Ростовцев, вскричав: “Я не могу больше видеть Достоевского”, – выбежал в другую комнату и заперся на ключ, а потом спрашивал: “Вышел ли Достоевский? Скажите мне, когда он выйдет, – я не могу его видеть”. Достоевскому это казалось напускным». Эпизод действительно чрезвычайно театрален. Одни исследователи считают, что описанное после слов «Вы мало замешаны…» действие «мало вероятно» (Н.Ф. Бельчиков); другие, признав, что «оно не находит подтверждения ни в одном из известных источников», тем не менее «не рискнули бы настаивать» на его «безусловной апокрифичности» (И.Л. Волгин).

Думается, что первая трактовка всё же ближе к истине. Ростовцев – поэт, но это в прошлом. Сейчас и здесь он – высокопоставленный сановник, член Следственной комиссии, назначенный монархом. Беготня и выкрики из-за закрытых дверей смешны и нелепы. Письменный отзыв следователя Ростовцева о подследственном Достоевском сух и конкретен: «Умный, независимый, хитрый, упрямый…».

С другой стороны, Достоевского его противостояние с Ростовцевым (а отношения подследственного со следователем – всегда противостояние), очевидно, не оставило равнодушным. С прочими следователями его ничто не связывало, не сближало. С Ростовцевым же они оба – литераторы, примерно в одном возрасте оказавшиеся замешанными в сложные политические коллизии. Но теперь один из них – следователь, а другой – подследственный. Позднее, замышляя новое произведение, Достоевский запишет: «Роман о петрашевцах. Алексеевский равелин. Ростовцев. Филиппов. Головинский. Тимковский». Из четырех названных лиц трое – петрашевцы. Из числа следователей отмечен лишь один. Несколько проясняет суть отношения Достоевского к Ростовцеву запись в «Дневнике писателя» за 1876 г.: «Меж тем с исчезновением декабрист<ов> исчез как бы чистый элемент дворянства. Остался цинизм: нет, дескать, честно-то, видно, не проживешь. Явилась условная честь (Ростовцев) – явились поэты».

Многие петрашевцы отмечали сочувственное отношение Я.И. Ростовцева к ним самим или к иным подследственным. Вопрос об искренности этих чувств они решали по-разному.

Так, П.П. Семенов писал о заступничестве Я.И. Ростовцева за будущего идеолога панславизма Н.Я. Данилевского: «Данилевский неминуемо подвергся бы общей участи со всеми другими подсудимыми, приговоренными к смертной казни, если бы судная комиссия, одним из влиятельнейших членов которой был Я.И. Ростовцев, пересмотрев дело следственной комиссии, не обратила особенного внимания на то, что Данилевский обвинялся только в чтении лекций о социализме на собраниях у Петрашевского, и что в деле находилось изложение этих лекций, сделанное самим Данилевским. Я.И. Ростовцев прочел все объяснение Данилевского, в котором он… с необыкновенной логикою изложил учение Фурье. По прочтении увлекательного и проникнутого глубоким убеждением в непреложности теории Фурье изложения Данилевского Ростовцев и другие члены судной комиссии убедились, что Фурье никогда не проповедовал ничего революционного, а напротив, предлагал правительствам устроить для блага человечества фаланстерии. <…> Впоследствии Ростовцев говорил в шутку, что по прочтении увлекательных объяснений Данилевского все члены судной комиссии сделались сами более или менее фурьеристами. Данилевский был оправдан судною комиссиею, но, по докладе государю, в котором комиссия отозвалась с похвалою об уме и разносторонней образованности Данилевского, государь выразился, что чем умнее и образованнее человек, тем он может быть опаснее, а потому положил резолюцию об административной ссылке Данилевского в Вологду».

Сам П.П. Семенов аресту не подвергался. Это объясняет очевидную ошибку: Ростовцев являлся членом не «судной комиссии», а именно «следственной». Однако едва ли мемуарист без достаточных на то оснований упорно подчеркивал роль Ростовцева в оправдании своего друга.

По свидетельству Д.Д. Ахшарумова, «Ростовцев интересовался одним вместе с нами арестованным офицером Московского полка (фамилию я не помню), о котором я упоминал, как о заслуживающем от правительства награды, а не наказания. Он и не был впоследствии в числе обвиненных». Вероятно, речь идет об освобожденном в числе первых Д.А. Кропотове. На следствии Кропотов обвинял во всем Петрашевского, одновременно отзываясь о нем как о полупомешанном.

К самому Д.Д. Ахшарумову Я.И. Ростовцев также отнеся с сочувствием: «“Ахшарумов, – сказал мне справа сидевший за столом генерал, это был Ростовцев, как я узнал впоследствии, – мне жаль вас! Я знал вашего отца, он был заслуженный генерал, преданный государю, а вы, сын его, сделались участником такого дела!” Обращаясь ко мне с этими словами, он смотрел на меня пристально, как бы с участием, и в глазах его показались слезы. Меня удивило это участие незнакомого мне лица, и оно показалось мне искренним».

Искренней, но неудачной оказалась попытка Я.И. Ростовцева помочь штабс-капитану Ф.Н. Львову, которого он знал и любил с детства. По сути, Львов сам лишил себя этой помощи. Первоначально ошибочно вместо петрашевца арестовали его сослуживца, штабс-капитана П.С. Львова. В этой ситуации Ф.Н. Львову следовало добровольно явиться в Следственную комиссию, чего он не сделал. Его товарищ И.И. Венедиктов писал позднее: «Когда открылась комиссия, и был введен арестованный Львов, то Ростовцев сказал громко: “Ну вот, я говорил, что это не может быть мой”. Эта поспешно высказанная и оказавшаяся ошибочною уверенность, конечно, лишила Львова того более теплого отношения, на какое он мог рассчитывать со стороны влиятельного Ростовцева».

