© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Бриген Александр Фёдорович.


Бриген Александр Фёдорович.

Сообщений 1 страница 10 из 26

1

АЛЕКСАНДР ФЁДОРОВИЧ фон-дер БРИГЕН

(16.08.1792 - 27.06.1859).

Отставной полковник.

Отец - премьер-майор Фридрих-Эрнест фон-дер Бриген (26.04.1751 - 3.01.1797, СПб., Волковское лютеранское кладбище), мать - Мария Алексеевна Микешина (1765 - 20.04.1852), вторым браком за Вальманом. Крестник Державина.

Воспитывался в Петербурге в немецком училище св. Петра (Петершуле) и в пансионе Мейера, преимущественно у профессора Раупаха, слушал лекции профессора Германа по политической экономии В службу вступил в лейб-гвардии Измайловский полк подпрапорщиком - 14.12.1808, портупей-прапорщик - 28.12.1809, прапорщик - 27.10.1811, подпоручик - 16.04.1812, участник Отечественной войны 1812 и заграничных походов, участвовал с полком в Бородинском сражении, контужен в грудь и награждён золотой шпагой за храбрость, при Кульме ранен в голову и «за отличную храбрость» награждён орденом Владимира 4 ст. с бантом и знаком прусского Железного креста (Кульмским крестом), поручик - 7.12.1813, штабс-капитан - 22.10.1816, капитан - 27.02.1819, полковник - 3.05.1820, уволен от службы по болезни - 7.09.1821, жил в д. Понуровка Глуховского уезда Черниговской губернии, масон, член ложи «Петра к Истине» (1817).

Член Союза благоденствия (1818) и Северного общества, в 1825 выполнял поручения К.Ф. Рылеева по связи Северного и Южного обществ.

Приказ об аресте - 3.01.1826, арестован в имении своего тестя М.П. Миклашевского д. Берёзовке Стародубского уезда - 10.01.1826, привезён из Чернигова в Петербург на главную гауптвахту частным приставом Хантинским - 17.01, а оттуда 18.01 переведён в Петропавловскую крепость («посадить по усмотрению, содержа хорошо») в №17 бастиона Трубецкого.

Осуждён по VII разряду и по конфирмации 10.07.1826 приговорён в каторжную работу на 2 года, срок сокращён до 1 года - 22.08.1826. Отправлен из Петропавловской крепости в Сибирь - 15.02.1827 (приметы: рост 2 аршина 7 4/8 вершков, «лицо белое, чистое, румянец во всю щеку, глаза светлокарие, нос остр, волосы на голове и бровях светлорусые, на левой стороне головы небольшой шрам от полученной в сражении при Кульме контузии»), доставлен в Читинский острог - 15.04.1827. По отбытии срока обращён на поселение в г. Пелым Тобольской губернии, куда прибыл из Иркутска 23.07.1828, ходатайство генерал-губернатора Западной Сибири Вельяминова о переводе его по болезни в г. Курган Тобольской губернии Николаем I отклонено - 25.06.1831 (на докладе помета: «начали все проситься, надобно быть осторожнее в согласии на это, в особенности ныне»), перевод состоялся (по докладу 23.05.1835) лишь в марте 1836, разрешено поступить на гражданскую службу - январь 1838, определён канцелярским служителем 4 разряда в Курганский окружной суд, перечислен в 3 разряд - 1846, коллежский регистратор - 24.04.1848 (со старшинством с 29.03.1844), будучи заседателем Курганского окружного суда, обвинил местные власти в организации убийства крестьянина М.Е. Власова, в связи с этим находился под следствием (март - июнь 1850) и «за неуместные его званию суждения и заносчивое поведение» переведён заседателем в Туринский окружной суд - июнь 1850, из губернских секретарей произведён в коллежские секретари - 29.12.1853, разрешено перевести обратно в Курган - 3.3.1855, титулярный советник - 1856. После амнистии 26.08.1856 уволен от службы с обращением получаемого жалования (285 р.) в пожизненное ежегодное пособие, разрешено жить под надзором где угодно, кроме столиц; выехал из Кургана в Глуховский уезд - 12.06.1857, разрешено жить у младшей дочери в Петергофе - 24.10.1857, прибыл туда в феврале 1858, разрешено жить в Петербурге - 20.07.1858, разрешено носить медаль в память Отечественной войны 1812 и Кульмский крест - 5.03.1859.

Умер в Петербурге от холеры и похоронен на Волковском православном кладбище.

Жёны: первая (законная) - Софья Михайловна Миклашевская (1803 - 1874), дочь екатеринославского губернатора Михаила Павловича Миклашевского (её брат декабрист А.М. Миклашевский).

Дети:

Михаил (1822 - 1890-е, похоронен в с. Слоута Глуховского уезда Черниговской губернии, надгробие без дат), воспитывался в 1 кадетском корпусе, в 1842 офицер конной артиллерии, в 1860-х исправник Глуховского уезда полицейского управления, в 1870-х чиновник особых поручений Московской губернской казённой палаты; женат на Анне Дмитриевне Амосовой (ск. 31.12.1913, с. Слоута Глуховского уезда Черниговской губернии);

Мария (1821 - 1881), замужем за глуховским предводителем дворянства Владимиром Ивановичем Туманским (1809 - 1889), крупным помещиком Черниговской губернии;

Анастасия (1824 - 29.10/11.11.1874), с 25.10.1844 замужем за Иваном Павловичем Умовым (1811 - 28.01.1876), оба похоронены в Казани на Арском кладбище;

Платон (8.02.1825 - 29.03.1825);

Любовь (23.7.1826 - 16.02.1899), замужем за штабс-ротмистром лейб-гвардии Уланского полка, впоследствии полковником Василием Васильевичем Гербелем (ск. 15.11.1878), оба похоронены в СПб. на кладбище Новодевичьего монастыря.

Вторая жена А.Ф. Бригена (гражданская, в Сибири) - Александра Тихоновна Томникова (1819 - 2.06.1865, Курган), из крестьян д. Рябковой Курганского округа.

Дети:

Екатерина (р. 4.11.1839), замужем с 3.02.1857 за учителем Омского полубатальона кантонистов унтер-офицером Александром Львовичем Кузнецовым;

Иван (8.06.1841 - 20.07.1842);

Иван (20.12.1842 - 10.11.1856);

Мария (6.09.1844 - 5.10.1909, Курган), с 21.01.1863 замужем за мещанином Климентом Викентьевичем  Круковичем (1832 - 15.06.1864), после его смерти сожительствовала с курганским городничим Михаилом Авенировичем Карпинским;

Николай (р. 13.05.1848).

Николая Бриген увёз с собою из Сибири, после смерти Бригена Николая, возможно, взял на воспитание Н.И. Тургенев.

Сводный брат А.Ф. Бригена - Родион Иванович Вальман (1809-1882), подполковник (1855), полковник в отставке (1859).

Сводные сёстры А.Ф. Бригена - Елизавета Ивановна Вальман, замужем за преподавателем Морского корпуса Н.А. Терентьевым (1800-1863), генерал-майором (1853) и Любовь Ивановна Вальман, в замужестве Стражева.


ВД. XIV. С. 423-447. ГАРФ, ф. 109, 1 эксп., 1826 г., д. 61, ч. 103.

2

Декабрист Александр Бриген

Фамилия декабриста пишется с одним "г": Бриген. Так писал сам Александр Фёдорович, его современники, а также декабристы в своих показаниях Следственному комитету, воспоминаниях и письмах. В такой же транскрипции проходит фамилия во всех без исключения официальной документации. После смерти декабриста вариант фамилии с удвоенным "г" ошибочно выбитом на надгробии, постепенно проник на страницы многих публикаций, перемежаясь с правильным написанием, проник настолько, что В.И. Семевский в своей монографии "Политические и общественные идеи декабристов" (СПб., 1909) счёл необходимым сделать специальную оговорку, что фамилию Бриген следует писать через одно "г". Поскольку декабристская тематика до сих пор привлекает внимание как специалистов, так и любителей дореволюционной отечественной истории считаем, что в публикациях с упоминанием фамилии Бригена, необходимо придерживаться этого написания.

Александр Фёдорович Бриген родился 16 августа 1792 г. в Петербурге. Воспитывался он в небогатой семье, родители его не принадлежали к поместному дворянству, не имели крестьян, как впоследствии и сам декабрист. После смерти отца премьер-майора Фридриха Эрнеста фон-дер Бригена (26.04.1752 - 3.01.1797; похоронен на Волковском лютеранском кладбище) семья осталась без средств к существованию, и Павел I в награду за былые заслуги умершего распорядился выделить молодой вдове Марии Алексеевне, урождённой Микешиной (1765 - 20.04.1852) в аренду имение под Митавой - Петерталь, где, видимо, Александр Фёдорович и провёл детство до помещения его в учебное заведение. О среде, в которой вращался юный А.Ф. Бриген, сохранилось мало сведений. Известно, что его крёстным отцом был Г.Р. Державин, который до самой своей смерти любил и жаловал крестника и всегда говорил, что из него выйдет прок.

Образование Бриген получил в Петербургском училище при церкви Св. Петра и пансионе Мейера, преимущественно у профессора Раупаха, а у профессора Германа слушал лекции по политической экономии. Особый интерес будущий декабрист проявил к изучению истории и языков, в том числе и классического латинского языка.

На военную службу А.Ф. Бриген поступил 14 декабря 1808 г. подпрапорщиком в лейб-гвардии Измайловский полк, с которым впоследствии прошёл все дороги Отечественной войны 1812 г. и заграничных походов 1813-1814 гг. 28 декабря 1809 г. - произведён в портупей-прапорщики, 27 октября 1811 г. - в прапорщики, 16 апреля 1812 г. - в подпоручики.

За участие в Бородинском сражении, где Бриген был контужен в грудь, его наградили золотой шпагой с надписью "За храбрость". В сражении под Кульмом он получил пулевое ранение в голову, и опять же "за отличную храбрость" был награждён двумя орденами Владимира 4-й степени с бантом и знаком прусского Железного креста. 7 декабря 1813 г. - произведён в поручики, 22 октября 1816 г. - в штабс-капитаны, 27 февраля 1819 г. - в капитаны, а 3 мая 1820 г. - в полковники. "Уволен от службы по болезни" 7 сентября 1821 г. и поселился в деревне Понуровка Глуховского уезда Черниговской губернии.

Одним из сильнейших впечатлений, вынесенным Бригеном из длительной войны с Наполеоном, был высокий патриотизм, ежедневный ратный труд и подвиг русского солдата. В заграничных походах Бриген, как и сотни других офицеров, не мог не сравнивать положения простого народа европейских стран, уже не знавшего крепостничества, с "рабским состоянием русских крестьян". А пребывание в Париже напомнило, что именно здесь народ впервые сверг революционным путём монархическую власть.

Все эти наблюдения накапливались в сознании Бригена и в конечном счёте привели его в лагерь передовой революционно настроенной молодёжи. В 1818 г. он вступил в Петербурге в Союз благоденствия. На вопрос следствия, что побудило его вступить в тайное общество, Бриген ответил: "Чистосердечное желание блага моему Отечеству, коему я с честью 14 лет и на поле брани служил".

С начала 1821 г. - Бриген член Северного общества, но заметной роли в его деятельности он не играл, а с течением времени вообще отошёл участия в нём, хотя был в курсе всех планов декабристов и даже вполнял разовые поручения К.Ф. Рылеева.

10 января 1826 г. А.Ф. Бриген был арестован в имении тестя М.П. Миклашевского, в деревне Берёзовка Стародубского уезда Черниговской губернии. Случилось так, что за два дня до ареста Бриген хотел выехать за границу, но по дороге, в 20 верстах от Берёзовки, его экипаж сломался, и он вынужден был повернуть обратно. Неожиданно ночью в Берёзовку нагрянули жандармы. Они произвели обыск и арестовали Бригена и его шурина А.М. Миклашевского.

Декабрист Н.И. Лорер, живший с Бригеном на поселении в Кургане, а своих записках пишет: "Арестование Бригена в 1826 году особенно знаменательно. Проживая в своей деревне, Бриген собирался за границу, получил уже паспорт и послал к банкиру кредитив в 15 тыс. рублей. Карета была приготовлена к дороге, вещи уложены.

Отслужили молебен, и Бриген выехал из родного дома. В 20 верстах от дома у него ломается экипаж, и Бриген возвращается домой. Через сутки опять всё было исправлено, и Бриген с женой и детьми снова прощается с оставшимися родными и вдруг влетает на двор исправник с фельдъегерем, хватают Бригена и везут в Петропавловскую крепость. Несколько дней раньше бы собраться ему или не ломайся его экипаж и Бриген избежал бы своего заточения".

12 января Бриген был доставлен в Чернигов, а 17 января привезён частным приставом Хантинским в Петербург. На другой день его заключили в одиночную камеру № 17 Трубецкого бастиона Петропавловской крепости. В сопроводительной записке коменданту крепости Николай I указывал: "посадить по усмотрению, содержа хорошо".

При вынесении приговора члены Верховного суда большинством голосов отнесли Бригена к седьмому разряду. Ему вменили в вину знание об умысле на цареубийство и принадлежность к обществу со знанием цели его. VII разряд предусматривал после конфирмации - год каторжных работ и последующее вечное поселение в Сибири.

После двухмесячного "путешествия" 15 апреля 1827 г. Бриген был доставлен в Читинский острог (приметы: рост 2 арш. 7 4/8 вершк. (173 см), "лицо белое, чистое, румянец во всю щёку, глаза светло-карие, нос остр, волосы на голове и бровях светло-русые, на левой стороне головы небольшой шрам от полученной в сражении при Кульме контузии"). По отбытии срока обращён на поселение в Пелым Тобольской губернии, куда прибыл 23 июля 1828 г.

Жизнь Бригена в Пелыме проходила скучно, однообразно и уединённо.

"Я много хожу, - писал он А.Е. Розену 15 ноября 1833 г., - большую часть дня провожу в полях, вечер же с двумя свечами сижу за моими книгами: признаюсь, что сии вечера составляют приятнейшее время моего пребывания в Пелыме".

В Пелыме Бриген возобновил свою литературную и переводческую деятельность, начатую в Читинском остроге. Он собирал сведения о сосланном ранее в это селение покорителе Данцига и Очакова - Минихе.

В марте 1836 г. в связи с резко ухудшившимся здоровьем и после многолетних ходатайств, Бригена перевели на поселение в г. Курган Тобольской губернии, где к тому времени сложилась небольшая колония декабристов. Здесь жили М.М. и Е.П. Нарышкины, Н.И. Лорер, В.Н. Лихарев, И.Ф. Фохт, А.Е. Розен с семьёй и М.А. Назимов. Бриген поселился на съёмной квартире, так как средства не позволяли ему приобрести или построить собственное жилище.

"Я без гроша, - писал он в одном из писем к дочери, - говорю без преувеличения, пропустил ярмарку - кругом в долгу. Если бы не бедное жалованье, которое получаю, то пришлось бы голодать. Не забудьте, моя дорогая Мария, прислать мне, если представится случай, ещё одну пару жилетов, подобных тем, которые вы мне пересылали и из которых один, сделанный из платья, вами ношенного, почти совсем износился, - я его ношу каждый день, - между тем другой ещё совершенно новый. Но что меня приводит в отчаяние, так это моя шуба, столько путешествовавшая и видавшая столько перемен! Она обветшала, а провести зиму в Сибири в шубе, доступной холоду, неприятно. Делавшим мне замечание я отвечал с важным видом, как лиса в басне "Лисица и зелёный виноград", что я незябкий, что меха заставляют меня страдать от теплоты".

Нужда заставляла Бригена искать службы, думать о деньгах. Он вынужден был поручить дочери Марии продать из библиотеки коллекцию картин.

В отличие от других своих товарищей Бриген был очень сдержан, молча терпел все невзгоды и лишения жизни и никогда не обращался за помощью к тем, кто жил более состоятельно. Больше того, когда он определился на службу, то сам стал помогать своим неимущим товарищам.

30 апреля 1840 г. М.А. Фонвизин писал из Тобольска Бригену: "Ваше письмо, Александр Фёдорович, со вложением двухсот рублей ассигнациями я получил вчера. С большим удовольствием готов исполнить ваше желание о доставлении этих денег Николаю Осиповичу Мозгалевскому в Минусинск. Они будут отправлены ему с первою почтой".

В январе 1838 г. Бригену разрешили вступить на государственную службу канцелярским служителем 4-го разряда в курганский окружной суд. В этой должности он служил восемь лет, пока его не перевели в 3-й разряд канцелярских служителей, а 24 апреля 1848 г. произвели в коллежские регистраторы и назначили на должность заседателя курганского окружного суда.

Новая должность принесла Бригену большие неприятности. Исполняя обязанности судьи, он обвинил местные власти в организации убийства крестьянина М.Е. Власова, в связи с этим с марта по июнь 1850 г. Бриген находился под следствием. За "неуместные его званию суждения и заносчивое поведение" в июне 1850 г. Бригена направили заседателем в Туринский окружной суд, где 29 декабря 1853 г. он был произведён в коллежские секретари.

3 марта 1855 г., когда дело всё-таки было решено в пользу Бригена, ему разрешили вернуться в Курган, но шеф жандармов А.Ф. Орлов сделал оговорку: "Если опять будет дерзок, то, не спрашивая, опять перевести из Кургана". После возвращения в Курган Бриген служил в той же должности заседателя окружного суда. В 1856 г. его произвели в чин титулярного советника.

Но служба, которая его уже много лет тяготила, к этому времени стала невыносимой, и он мечтал от неё избавиться. Однако, сделать это Бриген не мог по соображениям материального порядка, так как был в Сибири обременён большой семьёй, которую создал в 1838 г. с молодой крестьянкой деревни Рябково Курганского округа Александрой Тихоновной Томниковой (1819 - 2.06.1865). В Петербурге у Бригена оставалась законная жена Софья Михайловна, урождённая Миклашевская (1803 - 1874), дочь екатеринославского губернатора, героя Рымника, сенатора Михаила Павловича Миклашевского и Анастасии Яковлевны, урождённой Бакуринской.

У Софьи Михайловны Бриген от брака с Александром Фёдоровичем было четверо детей: Михаил (р. 1822), выпускник 1-го кадетского корпуса, офицер конной артиллерии (1842), исправник Глуховского уездного полицейского управления (1860-е), чиновник особых поручений Московской губернской казённой палаты (1870-е); Мария (1821 - 1881), выпускница Смольного института благородных девиц (1839), бывшая замужем за глуховским предводителем дворянства Владимиром Ивановичем Туманским (1809 - 1889); Анастасия (1824 - 29.10. или 11.11.1874), воспитывалась в Смольном институте, но курса по болезни не закончила, была замужем (с 25.10.1844) за помещиком Казанской губернии Иваном Павловичем Умовым (1811 - 28.01.1876; похоронены в Казани на православном Арском кладбище) и Любовь (23.07.1826 - 16.02.1899), выпускница Смольного института (1845), бывшая замужем за штабс-ротмистром лейб-гвардии Уланского полка, впоследствии полковником Василием Васильевичем Гербелем (ск. 15.11.1878; похоронены в СПб. на кладбище Новодевичьего монастыря). О существовании второй семьи у А.Ф. Бригена они узнали только в 1856 году.

В новой семье Бригена было пятеро детей. Из них первый сын, Иван (8.07.1841 - 20.07.1842), умер во младенчестве. Другой сын, так же Иван (20.12.1842 - 10.11.1856), умер тринадцати лет, вскоре после амнистии декабристам.

Объявленная амнистия поставила Бригена перед выбором - воспользоваться ею или остаться в Кургане, чтобы сохранить вторую семью, не оставить на произвол судьбы детей. Положение усугублялось ещё тем, что Александра Тихоновна, предвидя разлуку с мужем, тяжело заболела, и её частые приступы безумия ввергли Бригена в отчаяние. Благодаря назначенной пенсии материальная сторона проблемы вообщем была решена, но болезнь Александры Тихоновны не позволила Бригену оставить с ней детей.

Между тем, не зная ничего об этой семье Бригена, его родня, находившаяся в Европейской России, торопила с отъездом. Он решается наконец поехать, но мучительно ищет различные варианты устройств детей. Младшего сына Николая (р. 13.05.1848) он при всех случаях решает везти с собой, дочерей же, Екатерину (р. 4.11.1839) и Марию (6.09.1844 - 5.10.1909), он сначала решает отдать на воспитание настоятельнице Туринского монастыря, но вскоре эту мысль бросил и, признавшись своим родным - С.М. Бриген, мужу сестры Н.А. Терентьеву и дочери Л.А. Гербель, - в существовании второй семьи, просил совета, как ему поступить. В этих обстоятельствах ему очень помог его родственник, свояк, начальник топографов штаба Сибирского отдельного корпуса в Омске Григорий Александрович Яковлев. Бриген сообщает о нём декабристу Е.П. Оболенскому в письме от 21 июля 1856 г.: "Этот мой свояк человек отменно хороший... В этом году оставляю я службу и намерен переместиться к нему в Омск".

Г.А. Яковлев предложил взять к себе в Омск старшую дочь Бригена Екатерину и сосватал ей жениха. В письме от 13 января 1857 г. к Н.А. Терентьеву Бриген об этом сообщал: "С Катенькою вот такое моё распоряжение. За неё сватает жених, хороший молодой человек, некто Кузнецов, унтер-офицер Омского батальона кантонистов. Ему 21 год, и он через четыре года должен получить офицерский чин. Беда только та, что средства его к жизни очень скудны, а я хоть из пенсиона моего и могу его поддерживать, но теперь дать ему вдруг на подъём не могу. В этом затруднении может мне подсобить Г.А. Яковлев, к коему я с этою почтою пишу и прошу его перевесть Кузнецова в своё ведомство и сделать его исправляющим должность землемера. Тогда Кузнецов получит 1000 рублей ассигнациями жалования, что достаточно для проживания с женою".

Бракосочетание Екатерины состоялось 3 февраля 1857 г. в Богородице-Рождественской церкви г. Кургана. Через неделю после этого события счастливый отец сообщал в письме к другой дочери Л.А. Гербель: "Прошлого воскресения, т.е. 3-го февраля, было бракосочетание моей Катеньки с Александром Львовичем Кузнецовым, унтер-офицером, учителем Омского Полубатальона Военных кантонистов, молодые отправились в Омск, где на первое время будут приняты сватом моим Яковлевым, одним из самых добрых и милых людей..."

Дочь Марию Бриген решил оставить с матерью, припадки которой опять усилились. Только одна мысль, что Мария останется с ней, ободряла её. В 1857-1859 гг. они проживали в Омске под присмотром Г.А. Яковлева, а в 1860 г. возвратились в Курган, где Мария 21 января 1863 г. вышла замуж за мещанина Климента Викентьевича  Круковича.

12 июля 1857 г. А.Ф. Бриген с сыном Николаем выехал в Европейскую Россию и поселился вначале в деревне Слоут Глуховского уезда на Украине, затем в феврале 1858 г. перебрался в Петергоф к дочери Л.А. Гербель. 20 июля того же года Бригену разрешили поселиться в Петербурге. Но здоровье старого декабриста было подорвано годами Сибирской каторги и ссылки. 27 июня 1859 г. Александр Фёдорович скончался от холеры. Один единственный декабрист Н.Р. Цебриков был на его похоронах. В письме к Оболенскому о последних днях Бригена он сообщал:

"С душевным прискорбием извещаю вас, любезный князь Евгений Петрович, о кончине нашего доброго товарища Александра Фёдоровича Бригена. У него сначало было расстройство желудка, и он этим пренебрёг... Я его навещал через день. Смерть его меня поразила. Мне жаль расставаться с ним. Я его любил за его доброту и за его благородный характер. Он сохранил до гроба свои убеждения, свои принципы, свои стремления. Чистая, кроткая душа его не знала другой скорби, как только по Отечеству, в котором великая черта любви к нему блестит теперь, как огонёк среди глубокой ночи".