Возможно, именно эта перемена вызвала ответное недоверие Ф.Н. Львова, вспоминавшего: «Одним из обыкновенных приемов их <следователей. – В.Ш.> политики было то, что один член начинал нападать, угрожать даже, а другой отстаивать и как бы ссориться со своим сочленом, для того чтобы приобрести расположение к себе подсудимого, и если этот маневр удавался, то в келейной беседе друг-следователь старался выудить из неопытного юноши все, что было нужно. <…> “Что с ним церемониться, – говорил Гагарин про Спешнева, – надобно его под палки поставить!” Но Ростовцев закричал, что он этого не позволит, потому что Спешнев еще дворянин, хотя и преступный».

Сам Н.А. Спешнев отмечал, что Я.И. Ростовцев при допросах «журил тех петрашевцев, которые получили образование в военно-учебных заведениях, а остальных касался мало». Однокашник Петрашевского и Энгельсона по Александровскому лицею, а затем вольнослушатель Петербургского университета, очевидно, относил себя к «остальным».

Без сантиментов вспоминал контакты со следователем Ростовцевым и П.А. Кузмин. Будучи штабс-капитаном Генерального штаба, он, тем не менее, полагал, что «Ростовцев, Дубельт и Долгорукий, как военные генералы, воспитанные в дисциплине, отрешающейся от всякого рассуждения о предметах, на которые не было непосредственного указания в особом предписании, в особенности этот догмат считали они обязательным для младших». Он вспоминал о своих пререканиях со следователями: «Ростовцев… вскричал, заикаясь: “Вместо того чтоб говорить дерзости, вы должны бы на коленях просить помилования!” Я на это говорю, что могу стоять на коленях только перед женщиною или на молитве перед богом, а в нем я не вижу ни того, ни другого. Ростовцев спрашивает: “А перед государем?” Я отвечаю, что его здесь нет. Ростовцев говорит: “Мы его генерал-адъютанты”. Я на это говорю: “Так не перед вами ли стать на колени? Вы, ваше превосходительство, а не я, позволяете себе делать дерзости человеку, который того не заслуживает и находится в состоянии бессилия”». Позднее штабс-капитан просил Ростовцева и Гагарина «исходатайствовать как милость высочайшее разрешение отправить… рядовым на Кавказ», но оба генерала уговаривали его «отступиться от этой мысли». При объявлении же Кузмину об освобождении из крепости «Ростовцев по своей педагогической деятельности пустился в советование… проситься на Кавказ, дабы загладить свое преступление». На это петрашевец отвечал, что комиссия нашла его «совершенно невинным… следовательно, о заглаживании какого преступления его превосходительство говорит – я не знаю».

Самые негативные отзывы о поведении Я.И. Ростовцева на следствии 1849 г. оставил И.Л. Ястржембский, преподававший в институте Корпуса путей сообщения, следовательно, бывший его подчиненным: «Генерал Ростовцев видимо старался принять вид участия и сострадания, причем высказывался в характере доброго и очень вежливого начальника, не очень взыскательного по части служебного этикета. Однако, по крайней мере, по отношению ко мне, это ему не вполне удалось. Он мне показался слабохарактерным и двуличным человеком». В другой раз петрашевец отметил «сладенький тон» и «инквизиторское ехидство» своего начальника и следователя. Однако когда Гагарин стал кричать на подследственного, тот обратился за помощью именно к Ростовцеву: «“Ваше превосходительство, Яков Иванович, ведь это называется пристрастным допросом, который русскими законами не допускается. Я обращаюсь к вам как к моему начальнику, прося защиты, протестую и прошу, чтобы мой протест был записан в протокол”».

«“Ужели вы, г[осподин] Ястржембский, не видели, что собиравшиеся у Петрашевского были заговорщики и изменники?”», – спрашивал Я.И. Ростовцев «с приторно-сладенькой улыбкой». Вполне вероятно, что эта фраза передана без искажений. В декабре 1825 г. Ростовцев в своем знаменитом послании предостерегал великого князя Николая Павловича: «Пользуясь междоусобиями, Финляндия, Грузия, Польша, а, может быть, и Литва от нас отделятся…» Сепаратистские намерения окраин для Ростовцева – угроза существованию российского государства и благоденствию русской нации. В искренности этой части послания сомневаться не приходится. У новых кружковцев подход к национально-освободительным движениям был принципиально иной. По мнению М.В. Петрашевского, Финляндия «при каком-нибудь движении у нас, сама, без поощрения будет помогать нашим интересам, стараясь отделиться».

Не приветствовал следователь Я.И. Ростовцев и расширение круга арестованных. Уже после первых арестов был получен донос Ф.Ф. Вигеля об одном из филиальных кружков петрашевцев, собиравшемся у «известного переводчика Диккенса» И.И. Введенского. Однако, по словам С.А. Венгерова, автора статьи о Петрашевском в Энциклопедическом словаре Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона, «отсутствие точных сведений у Липранди, а всего более заступничество Ростовцева, очень любившего Введенского, спасли последнего и друзей его». Среди «друзей» был и студент Н.Г. Чернышевский.

Вернемся к «Мнению», поданному И.П. Липранди на имя председателя Следственной комиссии. Липранди не мог не понимать, сколь ничтожна доказательная база его записки. Фактов, свидетельствовавших о существовании разветвленного заговора, не было. Заблаговременно защищаясь от критики, он утверждал, что аресты отсекли лишь «некоторые нити этого зла», а его корень «разросся крепко, яд, можно сказать, разлился повсюду и напитал собою весь воздух общественной жизни, или, вернее сказать, то, что составляет наше общественное образование». Для искоренения зла, согласно расчетам Липранди, требовалось 10–20 лет. Разумеется, такие сроки отводились не для простого полицейского расследования: «Ныне корень зла состоит в идеях, и я полагал, что с идеями должно бороться не иначе, как также идеями, противопоставляя мечтам истинные и здравые о вещах понятия, изгоняя ложное просвещение – просвещением настоящим, преобращая училищное преподавание и самую литературу в орудие, разбивающее и уничтожающее в прах гибельные мечты нынешнего вольномыслия или, лучше сказать, сумасбродства».

В намеченной И.П. Липранди программе основная роль отведена не репрессиям против адептов «вольномыслия», а воспитанию молодого поколения. За одно-два десятилетия предполагалось вырастить поколение, устойчивое к влиянию радикальных западных идей. «Весьма важным обстоятельством казалось мне и то, – писал Липранди, – что главную роль в этом обществе играли наставники и воспитатели юношества, которых общество по испытании в образе мыслей и в правилах старалось помещать повсюду. Тут цель, имевшаяся в виду, и последствия, какие от того ожидались, слишком очевидны, так что нет нужды о том распространяться: один такой учитель ежегодно мог приготовлять в своих идеях десятки, сотни молодых людей, которые после рассылались во все концы государства».

Возможно, с помощью данного пассажа И.П. Липранди не только убеждал следователей привычным для эпохи аргументом («Идеи правят миром»), но и пытался воздействовать лично на Я.И. Ростовцева. В приложениях к «Мнению» он подчеркивал, что подчиненный Ростовцева, преподаватель русской словесности в Главном инженерном училище и учитель истории в школе кантонистов, петрашевец Ф. Г. Толь «говорил, что “лица, которым вверена власть присмотра за воспитанием, все по большей части дураки и поступками своими приносят пользу не правительству, а нашим же идеям, вооружая молодых людей противу себя и глупых уставов, ими же составленных”. Особенно нападал на ген[ерал]. – ад[ъютанта]. Ростовцева, называя его скотом и пр.». Зная обидчивость и импульсивность Ростовцева, можно было рассчитывать, что это известие настроит его против подследственных весьма агрессивно.

Однако ни доводы, ни интриги Липранди не возымели действия на членов Следственной комиссии. Спустя ровно месяц после появления его «Мнения», 17 сентября 1849 г., комиссия подготовила всеподданнейший доклад, в котором говорилось: «…рассуждения Липранди основаны на тех предположениях, которые он извлекал из донесений агентов, но по самом тщательном исследовании, имеют ли связь между собою лица разных сословий, которые в первоначальной записке представлены как бы членами существующего тайного общества, комиссия не нашла к тому ни доказательств, ни даже достоверных улик, тогда как в ее обязанности было руководствоваться положительными факторами, а не гадательными предположениями. <…> Организованного общества пропаганды не обнаружено… хотя были к тому неудачные попытки. <…> Комиссия, когда имела только в виду одни донесения агентов, была вместе с Липранди убеждена в существовании подобного общества и сближалась в заключении с теми предположениями, которые выведены ныне Липранди, но она должна была уступить силе доказательств… и потому всеобъемлющего плана общего движения, переворота и разрушения, не нарушив своих обязанностей в настоящем деле, признать она не могла».

Не случайно Д.Д. Ахшарумов встревожился, узнав, что их дело передано из Следственной комиссии в Военно-судную комиссию, созданную 24 сентября и приступившую к работе 30 сентября: «Тут пожалел я и князя Гагарина, и Долгорукова, и Ростовцева, и Набокова, и Дубельта… Их нашли слишком к нам снисходительными!» Непонимание, что в их деле наступил качественно новый этап, для петрашевца простительно: процессуальный порядок вырабатывался «согласно прежним примерам». Для декабристов такими примерами послужили процессы В.Я. Мировича 1764 г., участников «чумного бунта» 1771 г. и Е.И. Пугачева 1775 г., для петрашевцев – процесс декабристов. Между тем самих декабристов даже не оповестили о создании Верховного уголовного суда, призванного рассмотреть их дело. При объявлении приговора они удивлялись: «Как, разве нас судили?»

Об учреждении Военно-судной комиссии 1849 г. М.А. Корф отозвался следующим образом: «Этим комическим преступникам государь не рассудил сделать чести, явленной злоумышленникам 1825 года, т. е. учредить о них Верховный уголовный суд, а вместо того приказал составить нечто новое – суд смешанный: из трех генерал-адъютантов и трех сенаторов, под председательством генерал-адъютанта же, бывшего Оренбургского генерал-губернатора Василия Алексеевича Перовского».

Родной брат министра внутренних дел В.А. Перовский – еще один бывший член Военного общества и Союза благоденствия. Членами комиссии стали генерал-адъютанты А.Г. Строганов, Н.Н. Анненков, А.П. Толстой и сенаторы И.А. Лобанов-Ростовский, А.Ф. Веймарн, Ф.А. Дурасов.