Далее Цебриков сообщал о похоронах на Волковском православном кладбище. А спустя полгода он вновь напомнил Оболенскому о Бригене:

"Память о нём священная для всех тех, кто не изменил подобно ему своих задушевных убеждений, своих стремлений".

Высокую оценку Бригену давали и другие декабристы: Лорер, Пущин, Трубецкой, Тургенев. Последний, в частности, писал:

"Это был самый благородный, с возвышенным характером человек. Мне дано было ещё обнять его по возвращении его из Сибири. Каково было положение страны, где такие люди гибли, не нарушив не только никакого нравственного, но даже и никакого гражданского закона!"

3

Дочь декабриста и городничий

С воцарением Александра II Манифестом от 26 августа 1856 года была объявлена амнистия декабристам и многие из них покинули Сибирь в тот же год. В Кургане задержался Александр Фёдорович Бриген, который хотел устроить дела своей гражданской жены Александры Тихоновны Томниковой и двух дочерей, остающихся с ней в Сибири. Сына Николеньку он забирал с собой. У Томниковой оставалась большая усадьба в центре города, купленная в два приёма на её имя, но на деньги Бригена. Часть усадьбы с домом и флигелем приобретена в 1841 году, вторая половина куплена в 1856 году.

Купчая крепость от 22 марта 1856 года даёт полное представление о покупке: «Крестьянин Смолинской волости деревни Рябковой Алексей Иванович Кирпичёв продал курганской мещанке Александре Тихоновне Томниковой двор свой, состоящий в городе Кургане на Троицкой улице; а строения на том её дворе: ветхий дом деревянного строения, кладовая, завозня и амбар в одной связи, скотская стая некрытая и старый сруб для бани. Мерою под этим двором земли длиннику по улице 7 сажен, а поперечнику 30 сажен. В межах этот двор по правую сторону двора курганской мещанской жены Харитиньи Шибаевой, а по левую – самой покупательницы Александры Томниковой, а взял он, Кирпичёв, с нея, Томниковой, за этот свой двор денег серебром 114 рублей 71 копейку». После этой покупки усадьба составила длиннику по улице 19 сажен, т.е. больше стандартного размера.

3 февраля 1857 года Бриген выдал замуж старшую дочь Екатерину за учителя Омского полубатальона военных кантонистов Александра Львовича Кузнецова, с которым она должна была уехать в Омск. С матерью в Кургане оставалась Машенька. Она родилась 6 сентября 1844 года, крестили её в Троицкой церкви, восприемником был подполковник Валериан Васильевич Пассек. К моменту отъезда Бриггена ей не исполнилось ещё и 13 лет.

Чтобы обеспечить Машеньку и Александру Тихоновну материально, Бриген 6 июня 1857 года составил доверенность: «Милостивая Государыня Александра Тихоновна! По случаю моего отбытия из города Кургана в город Глухов, потом в Петергоф, прошу Вас покорно, приняв на себя поручения получать вместо меня из курганского окружного казначейства… пожалованное мне пожизненное пособие по 23 рубля 27½ копеек серебром в месяц, начиная с 1 июня сего 1857 года по первое января 1858 года».

Мария, иногда одна, иногда с матерью, подолгу жила у сестры Екатерины в Омске, крестила у неё дочку Машу. В 1859 году Екатерина с дочкой приехали гостить в Курган, и здесь 30 июля девочка умерла полутора лет от кашля. В начале 1860 годов в Курган прибывают ссыльные поляки, участники тайных революционных кружков, готовившие восстание 1863 года. Среди этих политических ссыльных оказался дворянин Климент Крукович, который посватался к Марии и она ответила согласием.

21 января 1863 года в Богородице-Рождественской церкви венчались «сосланный на жительство мещанин города Кургана Климент Викентьевич Крукович, католического вероисповедания, первым браком, 29 лет и мещанская дочь, девица Мария Томникова, православная, 18 лет. Брак венчали священники Иоанн Волков и Василий Гвоздицкий. За жениха ручался курганский земский исправник, коллежский советник и кавалер Игнатий Лаврентьевич Монкевич и Тобольского округа Адбажской волости второй кандидат по волостному голове Андрей Аполлонович Запольский; за невесту – губернский секретарь Николай Дионисьевич Чудинов и ишимский мещанин Пётр Иванович Ступачёв».

4 февраля 1864 года у молодоженов родилась дочь Валентина, восприемниками были коллежский асессор Фёдор Капитонович Фарофонтов и вдова бывшего земского исправника Анна Васильевна Дуранова. Девочка умерла 2 января 1865 года от поноса. Замужество Марии Александровны продолжалось недолго, Крукович умер от чахотки 15 июня 1864 года. Этот год был тяжёлым для Марии Александровны. Во время большого пожара, уничтожившего центральную часть города, сгорела и её усадьба.

Здоровье матери, Александры Тихоновны, было совершенно расстроено. В Курган был вызван Николай, которому было уже 16 лет. После смерти Бригена он, по некоторым данным, воспитывался в семье Н.И. Тургенева. В Кургане Николай прожил довольно долго, вместе с сестрой в 1864 году говел и в Великий пост исповедался в Богородице-Рождественской церкви. Вероятно, 2 июня 1865 года Александра Тихоновна умерла при нём.

Мария Александровна осталась сиротой и вдовой без крыши над головой. Ей на помощь пришёл местный городничий Михаил Авенирович Карпинский. В 1859 году он служил частным приставом второй части Тобольской градской полиции, в 1860 или 1861 году переведён в Курган заседателем земского суда. Знакомство Марии и Карпинского произошло в это время, но в конце 1862 года Михаила Авенировича перевили в Ишим на такую же должность. Он использовал каждую возможность приехать в Курган.

Известно, что в 1863 году был командирован сюда на несколько месяцев, 9 октября 1864 года переведён в Курган городничим. Здесь он получает новый чин – произведён из губернских в коллежские секретари, в 1866 году – из коллежских секретарей – в титулярные советники. Наследство Александры Тихоновны было поделено между Екатериной, Николаем и Марией, которой досталась часть усадьбы, купленной её матерью в 1856 году.

Поскольку Мария была ограничена в средствах, все постройки на пустопорожней после пожара усадьбе были возведены на деньги Михаила Авенировича – деревянный двухэтажный дом, амбар, завозня, погреб. Карпинский не мог жениться на Марии Александровне, так как был женат, тем не менее, 1 апреля 1866 года у них родилась дочь Мария. Крестили девочку в Богородице-Рождественской церкви, восприемниками были смотритель уездного училища Дмитрий Иванович Летешин и жена капитана Шухова Мария Антоновна. Девочка умерла в младенчестве.

В 1867 году Карпинский был переведен из Кургана в Тюмень тоже на должность городничего, получил чин надворного советника. Какое-то время Мария Александровна тоже не живет в Кургане, числится «в отлучке» возможно вслед за Карпинским едет в Тюмень, но возвращается в Курган, чтобы 20 марта 1871 года родить сына Сергея (умрёт в младенчестве), восприемниками были купеческий сын Александр Иванович Луговской и купеческая жена Екатерина Егоровна Березина.

Свёкор Екатерины Семен Иванович Березин крестил брата Марии Николая Томникова. Александр Иванович Луговской был в тесных отношениях с Карпинским, тот крестил у него 14 сентября 1872 года дочь Людмилу, так что они были перекрёстными кумовьями. У Луговского Карпинский взял крупную сумму денег во время строительства дома для Марии Александровны. Чтобы отдать долг Михаил Авенирович решает продать дом в городе Ирбите, выстроенный им на месте, доставшемся в наследство от отца.

Он даёт 9 марта 1872 года доверенность Николаю Петровичу Коровьеву, крестьянину Пермской губернии Камышловской волости: «Милостивый государь Николай Петрович! Предположив в продание принадлежащий мне каменный двухэтажный дом с флигелем, находящийся Пермской губернии в городе Ирбите на Николаевской улице близ Гостиного двора, покорнейше прошу вас принять на себя труд продажи этого дома…

Документы на этот дом имеете получить от проживающей в том доме надворной советнице Пелагее Никифоровне Карпинской, деньги же, которые Вы получите от покупателя за дом, имеете отправить ко мне в город Курган… Продать дом Вы можете всякому постороннему лицу за выгодную цену… если только не согласна будет купить его жена моя Пелагея Никифоровна Карпинская за низшую против посторонних цену…». Пелагея Никифоровна купила дом за 2159 рублей серебром и продолжала жить в Ирбите, а Карпинский жил с Марией Александровной, которая следовала за ним из города в город.

В связи с тем, что с 1872 года в Тюмени было введено Городовое Положение 1870 года, по которому городничий заменялся городским головой, Карпинский был уволен от службы, какое-то время жил в Кургане, затем был определён омским окружным исправником. На этой должности он получил чин коллежского советника, при каждом удобном случае Карпинский старался приехать в Курган, летом 1876 года он провел здесь 28-дневный отпуск, после чего был перемещен на должность помощника тобольского окружного исправника и с этой должности «уволен от службы, согласно прошению, по расстроенному здоровью».

Оставив государственную службу Михаил Авенирович сотрудничал в Кургане с Общественным банком Василия Багашева. Был ходатаем по его делам, о чем можно судить по доверенности 1879 года: «Милостивый государь Михаил Авенирович! Курганский Общественный банк доверяет Вам ходатайствовать за него по всем делам, касающихся интересов его как производящихся, так и впредь могущих возникнуть в порядке судопроизводства гражданского, уголовного и торгового охранительного и исполнительного, а также и в административном порядке...».

Мария Александровна 6 мая 1880 г. купила у солдатки Ирины Егоровны Барышевой усадьбу на Троицкой улице, между переулками Телеграфным и Казарменным, как раз против бывшего дома декабриста Кюхельбекера. Старую усадьбу, которой Крукович и Карпинский владели по раздельному акту от 7 мая 1869 г., они продали 8 октября 1882 г. крестьянину Ивану Григорьевичу Александрову за 200 рублей серебром. На вновь купленной усадьбе стоял деревянный одноэтажный дом, два амбара, завозня, конюшня, две стаи, баня. По оценке раскладочной комиссии усадьба стоила 175 рублей серебром.

У невенчанных супругов подрастал сын Фёдор. Все ранее родившиеся дети умирали в младенчестве. 29 марта 1881 г. родился Илья, которого крестили в той же Богородице-Рождественской церкви восприемники: акцизный надзиратель Пётр Иванович Орлов и чиновничья дочь Екатерина Константиновна Карпинская. Мальчик тоже умер в младенчестве. 1 июня 1883 г. Мария Александровна родила сына Георгия. Его восприемниками были начальник курганской телеграфной станции Григорий Стефанович Долбышев и опять Екатерина Константиновна Карпинская (установить, была ли она родственницей Михаила Авенировича, не удалось). Обряд совершал о. Иоанн Волков.

В 1890 г. у Марии Александровны родился последний ребёнок – сын Василий. Произошло это в городе Красноуфимске, и крещён он был там же, в Свято-Троицком соборе. По какой причине Карпинский и Крукович жили какое-то время в Красноуфимске – неизвестно. После рождения этого мальчика Мария Александровна возвращается в Курган уже навсегда.

Михаил Авенирович решает усыновить своих детей от Марии Александровны. С трудом он получает от своей законной жены, с которой не виделся годами, согласие на оформление документов. Сначала усыновляют Фёдора, который 23 сентября 1894 г. определён в штат Тобольского общего губернского управления по 1 отделу, с правом канцелярского служителя 3 разряда с производством содержания.

18 июля 1894 г. Карпинский представляет в Тобольский губернский суд прошение об усыновлении Фёдора Круковича, которое удовлетворено судом 15 апреля 1895 года. Тут же молодой Фёдор уходит в отставку, но в январе 1898 г. возвращается на службу: «Определяется отставной канцелярский служитель Фёдор Карпинский (бывший Крукович) на службу в штат вверенной моему управлению Казённой палаты со 2 января 1898 г. с правами – по усыновлению его коллежским советником Карпинским – канцелярского служителя 3 разряда. Таков был приказ управляющего Тобольской Казённой палаты.

После усыновления Фёдора Карпинский начинает хлопотать об усыновлении Георгия и Василия. Тобольский губернский суд 4 августа 1895 г. рассмотрел дело и направил отношение в Тобольскую духовную консисторию, которое было там оглашено 21 декабря 1895 г. «Коллежский советник Михаил Авенирович Карпинский, жена его Пелагея Никифоровна и мещанская вдова города Кургана Мария Александровна Крукович заявили ходатайство об усыновлении первыми двумя с передачей фамилии и гражданских прав их воспитанников и детей последней Георгия и Василия Круковичей, при чём в прошении своём просители объяснили, что как метрические выписки о рождении названных детей, так и все документы, необходимые для усыновления просителями представлены в суд при прошении от 18 июля 1894 г. об усыновлении ими сына Крукович Фёдора… то при деле находятся следующие документы: копия с аттестата о службе Карпинского, метрические свидетельства о рождении обоих Карпинских, свидетельство о рождении незаконнорожденных Георгия Круковича и Василия Круковича и удостоверения полиции о неимении Карпинскими детей.

Рассмотрев настоящее дело и принимая во внимание находящиеся при деле документы, установлено, что усыновители имеют более 30 лет от роду и старше усыновляемых Георгия и Василия более чем на 18 лет; что Карпинские не имеют детей, и что на усыновление Карпинскими названных детей изъявила согласия мать их Мария Крукович. Суд полагает ходатайство Карпинских об усыновлении их Георгия и Василия Круковичей удовлетворить, передав последним фамилию усыновителей… (декабря 21 дня 1895 г.)».

Георгий и Василий, теперь уже Карпинские, продолжают жить с матерью в Кургане. Георгий служит по тюремному отделению Тобольского губернского управления. В августе 1903 г. смотритель курганского военного замка получает приказ губернского тюремного инспектора, согласно которому 1 августа 1903 г. «уволен от службы в отставку… состоящей в штате тюремного отделения и откомандированный в Ваше распоряжение канцелярский служитель Георгий Карпинский». После отставки Георгий уезжает учиться в Томск, женится. Жену звали Анна Васильевна.

С Марией Александровной остаётся младший сын Василий, который учится в курганском городском 4-классном училище. Но учится так плохо, что в 1904 году получает годовую оценку за поведение – 4, по истории – 3, по всем остальным предметам – 2, и в итоге оставлен во втором классе на второй год. 5 октября 1909 г. скоропостижно умирает Мария Александровна Крукович. Святых тайн успел её приобщить о. Македон Волков, отпевал и хоронил её отец Иоанн Волков. Мария Александровна была схоронена на приходском кладбище Богородице-Рождественского собора. В документе о смерти она записана как Крукович-Карпинская. После 1909 года сыновья Марии Александровны, внуки декабриста Бригена, в Кургане не появляются.

А.М. Васильева

4

О «Власовском деле» и обстоятельствах перевода декабриста А.Ф. Бригена из Кургана в Туринск

Автор: Шкерин Владимир Анатольевич

История гибели курганского крестьянина М.Е. Власова и последующего конфликта декабриста А.Ф. Бригена с генерал-губернатором Западной Сибири П.Д. Горчаковым рассматривалась в 1960–1970-х гг. в статьях Н.А. Лапина и О.С. Тальской. Восстановив ход событий по архивным источникам, историки в традициях советского декабристоведения дали этим событиям, на наш взгляд, чрезмерно политизированную трактовку. Требование объективного расследования и справедливого приговора было названо «продолжением революционной борьбы с царизмом», соответственно администраторы всех уровней власти рассматривались как противники искавшего правды Александра Федоровича фон-дер Бригена.

Между тем, князя Петра Дмитриевича Горчакова было бы несправедливо представлять постоянным и истовым гонителем ссыльных декабристов. Товарищ Бригена по курганской ссылке А.Е. Розен, напротив, утверждал, что генерал-губернатор оказывал декабристам «внимание и готовность защитить... от всяких притеснений». По отношению к Бригену у Горчакова также не было изначально негативного настроя. Без доброй воли князя ссыльный не получил бы в 1848 г. первый классный чин коллежского регистратора и место заседателя в Курганском окружном суде.

Еще 21 февраля того же года Бриген писал своей дочери Марии Туманской: «Я по-прежнему ожидаю чина, который мне обещают с 1845 года, но, по-видимому, у этой истории не будет конца, и я умру, словно Моисей, не дойдя до земли обетованной. По получении чина я смог бы поступить в службу, чтобы хоть как-то улучшить свое материальное положение. Я думаю, что князь Горчаков, который был столь любезен в Петербурге, не откажется походатайствовать за меня».

А уже 7 октября сообщал тому же адресату: «Я не стану описывать свое путешествие в Омск... Скажу лишь, что князь был очень любезен со мною, и мы говорили о вас и вашей сестре. Он обещал мне дать подходящее место, обещание, выполнения которого я жду еще и до сегодняшнего дня. Я объясняю себе его промедление необходимостью написать по этому поводу в Петербург. С нетерпением жду результатов всех этих хлопот».

Также и предместник А.Ф. Бригена в Курганском суде К.М. Голодников свидетельствовал: «В 1848 г., получив от правительства разрешение на вступление в государственную службу, он (Бриген. – В.Ш.) убедил меня уступить ему занимаемую мною должность заседателя окружного суда и, получив на то мое согласие, отправился в Омск просить об этом генерал-губернатора Западной Сибири кн[язя] Горчакова, с братом которого, Михаилом Дмитриевичем, служившим начальником штаба при кн. Паскевиче, он некогда был хорошо знаком.

Просьба его, конечно, была уважена, и он сделался “чиновником”, а я заседателем Омского земского суда...» Ссыльный декабрист И.И. Пущин сообщал 15 января 1849 г. из Ялуторовска плац-майору тюрьмы Петровского завода Я.Д. Казимирскому: «Бригген допущен к исправлению должности заседате­ля окружного суда – это по его просьбе. Получивши 14-й класс, он ездил в Омск и просил у князя места. Про­сто чудеса!»

Таким образом, Александр Бриген не был для генерал-губернатора одним из тысяч безликих ссыльных. Его дочери, очевидно, встречались с Петром Горчаковым в столице, а сам декабрист хорошо знал Михаила Горчакова. В юности братья Горчаковы начинали службу в гвардейской артиллерии, но после наполеоновских войн, по свидетельству И.Д. Якушкина, были «высланы в армию» за «дерзость» по отношению к бригадному командиру полковнику М.М. Таубе, который «был ненавидим и офицерами, и солдатами». «Происшествие это произвело неприятное впечатление на всю армию», – утверждал Якушкин.

Давнишний товарищ Бригена М.А. Фонвизин вспоминал, в какой восторг в 1810-х гг. привело князя М.Д. Горчакова сочиненное его дядей Денисом Фонвизиным и ходившее в списках введение к конституционному проекту. Наконец, в мемуарах еще одного ссыльного декабриста, С.П. Трубецкого, Михаил Горчаков назван в числе «оставшихся в России членов общества», занявших «важные должности в государстве». Современный историк П.В. Ильин призывает отнестись к последнему свидетельству с доверием, поскольку мемуарист был связан с М.Д. Горчаковым по службе.

Недовольство Петра Горчакова, чей авторитарный стиль руководства сформировала 30-летняя армейская служба, было вызвано нарушающим субординацию оспариванием действий его подчиненных чиновником низшего класса и к тому же ссыльным. Поводом к недовольству и послужило расследование убийства Михаила Евдокимовича Власова.

События развивались так. Поздно вечером 11 февраля 1849 г. в деревне Степной Чернавской волости Курганского округа проходили масленичные гуляния. Разумеется, многие были пьяны, а вот положенного прощения обид и примирения с ближними не наблюдалось. Десять человек крестьян – местные Григорий и Павел Власовы, двое Юковых, Яков Лесников, Иван Соколов и приехавшие к ним в гости Воденниковы и Меншиковы, усевшись в одни сани, отправились кататься. Напротив дома крестьянина Ивана Серкова компания заметила идущего Михаила Власова. При этом Павел Власов похвастал перед дружками, что не боится своего двоюродного брата, назвал Михаила «заворуем» и соскочил с саней.

Примеру Павла последовал Иван Соколов. Остальные гуляки продолжили путь и лишь саженей через сто, у часовни, кто-то предложил: «Воротимся посмотреть, где двое из нас, которых мы оставили». Павла Власова и Соколова они нашли на прежнем месте, при этом первый из них, садясь в сани, вроде бы обронил: «После меня уже ходить не будет». И веселая компания поехала дальше, «распевая песни» и «заезжая к разным лицам в гости, после чего разъехалась по домам».

На другой день, 12 февраля, был обнаружен труп Михаила Власова. «Голова у него была так сильно разбита, что брызги мозга и крови были найдены на заплоте в расстоянии 12-ти аршин от места, где лежало тело убитого, а в одном месте брызги крови оказались даже на кровле дома Серкова...» Для расследования убийства в Степную прибыл курганский земский исправник Иосиф Иванович Папкевич в сопровождении окружного стряпчего.

При проведении допроса Иван Соколов сообщил, что он соскочил из саней вслед за Павлом Власовым, «угадывая будто бы намерение Павла по угрозам» и стремясь «воспрепятствовать ему, Павлу, убить Михайла». Однако воспрепятствовать не удалось: Павел схватил во дворе Серкова деревянный брусок («нащеп»), которым якобы и убил Михаила. Сам Павел Власов «против этого показывал, что он Михайла Власова не убивал и никогда намерения не имел его убить, что похвальных слов, клонящихся к этому, не произносил, что во время гулянки был без памяти пьян и, будучи в таком положении привезен товарищами еще засветло домой, был водворен в дом женою и дочерью».

В Курганский окружной суд дело об убийстве М. Власова поступило 29 марта. В 1849 г. обязанности судьи исполнял заседатель Данила Георгиевич Любченко. Но на тот момент он оказался болен, и судейские обязанности перешли к А.Ф. Бригену. Обязанности заседателя исполнял секретарь суда Н.П. Рихтер. Одновременно с материалами дела в суд поступили два прошения: одно от матери и вдовы убитого М. Власова, другое от жены арестованного П. Власова. Первое из них содержало просьбу отложить заседание, поскольку Папкевич расследовал дело пристрастно, по поводу чего 25 марта уже была направлена жалоба тобольскому гражданскому губернатору.

«Вдова убитого, а вместе с ней и народная молва.., называют главным виновником этого убийства Григория Власова, а с ним Петра Юкова, Ивана Соколова, Якова Лесникова, кроме еще других прикосновенных к этому делу лиц, которые все при следствии были допущены как свидетели против Павла Власова, – писал А.Ф. Бриген. – Вдова говорила не мне одному, но провозглашала повсюду. Женщина эта, мать трех малолетних детей, в отчаянии, и речь ее так убедительна, что не допускает сомнения в истине ее слов».

Со своей стороны жена Павла Власова, Устинья, сообщала, что еще в декабре 1848 г. «Григорий Власов, Юков, Соколов и другие, будучи вооружены топорами и пешнями, вторглись ночью в дом Мих. Власова, но, не успев его захватить, вероятно, для того, чтобы убить, потому что Григорий Власов еще прежде этого грозил убить Михайлу, о чем и было донесено Волостному правлению, они в доме его все переломали, за каковой нанесенный ему убыток были присуждены заплатить деньгами».

Далее выдвигалось предположение, что «Михайла убил не Павел, но те, которые заблаговременно не только словесно этим грозили, но даже на деле покушались исполнить». Наконец, Устинья Власова отмечала, что на следующий после убийства день шуба ее мужа была дважды осмотрена сельским и волостным начальством, но лишь при третьем осмотре Папкевичем обнажились «кровавые пятна, которые неизвестно откуда появились».