Создание Военно-судной комиссии не сулило ничего хорошего подсудимым, большинство которых было людьми штатскими. В их среде начали циркулировать слухи о беспринципности братьев Перовских. В частности, В.А. Энгельсон писал: «Министр внутр[енних] дел Перовский внушает большой страх своим соперникам в соискании царских милостей, потому что его считают человеком, который ловко умеет устраивать свои дела. Он и его брат, генерал-адъютант Перовский (прославившийся своей неудачной экспедицией в Хиву), – незаконные дети графа Разумовского.

Его законный сын был лишен наследства и заключен в Спасо-Ефимьевский монастырь во Владимирской губ[ернии], под предлогом неуважения к матери Перовских; его держали в монастыре больше 15 лет. Говорят, что он сошел с ума». В действительности признаки душевной болезни у К.А. Разумовского проявились еще в 1804 г., в 1806 г. он был помещен в Шлиссельбургскую крепость, а в 1808 г. переведен в упомянутый монастырь в Суздале. По слухам, причиной ареста и последующего монастырского заключения послужил выстрел, произведенный из пистолета в спину сидевшего на козлах ямщика. Перовские в то время были слишком юны (Лев родился в 1792 г., а Василий – в 1795 г.), чтобы повлиять на судьбу единокровного брата. К тому же у А.К. Разумовского были и другие законные дети, и именно к ним, а не к Перовским, отходили все права на наследство.

У М.В. Петрашевского имелась особая причина опасаться необъективности В.А. Перовского. В 1844 г. в Александровском лицее был обнаружен текст либретто к опере-буфф «Поход в Хиву», высмеивавший неудачу Перовского. Сочинителем оказался лицеист А.М. Унковский. Вместе с двумя товарищами он посещал Петрашевского, пытавшегося в то время получить в Лицее место преподавателя. Лицейское начальство свалило всю вину на Петрашевского, заявив, что он завлекал юнцов «смутным обаянием новых идей». Генерал-губернатор А.А. Кавелин значения этой истории не придал, но А.Ф. Орлов впервые учредил за Петрашевским негласный надзор. Спустя два месяца надзор был снят, не обнаружив ничего предосудительного. Унковского исключили из Лицея, его товарища Константинова подвергли телесному наказанию. «Кто знает, если бы не обыск в Лицее в 1844 г., то в 1848 г. я угодил бы вместе с Петрашевским в Сибирь, на каторгу», – размышлял позднее А.М. Унковский, ставший видным деятелем крестьянской реформы 1861 г.

Военно-судной комиссии надлежало ознакомиться с содержанием девяти тысяч страниц следственного дела, а царь торопил с вынесением приговора. В этой ситуации В.А. Перовский велел приготовить для комиссии краткие записки обо всех подследственных. Каждому обвиняемому после прослушивания «своей» записки предлагалось подписаться под словами «Я, нижеподписавшийся, сим свидетельствую, что ничего не могу привести в свое оправдание». Когда Ястржембский отказался ставить подпись, Перовский «с невыразимо язвительной улыбкой сказал на прощанье: “Так вы не виноваты? В таком случае ступайте и спите спокойно”».

Такая форма судебного заседания показывала, что судьи уже сделали вывод о степени виновности каждого подсудимого и ожидали от них лишь согласия с предъявленными обвинениями. Однако эта форма еще ничего не говорит о сути обвинений, о выводах комиссии. Тот же Ястржембский вспоминал, что «из верного источника… слышал, что судебная комиссия решила: по недостатку доказательств от ответственности нас освободить». Избежавший наказания В.А. Энгельсон приводил несколько иные сведения, но и они говорили о гуманности комиссии: «Что касается 23-х, преданных суду, то все думали, что их приговорят самое большее к отдаче в солдаты на Кавказ или, в крайнем случае, к ссылке в Сибирь на поселение. Таково было, по-видимому, и намерение судной комиссии под председательством генерала Перовского (брата министра внутренних дел). Но государь, узнав об этом, пришел в ярость: “Если суд будет столь милостив, то мне останется действительно, пользуясь правом помилования, совершенно простить преступников!”»

Ради царского гнева и в надежде на будущую царскую милость комиссия В.А. Перовского осудила пятнадцать человек на смертную казнь, пятерых – на каторгу, одного – на поселение, двоих освободила, оставив в подозрении. Но Николая I не удовлетворил и этот приговор. К всеобщему удивлению, он направил его на предварительное утверждение не в Сенат, а в высший военный суд – генерал-аудиториат. По словам В.А. Энгельсона, «царь приказал возобновить процедуру суда и судить на этот раз не по общему уголовному своду, а по военным законам. Суд приговорил всех к расстрелу». Это почти правда. Из 23 петрашевцев столь жестокого приговора избежали только двое. Николай I повелел совершить «обряд смертной казни», объявив о замене ее иными наказаниями в последний момент.

Попытку В.А. Перовского спасти одного из петрашевцев отметим особо. Бывший вольнослушатель Петербургского университета, отчисленный за «неблаговидное поведение», Александр Ханыков приходился младшим братом оренбургских помощников Перовского – чиновника особых поручений и будущего оренбургского гражданского губернатора Я.В. Ханыкова и выдающегося востоковеда Н.В. Ханыкова. Александр Ханыков познакомил с учением Фурье своего университетского товарища Н.Г. Чернышевского, за что тот прозвал его «ужасным пропагандистом». Военно-судная комиссия определила А.В. Ханыкову в качестве наказания четырехгодичный срок каторги. Генерал-аудиториат приговорил к расстрелу.

22 декабря 1849 г. в Петербурге на Семеновском плацу был совершен «обряд казни». Трое осужденных – М.В. Петрашевский, Н.А. Момбелли и Н.П. Григорьев – были уже привязаны к столбам перед расстрельной командой. «Наконец становится известно, что все это было простым фарсом, декорацией, лишним парадом, устроенным Его величеством. Генерал Ростовцев объявляет приговоренным, что царь дарует им жизнь. Напрашивается мысль, что из всех генералов был выбран именно этот для объявления милости потому, что он был заикою», – писал В.А. Энгельсон. Петрашевского заковали в кандалы и прямо с эшафота отправили в Сибирь. Согласно монаршей конфирмации, часть петрашевцев последовала за своим лидером, другая очутилась в арестантских ротах.

Среди последних были четверо кружковцев, зачисленных в рядовые Оренбургского корпуса: выпускник Училища правоведения В.А. Головинский, поэт А.Н. Плещеев, московский мещанин П.Г. Шапошников и упомянутый выше А.В. Ханыков. В начале 1850 г. их доставили в Оренбург. Через год Головинского перевели на Кавказ. А 29 мая 1851 г. на службу в Оренбург вернулся генерал-губернатор В.А. Перовский. Отныне судьбы трех осужденных при его участии людей оказались в его же ведении.

5 января 1850 г. А. В. Ханыков поступил в 5-й Оренбургский линейный батальон, расквартированный в Орской крепости. Здесь он сблизился с рядовыми из числа ссыльных поляков и молодыми русскими офицерами. Вероятно, к этому же кружку до отъезда из Орска в сентябре 1850 г. примыкал и ссыльный Т.Г. Шевченко. Кружок был разгромлен, после чего В.А. Перовский писал о Ханыкове Л.В. Дубельту: «Родные сочтут милостию, если он будет сослан в какой-нибудь гарнизон, где люди скоро умирают от болезни, или даже заключен в дом умалишенных: это будет для них легче, чем видеть его в арестантских ротах и каждый день страшиться нового позора». Публикуя это документ, Ф.Г. Никитина дала следующий комментарий: «Братья <Я.В. и Н.В. Ханыковы. – В.Ш.> вновь пишут генералу <В.А. Перовскому. – В.Ш.> письмо с просьбой и на этот раз облегчить участь Александра. Но теперь Перовский напуган – как бы его не заподозрили в Петербурге в покровительстве политическому преступнику, не докопались до того, что именно он внял в 1849 году просьбам братьев Ханыковых. <…> Лучше всего тихо избавиться от ссыльного, занимающегося политической пропагандой. Так в марте 1851 г. появляется это секретное письмо Дубельту». С такой точкой зрения не согласился С.А. Экштут: «Василий Перовский не только избавил Ханыкова от неотвратимого наказания, но и дал ему шанс выслужиться в беспрерывно идущих боевых действиях на окраине империи. В то время подобное решение следовало расценивать как безусловную милость. Александр Ханыков – без всяких на то оснований и, подчеркнем, без всякой заслуги – получил возможность отличиться в боях и получить офицерский чин, тем самым вернув себе дворянство и обретя право выйти в отставку».

Попутно отметим, что и наказание прочих участников орского кружка нельзя назвать суровым. Их разослали по различным воинским подразделениям – и только. При этом все поляки-солдаты получили возможность выслужиться до унтер-офицерских и офицерских чинов, выйти в отставку и вернуться на родину. Судьба же самого А.В. Ханыкова сложилась трагически. Будучи переведен в 1-й Оренбургский линейный батальон в Уральск, он заболел холерой и 30 июня 1853 г. скончался.

Ранее в 1-м Оренбургском линейном батальоне служил А.Н. Плещеев, но в марте 1852 г. он был переведен в 3-й линейный батальон, стоявший в самом Оренбурге. Тогда же в этот город приехала мать поэта, которая, по одной версии, была и прежде знакома с В.А. Перовским, по другой – запаслась рекомендательными письмами от людей, его знавших. Женщина просила о свидании с сыном и об избавлении его от грязных работ. Перовский не был ласков с посетительницей, но свидание разрешил. Более того, в 1853 г. он перевел Плещеева в 4-й линейный батальон, которому предстояло участвовать в походе на кокандскую крепость Ак-Мечеть. За участие в «боевом деле» поэт получил чин унтер-офицера. Оставшись служить в Ак-Мечети, переименованной в том же году в форт Перовский (ныне – казахский город Кзыл-Орда), он в 1856 г. получил офицерский чин. Въезд в столицы Плещееву был запрещен, и Перовский определил его столоначальником Оренбургской пограничной комиссии. Перебраться в Москву поэту удалось лишь в 1859 г.

Бывший московский лавочник П.Г. Шапошников служил в Оренбурге рядовым арестантской роты. В 1855 г. (т. е. также в период генерал-губернаторства В.А. Перовского) он был переведен во 2-й линейный батальон, из которого год спустя уволен с разрешением вернуться в Москву.

В 1849 г., незадолго до передачи дела петрашевцев из МВД в III отделение, Николай I возвел Л.А. Перовского в графское достоинство. По мнению В.А. Энгельсона, так Л.А. Перовский был награжден за раскрытие «заговора» и утешен за изъятие дела из его компетенции: «Министр внутр[енних] дел Перовский имел удовольствие видеть 11 000 листов, заполненных протоколом дела, и не менее 500 арестованных, из которых 22 были наказаны публично, а вдвое большее число сослано без суда. За это он получил титул графа».