В суде Павел Власов вновь говорил о своей невиновности. Соколов же вначале повторил прежние показания, но затем, «бросившись на колена и с горькими слезами» заявил, что «все показанное им он взвел напрасно на Павла Власова, что он не видел, чтобы Павел Власов убивал Михайла, что его, Павла, не стаскивал с Михайла, и что он все это показывал по наущению волостного писаря Подорванова». В виду открывшихся обстоятельств окружной суд обратился к гражданскому губернатору с вопросом о том, следует ли рассматривать это дело дальше или отправить его на доследование.

Тобольский губернатор, действительный статский советник Карл Федорович Энгельке, высказался за второй вариант и назначил чиновника для проведения доследования. Павла Власова и Ивана Соколова освободили из-под стражи. Но тут через голову губернатора дело было истребовано в общее присутствие Совета Главного управления Западной Сибири. По версии П.Д. Горчакова это мера была необходима, «так как... дошло до сведения Главного управления, что члены Окружного суда ищут только сим способом протянуть дело и дать ему оборот боле согласный с их видами».

Каким образом «дошло» генерал-губернатор не уточнил. Напротив, А.Ф. Бриген именно эту сторону вопроса осветил подробно: «...исправник Папкевич, видя себе беду неминуемую потому, что при переследовании все упущения бы открылись, обратился к родному брату своему в Омск, который в большой доверенности у его сиятельства кн. Горчакова да к тому же управляет судным отделением, чрез происки коего достиг того, что делу дали совершенно превратный оборот».

Интересные подробности биографии убитого М. Власова открыл курганский историк Н.А. Лапин. Во время знаменитых «картофельных бунтов», 19 апреля 1843 г., волостные власти собрали крестьян в селе Чернавском, дабы обязать их подписками «одному за другим иметь неослабное смотрение, дабы никто из них не мог быть ослушником». В ответ рассерженные крестьяне ворвались в волостное правление, при этом М. Власов «с большим азартом» требовал от писаря И. Подорванова выдачи «секретных бумаг» и «приговора, по которому их насильно подписывают в крепостное владение». Крестьяне даже грозились бросить Подорванова в реку, но писарю удалось скрыться.

Эти события историк назвал «восстанием в Чернавской волости», а самого М. Власова – «организатором выступления» и «вожаком повстанцев». По мнению Н.А. Лапина, благодаря А.Ф. Бригену «убийство М. Власова предстало... не как результат пьяной драки, а как зверская расправа сельских властей с непокорным крестьянином», а само дело приобрело «острый социальный характер». Впоследствии этот вывод был повторен в работах П.И. Рощевского и О.С. Тальской.

Очевидно, что здесь мы имеем дело с историей, прочитанной в обратном хронологическом порядке: от убийства М. Власова к его участию в «картофельных бунтах». Более адекватная картина чернавских событий 1843 г. представлена в монографии специалиста по истории сибирского крестьянства Т.С. Мамсик. Действительно, 19-летний М. Власов (самый молодой из чернавцев, понесших затем наказание) требовал от писаря и головы «секретных бумаг». Наравне с ним в «приступе» на правление участвовали Н. Паршуков, И. Плотников, И. Сорокин (именно он предлагал «бросить в реку» писаря И. Подорванова), А. Головин, Н. Белозеров и другие крестьяне.

В целом же движение в волости возглавил учитель Г. Новокрещенов, ездивший к возмутившимся крестьянам Челябинского округа, где списал некие «соблазнительные бумаги», а затем прочел их на общем сходе в Чернавском селении. Жители Степной и еще четырех деревень составили совместную жалобу на незаконное использование начальством хлеба из запасных магазинов и поручили грамотному крестьянину В. Широносову подать ее монарху или цесаревичу. Обобщая эти данные, Т.С. Мамсик писала: «...хотя волнение крестьян в Чернавской волости достигло значительного накала, масса не поддержала “зачинщиков”, дело ограничилось подготовкой прошения на имя императора».

Называть вышеописанные события «восстанием», а М. Власова «вожаком повстанцев» – явное преувеличение. Следовательно, не скрыто в событиях 1843 г. и объяснения, почему пять лет спустя «сельские власти» могли бы решиться на столь рискованное дело, как организация убийства «непокорного крестьянина». «Сельские власти» для крестьян олицетворялись, прежде всего, двумя выборными должностными лицами: волостным головой и писарем. При этом, если голова избирался на два года, то писарь «при хорошем поведении» мог занимать свое место долгие годы.

Показательно, что историки даже не пришли к единому мнению, кто был чернавским головой во время «приступа»: по версии Н.А. Лапина – Потаскуев, по версии Т.С. Мамсик – Чернопьянов. Зато Подорванов оставался писарем и в 1843 г., и в 1849 г. Едва ли питая симпатию к кому-либо из участников «приступа», он действительно мог повлиять на показания Ивана Соколова.

Итак, Главное управление Западной Сибири, судным отделением которого управлял родной брат курганского исправника титулярный советник Александр Иванович Папкевич, изъяло дело об убийстве крестьянина М. Власова из ведения Курганского окружного суда. В Омске следствие, проведенное Иосифом Папкевичем, было «признано удовлетворительным», а действия суда охарактеризованы как «беспорядки». В Курган «для отобрания от членов Окружного суда объяснения» был командирован чиновник Главного управления Александр Никитич Лещев (пасынок писателя П.П. Ершова) «с тем, чтобы он, предоставив членам все способы оправдания, не доверял им подлинного дела (в опасении подлога бумаг, чему здесь бывают нередкие примеры), а предоставил нужные выборки сделать при себе».

Одновременно Чернавское волостное правление сделало попытку «взять под караул» вдову и мать убитого, но последняя, по словам Бригена, «завопила таким голосом, называя поименно убийц, которые тут же были, что общество, находившееся при этом вместе с волостными начальниками, разбежалось, и она свободно из-за 50 верст пришла в Курган, дабы явиться к г[осподину] Лещеву, чего, однако, не исполнила, узнав, что он не следователь».

В сложившейся ситуации А.Ф. Бриген первые надежды возложил на П.Д. Горчакова. В письме на имя генерал-губернатора от 29 апреля 1849 г. он заявил, что «как судья и человек, боящийся Бога, ... не мог молчать, когда увидел, что вместо виноватых предают на пропятие невинного», сообщил о поддержке своей позиции Любченко и Рихтером, а также выразил уверенность, что «и Ваше Сиятельство в таком случае не иначе бы действовали». Автор письма разъяснил и какого именно действия ожидал от Горчакова: «если Ваше Сиятельство назначит тайно и внезапно благонадежного следователя, который поусомнился бы продать свою совесть за шампанское и за деньги.., то истина, при значительном числе виновников и лиц, более или менее соприкосновенных к этому делу, непременно и без затруднений откроется».

Но прибывший в августе из Омска советник Главного управления Тыжнов был наделен совсем иными полномочиями, а именно: провести ревизию дел Курганского суда за последние 2,5 года. Одновременно Совет Главного управления, рассмотрев собранные Лещевым объяснения членов суда, признал их «не заслуживающими уважения» и постановил: «производство Папкевича оставить без преследования, ... о переводе сего дела из Курганского в Омский Окружной суд просить Правительствующий Сенат.., а противозаконные поступки членов (Курганского. – В.Ш.) Окружного суда передать рассмотрению судебному, но в видах осторожности сей последний пункт оставлен без исполнения до получения разрешения Сената».

Проницательный И.И. Пущин уже 8 июля в письме М.И. Муравьеву-Апостолу предсказал печальный итог этого дела: «Вероятно, кончится тем, что переводчика Кесаря (т. е. Бригена. – В.Ш.) самого прогонят, если он слиш­ком будет надоедать своею перебранкой с уездной аристо­кратией». Бриген же еще в начале ноября утешался надеждой, что его письмо могло не дойти до П.Д. Горчакова: «...я сильно подозреваю или, лучше, достоверно полагаю, что оно скрадено и до него не дошло, ибо невозможно думать, чтобы, получив такого содержания письмо, князь бы ничего не сделал». Однако и он понимал, что далее медлить с ответными действиями опасно.

«Теперь да позволительно будет спросить, где, кроме Западной Сибири, можно видеть, чтобы главное начальство вместо того, чтобы открыть преступление и защитить невинного, всеми силами упорствовало, чтобы преступление не было открыто, – негодовал он в письме М.А. Туманской от 2 ноября. – И мало этого, еще нападает с особенным озлоблением (вероятно, хорошо заплачено) на целое присутственное место за то, что оно донесло об этом и просило по этому предмету разрешения!»

Той же почтой А.Ф. Бриген отправил письмо с изложением дела управляющему III Отделением генерал-лейтенанту Леонтию Васильевичу Дубельту. Опальный заседатель просил «вытребовать дело» у сибирских властей и «прислать следователя, который по указаниям вдовы убитого, матери трех малолетних детей, вероятно, откроет истину». При этом признавался, что осмелился обратиться «по совету Василия Андреевича Жуковского, который в письмах своих, выхваляя доброту вашу, мне неоднократного говорил, чтобы в случае надобности прямо обращался к вам».

В 1830 г., только вступая на жандармскую стезю, Дубельт письменно обещал супруге: «...буду опорою бедных, защитою несчастных; ...действуя открыто, буду заставлять отдавать справедливость угнетенным, буду наблюдать, чтобы в местах судебных давали тяжебным делам прямое и справедливое направление...»

С тех пор из подозрительно близкого к декабристским кругам полковника он превратился во второе лицо в жандармском ведомстве, с романтических мотивов переориентировался на ведомственные интересы, а за двойственность ответов, за умение, не отказав, не помочь, заслужил прозвище «генерал Дубль». Получив письмо Бригена, Дебельт сделал соответствующий доклад непосредственному начальнику – главноуправляющему III отделением графу Алексею Федоровичу Орлову. И, очевидно, он же посоветовал известному своей ленью Орлову переправить это дело в Министерство внутренних дел, ничего не сообщая об этом Горчакову.

Отношением за № 2959 от 12 декабря 1849 г. граф А.Ф. Орлов известил министра внутренних дел графа Л.А. Перовского о «власовском деле». Бригену, казалось бы, повезло. Граф Лев Алексеевич Перовский имел репутацию «либералиста», выступал с проектами ослабления крепостного права и, что здесь особенно важно, в юности состоял в тайном обществе декабристов. Оба – и Бриген, и Лев Перовский – были поименованы в записке о Союзе благоденствия, поданной начальником Гвардейского генерального штаба А.Х. Бенкендорфом на высочайшее имя в мае 1821 г. Правда, первый был причислен к категории «примечательнейших по ревности», а второй назван среди тех, которые «мало-помалу... отстали».

Тут необходимо хотя бы широкими мазками обрисовать политический контекст, в который невольно попала весть о споре ссыльного декабриста с региональной администрацией. В 1848 г Европу сотрясли революции, в разжигании которых общее мнение винило тайные общества. По убеждению Николая I, таковые сохранились и в России. «Либералисты» попали под сильное подозрение, и для Льва Перовского, учитывая его биографию и репутацию, настало время побеспокоиться о прочности своих позиций. Укрепить их он решил с помощью масштабной политической провокации: если император считает, что в России существует тайное общество, значит, таковое должно изобличить. Так, из обычных журфиксов с чтением запрещенной литературы силами МВД было раздуто «дело петрашевцев».

Жандармы оставались в неведении до тех пор, пока рассерженный Николай I не высказал графу Орлову, что «у его ищеек нет нюха, что это – сопливые собаки». Стремясь оправдаться в монарших глазах, III Отделение подобным же образом разоблачило оппозиционный кружок в столичном училище правоведения. Мальчишек-правоведов отдали в солдаты, над «петрашевцами» 22 декабря 1849 г. совершили «обряд казни».

Император был удовлетворен, но Орлов и Перовский сильно потеряли в глазах общества и не желали более рисковать репутациям. Показательно, что на рубеже 1849-1850 г. оба сановника и стоявшие за ними полицейские структуры старательно перебрасывали друг другу так называемое дело о «секте коммунистов», раздуваемое пензенским губернатором А.А. Панчулидзевым из неудачного брака своей воспитанницы с молодым Н.П. Огарёвым.

Получив отношение шефа жандармов, Л.А. Перовский незамедлительно послал соответствующий запрос в Омск, полученный генерал-губернаторской канцелярией 18 января уже нового 1850 г. Спустя четыре дня, 22 января, князь П.Д. Горчаков отправил в столицу сразу два письма – одно Перовскому, другое Орлову. Первое из них посвящено доказательству формальной правомерности действий западносибирских чиновников – от исправника Папкевича до сотрудников Главного управления. При этом ни в самом письме, ни в приложенной к нему «Записке по делу об убийстве крестьянина Курганской округи Михайла Власова» имя Бригена не упомянуто ни разу.

Иначе построено послание П.Д. Горчакова А.Ф. Орлову. Во-первых, оно появилось не в ответ (поскольку III Отделение запроса не посылало), а по инициативе генерал-губернатора. Во-вторых, Горчаков и не подозревал, что глава МВД информирован его адресатом: «...по частным сведениям, графом Перовским полученным, якобы допущены Главным управлением с моего утверждения неправильности, клонящиеся к затемнению истины и покрытию подлинного убийцы...»

В-третьих, здесь князь даже не пытался обосновать справедливость решений своих подчиненных: «Защищать пред Вашим Сиятельством правильность заключения Главного управления и беспристрастность первенствующих здесь административных лиц признаю излишним, потому что состоявшийся по сему делу журнал своевременно представлен в Правительствующий Сенат...»

Единственной темой этого документа был Бриген: «...осчастливленный Всемилостивейшим облегчением своей участи по ходатайству родственников, он до того возмечтал о своих связях, что усиливается первенствовать там, куда сослан за преступление и над лицами, обязанными за ним наблюдать; что он мешается в дела ему чуждые, чтобы доказать свою силу; что он вступил в козни против местных властей, наипаче исправника...»

С кем именно, по мнению Горчакова, у Бригена имелись связи раскрывается далее: «...поступки Бригена мне известны уже с самого возвращения из С. Петербурга и по истине требовали бы укрощения, если бы по его угрозам не ожидал я себе вопросов из С. Петербурга (как то случилось)». Зная о натянутых отношениях МВД и III Отделения, Горчаков затевал интригу против Перовского. Здесь же князь подсказывал и желаемое решение по Бригену; «...дальнейшее нахождение г. Бригена в Кургане и при настоящей должности кажется мне вредным...»

Получив отношение П.Д. Горчакова 10 февраля, А.Ф. Орлов в силу описанных причин не спешил реагировать. Спустя три дня шеф жандармов отписал генерал-губернатору: «...по моему мнению, противозаконные и неуместные действия Бригена ни в коем случае не должны быть терпимы, и потому, находя справедливым и необходимым, чтобы Ваше Сиятельство постановили об нем решение по Высочайше предоставленной Вам власти, а меня только удостоили бы уведомлением о Вашем насчет Бригена решении...»

Однако и Лев Перовский не горел желанием принимать на себя роль судьи в этом споре. Вынести решение в пользу Бригена означало для него открыто вступиться за былого сочлена по тайному обществу, решить дело в пользу Горчакова – еще раз уронить себя в общественном мнении. Получив отзыв из Омска, он уже 20 февраля переправил «на усмотрение» шефа жандармов не только сам отзыв, но даже «записку по означенному предмету», ранее полученную им от Орлова же.

Кажется, единственными помощниками А.Ф. Бригена в сложившейся ситуации – верными, но не влиятельными – остались ссыльные декабристы. Михаил Александрович Фонвизин, письмом из Тобольска от 28 марта благодарил его «за сообщение записки об известном деле» и сообщал, что читали ее вместе с С.М. Семеновым, который «пришел в восторг от вашего юридического таланта». Затем записка была передана тобольскому жандармскому полковнику Карлу Яковлевичу фон Колену, который, в свою очередь, обещал сообщить ее жандармскому генерал-майору Андрею Александровичу Куцинскому, ведавшему всей политической ссылкой.

Последний, по словам Фонвизина, «теперь правая рука графа Орлова и готовится на место Дубельта». Стоит ли говорить, что относительно Дубельта декабристы выдавали желаемое за действительное, да и Орлову эта информация от сибирских жандармов была малоинтересна. Тогда же Фонвизин передал слух о возможном переводе Горчакова в Петербург: «Князя, говорят, сажают в Государ[ственный] совет. Он, вероятно, уедет из Сибири по просухе и чтобы не возвращаться».

Между тем 30 апреля П.Д. Горчаков посетовал А.Ф. Орлову, что не смеет выселить А.Ф. Бригена из Кургана, поскольку ссыльный определен туда высочайшим повелением. Смирившись с необходимостью завершить это дело, Орлов письменно обратился к Николаю Павловичу, и император, будучи 1 июня в Петергофе, собственноручно начертал карандашом на рапорте «Да».

На исходе того же месяца, 30 июня, гражданский губернатор К.Ф. Энгельке писал туринскому городничему Александру Даниловичу Водяникову, что «Его Сиятельство назначил г. Бригена заседателем в Туринский Окружной суд на место заседателя Петухова, который переведен к такой же должности в Курган», и приказывал немедленно по прибытии декабриста «учредить над ним полицейский надзор».

После этого Бриген прожил в Кургане еще около полумесяца. «Наставление командированному для препровождения до города Туринска из государственных преступников коллежского регистратора Александра фон дер Бригена казаку татарского Конного казачьего полка Рабину Алинбаеву» было датировано только 14 июля. В Туринск Бриген прибыл 20 июля.

Минуло еще полгода и 2 декабря 1850 г. М.А. Фонвизин делился с А.Ф. Бригеном новостями: «Из Петербурга пишут, что в Западной Сибири предназначено сделать ревизию по всем частям управления. Сперва для этого назначался, по слухам, сенатор Жемчужников, теперь же уведомляют, что ревизором будет сенатор Корниолин-Пинский. Верного об этом, однако, ничего нет. Но нет сомнения, что Горчаков здесь не останется. Он, как слышно, в необыкновенном раздражении и пишет самые желчные бумаги». В итоге 25 января 1851 г. к ревизии Западной Сибири приступил генерал-адъютант Николай Николаевич Анненков (кузен декабриста И.А. Анненкова).

Но любопытно, что первым вероятным кандидатом здесь назван Михаил Николаевич Жемчужников, женатый на родной сестре министра внутренних дел Ольге Алексеевне Перовской. В 1842 г. он же должен был ревизовать генерал-губернаторство Восточной Сибири, но заболел, почему ревизию возглавил граф Иван Николаевич Толстой (близкий друг С.П. Трубецкого).

Ревизия Восточной Сибири завершилась заменой на генерал-губернаторском посту бывшего жандармского генерал-лейтенанта В.Я. Руперта ставленником Л.А. Перовского генерал-майором Н.Н. Муравьевым (будущим графом Амурским). С князем Петром Горчаковым обошлись мягче: буквально накануне ревизии, 29 декабря 1850 г., появился императорский указ об увольнении его от службы «по расстроенному здоровью». Зато по предложению Н.Н. Анненкова в марте 1852 г. был отстранен от должности губернатор К.Ф. Энгельке. Во второй половине того же года граф Л.А. Перовский оставил пост министра внутренних дел ради более спокойной должности министра уделов.

А еще 19 октября 1851 г. А.Ф. Бриген писал М.А. Туманской из Туринска: «Милая моя Машенька. Известное тебе власовское дело кончено в Сенате. Указа об этом я до сих пор не читал..., а знаю только, что Сенат согласился со мною, его (Павла Власова – В.Ш.) оправдал и велел выпустить из острога, в который кн[язь] Г[орчаков] его противозаконно посадил. Следовательно, сделалось по-моему, да иначе и быть не могло». И следом выражал надежду на перевод на службу в Оренбургскую губернию, где в том же году генерал-губернатором стал его прежний «товарищ по службе и большой приятель» Василий Алексеевич Перовский, брат министра и еще один бывший член Союза благоденствия. Надежде этой не суждено было оправдаться, но это уже иной сюжет.

Оправданный Александр Бриген в 1855 г. был возвращен в Курган – и не коллежским регистратором, а на два чина выше – коллежским секретарем. На рапорт нового генерал-губернатора Западной Сибири генерала от инфантерии Г.Х. Гасфорда о переводе Бригена обратно в Курган граф А.Ф. Орлов наложил вынужденную резолюцию: «Можно, но если опять будет дерзок, то, не спрашивая, снова перевести из Кургана».

До амнистии декабристов оставалось около полутора лет.

Подведем итоги. Требование А.Ф. Бригеном справедливого разбирательства дела об убийстве крестьянина, конечно, не было «продолжением революционной борьбы». Зато в нем легко угадываются параллели со стратегическими установками Союза благоденствия, призывавшего «споспешествовать правительству» в благих начинаниях. В частности, членам своей отрасли «правосудия» Союз предписывал искоренять «злоупотребления, в гражданскую службу вкравшиеся» и обращать «общее мнение против чиновников, кои, нарушив священные обязанности, ... теснят и разоряют тех, которых долг повелевает им хранить и покоить».

Установки эти продолжали действовать в декабристской среде и после роспуска Союза благоденствия, о чем можно судить по переходу на судейские должности членов Северного общества И.И. Пущина и С.Н. Кашкина. Поступок Ивана Пущина был рассчитан на большой общественный резонанс: барон М.А. Корф писал, что его лицейский товарищ пошел служить «в губернские места... с намерением возвысить и облагородить этот род службы, которому в то время не посвящал себя почти никто из порядочных людей». Ссыльному Бригену служба в суде была необходима, чтобы «хоть как-то улучшить свое материальное положение», однако, и в стесненных обстоятельствах он не был готов изменить чувствам справедливости и чести.

Модель поведения декабриста на судейской должности была подтверждена и «Воспоминанием о Рылееве», написанном Н.А. Бестужевым не позднее 1832 г., а потому, вероятно, известном Бригену. В сочинении, которое справедливее было бы назвать не «воспоминанием», а «житием», ориентирами для заседателя Петербургской палаты уголовного суда К.Ф. Рылеева служат «сострадание к человечеству, нелицеприятие, пылкая справедливость, неутомимое защищение истины».

«Вечным памятником истины» назвал Бестужев защиту интересов крестьян графа А.К. Разумовского, когда «император, вельможи, власти, судьи, угождающие силе, – все было против, один Рылеев взял сторону угнетенных». В 1822 г. еще не состоявший в тайном обществе Рылеев по недостатку доказательств отказался «приступить к обвинению кого либо из подсудимых» крестьян, так же поступил и Бриген в 1849 г. в отношении крестьянина П. Власова.

Важно отметить, что в противостоянии Бриген – Горчаков у последнего не было монолитной поддержки со стороны лиц, облеченных государственной властью. Иначе было бы сложно объяснить, как вообще ссыльный декабрист дождался сенатского решения в свою пользу. Никогда более в российской истории репрессированные оппозиционеры и представители политической элиты не были столь тесно связаны сословными, родственными и приятельскими отношениями, воспоминаниями о совместной учебе и службе, участием в боевых походах, а нередко и былым членством в тайных обществах.

К этому нужно добавить межведомственные конкуренции и иные факторы, влиявшие на отношения между сановниками. Таким образом, помощь государственному преступнику со стороны высокопоставленного лица не обязательно имела политический подтекст, а если имела, то выявить его непросто. Понятно, что князь П.Д. Горчаков в гонениях на А.Ф. Бригена опирался на III отделение, на жандармское ведомство. «Либералист» Лев Перовский в этих гонениях участия не принял, но остается под вопросом, оказал ли он действенную помощь былому товарищу по Союзу благоденствия.