Но далеко не все современники признавали взаимосвязь указанных событий. М.А. Корф упоминал получение Л.А. Перовским графского титула в ряду царских милостей, одновременно дарованных иным лицам: «Празднование Пасхи в Москве, соединенное с освящением нового дворца, сопровождалось множеством щедрых и, частью, весьма важных наград, как например: возведением Вронченко и Перовского в графское достоинство, пожалованием Андреевских лент… и т. д.» Другой мемуарист отмечал, что «Николай Павлович давал относительно легко графское достоинство известным приближенным к нему лицам», и что «из списка министров сороковых годов видно, что все они носили по меньшей мере графский титул; у кого его не было, тот его скоро получал просто как очередную награду между двумя звездами; по крайней мере, таким образом получили графство Вронченко, Перовский, Клейнмихель…»

Так или иначе, но новоиспеченный граф Л.А. Перовский остыл к раздуванию политических дел: для того чтобы обезопасить себя, достаточно было и одного «заговора петрашевцев». В 1849 г. он, например, решительно пресек попытку московского генерал-губернатора А.А. Закревского вынести все промышленные предприятия за пределы города под предлогом политической неблагонадежности рабочих.

Проявившему сыскные таланты и служебное рвение И.П. Липранди пришлось в одиночестве доказывать общественному мнению справедливость обвинений, выдвинутых против петрашевцев. По словам В.А. Энгельсона, Липранди «досталась в награду только тысяча рублей», отчего он «тяжко заболел; поднявшись же с одра болезни, пришел в канцелярию министерства внутр[енних] дел и грозил скоро представить новые и еще более неопровержимые доказательства слепоты агентов графа Орлова».

Историки А.Ф. Возный и Н.Я. Эйдельман называют одним из недругов, нажитых И.П. Липранди на деле петрашевцев, бывшего члена Союза спасения и Коренного совета Союза благоденствия, главу Межевого корпуса, генерал-лейтенанта Михаила Николаевича Муравьева, впоследствии председателя департамента уделов и министра государственных имуществ. Липранди жаловался, что М.Н. Муравьев говорил с ним «собачье-начальническим тоном». Сын М.Н. Муравьева, чиновник особых поручений при министре внутренних дел Николай Михайлович Муравьев, человек суровый и нетерпимый, распускал слухи о злоупотреблениях Липранди. Последний жаловался Л.А. Перовскому, но министр в отношения подчиненных предпочел не вмешиваться. Между тем такое обвинение было делом серьезным, и как только Перовский ушел с министерского поста в 1852 г., его преемник Д.Г. Бибиков тотчас подвел Липранди под «сокращение штатов».

Муравьевский же чиновник П.А. Ефремов показывал А.Н. Афанасьеву (оба в будущем – известные литературоведы) «некоторые бумаги по делу Петрашевского, которые в копиях были у М.Н. Муравьева», в том числе «донос Липранди, любопытный потому, что в нем старается он придать делу большую важность и значение, нежели оно имело, и по тому, с каким иезуитским искусством защищает он звание шпиона».

По версии Н. Я. Эйдельмана, П. А. Ефремов переслал эти бумаги А.И. Герцену в Лондон, и они были опубликованы в VII книге «Полярной звезды». Но если за этой интригой действительно стоял Муравьев, то была ли она направлена против Липранди? Последний не скрывал свое «Мнение», поскольку в этом документе была представлена вся аргументация обвинения петрашевцев, а, следовательно, оправдания автора. Секретный документ распространялся в списках, вероятно, по инициативе самого Липранди. В 1872 г., будучи уже в преклонных годах, он лично передал документы дела петрашевцев историку М.И. Семевскому для публикации в «Русской старине».

Бедствовавшего после увольнения из МВД И.П. Липранди прежний покровитель Л.А. Перовский взял на службу в министерство уделов. В ноябре 1856 г. Перовский скончался. Новым министром уделов был назначен «всенеспособнейший и всепустейший» В.Ф. Адлерберг. Фактическим же руководителем министерства стал новый председатель департамента уделов М.Н. Муравьев. Почти весь срок службы Муравьева в этой должности Липранди оставался причисленным к департаменту и только в 1861 г., в возрасте семидесяти лет, вышел в отставку. Этот факт также плохо согласуется с версией о враждебном отношении Муравьева к Липранди.

Уже упоминавшийся выше бывший член Петербургского филиала Южного общества светлейший князь Александр Аркадьевич Суворов, занимавший в 1861–1866 гг. пост петербургского генерал-губернатора, взял под свое покровительство вернувшегося из Сибири Ф.Н. Львова. «Львову удалось получить разрешение на отпуск в Рязань, но он рискнул направить свой путь через Петербург, где и явился прямо к Суворову, – вспоминал И.И. Венедиктов. – Добрейший князь причислил его немедля к своей канцелярии, чем вызвал страшную против себя бурю со стороны шефа жандармов; но, вынеся множество неприятностей и нахлобучек, как сам выражался, отстоял за Львовым право остаться в Петербурге».

Об этой «буре» Ф.Н. Львов рассказывал другому петрашевцу – А.И. Пальму: «…ко мне является вестник от жандармерии и объявляет приказание в двадцать четыре часа выехать из Петербурга, так как в столицах мне проживать якобы запрещено. Я, признаюсь, растерялся, однако отвечал наотрез, что без разрешения начальника, у которого состою на службе, выехать не могу. Посланный удалился с угрозой. Я – к нашему князю. Рассказываю: так и так, изгоняют. <…> Он сейчас же приказал дать мне штатное место в канцелярии и поселить в доме генерал-губернатора, а к шефу жандармов написал самое любезное письмо, что “такой-то Львов служит у меня в канцелярии и очень мне нужен; что живет он в моем доме, стало быть, постоянно состоит под самым бдительным надзором полиции…”. Таким образом, вот я тут и процветаю благополучно».

Никто и никогда не рассматривал помощь, оказанную А.А. Суворовым Ф.Н. Львову или В.А. Перовским – А.В. Ханыкову и А.Н. Плещееву, как свидетельство сочувствия этих сановников идеям социализма, взглядам членов кружков петрашевцев. Иначе расценивалась поддержка петрашевцев ссыльными декабристами в Сибири. Так, контакты семьи Фонвизиных с петрашевцами в Тобольске стали основой для важного вывода об «идейной солидарности <декабристов. – В.Ш.> с петрашевцами, в которых первые русские революционеры увидели продолжателей своего дела, младших собратьев, единомышленников по общей борьбе за социальные преобразования крепостнической России».

Действительно, жена декабриста Н.Д. Фонвизина отнеслась к прибывшим в Тобольск осужденным кружковцам с живейшим участием, да и сам М.А. Фонвизин встречался с ними. Но та же Фонвизина сообщала в письме, отправленном с «верной оказией» в мае 1850 г. деверю И.А. Фонвизину (бывшему члену Союза благоденствия, жившему в своем подмосковном имении): «Социализм, коммунизм, фурьеризм были совершенно новым явлением для прежних либералов, и они даже как-то дико смотрели на новые жертвы новых идей. <…> Не искала я нисколько перелить в них мои задушевные убеждения. Но Господь такую нежную материнскую любовь к ним влил в мое сердце, что и на их сердцах это отразилось».

В марте того же года М. А. Фонвизин в письме А. Ф. Бригену фактически повторил измышления И.П. Липранди: «23 осужденных на смерть в декабре – лишь наименьшая часть массы социалистов, распространенной во многих губерниях. <…> Уверяют, что среди русских социалистов есть люди всех сословий, даже молодые священники, получившие образование в духовных академиях». С 1849 по 1851 г. Фонвизин работал над статьей «О коммунизме и социализме» и пришел к выводу, что в своем западноевропейском варианте «это несбыточные мечты-утопии, которые не устоят перед судом здравой критики», и что «самые попытки осуществить подобные мечты угрожают обществу разрушением, возвращением его в состояние дикости и окончательно самовластною диктатурою одного лица, как необходимым последствием анархии».

«Милость к падшим» – не более, но и не менее – вот основной побудительный мотив помощи осужденным петрашевцам, оказанной как репрессированными, так и избежавшими репрессий декабристами.

Итак, прежние участники декабристских тайных обществ были причастны к делу петрашевцев фактически на всех этапах его развития. Министр внутренних дел Л.А. Перовский, выступивший в середине 1840-х гг. с рядом либеральных инициатив, оказался перед угрозой опалы в условиях ужесточения политического режима в 1848–1849 гг. Стремясь перехватить инициативу у III отделения и направить вектор репрессий в безопасную для себя сторону, Л.А. Перовский и руководитель его «контрполиции» И.П. Липранди преувеличили политическое значение кружков петрашевцев.

Выбор М.В. Петрашевского «жертвою вечернею» был в известной степени случаен: на его месте могли оказаться, например, В.И. Даль или Н.И. Надеждин, если бы не служили в МВД. Следователи и судьи (в их числе Я.И. Ростовцев и В.А. Перовский) не проявляли особого рвения в «раскрутке» дела, по сути лишь потворствуя желанию монарха открыть политический заговор внутри страны. Они же способствовали смягчению участи как спасшихся от серьезных наказаний, так и уже осужденных петрашевцев. Для Л.А. Перовского было достаточно факта признания заговора, разоблаченного его агентами. В дальнейшем он почти не интересовался ходом процесса.

Идею заговора продолжал истово отстаивать один И.П. Липранди, на которого общественное мнение возложило вину в фабрикации всего дела.

8

«Не считать прикосновенными...»

В большом перечне членов Союза благоденствия (главным образом, его южных управ: Тульчинской и Кишинёвской), составленном Н.И. Комаровым в первых показаниях от 27 декабря, значились несколько лиц, членство которых в тайном обществе следствие в дальнейшем не подтвердило. Важно подчеркнуть, что факт членства двух из них - Ивана Петровича Липранди и Баранова - Комаров утверждал уверенно и безоговорочно, сопровождая это указание ссылкой на свою прямую и точную осведомлённость о принадлежности их к Союзу благоденствия. Баранов и Липранди были помещены Комаровым в список достоверно известных участников тайного общества (рядом с фамилиями А.Г. Непенина, В.Ф. Раевского, И.М. Юмина, С.Г. Краснокутского, Н.В. Басаргина и др.).

Адъютант командующего 2-й армией П.Х. Витгенштейна (к 1825 г. - бывший) Баранов был указан Комаровым в ряду членов тайного общества вместе с другими адъютантами (А.П. Барятинским, В.П. Ивашевым, А.А. Крюковым). В отношении некоторых из приведённых в списке Комаров делал пометы, характеризующие их участие в конспирации: так, против фамилии Ивашева он написал: «слабо принадлежал всегда». Против фамилий Липранди и Баранова никаких помет не имеется.