5

В.А. Шкерин

Деревенский детектив с декабристом

В деревне Степной Чернавской волости Курганского округа Тобольской губернии гуляла широкая Масленица. Вечером 11 февраля 1849 г. десять крестьян - Григорий и Павел Власовы, Яков Лесников, Иван Соколов, двое Юковых и прочие, - будучи навеселе, отправились кататься в санях. В какой­-то момент гуляки заметили идущего Михаила Власова. Павел Власов похвастал перед дружками, что не боится своего двоюродного брата, назвал Михаила «заворуем» и соскочил на снег. За ним последовал Иван Соколов. Прочие продолжили путь, и лишь саженей через сто кто-­то предложил: «Воротимся посмотреть, где двое из нас, которых мы оставили».

Павла и Ивана нашли на прежнем месте, при этом первый, усаживаясь в сани, будто бы обронил: «После меня уже ходить не будет». И компания покатила дальше, «распевая песни» и «заезжая к разным лицам в гости, после чего разъехалась по домам». Утром следующего дня был обнаружен труп Михаила Власова: «голова у него была так сильно разбита, что брызги мозга и крови были найдены на заплоте в расстоянии 12-­ти аршин от места, где лежало тело убитого...»

Для проведения следствия в Степную прибыл курганский земский исправник Иосиф Иванович Папкевич в сопровождении окружного стряпчего. На допросе Иван Соколов сообщил, что пошел за приятелем, «угадывая будто бы намерение Павла по угрозам» и желая «воспрепятствовать ему, Павлу, убить Михайла», но тот все же схватил деревянный брусок («нащеп»), которым и убил Михаила. Подозреваемый Павел «против этого показывал, что он Михайла Власова не убивал и никогда намерения не имел его убить, что похвальных слов, клонящихся к этому, не произносил, что во время гулянки был без памяти пьян и, будучи в таком положении привезен товарищами еще засветло домой, был водворен в дом женою и дочерью».

В Курганский окружной суд дело об убийстве М. Власова поступило 29 марта. Разбирал его не судья А.П. Забелин, а заседатель А.Ф. Бриген, причем единолично, только с  помощью секретаря Н.П. Рихтера. Почему так случилось, он сам объяснил позже: «С самого первого дня поступления в должность и  постоянно, не пропустив ни одного дня, присутствовал я в суде, и почти всегда один, потому что окружной судья уже третий год постоянно одержим болезнью, другой заседатель имеет слабость пить и по этой причине каждый месяц от двух до трех недель не присутствует.

Секретарь же Рихтер не только чиновник неблагонадежный и неблагонамеренный, но такой человек, которым даже в Кургане все гнушаются». Данила Георгиевич Любченко, на плечи которого болезный судья переложил свои обязанности, был типичный заседатель с типичной «слабостью». Вспомним, что и в гоголевском «Ревизоре» чиновник в этой должности благоухал так, «будто он сейчас вышел из винокуренного завода».

Нетипичным заседателем оказался Александр Федорович фон­ дер Бриген. Корни рода von Brüggen уходят в почвы Вестфалии и Рейнланда на глубину XII столетия, в эпоху зарождения германских фамилий как таковых. Предки заседателя перебрались в Прибалтику на службу Ливонскому ордену и позже были поименованы в матрикуле курляндского рыцарства. Сам Александр Бриген (1792–1859) явился на свет уже как российский дворянин и в первой половине своей жизни носил мундир офицера лейб­гвардии Измайловского полка.

На Бородинском поле он заслужил золотую шпагу с надписью «За храбрость», при Кульме был ранен пулей в голову, зато на груди появилось сразу два новых ордена - русский Владимир 4-­й степени с бантом и прусский Железный крест. На побежденный Париж офицер взирал с высоты мансарды, предпочитая тратить свои скромные средства не на развлечения, а на книги. Позже были общества масонские и декабристские, а в роковом 1825-­м - поездка на Украину с тайным заданием от Кондратия Рылеева. На Украине же Бригена и арестовали.

Проведя год в Читинском остроге, на поселение он вышел в заштатный городок Пелым. Добиться разрешения перебраться в более южный и мягкий по климату Курган удалось лишь к концу 1835 г. В марте 1836 г. Бриген переселился, а спустя еще 12 лет, в 1848 г., он получил дозволение вступить в статскую службу, чин коллежского регистратора и место заседателя в окружном суде. Последнее было бы немыслимо без согласия генерал-­губернатора Западной Сибири князя Петра Дмитриевича Горчакова. Об этом, в частности, писал из Ялуторовска ссыльный декабрист И.И. Пущин: «Бриген допущен к исправлению должности заседателя окружного суда - это по его просьбе. Получивши 14­-й класс, он ездил в Омск и просил у князя места. Просто чудеса!»

Товарищ Бригена по курганской ссылке А.Е. Розен подтверждал, что П.Д. Горчаков вообще оказывал декабристам внимание и проявлял «готовность защитить... от всяких притеснений». Бриген к тому же был хорошо знаком с братом генерал-губернатора Михаилом Горчаковым, по некоторым сведениям - неразоблаченным членом декабристского союза. При таких связях, казалось бы, было допустимым и при невысоком чине «свое суждение иметь».

Одновременно с материалами дела в Курганский окружной суд поступили два прошения - от вдовы М. Власова и от жены П. Власова. «Вдова убитого, а вместе с ней и народная молва... называют главным виновником этого убийства Григория Власова, а с ним Петра Юкова, Ивана Соколова, Якова Лесникова, кроме еще других прикосновенных к этому делу лиц, которые все при следствии были допущены как свидетели против Павла Власова, - писал Бриген. - Вдова говорила не мне одному, но провозглашала повсюду. Женщина эта, мать трех малолетних детей, в отчаянии, и речь ее так убедительна, что не допускает сомнения в истине ее слов».

Со своей стороны жена Павла Власова, Устинья, сообщала, что еще в декабре 1848 г. «Григорий Власов, Юков, Соколов и другие, будучи вооружены топорами и пешнями, вторглись ночью в дом Мих. Власова, но, не успев его захватить, вероятно, для того чтобы убить, потому что Григорий Власов еще прежде этого грозил убить Михайлу... они в доме его все переломали, за каковой нанесенный ему убыток были присуждены заплатить деньгами». Устинья Власова также отмечала, что на следующий после убийства день шуба ее мужа была дважды осмотрена сельским и волостным начальством, но лишь при третьем осмотре Папкевич обнаружил «кровавые пятна, которые неизвестно откуда появились».

В суде Павел Власов настаивал на своей невиновности. Соколов же вначале повторил прежние показания, но затем, «бросившись на колена и с горькими слезами», сознался, что «все показанное им он взвел напрасно на Павла Власова, что он не видел, чтобы Павел Власов убивал Михайла, что его, Павла, не стаскивал с Михайла и что он все это показывал по наущению волостного писаря Подорванова». Ввиду открывшихся обстоятельств окружной суд обратился к гражданскому губернатору с вопросом о том, следует ли рассматривать это дело дальше или отправить на доследование. Тобольский губернатор действительный статский советник Карл Федорович Энгельке высказался за второй вариант. Павла Власова и Ивана Соколова из-­под стражи освободили.

Но неожиданно дело через голову губернатора было истребовано в общее присутствие Совета Главного управления Западной Сибири. По версии князя П.Д. Горчакова, эта мера была необходима, «так как... дошло до сведения Главного управления, что члены Окружного суда ищут только сим способом протянуть дело и дать ему оборот боле согласный с их видами».

Правда, каким образом «дошло», генерал-­губернатор не уточнил. Напротив, Бриген эту сторону вопроса осветил подробно: «...исправник Папкевич, видя себе беду неминуемую потому, что при переследовании все упущения бы открылись, обратился к родному брату своему в Омск, который в большой доверенности у его сиятельства кн. Горчакова да к тому же управляет судным отделением, чрез происки коего достиг того, что делу дали совершенно превратный оборот».

Горчаков, чьи понятия об субординации сформировала 30-­летняя армейская служба, не мог допустить, чтобы чиновник низшего класса, и к тому же из ссыльных, оспаривал справедливость решений более высокопоставленных сослуживцев. Итак, Главное управление Западной Сибири, судным отделением которого заведовал титулярный советник Александр Иванович Папкевич, изъяло дело об убийстве М. Власова из ведения Курганского окружного суда.

В Омске следствие, проведенное исправником И.И. Папкевичем, было «признано удовлетворительным», действия же суда охарактеризованы как «беспорядки». «Для отобрания от членов Окружного суда объяснения» в Курган был командирован чиновник Главного управления Александр Никитич Лещёв (пасынок писателя П.П. Ершова) «с тем, чтобы он, предоставив членам все способы оправдания, не доверял им подлинного дела (в опасении подлога бумаг, чему здесь бывают нередкие примеры), а предоставил нужные выборки сделать при себе».

Одновременно Чернавское волостное правление попыталось арестовать вдову и мать убитого, но последняя, по словам Бригена, «завопила таким голосом, называя поименно убийц, которые тут же были, что общество, находившееся при этом вместе с волостными начальниками, разбежалось, и она свободно из­за 50 верст пришла в Курган, дабы явиться к г[осподину] Лещёву, чего, однако, не исполнила, узнав, что он не следователь».

Бриген еще слал письма Горчакову, заверяя, что «как судья и человек, боящийся Бога... не мог молчать, когда увидел, что вместо виноватых предают на пропятие невинного», сообщил о поддержке своей позиции Рихтером и Любченко и даже выражал уверенность, что «и Ваше Сиятельство в таком случае не иначе бы действовали». Но все было тщетно.

Проницательный Иван Пущин уже в июле предсказал из Ялуторовска плачевный итог этого разбирательства: «Вероятно, кончится тем, что переводчика Кесаря (т. е. Бригена, переводившего с латыни записки Цезаря - В.Ш.) самого прогонят, если он слишком будет надоедать своею перебранкой с уездной аристократией». Совет Главного управления признал собранные Лещёвым объяснения членов Курганского окружного суда «не заслуживающими уважения», постановил перевести рассмотрение дела об убийстве крестьянина Михаила Власова из Кургана в Омск, а самих судейских «передать рассмотрению судебному».

Тут, однако, нужно прервать хронологически-последовательное изложение и из 1849 г. перенестись на шесть лет назад и на сто двадцать - вперед. В 1969 г. курганский историк Н.А. Лапин обнародовал найденные им сведения об участии М. Власова в «картофельных бунтах», охвативших в начале 1840-­х гг. территорию от Поволжья до Западной Сибири. В селе Чернавском волостные власти собрали крестьян 19 апреля 1843 г., желая обязать их подписками «одному за другим иметь неослабное смотрение, дабы никто из них не мог быть ослушником».

Услыхав о подписках, возмущенные крестьяне ворвались в волостное правление. При этом М. Власов «с большим азартом» требовал от писаря И. Подорванова выдачи «секретных бумаг» и «приговора, по которому их насильно подписывают в крепостное владение». Крестьяне даже намеревались бросить Подорванова в реку, но писарю удалось бежать. Эти события историк назвал «восстанием в Чернавской волости», а самого М. Власова - «организатором выступления» и «вожаком повстанцев».

По его мнению, благодаря Бригену «убийство М. Власова предстало... не как результат пьяной драки, а как зверская расправа сельских властей с непокорным крестьянином», само же дело приобрело «острый социальный характер».17 Впоследствии этот вывод повторили другие сибирские авторы. И только в вышедшей в перестроечное время монографии специалиста по истории сибирского крестьянства Т.С. Мамсик чернавские события предстали в ином свете.

Главным возмутителем в волости оказался учитель Новокрещенов, привезший из Челябинского округа некие «соблазнительные бумаги» и огласивший их на общем сходе в селе Чернавском. Что же касается 19-­летнего Михайла Власова, то он был лишь одним (и при этом самым молодым) из участников «приступа» на волостное правление. Вывод историка сводился к тому, что, «хотя волнение крестьян в Чернавской волости достигло значительного накала, масса не поддержала “зачинщиков”, дело ограничилось подготовкой прошения на имя императора».

Называть вышеописанные события «восстанием», а Михаила Власова «вожаком повстанцев» - очевидное преувеличение. Следовательно, в событиях 1843 г. не скрыто и ответа на вопрос, почему в 1849-­м «сельские власти» могли бы решиться на «расправу». Сами «сельские власти» олицетворялись для крестьян прежде всего двумя выборными должностными лицами - волостным головой и писарем. Но если голова избирался на два года, то писарь при хорошем поведении мог занимать свое место практически бессрочно.

Показательно, что историки не пришли к единому мнению о том, кто был чернавским головой во время «приступа»: по версии Н.А. Лапина, им был Потаскуев, по версии Т.С. Мамсик - Чернопьянов. Зато Подорванов оставался писарем и в 1843 г., и в 1849 г. Едва ли питая симпатию к кому­-либо из участников «приступа», он действительно мог повлиять на показания Соколова. Но в любом случае для трактовки твердой позиции Бригена в этом споре как «продолжения революционной борьбы с царизмом» нет сколько-­нибудь достаточных оснований. Время шло, надежды Бригена на справедливое решение генерал­-губернатора таяли.

В письме своей дочери Марии Туманской от 2 ноября 1849 г. заседатель наконец дал волю чувствам: «Теперь да позволительно будет спросить, где, кроме Западной Сибири, можно видеть, чтобы главное начальство вместо того, чтобы открыть преступление и защитить невинного, всеми силами упорствовало, чтобы преступление не было открыто? И мало этого, еще нападает с особенным озлоблением (вероятно, хорошо заплачено) на целое присутственное место за то, что оно донесло об этом и просило по этому предмету разрешения!»

Той же почтой А.Ф. Бриген отправил письмо управляющему III отделением генерал-лейтенанту Л.В. Дубельту, в котором просил «вытребовать дело» у сибирских властей и «прислать следователя, который по указаниям вдовы убитого, матери трех малолетних детей, вероятно, откроет истину». Леонтий Васильевич Дубельт, вступая в жандармскую службу в 1830 г., письменно клялся своей жене: «...буду заставлять отдавать справедливость угнетенным, буду наблюдать, чтобы в местах судебных давали тяжебным делам прямое и справедливое направление...»

С тех пор из подозрительно близкого к декабристам полковника он преобразился во второе лицо в жандармском ведомстве и за двойственность ответов, за умение, не отказав, не помочь заслужил прозвище «генерал Дубль». Вот и на сей раз, докладывая о письме главноуправляющему III отделением графу А.Ф. Орлову, очевидно, посоветовал переадресовать дело в Министерство внутренних дел. Граф Алексей Федорович был ленив и совет охотно принял. Так дело убиенного крестьянина Михайла Власова превратилось в дело ссыльного Александра Бригена и вознеслось на имперский уровень.

Отношением № 2959 от 12 декабря 1849 г. граф А. Ф. Орлов известил о нем министра внутренних дел графа Л.А. Перовского. Бригену, казалось бы, повезло. Лев Алексеевич Перовский имел репутацию «либералиста», выступал с проектами ослабления крепостного права и, что в данном случае особенно важно, в юности состоял в декабристском тайном обществе. Оба они - Бриген и Перовский - были поименованы в записке о Союзе благоденствия, поданной в 1821 г. на высочайшее имя начальником Гвардейского генерального штаба А.Х. Бенкендорфом. Правда первый из них был причислен к категории «примечательнейших по ревности», второй же назван среди тех, которые «мало-помалу... отстали».

Для уяснения ситуации необходимо обрисовать тот политический контекст, в который невольно угодила весть о споре ссыльного декабриста с региональной администрацией. В 1848 г. Европу сотрясали революции, в разжигании которых общее мнение винило тайные общества. По убеждению Николая I, такие организации действовали и в России. «Либералисты» угодили под подозрение, и для Льва Перовского настало время опасаться за прочность своих позиций.

Укрепить их он решил с помощью масштабной политической провокации: если император считает, что в России есть тайное общество, значит, его дóлжно изобличить, даже если его нет. Так из обычных журфиксов с чтением запрещенной литературы силами Министерства внутренних дел было раздуто «дело петрашевцев». Жандармы пребывали в неведении по поводу «сети тайных обществ» до тех пор, пока самодержец не попенял Орлову, что «у его ищеек нет нюха, что это - сопливые собаки».

Для оправдания в монарших глазах III отделение подобным же образом «изобличило» якобы оппозиционный кружок в столичном Училище правоведения. Учащихся-­правоведов отдали в солдаты, над «петрашевцами» совершили «обряд казни». Николай I был удовлетворен, но Орлов и Перовский много потеряли в глазах общества и более не желали рисковать репутациями. Показательно, что в конце 1849 - начале 1850 гг. возглавляемые ими полицейские структуры брезгливо перебрасывали друг другу дело о мнимой «секте коммунистов», раздуваемое пензенским губернатором. Получив отношение шефа жандармов, Перовский тотчас направил соответствующий запрос в Омск, зарегистрированный канцелярией генерал-губернатора 18 января 1850 г.

Спустя четыре дня, 22 января, Горчаков послал в столицу сразу два письма: одно - Перовскому, другое - Орлову. Первое из них было посвящено доказательству формальной правомерности действий сибирских чиновников - от исправника Папкевича до сотрудников Главного управления. Ни в самом письме, ни в приложенной к нему «Записке по делу об убийстве крестьянина Курганской округи Михайла Власова» имя Бригена не было упомянуто ни разу.

Иначе было построено второе послание. Во-первых, оно появилось не в ответ на отношение (III отделение запроса не посылало), а по инициативе Горчакова. Во-­вторых, князь и не подозревал, что глава Министерства внутренних дел Перовский информирован Орловым: «...по частным сведениям, графом Перовским полученным, якобы допущены Главным управлением с моего утверждения неправильности, клонящиеся к затемнению истины и покрытию подлинного убийцы...» В-­третьих, генерал-­губернатор даже не пытался обосновать в письме справедливость решений своих подчиненных: «Защищать пред Вашим Сиятельством правильность заключения Главного управления и беспристрастность первенствующих здесь административных лиц признаю излишним...»

Единственной темой письма был Бриген: «... осчастливленный Всемилостивейшим облегчением своей участи по ходатайству родственников, он до того возмечтал о своих связях, что усиливается первенствовать там, куда сослан за преступление, и над лицами, обязанными за ним наблюдать; что он мешается в дела ему чуждые, чтобы доказать свою силу; что он вступил в козни против местных властей, наипаче исправника...» С кем именно, по мнению Горчакова, у Бригена имелись связи, раскрывалось далее: «...поступки Бригена мне известны… и по истине требовали бы укрощения, если бы по его угрозам не ожидал я себе вопросов из С. Петербурга (как то случилось)».

Зная о натянутых отношениях Министерства внутренних дел и III отделения, Горчаков затевал интригу против Перовского и подсказывал решение по беспокойному декабристу: «...дальнейшее нахождение г. Бригена в Кургане и при настоящей должности кажется мне вредным...» Оба руководителя полицейских ведомств вновь попытались «увернуться» от решения щекотливого вопроса, но с разной долей успеха. Перовский просто переправил Орлову генерал-­губернаторский отзыв и «записку по означенному предмету». Вынести решение в пользу Бригена означало для министра открыто вступиться за былого сочлена по тайному обществу, решить же дело в пользу Горчакова - снова уронить себя в общественном мнении.

Орлов же, получив отношение Горчакова 10 февраля и промедлив три дня, отписал в ответ: «...по моему мнению, противозаконные и неуместные действия Бригена ни в коем случае не должны быть терпимы, и потому, находя справедливым и необходимым, чтобы Ваше Сиятельство постановили об нем решение по Высочайше предоставленной Вам власти, а меня только удостоили бы уведомлением о Вашем насчет Бригена решении...» Однако 30 апреля Горчаков посетовал Орлову, что не смеет выселить Бригена из Кургана, так как ссыльный определен туда монаршей властью.

Смирившись с необходимостью завершить дело, Орлов письменно обратился к императору по поводу высылки декабриста. Будучи 1 июня в Петергофе, Николай I собственноручно начертал карандашом на рапорте: «Да». На исходе того же месяца, 30 июня, губернатор Энгельке писал туринскому городничему Александру Даниловичу Водяникову, что «Его Сиятельство назначил г. Бригена заседателем в Туринский Окружной суд на место заседателя Петухова, который переведен к такой же должности в Курган», и велел по прибытии декабриста «учредить над ним полицейский надзор».

Бриген оставался в Кургане до середины июля. «Наставление командированному для препровождения до города Туринска из государственных преступников коллежского регистратора Александра фон дер Бригена казаку татарского Конного казачьего полка Рабину Алинбаеву» было датировано только 14 июля. В Туринск мятежный заседатель прибыл 20 июля.

Минуло еще полгода, и 2 декабря 1850 г. ссыльный декабрист М.А. Фонвизин делился с Бригеном новостями: «Из Петербурга пишут, что в Западной Сибири предназначено сделать ревизию по всем частям управления. Сперва для этого назначался, по слухам, сенатор Жемчужников, теперь же уведомляют, что ревизором будет сенатор Корниолин-Пинский. Верного об этом, однако, ничего нет. Но нет сомнения, что Горчаков здесь не останется. Он, как слышно, в необыкновенном раздражении и пишет самые желчные бумаги».

В итоге 25 января 1851 г. к ревизии приступил генерал-­адъютант Николай Николаевич Анненков (кузен декабриста И.А. Анненкова). Но любопытно, что первым вероятным кандидатом в письме был назван Михаил Николаевич Жемчужников, женатый на родной сестре министра внутренних дел Ольге Перовской. В 1842 г. он же должен был ревизовать Восточную Сибирь, но заболел, вследствие чего ревизию возглавил граф Иван Николаевич Толстой (близкий друг декабриста С.П. Трубецкого).

Та ревизия завершилась заменой на генерал-губернаторском посту бывшего жандармского генерала В.Я. Руперта ставленником Перовского генералом Н.Н. Муравьевым (будущим графом Амурским). С Горчаковым обошлись мягче: буквально накануне ревизии, 29 декабря 1850 г., появился монарший указ об увольнении князя со службы «по расстроенному здоровью». В результате ревизии по предложению генерал-­адъютанта Анненкова в марте 1852 г. лишился должности губернатор Энгельке. Во второй половине того же года Перовский оставил пост министра внутренних дел ради более спокойной должности министра уделов.

19 октября 1851 г. Бриген писал Марии Туманской из Туринска: «Известное тебе власовское дело кончено в Сенате. Указа об этом я до сих пор не читал... а знаю только, что Сенат согласился со мною, его (Павла Власова - В.Ш.) оправдал и велел выпустить из острога, в который кн[язь] Г[орчаков] его противозаконно посадил.

Следовательно, сделалось по-моему, да иначе и быть не могло». И далее выражал надежду на перевод в Оренбургскую губернию, где в том же году генерал-­губернатором стал его прежний «товарищ по службе и большой приятель» Василий Алексеевич Перовский - брат министра внутренних дел Л.А. Перовского и еще один бывший член Союза благоденствия. Надежде этой не суждено было сбыться, но это уже иной сюжет.

Оправданный Бриген в 1855 г. был возвращен в Курган, и не коллежским регистратором, а на два чина выше - коллежским секретарем. На рапорт нового генерал-­губернатора Западной Сибири генерала от инфантерии Г.Х. Гасфорда о переводе Бригена обратно в Курган граф Орлов нехотя наложил резолюцию: «Можно, но если опять будет дерзок, то, не спрашивая, снова перевести из Кургана». До амнистии декабристов оставалось около полутора лет.

Подведем итоги. В требовании А.Ф. Бригеном справедливого разбирательства дела об убийстве крестьянина угадываются параллели со стратегическими установками Союза благоденствия «споспешествовать правительству» в благих начинаниях. Союз предписывал искоренять «злоупотребления, в гражданскую службу вкравшиеся», и обращать «общее мнение против чиновников, кои, нарушив священные обязанности... теснят и разоряют тех, которых долг повелевает им хранить и покоить».

Установки эти действовали в декабристской среде и после роспуска Союза благоденствия, о чем можно судить, в частности, по переходу на судейские должности членов Северного общества И.И. Пущина и  С.Н. Кашкина. Поступок Пущина был рассчитан на большой общественный резонанс: барон М.А. Корф писал, что его лицейский однокашник пошел служить «в губернские места... с намерением возвысить и облагородить этот род службы, которому в то время не посвящал себя почти никто из порядочных людей».

Ссыльному Бригену служба была необходима, чтобы «хоть как­-то улучшить свое материальное положение», однако и в стесненных обстоятельствах он не был готов изменить чувству справедливости и сложившимся представлениям о чести. Модель поведения декабриста на судейской должности подтверждалась и «Воспоминанием о Рылееве», написанным Н.А. Бестужевым не позднее 1832 г., а потому, вероятно, известным Бригену.

В сочинении, которое справедливее было бы назвать не «воспоминанием», а «житием», ориентирами для заседателя Петербургской палаты уголовного суда К.Ф. Рылеева названы «сострадание к человечеству, нелицеприятие, пылкая справедливость, неутомимое защищение истины». «Вечным памятником истины» назвал Бестужев защиту интересов крестьян графа А.К. Разумовского, когда «император, вельможи, власти, судьи, угождающие силе, - все было против, один Рылеев за взял сторону угнетенных».

В 1822 г. еще не состоявший в тайном обществе Рылеев за недостатком доказательств отказался «приступить к обвинению кого­либо из подсудимых» крестьян. Так же поступил и Бриген в 1849 г. в отношении крестьянина Павла Власова.

Важно отметить, что в противостоянии Бриген - Горчаков у последнего не было абсолютной поддержки со стороны лиц, облеченных государственной властью. Иначе было бы сложно объяснить, как вообще ссыльный декабрист дождался сенатского решения в свою пользу. Никогда более в российской истории репрессированные оппозиционеры и представители политической элиты не были столь тесно связаны сословными, родственными и приятельскими отношениями, совместной учебой и службой, участием в боевых походах, а нередко и былым членством в тайных обществах.

К этому нужно добавить межведомственную конкуренцию и иные факторы, влиявшие на отношения между сановниками. Таким образом, помощь государственному преступнику со стороны высокопоставленного лица не обязательно имела политический подтекст, а если имела, то выявить его непросто. Безусловно, князь Горчаков в гонениях на Бригена опирался на III отделение, на жандармское ведомство. «Либералист» Лев Перовский в этих гонениях участия не принял, но осталось под вопросом, оказал ли он действенную помощь былому товарищу по Союзу благоденствия.

6

Сообщ. П. Майков // Русская старина, 1900. – Т. 101. - № 1. – С. 225-228. – Под загл.: Граф Миних в Сибири.

Письмо декабриста А.Ф. Бригена к декабристу А.Е. Розену

15-го ноября 1833 г., Пелым.

Третьяго дня получил я, почтеннейший А. Е., ваше письмо от 25-го октября. С почтою же, которая отходит сегодня, вам отвечаю, чтобы опять иметь скорее удовольствие выманить у вас несколько строк, которыя во всякое время были для меня чрезвычайно приятны, а в настоящем моем уединении - неоцененны. Я много хожу, большую часть дня провожу в полях, вечер же с двумя свечами сижу за моими книгами: признаюсь, что сии вечера составляют приятнейшее время моего пребывания в Пелыме.

Прочитав в «Северной Пчеле», что портрет славнаго Миниха отъискали в церкви Св. Петра в Петербурге, прочитав cиe, я не мог удержаться, чтобы не схватить шапку и отправиться поклониться тому месту, где стоял дом, в коем знаменитый изгнанник, покоритель Данцига и Очакова, здесь 20 лет прожил. На священном сем пепелище теперь мирно ростет и завивается капуста; все место бывшаго острога, в коем он безвыходно заключался, занято огороми, видно только основание одной печи, на остатки коей я всегда с почтением взираю, ибо душевно уважаю мужа, который оказал столь великия и безсмертныя услуги отечеству.

Быв сам воспитан в Петровском училище, я помню, как бывало суровыя черты упомянутаго портрета на нас, мальчиков, не менее страху нагоняли, как и самый наш суровый и строгий директор Вейс. Я застал здесь 110 летняго старика, который у Миниха живал в услужении, от него много узнал как о самом Минихе, так и о его супруге. Низменный дом, в коем он жил, был обнесен высокою стеною из срубов; по углам стояли четыре высокия башни, с бойницами, а над воротами в остроге возвышалась 5-я башня.

Пелымские жители его только тогда видели, когда он с супругою прогуливался по стенам, коих каждый фас простирался на 30 сажен. Кажись, не велик лоскут земли, но довольно велик, если вспомнишь, что каждому из нас отмеряют только три шага для постоянного жилища, когда, по словам Фамусова, «придется лезть в тот ящик, где ни встать, ни сесть».

Вы желаете, чтоб я вам сообщил те сведения, кои я здесь на месте мог собрать в подробности о знаменитом Минихе. Готов исполнить ваше желание, но признаюсь вам, что запас мой по сей части довольно скуден; впрочем все, что мог выведать от моего старикашки, здесь вам передаю.

Миних жил в Пелыме не в ссылке, но в заточении, вместе с супругой своей, которая без выхода при нем находилась и с ним возвратилась в Россию. Он был роста средняго, полголовы ниже меня, дородной наружности, хотя и суровой, но приятной, имел волоса темные с проседью, мало говорил, когда же говорил, то картавил, казался всегда равнодушным, иногда и веселым, по-русски изъяснялся хорошо, но выговор имел иностранный; с супругой же своей, которая по-русски говорила крайне худо, говорил он всегда на своем языке, вероятно по-немецки, читал и писал, много работал в маленьком саду, который в остроге развел, где любил сеять разныя травы и цветы; также собственными руками насадил много дерев, кои в последствии переросли и самыя башни острога, но к сожалению ни одного из сих дерев не существует.

Прислуги при нем находилось весьма много, от 15 до 20 человек обоего пола; они состояли частию из собственных к нему приехавших людей, из коих многие здесь похоронены, частью же из наемных пелымцев, - в числе коих был и мой старик Казанцев. Сия многочисленная дворня объясняется тем, что Миних держал много рогатаго скота, для коего откупал луга и своими работниками собирал сено; часто для сего же предмета делал так называемыя помочи, т. е. приглашал несколько десятков мужиков и баб на свою работу и потом вместо платы их угощал; cиe заведение и по ныне здесь существует. В сем случае накрывали столы на дворе острога, и Миних с супругой своею, которая никогда ни на шаг от него не отходила, с высоты стены острожной, приветствовал своих гостей, приказывал их подчивать, смотрел на их пляски и прочия их забавы и громко от всей души смеялся, глядя на их проказы.

В остроге кроме низменнаго дома и маленькой караулки не было никакого другаго строения. В сем доме жил Миних с частию своей прислуги, другая же часть оной жила по квартирам в г. Пелыме. Скот и птицы помещались в срубах, из коих состояли стены. Днем все имели свободный пропуск в острог, но по пробитии вечерней зори ворота онаго запирались; самого же Миниха из онаго не выпускали. Для его караула находилась здесь особенная гарнизонная команда, с двумя или тремя офицерами, из коих одного Миних иногда приглашал к себе играть в карты. Команда же сия делала здесь великие безпорядки: грабежи в домах и разныя насилия, так что многие пелымские жители, бросив свои дома, разбежались кто куда знал. Баб и девок зарывали часто на несколько дней по уши в землю. Графиня Миних была женщина чрезвычайно добрая, росту высокаго и сухощавая; она очень любила, снабдив хорошим приданым, выдавать крестьянских девушек замуж и обыкновенно сама наряжала их под венец; таким образом облагодетельствовала она здесь многия семейства. Нынешняго года умерла здесь старушка Пономарева, которая жила у ней в прислугах.

В день отъезда своего из Пелыма Миних в дорожном экипаже (это было зимою) три раза объехал Пелым, спускаясь же на реку, простился с жителями, которые в большом числе при спуске собрались, сими словами: «Простите, мои пелымцы, вот и старик Миних со своею старухой от вас уезжают». - «Прости, отец ты наш родной», закричал ему народ во след, многие стали на колени. Двух пелымцев увез он с собою, из коих один возвратился и года два тому назад здесь умер в глубокой старости, Любил он также здешняго казака Панова, который стоял всегда за его стулом во время его обеда и чистил ему сапоги.

Еще забыл я вам сказать, что здесь он по большей части ходил в теплом халате и много прохаживался по стенам своего острога. Вот все, что я знаю о пелымском житье славнаго Миниха, одного из знаменитейших людей, которые бывали в Poccии и о ком Манштейн сказал: «я был адъютантом строгаго Миниха и чувствовал себя важнее и более, нежели теперь, когда сам генерал». Он (т. е. Миних) был человек необыкновенно деятельный и сведушщий по многим частям и исполненный жизни даже в самых преклонных летах. Прямо из Пелымскаго острога судьбе угодно было бросить его в самыя бурныя треволнения политическия: он и тут себе не изменил и тут он показал себя великим; он жил еще пять лет. В Пелыме писал он план войны против турок и о способе покорить cию державу.

Прежде Миниха находился здесь регент герцог Бирон также в заточении. но не долго, он здесь пробыл только 4 месяца и был увезен не знаю куда. Тюрьма, в которой он заключался, существует еще и по ныне, только на другом месте и в виде избы; она имеет до 8 аршин в ширину и длину и была несоразмерной вышины, едва-ли не в девять аршин, так что видом походила более на низкую башню, нежели на дом. Кругом сия тюрьма была обнесена тыном, одной с ней вышины; пространство же между стенами тюрьмы и тыном было едва-ли более сажени, так что cиe жилище Бирона по всей справедливости может назваться темницею, а посему и не мудрено, что она после Петербургскаго дворца показалась тесным бывшему регенту Империи и что он с досады на таковую квартиру два раза оную поджигал.

Вот, любезнейший А. Е., историческия предания о Пелыме; кажется, что теперь здесь я единственный хранитель оных, ибо со смерти Казанцева не стало более современных свидетелей эпохи Миниха; нынешние же жители мало заботятся о том, что было прежде. Но пора , и мне позаботиться о том, чтобы положить конец моей болтовне. Вы сами виноваты в том, что меня подстрекнули; желал бы, чтобы, разсердясь на меня за безконечность моего письма, вы бы в скором времени мне отплатили таковым же. В ожидании сей вашей мести, прошу  вас  засвидетельствовать...... 1) и сказать нашим товарищам, что еслибы я имел крылья, то вместо письма сам бы прилетел в Курган их всех обнять. Простите, да не позабывайте душевно вам преданнаго гиперборейца.

Сообщ. П. Майков.

1)  Точки в оригинале.

7

Анекдот 1

(под журнальной рубрикой "Известия о военных доблестях россиян")

Сообщено от лейб-гвардии Измайловского полка штабс-капитана фон дер Бригена

Накануне знаменитой победы под Кульмом, когда корпус под предводительством графа Остермана2 отступил от города Пирны к местечку Кульму чрез Гизгюбельские дифилеи, высылаемы были из полков стрелки для удержания неприятеля, который, преследуя с левой стороны дороги российское войско, несколько раз покушался перерезать оную.

Когда очередь высылать стрелков дошла до лейб-гвардии Измайловского полка, то гренадер Черкасов, старый воин, украшенный знаком отличия и получавший за примерное поведение и усердную службу двойной оклад жалования, горя желанием сражаться, выпросил позволения пойти в стрелки, где и получил смертельную рану пулею в грудь.

Товарищи, привыкшие уважать его за храбрость и любить за доброту, спешили помочь ему и хотели отнести к своим; но Черкасов, чувствуя приближение своей кончины и видя, что благодетельные солдаты, хотевшие его вынести, будучи отягчены ношею, непременно должны быть настигнуты неприятелем и сделаться жертвою своего человеколюбия, склонил их убедительными просьбами оставить на месте сражения.

Прощаясь в последний раз с ними, вспомнил он, что на нём находится священный знак отличия, заслуженный прежними подвигами, и, опасаясь, чтобы сей залог любви к отечеству не попал в руки лютому врагу оного, снял с себя оный и, поручая одному из тех, которые при нём находились, сказал умирающим голосом: "Возьми, отдай сей знак капитану и скажи ему, что я покойно умираю за отечество, будучи уверен, что сей крест не попадётся в руки врагам".

Боевой журнал, 1817, № 8, с. 55-56

1 В первой четверти XIX в. под анекдотом понимался короткий рассказ о незначительном, но характерном подлинном происшествии из жизни реального лица, представляющего интерес для историков.

2 Остерман-Толстой Александр Иванович (1770-1857), ген.-адъютант, ген. от инфантерии, участник русско-турецкой войны 1787-1791 гг., командир дивизии во французскую кампанию 1805-1807 гг., во время Отечественной войны 1812 г. командовал 4-м пехотным корпусом, в заграничных походах - 2-м корпусом. При отступлении из-под Дрездена с остатками разбитого корпуса присоединился к гвардейской дивизии А.П. Ермолова и как старший по чину возглавил отряд, который под Кульмом нанёс сильное поражение французскому корпусу Вандама. В этом бою А.И. Остерман-Толстой потерял руку.

8

В.А. Шкерин   

Уральский след декабриста Бригена

Предисловие

У Александра Федоровича фон-дер Бригена (Бриггена; 1792–1859) странная историографическая судьба. С одной стороны, он - один из священной для советских историков когорты декабристов, и редкая книга о «первенцах свободы» обошлась без его упоминания. С другой стороны, в позднейших тайных обществах то ли состоял, то ли нет, в вооруженных выступлениях в Петербурге и на Украине не участвовал. Вероятно, поэтому монографического исследования так и не удостоился. Наиболее же обстоятельный биографический очерк о Бригене написан историком Ольгой Сергеевной Тальской как вступительная статья к единственному тому его сочинений.

О различных периодах жизни и сторонах деятельности декабриста сообщают научные, научно-популярные и краеведческие статьи, разумеется, не восполняющие отсутствие обобщающего труда. Вот и эта книга хоть и об Александре Бригене, да не о нем одном. Скорее, биография рода, чем отдельного человека. Родовая микроистория как предмет и, одновременно, средство исторического познания, ибо рассматривается здесь в неразрывной связи с макроисторией региональной, страновой, а иногда и мировой. Биография рода в истории региона и страны и, обратно, история страны и региона в истории рода. И это лишь первая из необходимых оговорок. Истоки династии Бриген-Брюгген-Brüggen теряются в Высоком Средневековье, многочисленные же ее потомки и ныне живут в разных  странах и на разных континентах.

Попытка реконструировать сколько-нибудь полную историю древнего и разветвленного рода превратила бы книгу в собрание генеалогических схем и в перечень скороговоркой упомянутых имен. Поэтому предмет исследования должен быть конкретизирован и заключен в изначально оговоренные рамки, иными словами,  ограничен.

Ограничение первое - хронологическое. Как следует из названия, главный герой этой книги - декабрист  А.Ф. Бриген. Ему посвящена вся первая глава. Вторая глава отдана его потомкам. Соответственно временные рамки исследования простерлись с конца 18 в. (когда родился главный герой) и в некоторых аспектах вплоть до настоящего времени. Ограничение второе - территориальное. Опять же, как оговорено в названии, роль базового региона исследования играет Урал. В первой половине 19 в. этот край - уже не часть Сибири. Потому и составлявшие его Вятская, Пермская и Оренбургская губернии не служили местом ссылки декабристов (если не считать единичных переводов сюда с понижением по службе и без такового). Однако подвижность региональных границ привела к тому, что к настоящему времени вятские земли считаться Уралом перестали, а вот бывшие тобольские города Пелым, Курган и Туринск, напротив, вошли в его состав. Последние три как раз и были местом ссылки А.Ф. Бригена с 1828 по 1857 гг., который таким образом post factum оказался самым «уральским» из репрессированных декабристов.

Через поколение один из внуков Бригена, Алексей Иванович Умов (1854–1918) переселился в Уфимскую губернию, дав начало уральской ветви рода. Представители этой ветви - внук, правнуки и праправнуки декабриста, на долю которых выпали революции и гражданская война, эмиграция, НЭП, индустриализация и репрессии, все, что составляло великую и трагическую историю России 20 столетия, - стали героями второй главы. Разумеется, их жизненные  пути не были ограничены исключительно Уралом. Следуя за ними, повествование уводит в Петербург и на Украину, в Западную Европу и в Сибирь, в Монголию и Китай, в Северную и Южную Америки. И третье ограничение - моральное. В книге упомянуты имена некоторых ныне здравствующих потомков декабриста, в остальном же текст по понятным причинам не выходит за пределы минувших жизней и эпох.

* * *

Разговор об источниковой базе исследования по справедливости нужно начать с однотомника сочинений А.Ф. Бригена, подготовленного О.С. Тальской и изданного уже после ее кончины в замечательной иркутской серии «Полярная звезда». Большую часть тома составляют письма декабриста, адресованные различным лицам в период с 1812 по 1859 гг. Помимо писем в книгу включены исторические сочинения Бригена: «Анекдот» (повествующий об эпизоде кампании 1813 г. и впервые опубликованный в «Военном журнале» в 1817 г.), статья «Жизнь Кая Юлия Цезаря и взгляд на его характер» (предварявшая выполненный декабристом перевод записок древнеримского полководца и государственного деятеля) и записка «Происхождение Павла I», обнародованная А.И. Герценом во втором выпуске «Исторического сборника» в 1861 г.

Важнейшим источником сведений об участии А.Ф. Бригена в декабристском движении является его следственное дело, опубликованное в XIV томе сборника документов «Восстание декабристов». Дело заключает в себе: формулярный список подследственного; его показания генерал-адъютанту В.В. Левашову; вопросные пункты Следственного комитета (комиссии) с ответами как самого Бригена, так и иных арестантов - М.Ф. Митькова, С.П. Трубецкого, М.П. БестужеваРюмина; материалы очных ставок Бригена с П.И. Пестелем, К.Ф. Рылеевым, М.И. Муравьёвым-Апостолом, С.П. Трубецким и М. П. Бестужевым-Рюминым.

Архивными источниками для изучения сибирско-уральского периода жизни и деятельности А.Ф. Бригена послужили  материалы его персонального надзорного дела из фонда III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии (Государственный архив Российской Федерации, ф. 109;  г. Москва) и подобные же материалы из фонда туринского городничего (Государственный архив Свердловской области, ф. 701; г. Екатеринбург). В работе цитируется не публиковавшееся прежде письмо А.Ф. Бригена В.А. Жуковскому от 29 января 1846 г. из личного фонда поэта (Российский государственный архив литературы и искусства, ф. 198; г. Москва). Также были использованы материалы петербургских архивохранилищ: Российского государственного исторического архива и Отдела рукописей Российской национальной библиотеки.

Помимо сочинений самого Бригена привлекались мемуары, записки и письма декабристов (Н.В. Басаргина, Д.И. Завалишина, В.К. Кюхельбекера, Н.И. Лорера, М.А. Назимова, И.И. Пущина, А.Е. Розена, С.П. Трубецкого, Н.И. Тургенева, М.А. Фонвизина и др.) и иных современников (П.Е. Анненковой, А.П. Башуцкого, А.Х. Бенкендорфа, Ф. Ф. Вигеля, К.М. Голодникова, Н.И. Греча, П.В. Долгорукова, В.А. Жуковского, М.А. Корфа, А.О. Смирновой-Россет и др.), не обязательно лично знакомых с главным героем. Слова благодарности людям, оказавшим помощь в работе над книгой, принято высказывать в конце предисловия. Однако, переходя к характеристике источников информации о жизни и деятельности потомков декабриста, справедливо было бы сразу назвать имя Людмилы Алексеевны Будриной.

Екатеринбургский искусствовед, потомок А.Ф. Бригена в шестом колене и праправнучка горного инженера А.И. Умова, владелица и хранительница родового архива. Без ее доброй воли, без допуска к этому архиву книга просто не могла бы состояться. Среди богатств семейного архива - мемуары праправнучки А.Ф. Бригена и внучки А.И. Умова кандидата геолого-минералогических наук из Свердловска (Екатеринбурга) Людмилы Алексеевны Умовой (1915–1998). Не имеющая авторского заглавия рукопись, по сути, представляет собой жизнеописания трех породнившихся родов: Андржеевских, Мостовенко и Наумовых-Умовых.

Особое внимание уделено семьям деда-бабушки и родителей мемуаристки: Алексея Ивановича и Марии Ивановны, Алексея Алексеевича и Натальи Ивановны Умовых. В хронологическом порядке повествование доведено до 1927 г. (до отъезда семьи А.А. и Н.И. Умовых из Златоуста), однако многочисленные отступления повествуют и о более поздних временах. Частично воспоминания Л.А. Умовой были опубликованы ранее, но в работе над книгой использовался их исходный текст.

В том же архиве хранятся воспоминания мужа Л.А. Умовой, доктора геолого-минералогических наук Георгия Николаевича Папулова (1914-2006) - «Записки провинциального интеллигента», датированные 2003 г. Сочинение содержит ряд использованных в настоящей работе сведений о семействе Умовых. «Записки» Г.Н. Папулова также частично публиковались и также использованы здесь в оригинале. Два важных для настоящего исследования источника были созданы сотрудниками Калифорнийского университета в Беркли в рамках такого научного направления, как “oral history”.

В 1954 г. в Беркли возник один из первых в США и в мире кабинетов региональной устной истории (Regional Oral History Office). А в 1960 г. историк-русист Алтон С. Доннелли провел неоднократные и многочасовые интервьюирования своего бывшего университетского преподавателя Елизаветы Малозёмовой (Elizabeth Malozemoff; 1881–1974). Так появилась рукопись “The Life of a Russian Teacher” объемом без малого четыре  с половиной сотни страниц машинописного текста.

В 1987-1988 гг. подобную же работу в рамках исследовательского проекта «Западное горное дело в 20 в.» провела сотрудница кабинета Элеонора Свент (Eleanor Swent) с сыном Е. А. Малозёмовой, президентом крупной американской горнодобывающей компании “Newmont Mining Corporation” Платоном Малозёмовым (Plato Malozemoff; 1909-1997). И вновь результатом стала более чем 300-страничная рукопись “A Life in Mining”, хранящаяся ныне в университетской Бэнкрофтской библиотеке, одном из крупнейших в США собраний манускриптов и раритетных изданий.

Помимо сведений о собственных биографиях, интервьюируемые поведали о жизненном пути своего мужа и отца, горного инженера Александра Платоновича Малозёмова. Содержат рукописи и характеристики второй жены А.П. Малозёмова, Марии Алексеевны  Умовой. В записках Л. А. Умовой упомянуты существовавшие и,  очевидно, безвозвратно погибшие мемуары ее деда А.И. Умова: Они хранились в нашем сейфе, и когда мне было лет 8-9, и  мы жили в Сатке, то по вечерам читали их вслух, перед тем, как отправить в Ленинград тете Кате [Екатерине Алексеевне Умовой-Белинской - В.Ш.], т. к. предполагалось, что она сможет их опубликовать. Они были написаны очень живо, конечно, хорошим литературным языком, как мама говорила, содержали много интересного. К сожалению, в 1930-е годы тетя Катя и ее муж Ю.И. Белинский их сожгли. Некоторым, пусть и недостаточным утешением могут служить печатные работы как самого А.И. Умова, так и его сына А.А. Умова, сквозь технические тексты которых местами проступает личностная информация.