Комаров - давний участник Союза благоденствия и весьма осведомлённый человек, в особенности многое он знал о деятельности и внутренних реалиях тайного общества на юге в 1818-1821 гг. Называя столь определённо в качестве сочленов указанных лиц, он не сомневался в их участии в тайной организации. Оба названных лица служили в составе 2-й армии в указанные годы и входили в число офицеров, хорошо ему знакомых.

Комитет принял к сведению показания, которым придавалось большое значение как источнику достоверных данных о составе Союза благоденствия. Последовала императорская резолюция о привлечению к следствию обоих; выяснение личности и место жительства Баранова отложило его арест. Одновременно Комитетом были сделаны запросы о названных Комаровым членах Союза благоденствия, адресованные главным, с его точки зрения, свидетелям.

Вскоре уверенное показание Комарова о Баранове встретило возражение со стороны Пестеля. В связи с этим потребовалось дополнительное разъяснение Комарова («выписка», датируемая началом января 1826 г.): «Баранов жил с Пестелем в Тульчине в одном доме, хотя и г[осподин] Клейн жил тогда же вместе, но принимавши меня, Пестель об Баранове именно сказал мне, что он принадлежит к обществу, а насчёт Клейна, напротив того, советовал об нём (обществе. - П.И.) никогда не говорить ему. Баранов очень скоро после сего оставил Тульчин... и я после с ним не видался и не слыхал ничего об нём».

Представляется, что в памяти Комарова должен был чётко отложиться столь важный для него разговор с Пестелем, состоявшийся при вступлении в тайное общество, слова, которые тот произносил, в особенности по контрасту с предостережением насчёт Клейна. Поэтому показание Комарова наделено высокой достоверностью, отрицание же Пестеля становится под сильное сомнение. Кроме того, из показания с очевидностью явствует, что Комаров виделся с Барановым после своего приёма, и именно как со своим товарищем по Союзу; только после отставки Баранова он утерял с ним связь.

Привлечение Баранова к процессу так и не состоялось: причиной тому, очевидно, явился факт отрицания показаний Комарова одним из главных свидетелей - Пестелем, а также неподтверждение его другими подследственными.

Вначале дознания последовало распоряжение императора об аресте Баранова: неточные сведения Комарова, назвавшего его адъютантом Витгенштейна, вызвало резолюцию «Гр[афу] Витген[штейну]». Но впоследствии выяснилось, что Баранов занимает должность курляндского губернского почтмейстера. Распоряжения о привлечении к процессу не последовало, так как к этому времени (к 8 февраля) уже были опрошены главные свидетели: Пестель, Юшневский, Барятинский, Бурцов, не знавшие о его членстве.

Баранов был исключён из списков членов Союза, представленного Комаровым, причём в докладной записке императору сообщалось, что Баранов показан Комаровым «гадательно» (что абсолютно неверно). Баранов был непричастным к делу, о чём уведомили главноуправляющего почтовым ведомством А.Н. Голицына, начальника Баранова.

Вместе с тем факты пребывания Баранова в Тульчине, в центре конспиративной активности Союза благоденствия на юге, среди активных его участников, совместного проживания в одном доме с руководителем Тульчинской управы Пестелем, активно пополнявшим ряды конспираторов в 1818 г., включённость в тесный дружеский кружок офицеров штаба 2-й армии, - всё это говорит в пользу показаний Комарова, который без сомнений свидетельствовал об участии в Союзе Баранова.

Очевидно, вышедший в отставку около 1819 г. офицер короткое время состоял в Тульчинской управе, на первом этапе её существования; в 1826 г. немногочисленные бывшие товарищи не стали открывать факт причастности к тайному обществу давно не связанного с ним человека, чтобы не подвергать его риску наказания. К тому же большая часть тех, кто мог выступить авторитетным свидетелем по данному вопросу, не были спрошены о Баранове.

Показание Комарова о И.П. Липранди также осталось одиноким: спрошенные 12-13 февраля подследственные (Орлов, Бурцов, Пестель, С. Муравьёв-Апостол и др.) не могли подтвердить его участие в Союзе благоденствия. Сам Липранди, арестованный и привлечённый к следствию, категорически отрицал любую степень причастности к тайному обществу. В повторном показании Комаров дал следующее пояснение: «...о Липранди я показал по слухам, равно как и об иностранце Фурнье».

Нужно отметить, что это не совсем так: в первом показании, как уже говорилось, Липранди фигурирует среди несомненно известных Комарову членов, а не в отдельном перечне известных «по слухам». Значит, Комаров предпочёл отступить от своей первоначальной позиции, возможно, не желая стать единственным обвинителем и, может быть, не имея прямых доказательств.

В ситуации, когда главные свидетели не поддержали единственное показание, пусть и принадлежащее осведомлённому участнику Союза, сам Комаров не стал настаивать на первом показании, а следствие предпочло поверить «главным», с его точки зрения, свидетелям. 19 февраля, после ознакомления с показаниями самого Липранди, Комитет предложил освободить его с «оправдательным аттестатом». Вскоре последовала соответствующая резолюция Николая; Липранди был оправдан.

Безоговорочное показание осведомлённого Комарова заставляет усомниться в достоверности позиции на следствии ряда привлечённых к процессу лиц, в особенности это относится к И.П. Липранди, свидетельства о вовлечении которого в деятельность Кишинёвского отделения Союза благоденствия достаточно убедительны и не единичны (записки С.Г. Волконского, В.Ф. Раевского).

П. Ильин


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Прекрасен наш союз...» » Липранди Иван Петрович.