В фондах историко-краеведческого музея города Сим Челябинской области хранятся копии телеграмм, докладных записок и писем, отправленных управляющим Симским горным округом А.И. Умовым заводчику Н.П. Балашову в напряженный революционный период - с ноября 1905 г. по январь 1906 г. Там же находится и машинописная «История Симского завода и его революционное прошлое. 1759-1908 гг.» - коллективный труд, созданный в начале 1920-х гг. если не под руководством, то под редакцией директора завода В.Н. Назарова и так же содержащий характеристики А.И. Умова и ряд исторических анекдотов о нем.

Уважительно вспоминали А.И. Умова именитые коллеги -  советские академики Владимир Афанасьевич Обручев (1863-1956) и Михаил Александрович Павлов (1863–1958), посещавшие Симский округ в молодые годы и встречавшиеся с его управляющим. Подобным же образом характеризуется Умов и в хранящейся в фондах музея Ашинского металлургического завода рукописи Андрея Андреевича Куренкова (1903–1985), ветерана этого предприятия. Упоминается он и в мемуарах русской американки Маргариты Ивановны Зарудной-Фриман (1908–2008), отец которой, инженер И.С. Зарудный (1875–1935), работал вместе с Умовым вплоть до гибели управляющего.

Иные характеристики даны окружному управляющему в воспоминаниях рабочих-революционеров С.М. Туманова, М.Н. Коковихина, И. Салова. В этих воспоминаниях, опубликованных в 1920–1950-е гг., ожидаемо главенствует классовый подход. Прочие источники, как опубликованные, так и архивные, оставим за пределами этого обзора. Все они указаны в соответствующих местах текста в сносках. В завершении предисловия вновь вернемся к словам благодарности. Эти слова тем, кто поделился важной для настоящего исследования информацией и указал ее ценные источники: коллегам к. и. н. М.И. Веберу,  д. и. н. С.В. Голиковой, к. п. н. Е.А. Киселёву, к. и. н. В.П. Микитюку, екатеринбургскому краеведу В.Я. Комарскому, директору музея ОАО «АМЗ» В.П. Кирилловой, директору Симского историко-краеведческого музея В.В. Брагину и потомку главного героя этой книги - адвокату из калифорнийской Санта-Барбары Питеру А. Умофф. А также всем тем, кто взял на себя труд полностью или отчасти прочесть текст до его публикации - д. и. н.  О.И. Киянской,  д. и. н. Е.Ю. Рукосуеву, к. и. н. С.Е. Эрлиху, тем, кто участвовал в обсуждении и помог автору мудрым советом или предостерег от досадной ошибки.

9

Глава 1

Декабрист Александр Бриген

1.1. Идейные искания

Предки декабриста носили фамилию von Brüggen, первые упоминания которой на территории герцогства Вестфалия и на севере Рейнланда (Рейнской области) датируются 17 в., т. е. временем появления германских фамилий как таковых. Предлог-частица “von” (в русском написании «фон») указывает на происхождение фамилии от некого географического пункта. Вероятнее всего, таковым был городок Брюгген (Brüggen), ныне входящий в состав района Фирзен (Kreis Viersen) земли Северный Рейн-Вестфалия. До настоящего времени сохранилась и фамилия Brüggen.

В начале 16 в. фон Брюггены упоминались как вассалы Ливонского ордена. Их связи с Вестфалией еще сохранялись: Брюггены возвращались с берегов Балтики для личного попечения об имениях, для получения образования, для вступления в брак и пр. В 1561 г. орден, не выдержав натиска войск Ивана  IV Грозного, распался. Балтийские владения Брюггенов оказались в границах нового государства, Курляндского герцогства. В 1631 г. род был внесен в матрикул курляндского рыцарства.

Еще через столетие хозяином курляндских имений Швар рен и Ноймоден стал дед декабриста, Эрнст Филипп фон-дер Брюгген. В 1749 г. он женился на Хелене Шарлоте фон Битингоф из Илена, родившей ему сына Фридриха Эрнста в 1752 г. Воспитывать отпрыска, вероятно, довелось уже новой жене, Агнессе Юлиане фон Кристоф из Ротенберга, с которой Эрнст Филипп связал себя брачными узами в 1753 г. В этом втором браке Эрнст Филипп прожил четверть века, вплоть до своей кончины в 1778 г. Соответственно он еще мог порадоваться женитьбе сына Фридриха Эрнста на Агнессе Александрине фон Мантойфель, урожденной фон Кляйст в 1774 г. Однако семейная жизнь Фридриха Эрнста не заладилась. Агнессе Александрине предстояло пережить супруга на полтора десятилетия (ум. в 1813 г.), однако удержать его подле себя она не сумела. Из Ноймо дена Фридрих Эрнст уехал до 1781 г.

Курляндия той поры служила разменной фигурой на шахматной доске российско-польского соперничества. Митавский трон большую часть времени пустовал: то поставленный Россией или Польшей герцог, не пользуясь авторитетом у подданных, скрывался за границей, то герцога не было вовсе. Вначале Фридрих Эрнст стал камер-юнкером при дворе короля польского и великого князя литовского. Однако разобравшись в политической конъюнктуре, к 1784 г. предпочел польским придворным паркетам мундир русского ротмистра.

По мнению потомка декабриста, А.А. Понамаренко, именно в этот момент фамилия его далеких предков претерпела некоторые изменения: вероятно, из-за недостаточно грамотного русского писаря Brüggen стал Бригеном. Однако если латинская «ü» превратилась в русскую «и», то вопрос о количестве букв «г» так и остался до конца не решенным. Декабрист писал свою фамилию как «Бриген», в современных ему официальных документах он, как правило, именовался так же. Зато на могильном камне выбито «Александр Федорович фон дер Бригген». Современники употребляли оба варианта: «Бриген» и «Бригген». Позднее разночтение перешло в исследовательскую литературу. Не считая этот вопрос принципиальным для первой половины 19 в. (когда написание многих фамилий еще допускало варианты), мы, вслед за декабристом, будем употреблять написание «Бриген». В тех же случаях, когда источник использует вариант «Бригген», при цитировании его сдвоенная «г», разумеется, будет сохранена.

Вариант «фон дер Брюггены» также утвердился в русском написании, но для иных ветвей разросшегося балтийского рода. Так, с середины 19 столетия потомство Дитриха Иоанна Эрнста фон-дер Брюггена официально пользовалось в России баронским титулом5. Впрочем, и в этом случае «Брюггены» легко менялись на «Бригены». Однако вернемся к Фридриху Эрнсту - теперь уже Бригену.

В 1786 г. он стал секунд-майором и в этом чине прослужил до русско-шведской войны 1788-1790 гг. Уже не в кавалерии, а в составе галерного флота участвовал во многих сражениях, в том числе в Выборгском морском бою 1790 г., когда был сорван план захвата Петербурга шведским десантом. В том же году заслуги курляндца были отмечены чином премьер-майора. Война не помешала Фридриху Эрнсту обустроить личную жизнь: 29 апреля 1789 г. он вторично женился на генеральской дочери Марии Алексеевне Микешиной из Петербурга. 9 апреля 1790 г. у супругов родился сын Александр, проживший всего год и умерший 13 апреля 1791 г.

Когда 16 августа 1792 г. Мария Алексеевна вновь разрешилась от бремени мальчиком, его вновь нарекли Александром. Это и был герой настоящего повествования.

Крестным отцом новорожденного стал Гавриил Романович Державин - к тому времени кабинет-секретарь императрицы Екатерины II и известный поэт, автор неофициального российского гимна «Гром победы раздавайся». Спустя пару лет Фридрих Эрнст смог порадоваться правильности сделанного в жизни выбора: в 1795–1796 гг., после очередного раздела Польши, Курляндия стала одной из российских губерний. 11 февраля 1796 г. у Бригенов родился сын Платон. А менее чем через год, 3 января 1797 г., Фридрих Эрнст умер и был похоронен на Волковском лютеранском кладбище Петербурга. Александру на тот момент не исполнилось еще и пяти лет. Не достигнув семи лет, ему довелось пережить еще одну смерть: 9 февраля 1799 г. умер младший брат Платон.

После кончины мужа Мария Алексеевна осталась без денег. Спасителем молодой вдовы выступил император Павел I, в память о заслугах покойного передавший ей в аренду имение Петерталь под Митавой. Через некоторое время М.А. Бриген вышла замуж за цалмейстера (казначея) премьер-майора Ивана Родионовича Вальмана. Этим чином Вальман упомянут в Месяцесловах с росписью чиновных особ на лета от Рождества Христова 1795-е и 1796-е. Однако уже в 1797 г. деление на премьер- и секунд-майоров было упразднено. Едва ли Мария Алексеевна вновь пошла под венец в год смерти прежнего супруга. Логично предположить, что свадьба состоялась позже, и новобрачный был уже не действующим, а отставным премьер-майором. Во втором браке Мария Алексеевна родила еще четырех детей. Но история повторилась, и новое вдовство застало ее с малышами на руках. Собственная жизнь выдалась долгой: она скончалась в 1852 г., на столетие рождения первого мужа.

В учение Александр Бриген был отдан в школу при лютеранском приходе святых апостолов Петра и Павла в Санкт-Петербурге. Едва ли в этом факте следует искать конфессиональный подтекст, разве только волю и былые связи отца или отчима. Плод подобного же этнически и конфессионально смешанного союза, декабрист В.И. Штейнгейль писал о своем крещении: «По матери, согласно с законом империи, я должен был принятым быть в лоно греко-российской церкви, несмотря на то, что отец мой был лютеранского закона». Также и А.Ф. Бриген утверждал на следствии, что он «веры греко-российской, ежегодно бывал у исповеди и св[ятого] причастия…». Скорее всего, выбор учебного заведения определялся тем, что это была старейшая школа российской столицы, знаменитая Петришуле. Соучеником Бригена оказался известный в будущем военный историк Александр Иванович Михайловский-Данилевский. Здесь же получали образование будущие декабристы Александр Александрович Крюков, Иван Александрович и Михаил Александрович Фонвизины.

Продолжилось обучение Бригена в пансионе Мейера (Майера) на Васильевском острове, где в это время учился Федор Петрович Литке, будущий кругосветный моряк, президент Академии наук и (если верить хорошо осведомленному С.П. Трубецкому) неразоблаченный член декабристского общества. Там же ранее Бригена учились декабристы Андрей Васильевич Ентальцев (Янтальцев; в 1798–1800 гг.) и А.А. Крюков (1804 г.), а после Бригена - «полупринятый» в тайное общество Николай Николаевич Оржицкий (до 1813 г.).

Отвечая на вопросы следователей, Бриген выделил из числа своих учителей одного: «был в особенности моим наставником г[осподи]н профессор Раупах». Эрнст Вениамин Соломон Раупах (Ernst Benjamin Salomo Raupach; 1784-1852) преподавал в пансионе Мейера всеобщую историю. В Россию сын пастора из Силезии и выпускник Галльского университета прибыл в 1804 г. В 1816 г., когда Бриген уже был офицером, Раупах стал ординарным профессором немецкой литературы в Главном педагогическом институте, а в 1819 г. - профессором всеобщей истории во вновь созданном Петербургском университете. Более того, Раупах едва не оказался первым ректором столичного университета, но его кандидатуру не утвердил Кабинет министров. А уже в 1821 г. профессора Э.В. Раупах, К.Ф. Герман, К.И. Арсеньев были удалены из университета как якобы проповедовавшие студентам «явную систему неверия» и даже «маратизм и робеспьеризм».

Распространенные в литературе указания на то, что после этой истории Раупах был выслан за границу, не вполне точны. Профессора добились рассмотрения этого дела особой комиссией Комитета министров, а после - и высочайшего подтверждения своей невиновности. В 1822 г. Раупах выехал в Германию по собственной воле и уже там принял решение не возвращаться в Россию. На родине он обрел славу плодовитого драматического писателя, бравшего сюжеты из всемирной - в том числе и российской истории. Очевидно, именно высочайшее оправдание петербургских профессоров объясняет беспечность, с которой А.Ф. Бриген называл имя учителя. На вопрос о любимых предметах он также ответил: «Я наиболее старался усовершенствоваться в изучении истории и в языках, новейших и в латинском» (Раупах читал лекции на немецком, французском и латыни).

Между тем если не сам Раупах, то одно его имя оказалось в 1826 г. в центре особого расследования. Поступил донос о связях тайного общества декабристов с Орденом баварских иллюминаторов, при этом посредником между ними был назван профессор Раупах. Уже осужденному по I разряду Никите Муравьёву даже предлагали прощение, если он признает связь с Раупахом и иллюминаторами. Связей открыто не было, да и сам баварский Орден, очевидно, распался после своего запрета еще в 1787 г. Что, конечно, не мешает антимасонской литературе выдавать содержание давнего доноса за истину.

14 декабря 1808 г., ровно за 17 лет до выступления на Сенатской площади, 16-летний Александр фон-дер Бриген вступил в службу подпрапорщиком в лейб-гвардии Измайловский полк. С этим полком оказалась связана вся воинская служба декабриста. Командирами полка в этот период были: генерал-майор Павел Яковлевич Башуцкий - с 1808 по 1811 гг., полковник, а после генерал-лейтенант Матвей Евграфович Храповицкий - с 1811 по 1818 гг. и генерал-майор Степан Степанович Стрекалов - с 1818 по 1821 гг. Шефом полка был великий князь Николай Павлович - будущий император Николай I. Впрочем, в настоящем контексте более важны не генералы, а поручик: к моменту прихода Бригена в полк в нем уже пять лет служил Михаил Александрович Фонвизин, ставший ему добрым товарищем на всю жизнь.

Продвижение А.Ф. Бригена по службе проходило вполне благополучно: через год - портупей-прапорщик, в октябре 1811 г. - прапорщик, в апреле 1812 г. (уже во время похода на Вильно) - подпоручик. На Бородинском поле, где измайловцы находились под непрерывным шестичасовым огнем неприятельской артиллерии, Бриген «получил контузию в грудь и за отличную храбрость был награжден золотой шпагой с надписью “За храбрость”», что приравнивалось к награждению орденом. Такой же награды за Бородино удостоился и полковой товарищ Бригена - А.А. Кавелин (о котором речь пойдет ниже), раненный в ногу и руку. В другой знаменитой битве - при Кульме 17 августа 1813 г. Бриген получил пулевое ранение в голову и после был отмечен сразу двумя орденами: русским - Владимира 4-й степени с бантом и прусским Железным (Кульмским) крестом.

Во Франкфурте-на-Майне А.Ф. Бриген провел три месяца. Здесь А.И. Михайловский-Данилевский, состоявший при начальнике Главного штаба князе П.М. Волконском, познакомил  Бригена со своим однокашником по Гёттингенскому университету, а в то время русским комиссаром Центрального административного департамента союзных правительств Николаем Ивановичем Тургеневым. Во Франкфурте в конце ноября Бригену, наряду со многими другими русскими офицерами, была вручена медаль в память о войне 1812 г. Наконец, здесь же Бриген присоединился к прусской масонской ложе «Согласие» (“Eintracht”).

Увлечение А.Ф. Бригена масонством - особая и не вполне ясная тема. Все три товарища - Бриген, Михайловский-Данилевский и Тургенев во время похода по германским землям вступили во влиятельную прусскую ложу «К Железному кресту» (“Zum Eisernen Kreuz”). Она была основана в 1813 г. старейшей и находившейся под покровительством королевского дома Гогенцоллернов ложей «К трем глобусам» (“Zu den drei Weltkugeln”) специально для единения прусского и русского офицерства. Ложа «К Железному кресту» также была связана с тайным патриотическим обществом Тугендбунд (“Tugendbund” - «Союз добродетели»). В ее работах принимали участие многие представители прусской военной и политической элиты: фельдмаршал Герхард фон Блюхер, канцлер Карл Август Гарденберг, генералы Герхард фон Шарнгорст и Август Нейдгард Гнейзенау и др.

Но едва ли германский опыт был первым в масонской биографии Бригена. Обращение «Любезный друг мой и Оратор» в письме Н.И. Тургенева к А.Ф. Бригену из Вены от 17 (29) сентября 1814 г. позволяет предположить, что адресат к тому времени уже занимал важную должность оратора (ритора) в одной из масонских мастерских. Этой мастерской была петербургская ложа «Петра к Истине» (“Peter zur Wahrheit”). Маловероятно, чтобы вступление в нее Бригена состоялось во время войны, поэтому указанное событие следует датировать до июня 1812 г. Биограф Бригена историк О.С. Тальская считала, что ее герой мог присоединиться к ложе еще при ее основании в 1810 г.

В начале декабря 1813 г. русские войска возобновили неспешное движение к границам Франции. Во время этого перехода «чрез Саксонию, Королевство Вестфальское к нижнему Рейну» Бригену довелось побывать на родине предков. Тогда же его нагнала весть о производстве в поручики. В марте 1814 г. войска антинаполеоновской коалиции победно вступили в Париж. По собственному, правда, весьма позднему признанию, поручик Бриген «жил в Париже отшельником на Отенской дороге» и «с чердака своего сквозь занавеску смотрел на Париж, не будучи никем виден». Хрестоматийный образ молодого романтика, взиравшего на Париж с высоты мансарды, вероятно, был следствием нехватки денег: вдовая Мария Алексеевна не имела возможности довольно посылать их старшему сыну. Те же деньги, которые у Александра Федоровича имелись, он тратил на книги, заложив основу богатой библиотеки. В Париже продолжилось общение Бригена  с Михайловским-Данилевским и Николаем Тургеневым, отношения с последним из них переросли в тесную дружбу.

Проведя во французской столице более двух месяцев, в июне Измайловский полк двинулся на север - в Нормандию. 13 числа в Шербуре измайловцы погрузились на суда и отбыли на родину. 30 июля Измайловский и иные полки 1-й Гвардейской Пехотной дивизии во главе с Александром I вступили в российскую столицу через специально возведенные триумфальные  ворота.

Война миновала. Чины пошли медленнее, но Бригену грех было обижаться: в октябре 1816 г. он получил штабс-капитана и командование ротой, в феврале 1819 г. стал капитаном. Однако мирное время лишало воинскую службу патриотического подъема и героико-романтического содержания. Интересы лучших представителей военной молодежи стали смещаться в интеллектуальную сферу. «Полки… по возвращении из Парижа увидели в рядах своих новое поколение офицеров, которое начинало уже углубляться в свое назначение, стало понимать, что не для того только носят они мундир, чтоб обучать солдат маршировке да выправке, - вспоминал декабрист Н.И. Лорер. - Все стали стремиться к чему-то высшему, достойному, благородному. Молодежь много читала, стали в полках заводить библиотеки… Я тогда знал многих образованных людей между офицерами гвардейских полков, в особенности же много их было в Семеновском, Измайловском и нашем  Московском».

Бриген был в числе таких «образованных людей». «Никогда я не был столь праздным, столь ничтожным…, - наговаривал он на себя в письме Михайловскому-Данилевскому от 26 сентября 1816 г. - Вместо того, чтобы прочитать еще 50 томов, я с трудом смог просмотреть едва дюжину, от которых у меня остается весьма смутное представление. Смит лежит на столе неоткрытым, и всякий раз, как я смотрю на него, моя совесть горько меня упрекает за бездействие. <…> Наша служба изо дня в день все тяжелее, и я думаю, что она достигнет своей цели, став невыносимой. Каждый день какое-нибудь новое учение, которое забивает мои бедные мозги». «Смит лежит на столе неоткрытым…». Скорее всего, речь идет о четырехтомном собрании сочинений знаменитого шотландского экономиста, изданном в Петербурге в 1802-1806 гг.

Продолжавшееся с рубежа столетий обесценивание бумажных ассигнаций и, соответственно, рост цен на потребительские товары побуждали русское общество если не вовсе разувериться, то, по меньшей мере, усомниться в способности правительства побороть инфляцию. На этом фоне стремительно рос интерес к трудам либеральных европейских экономистов И. Бентама,  А. Фергюсона, Ж.-Б. Сэя, Ж.-С. Сисмонди, Ф. Кенэ, Г. Сарториуса и, конечно, Адама Смита. Смита издавали, его учение обсуждали на страницах журналов и книг, на смитовскую «невидимую руку рынка» уповали, как на спасительницу экономики. Пушкинский «ученый малый» Евгений Онегин «читал Адама Смита и был глубокий эконом». Новейший же исследователь отмечает, что в ту эпоху «практически ни одна публикация, посвященная проблемам интенсификации российской экономики, не обходилась без прямого цитирования или подробного изложения идей А. Смита и его  последователей».

В продолжение 1815-1816 гг. Бриген неоднократно напоминал Михайловскому-Данилевскому о планах совместной поездки в Гёттинген. У русской дворянской молодежи той поры Гёттингенский университет ассоциировался с высококачественным образованием и свободомыслием. Гёттинген - немецкий город, однако, политическое положение его в раздробленной Германии особое: город этот принадлежал английской короне, и на территории его действовала английская конституция - Habeas Corpus Act, - отмечал Ю.М. Лотман. - В Гёттингене собираются свободолюбивые профессора всей Германии. Не случайно Пушкин, перечисляя, что за «учености плоды» привез из этого университета его Владимир Ленский, на первое место поставил «вольнолюбивые мечты». Однако для Бригена Гёттинген так и остался мечтой.

Михайловский, лично занявшийся образованием друга, был удивлен, сколь быстро тот осваивал историю и политическую науку, как глубоко понимал учения Монтескьё и Адама Смита. В цитированном выше письме от 26 сентября 1816 г. Бриген признавался Михайловскому-Данилевскому, что остается «верным масонству» только ради их дружбы. Активность Бригена в ложе «Петра к Истине» стремительно сходила на нет. В 1817 г. он перестал посещать заседания ложи, а в июле следующего года был исключен из ее состава за неуплату взноса.

В том же 1818 году Бриген вступил в Союз благоденствия. Сопоставляя эти события, О.С. Тальская пришла к выводу, что «масонская ложа для Бригена выполняла роль клуба, где собирались интересные люди» и потребность в ней отпала после вступления в тайную декабристскую организацию. Так же, по ее мнению, поступил в 1818 г. и Н.И. Тургенев. Однако Бриген в тот момент порвал не с масонством как таковым, а всего лишь с конкретной ложей. С июля по декабрь 1818 г. он четырежды посещал заседания иной столичной ложи - «Елизаветы к Добродетели» и в конце марта 1819 г. официально вошел в ее состав.

Кстати, и Николай Тургенев, хоть и высказывался в том духе, что «масонство у нас процветать теперь не может», тоже с «вольными каменщиками» не расстался. Известно, что в феврале 1821 г. он стал почетным членом ложи «Ключа к Добродетели» у себя на родине - в Симбирске. Современники спорили о том, какая из лож - «Елизаветы» или «Петра» - более соответствовала масонскому предназначению. Основатель ранних декабристских обществ А.Н. Муравьёв, приобщившийся к масонству через ложу «Елизаветы», трепетно вспоминал об этом факте своей биографии:

«Вечно благословляю господа бога за открытие мне масонства, сего предохранительного средства к удалению от зла, сего переходного способа к улучшению себя и приближению к Истине, сего учения, возжегшего в душе моей стремление к нравственно высокому».

Зато давнишний приятель Бригена, его собрат по ложе «Петра» и сочлен по Союзу благоденствия, граф Ф.П. Толстой считал, что ложа «Елизаветы» не имела «никакой суриозной цели для общего блага» и служила «для забавы и развлечения пустому,  не приготовленному ни к какому полезному занятию и труду эгоистическому чванливому люду знатных и богатых кругов». «Елизавете» он противопоставлял ложу «Петра», как изобиловавшую «более всех других сурьезными, образованными и дельными людьми» и даже утверждал, что «в наших ложах так решительно можно поручиться, что, окроме ложи “Peterre zur Warheite”, ни в одной другой ложе ни один из братии совсем не знает настоящие работы масонов и думают, что все таинство масонов состоит в аллегорических действиях». И все же в условиях второй половины 1810-х гг. переход из ложи «Петра» в ложу «Елизаветы» не мог быть ничем иным, как демонстративным протестом против «клубности» нового масонства.

Старое масонство отличалось причудливою обрядностью со своеобразной терминологией, преисполненной таинственной символики и аллегории, - писал историк С.П. Мельгунов. - Заимствованные из Швеции, Англии, Германии и Франции системы представляли собой сложную иерархическую организацию (низшие степени, шотландские братья, теоретические братья), которая обязывала младших братьев строгому послушанию просвещенным братьям высших степеней. Иногда масонский орден имел 32 степени. Посвященный обязывался строгим обетом молчания. Истинные масонские цели знали лишь члены высших степеней - свободные каменщики. Такое положение вызвало протест масонов низших («иоанновских») степеней посвящения.

Движение против высших («андреевских») степеней проникло в Россию из Германии. В июле 1814 г. мастер стула «Петра к Истине» Е.Е. Эллизен известил гроссмейстера «Великой Директоральной ложи Владимира к Порядку» И.В. Бёбера о том, что возглавляемая им ложа упраздняет все степени выше третьей и отказывается от «изыскания сверхъестественных таинств». В результате Бёбер сложил с себя полномочия, а ложа «Петра», выйдя в 1815 г. из подчинения «Великой Директоральной», приступила к организации независимой «Великой ложи Астреи». Новый великий мастер «Директоральной» А.А. Жеребцов высказался за установление дружеских отношений с «Астреей».

Ему от имени ложи «Елизаветы к Добродетели» возразил С.С. Ланской, заявивший, что «сближение с братьями, которые раз нас уже покинули…, требует самых глубоких размышлений». Так по определению А.Ф. Бригена началась «гражданско-масонская война», в которой он недвусмысленно выбрал одну из враждовавших сторон. Следует также прислушаться к авторитетному мнению знатока масонства Т.О. Соколовской, называвшей ложу «Елизаветы» аристократической и военно-придворной. Выбирая средь масонских мастерских, Бриген мог руководствоваться, в том числе, и суетным мотивом обретения связей средь «знатных  и богатых».

Примерно в это же время Бриген вместе с однополчанами - подпоручиком Александром Михайловичем Миклашевским и полковником Федором Николаевичем Глинкой вступил в «духовный союз» Татариновой. Придворная дама Екатерина Филипповна Татаринова вошла в близкие сношения с хлыстами и скопцами, посещала их радения и, наконец, «обрела дар пророчества». Основанный ею в 1817 г. «союз духовных христиан», первоначально состоявший из близких родственников, быстро обрел популярность в аристократических кругах столицы. В числе  его адептов оказались: генерал от инфантерии Е.А. Головин (по наущению Татариновой отказавшийся сначала от полка, а после от поста оренбургского военного губернатора), князь П.Н. Енгалычев, художник В.Л. Боровиковский. Собрания, проходившие в Михайловском замке, посещал министр духовных дел и народного просвещения князь А.Н. Голицын, оказывавший Татариновой покровительство. С интересом относился к ее деятельности и император Александр I.

Об этой секте писал Ф.Ф. Вигель, оказавшийся случайным свидетелем ее собрания в Михайловском замке: «Эти люди были род квакеров, называемых в Англии шекерами.<…> Верховная жрица, некая г-жа Татаринова, урожденная Буксгевден, посреди залы садилась в кресла; мужчины садились вдоль по стене, женщины становились перед нею, ожидая от нее знака. Когда она подавала его, женщины начинали вертеться, а мужчины петь, под такт ударяя себя в колена, сперва тихо и плавно, а потом громче и быстрее; по мере того и вращающиеся превращались в юлы. В изнеможении, в исступлении тем и другим начинало что-то чудиться. Тогда из среды их выступали вдохновенные, иногда мужик, иногда простая девка, и начинали импровизировать нечто ни на что не похожее. Наконец, едва передвигая ноги, все спешили к трапезе, от которой нередко вкушал сам министр духовных дел, умевший подчинить себе Святейший Синод».

Таким образом, вступление в Союз благоденствия в 1818 г. было не итогом, а одним из направлений духовных исканий Бригена. Декабристские «заговоры между Лафитом и Клико» совмещались в его послевоенной жизни с мистическими ритуалами «вольных каменщиков» и иступленными молениями «русских квакеров». 28 января 1826 г., впервые отвечая на вопросы следователей об участии в декабристском обществе, А.Ф. Бриген рисовал поистине благостную картину:

«Причины, побудившие меня вступить в общество Союза благоденствия, были: чистосердечное желание добра моему отечеству, коем у я с честью 14 лет и на поле брани служил; Союз не имел ничего противузаконного в виду, и я, записавшись в отрасль человеколюбия, имел обязанностью по возможности помогать страждущему и нищенствующему человечеству. Цель общества состояла в том, чтобы каждому члену… по возможности стараться о благоденствии государства, сия одна мне известна, о другой я не знаю.

Пособия общества заключались в пожертвовании каждого члена 10-й  или 20-й части своего ежегодного дохода; надежды, кои оно имело в виду, были действовать согласием на общее мнение, выставлять посредством оного на вид добродетельные дела и похвальные поступки и на позор - злые и, таким образом, награждать гласностью первую и наказывать последнюю, общая же цель была - старание о улучшении нравственности, начиная с первого себя. <…> Конституций писанных я не видел и не слыхал, чтобы кто таковые заготовлял, но слышал, что большая часть из членов выхваляли английскую конституцию. Отстав от общества еще в 1818 году, я слышал от Николая Тургенева, что оное в 1819 или 1820, не упомню когда, совсем прекратилось, и я полагал его несуществующим, для меня оно таково было…»

Во время одного из последующих допросов, 29 марта 1826 г., Бриген добавил: «Союз благоденствия был, если не ошибаюсь, основан в Москве в 1817 году не знаю кем, я в Москве в сие время не был, а был принят в оный в Петербурге в 1818 году, следовательно, я положительно о начале оного и о первобытных управах ничего сказать не могу. Я был принят в Измайловскую управу, основанную флигель- адъютантами его императорского величества полковником Годейном 2-м и Кавелиным, к сей управе по малочисленности присоединилась Конногвардейская, основанная генерал-майором Кошкулем и полковником Мирковичем; еще были две управы: одна свиты по квартирмейстерской части, а другая Егерская; кем они основаны, мне неизвестно; членом первой был офицер свиты Вольховский, а второй - л[ейб]-г[вардии] Егерского полка капитан Норов; сии четыре управы я только и знаю, но, кажется, ни одна не имела полного числа членов, круг их действий мне неизвестен, но, вероятно, что они все ничего не делали, а только собирались иногда для препровождения времени в разговорах. И опять же он не только не признал никакой вины за собой, но и не навредил никому из товарищей».

Измайловские полковники и адъютанты великого князя Николая Павловича - Николай Петрович Годейн и Александр Александрович Кавелин, доказавшие верность новоиспеченному императору 14 декабря 1825 г., в тот же день были пожалованы во флигель-адъютанты (на что недвусмысленно указал Бриген). Командир лейб-гвардии Кирасирского полка Петр Иванович Кошкуль флигель-адъютантом стал в январе 1826 г., а чин генерал-майора получил в мае, когда Бриген уже томился в крепости. Не понес наказания и отставной полковник лейб-гвардии Конного полка Александр Яковлевич Миркович.

Капитан Гвардейского генерального штаба Владимир Дмитриевич Вольховский (Вальховский) хоть и был доставлен в Петербург с фельдъегерем из экспедиции по обозрению пространств между Каспийским и Аральским морями, но аресту не подвергался и по заступничеству начальника Главного штаба И.И. Дибича вышел из этой истории без последствий. Имена этих сочленов Бриген приводил как аргументы в пользу благонадежности Союза благоденствия. Из перечисленных лиц аресту подвергся один Василий Сергеевич Норов - за два месяца до того, как был упомянут Бригеном.

Легко Бриген отвечал и на вопрос о том, не доводилось ли ему после пансиона слушать «особых лекций»: Любя науки и будучи гвардии капитаном, я слушал со многими товарищами особенные лекции у профессора Германа в политической истории трех последних веков по курсу Герена и Ансильона и в политической экономии по системе Адама Шмидта с пояснениями профессора Германа. Между тем эти лекции послужили первой причиной попадания Бригена под подозрение властей.

Воспитанник Гёттингена и поклонник Смита, профессор Карл Фёдорович Герман (1767–1838), разумеется, учил свободе: «…каждый размышляющий гражданин судит о государственном управлении: это есть неотъемлемое право человека, которое он блюдет всегда, если не публично, то конечно в тишине; право, действий коего и самое жесточайшее угнетение деспотизма иначе не может отвратить, как токмо уничтожением способностей человеческих посредством распространения мрака и рабства, т. е. отнятием у народа способности мыслить и рассуждать».

Помимо Бригена лекции «старичка Германа» посещали П.И. Пестель, И.Г. Бурцов и князь С.П. Трубецкой. Последний писал в мемуарах: «Члены Союза благоденствия очень понимали, что действие на Отечество не может быть полезным, если они не будут иметь достаточных сведений о состоянии его, и если они не приобретут познаний в науке, имеющих целью усовершенствование гражданского быта государства. <…>…некоторые члены приговорили профессора для чтения курса политической экономии. После нескольких уроков профессор просил дозволения одному своему приятелю быть в числе слушателей. Тем, к кому он имел доверенность, признался, что мнимый приятель прислан от полиции.

Вскоре после того государь потребовал от полковых командиров сведения об офицерах, бывших в числе слушателей и, получив о них хороший отзыв, повторил несколько раз… слова: “Это странно! Очень странно! Отчего они вздумали учиться?!”». И дело тут не только в репутации К.Ф. Германа, в числе иных профессоров обвиненного в 1821 г. в «неверии» и «маратизме».

Если вслед за Ю.М. Лотманом говорить о создании декабристами «особого типа русского человека», которого отличало «специфическое, весьма необычное в дворянском кругу поведение», то отношение к знанию, к образованию следует признать одной из черт, определявших этот тип. Военный министр 1810-1812 гг. М.Б. Барклай де Толли сокрушался, что «в некоторых полках офицеры совсем не читают присылаемых от правительства книг», и книги эти «или растеряны, или хранятся как казенная собственность».

Так же и декабрист И.Д. Якушкин вспоминал, как при его вступлении в 1811 г. в Семеновский полк «офицеры, сходившись между собой, или играли в карты, без зазрения совести надувая друг друга, или пили и кутили напропалую». Когда же после наполеоновских войн семеновцы составили артель, в которой «одни играли в шахматы, другие читали громко иностранные газеты и следили за происшествиями в Европе», то Александр I повелел «прекратить артель в Семеновском полку, сказав, что такого рода сборища офицеров ему очень не нравятся». Также и А.В. Поджио проводил грань между подсудимыми декабристами  и их судьями (и те, и другие преимущественно были людьми военными) именно по критерию образованности.

О членах Верховного уголовного суда 1826 г. декабрист писал с насмешкой превосходства: «Жизнь их протекала в походах… В промежутках, особенно в последние дни Александра, занимались чтением военного артикула, изучением наизусть военного устава, этого единственного мерила всех достоинств тогдашнего офицера...» Следующий раз имя А.Ф. Бригена привлекло внимание властей в мае 1821 г., когда начальник Гвардейского генерального штаба генерал А.Х. Бенкендорф подал на высочайшее имя записку о конспирации декабристов, составленную публицистом, членом Союза благоденствия и тайным агентом М.К. Грибовским.

Из числа примкнувших к тайному обществу в 1818 г. Грибовским были особо выделены «примечательнейшие по ревности: «Бурцов, фон-дер Бригген, два Колошина, Оленин, Копылов, Кутузов, Горсткин, Нарышкин, Корсаков и другие; из посторонних: Николай Тургенев, полковник Глинка и Семенов…». Из этой же записки («В Петербурге приняли управление Тургенев, фон-дер Бригген и Глинка…») следовало, что на рубеже 1818-1819 гг. Бриген вошел в состав не только Коренной управы (Коренного союза), составленной преимущественно из учредителей Союза благоденствия, но и Совета Коренного союза (Коренного совета). Коллективность этого руководящего органа предохраняла тайную организацию от узурпации власти единоличным лидером.

Во главе Совета и всей организации стояли председатель, избираемый из числа пяти заседателей Совета сроком на два месяца, и шестой член Совета - блюститель (секретарь), избираемый сроком на год. Вопреки начальным уверениям Бригена, он не «отстал» от тайного общества в 1818 г. и принял участие в январском 1820 г. совещании Коренной управы Союза благоденствия в Петербурге. Именно на этом совещании прибывший с Украины П.И. Пестель выступил с речью о преимуществах республиканской формы правления.

Позднее Пестель поведал следователям о якобы состоявшемся тогда же голосовании: «Наконец, после долгих разговоров было прение заключено и объявлено, что голоса собираться будут таким образом, чтобы каждый член говорил, чего желает - монарха или президента, а подробности будут со временем определены. Каждый при сем объявлял причины своего выбора, а когда дело дошло до Тургенева, тогда он сказал по-французски: Le president - sans phrases; то есть: президент без дальних толков. В заключение приняли все единогласно республиканское правление.

Во время прений один Глинка говорил в пользу монархического правления, предлагая императрицу Елизавету Алексеевну. <…> С сего времени республиканские мысли начали брать верх над монархическими». Однако версия, согласно которой выступление Пестеля стало поворотной точкой в развитии декабристского движения, не нашла подтверждения в показаниях иных подследственных. В частности, Бриген говорил об этом совещании 7 марта 1826 г.:

«В оном ораторствовал один г[осподи]н Пестель, поддерживаемый князем Долгоруким и Сергеем Муравьёвым-Апостолом, заметно было, что сии г[оспо]да уже заранее и, может, давно к оному приуготовились. Предложение и рассуждение были столь новы, что весьма удивили всех присутствующих. Тургенев объявил, что правление с президентом отменно хорошо, но, что главное, на чем все основано, есть хорошее народное представительство, на сие г[осподи]н Пестель сказал, что государи всегда питают враждебное чувство к конституциям и думают, что оные, как тариф, можно переменять по произволу. Г[осподи]н Глинка, граф Толстой (художник) и я, мы, будучи приятели и всегда заодно, никакого решительного отзыва не дали. Когда моя очередь была говорить, то я только сказал, что предмет сей, о коем я никогда не размышлял, для меня столь нов и столь неожидан, что я об оном не могу иметь никакого мнения. После сего совещания были еще несколько совещаний в квартире г[осподи]на Глинки, но с отъездом г[осподи]на Пестеля о республиканском правлении более речи не было…»

28 марта следователи вернулись к вопросу о совещании 1820 г., и Бриген еще раз подтвердил, что, по его мнению, поводом и намерением вышеупомянутого теоретического рассуждения о существе правления было не что иное, как «желание г[осподи]на  Пестеля блеснуть своим знанием, ибо предмет столь отвлечен и неопределен, что практической цели и предвидеть невозможно; рассуждений и прений никаких не было, а говорил только один г[осподи]н Пестель».

На противоречие версии П.И. Пестеля и свидетельских показаний Ф.Н. Глинки, А.Ф. Бригена, Н. И. Тургенева, С.М. Семенова и Н.М. Муравьёва еще в 1858 г. обратили внимание А.И. Герцен и Н.П. Огарев. Зато академик М.В. Нечкина полностью доверилась в этом вопросе Пестелю и пришла к основополагающему выводу о том, что «Союз благоденствия является той организацией в истории русского революционного движения, которая впервые приняла решение бороться за республиканскую форму правления в России (1820)».

Вслед за законодателем советского  декабристоведения биограф Бригена О.С. Тальская рассуждала следующим образом: «Сам факт единогласного принятия республиканской программы на петербургском совещании Коренной управы не оставляет сомнений в том, что А.Ф. Бриген был республиканцем, и более решительным, чем Ф.Н. Глинка или Н.И. Тургенев». Другой советский историк, С.С. Ланда, «соглашаясь полностью» с нечкинской позицией, одновременно отмечал «странную ситуацию, сложившуюся в тайном обществе»: «люди, проголосовавшие за республику, определившие “республиканское устройство” в качестве “сокровенной цели” общества, оставались убежденными сторонниками конституционной монархии». Эти странности историк объяснял тем, что для декабристов (включая Пестеля) «вопрос о президенте или монархе являлся чисто формальным и определялся в основном тактическими соображениями - главной была борьба за представительную систему».

Таким же образом, по мнению О.С. Тальской, воспринимал эту дилемму и Бриген (хотя при этом не вполне понятно, почему его следует считать большим республиканцем, чем Глинку и Тургенева). Настойчивый республиканизм Пестеля, пожалуй, более относится к ситуации 1826 г., чем 1820 г. (С.С. Ланда отмечал, что через полгода после петербургского совещания лидер южных декабристов написал конституционно-монархический «Социально-политический трактат»). Обычно человек, оказавшись под следствием, либо говорит правду, либо пытается умалить масштаб своих деяний. Именно так, в частности, повел себя Бриген. Пестель же был уверен, что еще недавно у него имелся шанс изменить ход российской истории, а теперь ему суждено стать страдальцем за святое дело.

Показания Пестеля - это его «житие», им сочиненное, а следователями лишь записанное. В соответствии с канонами и целями этого древнего жанра истина заключалась не в том, что было, а в том, что должно было быть. По словам Ю.М. Лотмана, Пестель принял «своим единственным собеседником потомство…, не обращая внимания на подслушивающий этот разговор Следственный комитет». Отвечая, Пестель сознательно отягощал свою (и не только свою) участь, отвергая саму мысль о возможности спасения. Так отец пушкинского Петруши Гринева считал, что «не казнь страшна», а бесчестящее прощение.

В январе 1821 г. Союз благоденствия был распущен. Однако М.К. Грибовский причислил А.Ф. Бригена к лицам, которых «кажется, никогда не должно упускать из вида», поскольку «весьма вероятно, что они желают только освободиться от излишнего числа… навербованных членов, коим неосторожно открыли все, [чтобы] составить скрытнейшее Общество и действовать под завесою безопаснее». В недлинном поименном списке таковых лиц Бригену досталось третье место после Тургенева и Ф. Глинки - «по короткой связи с Тургеневым, приобретенной совместным учением в немецких университетах» (отголоски гёттингенской мечты Бригена). И, очевидно, чутье агента не подвело.

Штабс-капитан лейб-гвардии Павловского полка Яков Николаевич Толстой - бывший член Союза благоденствия, привлеченный к следствию по делу декабристов, но не вернувшийся из заграничного отпуска, писал царю в июле 1826 г. о том, как в 1821 г. «составилось другое… Общество в доме офицера Измайловского полка Миклашевского. Будучи приглашен к нему на квартиру, я нашел там тит[улярного] сов[етника] Николая Тургенева, полк[овника] фон Бриггена, кн. Оболенского и тит[улярного] сов[етника] Семенова. Увлечен будучи убеждениями и красноречием первого, я вступил в их сообщество, цель коего была постановление Конституции». О дальнейших событиях Толстой сообщить не мог, поскольку, по его словам, на первом собрании «долго колебался», а на второе не поехал, «чувствуя уже раскаяние».

У Грибовского нашелся лишь один аргумент в пользу Бригена - его женитьба: «Кажется, что связи по женитьбе долженствовали бы его несколько образумить». Женился 27-летний полковник А.Ф. Бриген 14 июня 1820 г. Его избранницей стала 17-летняя Софья Михайловна Миклашевская, младшая сестра полкового сослуживца и сотоварища по тайным обществам.

Род Миклашевских был внесен в VI часть Родословной книги Черниговской губернии и связан родственными узами с Гудовичами, Лизогубами, Борозднами, Гагариными, Полетиками. Отец новобрачной - сенатор Михаил Павлович Миклашевский (ок. 1756-1847), в прошлом - герой Рымника и Мачина, затем губернатор новороссийский и екатеринославский. В 1818 г. он вышел в отставку и с тех пор проживал в своем имении Понуровка (Пануровка) Стародубского уезда Черниговской губернии, во дворце, построенном предположительно Дж. Кваренги. Сочетание былой влиятельности с принадлежностью к «казацкой аристократии» могло стимулировать фрондерство М.П. Миклашевского по отношению к Петербургу, сделать его одним из лидеров предполагаемого «кружка богатых стародубских помещиков, связанных семейными узами и общим опытом имперской службы».

Супруга сенатора, Анастасия Яковлевна Бакуринская, также состояла в близком родстве с богатейшими и влиятельнейшими фамилиями Малороссии: Безбородко, Кочубеями, Лобановыми-Ростовскими. После свадьбы молодые и поселились в Петербурге по-родственному - во дворце Анны Ивановны Безбородко (исторический адрес: Почтамтская ул., д. 176; современный адрес: Почтамтская ул., д. 7). Здесь родились старшие дети Бригенов:  1 июня 1821 г. - Мария, восприемниками которой были «тайный советник и кавалер Михаил Павлович Миклашевский и княгиня Клеопатра Ильинична Лобанова-Ростовская, урожденная графиня Безбородко» (дочь хозяйки дворца), и 20 ноября 1822 г. - Михаил, восприемниками которого были «граф Александр Григорьевич Кушелёв-Безбородко и графиня Анна Иоанновна Безбородко».

Вероятно, здесь же 22 января 1824 г. у Бригенов родилась еще одна дочь - Анастасия. Тут, однако, необходимо вернуться в 1821 г., поскольку тогда в жизни полковника А.Ф. Бригена произошло еще одно важное событие: высочайшим приказом от 27 октября он был уволен в отставку. Официальная причина увольнения - «за болезнию» - едва ли может быть сочтена убедительной. В литературе выдвинуты две версии того, почему 29-летний гвардейский полковник, имевший не только пожизненно отличавший его «румянец во всю щеку», но также бородинскую контузию и кульмское ранение в голову, захотел или был вынужден оставить службу.

По мнению О.С. Тальской, «увольнение было репрессивной мерой» - прямым следствием доноса Грибовского. «Александр I общих мер не принял, а за отдельными лицами, указанными в списке, стали следить и принимать соответствующие меры, - пишет биограф. - Первыми под репрессии попали военные, так как правительство опасалось их влияния на армию, и первым среди первых пострадал А.Ф. Бриген». Это преобладающая точка зрения в декабристоведении.

В 1990-х гг. С.А. Экштут писал: «Все исследователи движения декабристов единодушно утверждают: отставка Бригена была обусловлена доносом Грибовского». Однако уже в 2000-х гг. с критикой этой версии выступила В.М. Бокова, задавшаяся вопросом о том, имелись ли у Бригена причины для добровольного выхода в отставку.

Выясняется, что такие причины были: он недавно женился, ждал рождения ребенка (в 1821 г. у Бригенов родилась дочь Мария); ему, наконец, было под тридцать, он имел приличный чин - полковника (с 1820 г.) - то есть присутствовали все те обстоятельства, по которым абсолютное большинство современников Бригена расставались с военной службой и начинали жить «своим домком» где-нибудь в деревне. А раз так, предлагается иной - обыденный - сценарий произошедших  событий: 7 сентября подал прошение, 13 - уехал в Петербург в отпуск на 28 дней (это был максимально возможный разовый отпуск; при необходимости его можно было потом продлить), 27 октября вышел высочайший указ, увольнявший Бригена «по болезни со службы с мундиром» (то есть безо всякого ущемления прав, что могло бы не случиться, если бы Бригена «ушли»).

Ни в сроках, ни в поведении, ни в формулировке нет ничего, выходящего за обычные рамки. Да, увольнение произошло после доноса Грибовского, но «после» - еще не означает «вследствие». К тому же ближайшая служебная перспектива сулила Бригену долгое расставание с молодой женой. Уже в октябре 1821 г. Измайловский полк должен был участвовать в смотре русской гвардии в местечке Бешенковичи Витебской губернии, где предполагалось «помирить» государя со своей гвардией после Семеновской истории. Затем измайловцы были размещены на новых квартирах в прибалтийском городке Вилькомире, откуда вернулись в Петербург лишь в конце июня 1822 г.

Непросто решался и вопрос о принадлежности А.Ф. Бригена к Северному обществу. Сам декабрист на следствии признал лишь членство в Союзе благоденствия. В «Росписи государственным преступникам, приговором Верховного уголовного суда осуждаемым к разным казням и наказаниям»  сказано без уточнений: «…принадлежал к тайному  обществу». Зато «Алфавит членам бывших злоумышленных тайных обществ и лицам, прикосновенным к делу, произведенному Высочайше утвержденною 17-го декабря 1825-го года Следственною комиссиею» - биографический справочник, составленный правителем дел комиссии А.Д. Боровковым лично для Николая I, особо оговаривал, что Бриген после роспуска Союза благоденствия «в действующие члены возобновившегося общества не поступил». Академик М. В. Нечкина, неоднократно отмечая, что «Бригген, строго говоря, не вступал в Северное общество, но сохранил столь тесные связи с его членами, что его считали впол не “своим” и доверяли самые ответственные дела», одновременно причисляла его к республиканской группе Северного общества.

Наконец со всей определенностью по этому поводу высказалась О.С. Тальская: «Бриген не вступал в Северное общество, поскольку, по свидетельству Я.Н. Толстого, был одним из основателей этой организации». Она также сослалась на следственные показания Н.М. Муравьёва о том, что Бриген в Северном обществе входил в число «убежденных, которые имели право принимать членов и из коих избирались члены Думы», равно как и на показания С.П. Трубецкого, П.И. Пестеля и М.И. Муравьёва-Апостола, не сомневавшихся в принадлежности Бригена к этому обществу. Наконец, ею было указано на участие Бригена в совещании Северной думы в октябре 1823 г. в квартире И.И. Пущина. В позднейших изданиях членство А.Ф. Бригена в Северном обществе  подается уже как факт.

10

1.2. Эмиссар Северного общества

В июле 1824 г. хозяйка петербургской квартиры Бригенов графиня А.И. Безбородко скончалась. Ее дети, вступившие в права наследников, объявили о намерении продать родительский дворец Почтовому департаменту (торги затянулись, и продажа состоялась только в 1829 г.). Очевидно, в связи с этим решением арендаторам квартир заблаговременно предложили подыскивать иные места жительства. И уже в декабре 1824 г. А.Ф. Бриген извещал А.И. Михайловского-Данилевского: «Я теперь живу не в доме графа Безбородько, но в доме знакомого вам генерала Толя…». В доме генерала К.Ф. Толя 8 февраля 1825 г. у Бригенов родился сын Платон, проживший всего лишь месяц. Почти ежегодные роды и это несчастье подорвали здоровье Софьи Михайловны.

Чета Бригенов решила отправиться за границу. На следствии Александр Федорович показывал:

«…в июне месяце прошлого 1825 года я положил выехать в Карлсбад чрез Кенигсберг и Берлин, но за два дня до моего отъезда получил письмо от тестя моего, коим он меня просил взять сына его, воспитывающегося здесь в пансионе Курнана, и, заехав к нему погостить, взять с собою за границу сего мальчика и отдать его на воспитание в гернгутерское заведение близ Дрездена. По сему приглашению я переменил свою дорогу и поехал сперва в Малороссию, в коей и не думал быть…»

Между тем в середине 1825 г. в Петербург из Отдельного Грузинского корпуса генерала А.П. Ермолова прибыл капитан Нижегородского драгунского полка Александр Иванович Якубович. Романтический герой в полном смысле слова. Переведенный из гвардии за дуэльную историю, он заслужил на Кавказе славу отчаянного храбреца. Получив за Кубанью тяжелое пулевое ранение в голову, был направлен в клинику Медико-хирургической академии. В разговоре же с новым лидером Северного общества Кондратием Рылеевым и его ближайшим соратником Александром Бестужевым Якубович сообщил, что вернулся в столицу, дабы убить Александра I в отместку за свое изгнание из гвардии. В действительности, как пишет Я.А. Гордин, Якубович столь тяжкого государственного преступления не замышлял: «Зловещий антураж цареубийства необходим был ему как элемент окружавшей его особенной атмосферы. <…> Капитан Нижегородского полка, носивший на сердце полуистлевший приказ о переводе его из гвардии, устраивал представление перед Рылеевым и Александром Бестужевым и в то же время усиленно хлопотал о своем возвращении в лейб-гвардии Уланский полк».

Руководству Северного общества подлинные намерения А.И. Якубовича остались неизвестны. Если верить следственным показаниям К.Ф. Рылеева, едва расставшись с мнимым цареубийцей, он заявил А.А. Бестужеву, что «надо будет стараться всячески остановить Якубовича», и собеседник тотчас с ним согласился. На этом Рылеев не успокоился: «В тот же день я уведомил о намерении Якубовича - Оболенского, Н. Муравьёва и Брыгина [Бригена - В.Ш.]. Все были того мнения, что надо всячески стараться отклонить Якубовича от его намерения, что и возложено было на меня».

Ни К.Ф. Рылеев, ни Н.М. Муравьёв принципиальными противниками цареубийства не были. Воспринимаемая в жертвенном тираноборческом контексте идея цареубийства отсылала оппозиционно настроенных или фрондирующих дворян первой четверти 19 в. к популярным примерам римских героев Брута и Кассия. «Свободы тайный страж, карающий кинжал» воспевался Александром Пушкиным в стихотворении, использованном декабристами в агитационных целях. Вспоминая приезд Якубовича, М.И. Пущин (не являвшийся членом тайного общества) свидетельствовал, что о цареубийстве рассуждали даже в ресторанах: «Мне случалось в то время у Андрие слышать за обедом, что один пистолетный выстрел в Петербурге подымет всю Европу и деспотам придется искать убежища в Азии или в свободной Америке».

В декабристских обществах идея цареубийства  выдвигалась неоднократно, начиная с озвученного М.С. Луниным еще в 1816 или 1817 г. плана «с партиею в масках» и заканчивая намерением А.М. Булатова посягнуть на жизнь уже нового императора Николая Павловича 14 декабря 1825 г. Да и к самим угрозам Якубовича Рылеев относился не без поэтического  восторга. Проблема заключалась в том, что новоявленный кавказский Брут заявлял, что «один решительный человек полезнее всех карбонариев и масонов» и грозился непременно «добраться до оскорбителя», а внимавшим ему конспираторам высокомерно предлагал: «Тогда пользуйтесь случаем: делайте, что хотите! Созывайте ваш великий собор и дурачьтесь досыта!»

Само существование тайной офицерской организации с десятилетней историей оказалось в зависимости от действий неуправляемого одиночки. Попытка цареубийства (пусть даже неудачная) неизбежно повлекла бы за собой масштабные розыски и репрессии. В такой ситуации декабристы могли уцелеть лишь победив, захватив власть в свои руки. «Романтическая мистификация кавказского героя имела… весьма серьезные последствия, - пишет Я.А. Гордин, - последствия, если угодно, положительные, - она заставила лидеров общества задуматься над возможностью внезапного возникновения кризисной ситуации, которая обязала бы их действовать. Мистификация Якубовича, встряхнувшая не только декабристский Север, но и Юг, куда известие о намерении нового Брута привез по поручению Рылеева полковник Бригген, заставила заговорщиков трезво подсчитать свои силы и подумать о конкретной тактике в конкретных условиях. <…> Член тайного общества полковник Бригген сказал на следствии: «Я уверен, что ежели бы не было Якубовича, то и несчастное происшествие 14 декабря не случилось бы…». Это, конечно, преувеличение, но смысл  в нем есть…»

Последнее умозаключение было сделано А.Ф. Бригеном 6 марта 1826 г. Поначалу же подследственный отрицал собственную осведомленность в существовании умысла на цареубийство. Впервые отвечая на вопрос об этом 28 января, он заявил, что «ужасные злоумышления… от коих кровь в … жилах остановилась» ему вовсе неизвестны, Якубовича он «никогда и в глаза не видал», а только слышал, что это «человек помешанный в уме, помышляющий ежедневно как бы кого-нибудь застрелить, изрубить и тому подобное, но означенные им жертвы все невредимы и живы».

Однако уже 2 февраля Бриген сознался:

«Дней за десять до моего отъезда из Петербурга… г[осподи]н Рылеев, с коим я хотя и не был в связи, но коего уважал как поэта, приехал ко мне по собственной надобности; после многих посторонних разговоров открыл он мне в присутствии свиты его величества капитана Никиты Муравьёва, что он в большом недоумении, как поступить с Якубовичем, который приехал в Петербург и имеет намерение посягнуть на жизнь… императора, что он хочет исполнить свое злодеяние в лице какого-нибудь парада, где бы было собрано много войска и народа, дабы иметь свидетелей своего подвига, что он для сего хочет нарядиться в черное платье черкесским наездником и выедет на черном коне.

Никогда не видав Якубовича, но, наслышавшись о нем как о сумасшедшем человеке, я изъявил негодование на столь гнусный и подлый его умысел, будучи уверен, что оный никогда не совершится; на сие мое мнение согласились и сии господа, Рылеев взял на себя уговорить Якубовича оставить свое злонамерение, а Никита Муравьёв взялся под каким-нибудь предлогом выслать его чрез начальство к месту, откуда он приехал. Несколько дней спустя, видевшись опять с г[осподино]м Рылеевым, он мне сказал: «Благодаря бога, насилу усмирил я Якубовича, который решился отложить свое злонамерение сперва на год, потом до того времени, когда получит в команду гвардейский кавалерийский полк, ибо он искал сего перевода», - и прибавил, что он тогда с целым полком поведет атаку и будет рубить всех, кто бы ему ни встретился, и друга, и недруга, а, наконец уже, он сказал, что лучше предпочитает отправиться обратно на Кавказ, завести там Запорожскую сечь и жить от добычи, получаемой набегами.

Принимая все таковые его бессмысленные и бессвязные намерения плодом расстроенного ума, никогда несбыточными, позабыв о них и думать, я вскоре, чрез два или три дня после сего, выехал из Петербурга с семейством моим за границу. Приехав в Стародубовский повет погостить в деревне у тестя моего, тайного советника Миклашевского, встретившиеся препятствия принудили меня отложить мое путешествие до будущего апреля месяца; между тем, имея собственную надобность побывать дня три в Киеве и найдя там старого мне знакомого князя Трубецкого, я ему рассказал о бывшем злонамерении юродивого Якубовича, над сумасбродством коего Трубецкой посмеялся. Вот все, что я имею показать о сем предмете».

О значении, которое придавали заданию А.Ф. Бригена северные декабристы, можно судить по визиту к нему сразу двух лидеров тайного общества: радикально настроенного Кондратия Федоровича Рылеева и более умеренного Никиты Михайловича Муравьёва. Учитывая соперничество между этими двумя фигурами, закономерен вопрос о том, чье именно задание выполнял Бриген. Одни исследователи (К.Д. Аксенов, В.П. Павлова, Я.А. Гордин, О.И. Киянская и А.Г. Готовцева) сходятся во мнении, что Бриген в 1825 г. связывался с Трубецким и южными декабристами как посланец Рылеева, другие (Н.М. Дружинин, Э.А. Павлюченко) считают, что задачу Бригену формулировал Н. Муравьёв.

В поисках истины обратимся вначале к адресату поручения - к влиятельному в Северном обществе князю Сергею Петровичу Трубецкому, с февраля 1825 г. находившемуся по службе в Киеве. В одном из вариантов своих «Записок» он писал: «В  некоторых членах [тайного общества - В. Ш.] запала мысль, что если Якубович исполнит изъявленное им намерение, то должно воспользоваться последствиями. Другие, приняв также слова Я[кубовича] за истину, придумывали средства воспрепятствовать исполнению. В последнем смысле писал Ник[ита] Муравьёв Трубецкому, и было поручено фон дер Бригену, ехавшему в Киев, просить содействия Т[рубецко]го».

Казалось бы, отрывок решает спор в пользу Н. Муравьёва. Однако в другой редакции тех же «Записок» последнее предложение разбито на два: Никита Муравьёв, который должен был отлучиться из Петербурга, известил письмом об этих обстоятельствах Трубецкого и просил его содействия на обуздание Якубовича. Другие члены поручили также ехавшему через Киев фон дер Бригену уведомить обо всем Трубецкого. Итак, через Бригена полковника Трубецкого уведомили «другие члены» - не Никита Муравьёв, который по своим каналам (конечно, не через официальную почту) «известил письмом» того же адресата. «Записками» Трубецкой занимался на закате жизни и успел оставить лишь черновики. На следствии же он однозначно назвал «других», вернее, «другого», посланцем которого выступил Бриген: «...он привез мне от Рылеева известие об открытии последним злоумышления Якубовича против покойного государя императора и о том, что Рылеев замышлял, не можно ли будет посредством флота вывезти императорскую фамилию за границу».

Рылеев в следственных показаниях также не отрекся от своего посланца: «Южным членам сообщено было об етом вероятно от Трубецкого, ибо я говорил Брыгину, дабы он сказал Трубецкому о Якубовиче, а равно и то, что я едва успел его отклонить от совершения убийства, которое он намеревался сделать на маневрах или на празднике Петергофском. Наконец, третий участник этих событий, Никита Муравьёв, так описал их в составленном в Сибири «Историческом обозрении хода общества»:

В мае месяце прошлого года (1825) Рылеев принял Якубовича, который по вступлении своем объявил ему, что он намерен покуситься на жизнь императора во время маневров! Узнав о том от к[нязя] Оболенского, мы вместе с ним и Рылеевым положили во что бы то ни стало не допускать его до исполнения сего намерения. Вскоре узнал я от Оболенского, что Якубович дал ему слово не предпринимать сего, но что откладывал сие не более как на год.

Согласно этому свидетельству первый протест против цареубийственных замыслов Якубовича исходил не от Рылеева, а от Н. Муравьёва. Да и в известность Муравьёва об этих замыслах поставил не первоисточник сведений - Кондратий Рылеев, а иной член Северной думы - князь Евгений Петрович Оболенский. Подобную же картину, но более эмоционально описал на следствии Александр Михайлович Муравьёв, на квартире которого состоялась встреча Н. Муравьёва, Рылеева и Оболенского:

«Рылеев объявил нам о злом намерении Якубовича; брат мой тогда сильно восстал против сего злобного покушения, и хотя не знал лично г[осподи]на Якубовича, но достиг посредничеством г[осподин]а Рылеева, который был дружен с Якубовичем, отвлечь его от злобного его намерения. Я долгом себе почитаю сказать, что мой брат всегда чуждался и имел отвращение к злым замыслам сего рода».

Александр Муравьёв либо кривил душой, выгораживая брата, либо по молодости не знал, что еще в 1817 г. Никита вместе с кузеном Артамоном Муравьёвым вызывался убить Александра I. Однако в 1825 г. Н.М. Муравьёв уже рассуждал иначе: вначале необходимо доработать проект конституции, годный для объединения всего тайного общества, умножить на этой платформе число сторонников и только тогда приступать к решению вопроса о власти.

В отличие от Муравьёва, Рылеев, будучи человеком действия и поэтом, склонялся к обратному порядку: сначала революция, а после Великий собор займется введением конституции. Конечно, Рылеев предпочел бы вариант бескровной высылки царской семьи за границу, но при необходимости допускал и физическое устранение монарха.

Вообще последний вопрос не имел в его глазах первостепенной важности. Даже накануне выступления, 13 декабря, отвечая соратникам на вопрос о судьбе царской фамилии, Рылеев отмахнулся: «обстоятельства сами покажут, что делать будет должно». Это поясняет обеспокоенность Никиты Муравьёва при получении известия о прибытии в столицу потенциального цареубийцы. Вероятно, Рылеев еще обдумывал, как использовать возникшее «обстоятельство», когда «сильно восстал» узнавший об этом Муравьёв. Вместе с проговорившимся Оболенским Муравьёв пришел к Рылееву и взял с него слово хотя бы на время удержать Якубовича от рокового шага. Затем Муравьёв с Рылеевым отправились к Бригену, дабы обговорить передачу тревожной вести полковнику Трубецкому.

По версии О.С. Тальской, а вслед за ней и Э.А. Павлюченко, состоялись две встречи Рылеева и Н. Муравьёва с Бригеном: 25-26 июня и 4 июля 1825 г. Однако из приведенной выше большой цитаты из показаний Бригена от 2 февраля 1826 г. видно, что при описании второй встречи подследственный упоминал об одном Рылееве, и нет оснований предполагать, что Муравьёв в ней также участвовал. Никита же Муравьёв поспешил в Москву, чтобы убедить в своей правоте тамошних членов общества.

Рылеев в известность об этой поездке поставлен не был («Как же известие об етом дошло в Москву, мне неизвестно»). И уже из Москвы на Юг был направлен полковник М.М. Нарышкин, дабы донести до Трубецкого и южных декабристов точку зрения Никиты Муравьёва. «Я спешил увидеться с князем Трубецким… а, встретившись с Трубецким, убеждал его отправиться в Петербург…, - показывал Нарышкин на следствии. - Будучи у полковника Бурцова, я ему говорил о намерении Якубовича и был свидетелем его негодования». Так появление в Петербурге мнимого цареубийцы, лишь наметив перспективу неожиданной развязки, обернулось трещиной недоверия в отношениях Рылеева и Н. Муравьёва, а следом и в отношениях их сторонников. Отставной полковник Бриген в этой шахматной игре заговорщиков с заговорщиками принял сторону Рылеева.

Извещение князя Трубецкого о «злонамерении» Якубовича было не единственным заданием, полученным Бригеном от Рылеева при отъезде. Бриген также должен был выяснить у Трубецкого судьбу имевшихся у него денежных средств Северного общества, сообщить ему же о моряках-офицерах, заявивших о готовности поддержать выступление, и передать устав так называемого Общества восстановления, составленный флотским лейтенантом Д.И. Завалишиным. Помимо поручений к Трубецкому Бригену было доверено встретиться с руководителями Южного общества, известить их о некоторых планах «северян» (в частности о создании после переворота временного правительства), а также выяснить, точно ли Южное общество «так сильно, как говорил Пестель». «Таким образом, Бриген должен был разведать, как идет подготовка к выступлению на Юге, и в свою очередь информировать о положении дел на Севере. <…> В Киев Бриген попал в конце сентября, где встречался с Трубецким, С.И. Муравьёвым-Апостолом и М.П. Бестужевым-Рюминым»», - утверждала О.С. Тальская.

Тут опять не без вопросов. С подпоручиком Михаилом Павловичем Бестужевым-Рюминым Бриген встречался точно, и разговор у них получился вполне откровенным. Бестужев сообщил об открытии Общества соединенных славян и о присоединении его к Южному обществу, о том, что «южане» решились выступить не позднее 1826 г. А вот состоялась ли подобная встреча с подполковником Сергеем Ивановичем Муравьёвым-Апостолом? На этот вопрос Бриген отвечал 28 января 1826 г., что «с  г[осподи]ном Муравьёвым… весьма мало знаком и с одним более трех, а с другим более шести лет не видался и никаких сношений не имел». Фраза несколько неуклюжа, но члены комитета переспрашивать не стали: было ясно, что речь о братьях-заговорщиках Сергее и Матвее Муравьёвых-Апостолах.

Спустя три месяца, 26 апреля, Бриген показал, что при встрече в Киеве Бестужев-Рюмин «два раза повторил: “Как жаль, что здесь нет Муравьёвых-Апостолов, ils vous avaient mis au fait de beaucoup de choses, vous êtes trop arriéré”, a, дабы вознаградить все то, что я утратил их отсутствием, приглашал он меня, чтобы я ехал их навестить в их имение в 150 верстах от Киева, но я, не обращая на его речи внимания, от сего отказался».

На другую чашу весов легли показания отставного подполковника Матвея Ивановича Муравьёва-Апостола. На допросе 10 апреля 1826 г. он сообщил: «После того как я выехал из Петербурга, брат виделся с Трубецким в Киеве с М. Нарышкиным и Бригеным. <…> Бриген объявил брату Сергею и Бестужеву о предложении Якубовича, говоря им, что Якубович дал клятву не пропустить год, чтобы не посягнуть на жизнь Государя. Он приезжал в Киев, чтобы узнать от Трубецкого состояние Южного общества. Бестужев ему рассказал, как оно сильно и все что происходило в лагере в Лещине. Бриген очень рад был ето слышать, он сказал, что он намеревался ехать за границу в 1826 год, но что оставляет сие намерение». Из этого свидетельства вроде бы следует, что встреча Бригена и С. Муравьёва-Апостола все же состоялась. Но не будем спешить с выводами.

Приказ об аресте А.Ф. Бригена и гостившего у родителей А.М. Миклашевского был отдан 3 января 1826 г. и исполнен через неделю - 10 числа. При этом, по словам Бригена, «черниговской губернии комиссар Минкевич, взявший меня под арест в деревне тестя моего, занимающийся 18 лет розысками преступлений и поимкою преступников, увидев мое спокойствие при чтении приказа о моем задержании, сказал, что он головою своею ручается за мою невинность». Спустя еще неделю, 17 января, обоих арестантов доставили на главную гауптвахту в Петербург и на следующий день перевели в Петропавловскую крепость. «Происшествие 14 декабря было для меня совершенно неожиданно, я в сие время находился за 1200 верст в Стародубовском уезде в глуши, в деревне у тестя моего, где жил 7 месяцов в ожидании весны, чтобы ехать с семейством моим к Карлсбадским водам», - убеждал Бриген следователей.

Все вроде логично и убедительно, кроме одного момента. Семейство Бригенов покинуло Петербург в середине июля 1825 г. Что же задержало их в имении Миклашевских настолько, что пришлось дожидаться следующей весны? Пока следователей этот вопрос не интересовал, Бриген мог неопределенно кивать на некие «встретившиеся препятствия». Показания М. Муравьёва-Апостола обострили ситуацию. И уже 26 апреля 1826 г. Бригену пришлось давать развернутое объяснение причин своей малороссийской задержки:

«Никогда не говорил я в радостной надежде будущей революции, что я оставлю мое намерение ехать за границу. Путешествие сие я намерен был предпринять в последних числах августа месяца прошлого 1825 года, но проезд покойного императора побудил меня отложить оное до 20 сентября того же года, 14 сентября занемогла моя жена, сие известно лейб-медику Штофрегену, который в проезд императрицы Елизаветы Алексеевны, удостоившей высочайшими своими посещениями наш дом 15 сентября, видел больную мою жену и давал ей советы насчет лечения; 20-го числа сентября, когда жене моей сделалось лучше, мы пустились в дорогу, но едва отъехали несколько верст от дому, как сломились козлы у одной из моих дорожных карет, мы принуждены были возвратиться назад и по причине зимы отложить наше путешествие до апреля месяца сего 826 года; все сии происшествия были до моего отъезда в Киев, где и в первый раз видел Бестужева-Рюмина, следовательно, необходимость, а не надежда будущей революции, поданная будто мне Бестужевым-Рюминым, побудили меня отложить мое путешествие».

Помимо пользовавшегося доверием при Дворе Конрада фон Штофрегена, Бриген призывал в свидетели М.П. и А.М. Миклашевских, С.П. Трубецкого, а также своего комиссионера Лемана, который должен был в мае 1826 г. переслать некоторые его вещи в Дрезден. Тогда же, 26 апреля, Бриген, предложил Следственному комитету доказать истинность своих показаний на очных ставках:

«…я вследствие сего моего справедливого с истиною показания готов не только на очные ставки, с кем Комитет заблагорассудит, но готов даже принять присягу. Впрочем, может ли заслужить доверие Бестужев-Рюмин, обвиняя меня в том, что я будто слышал то, что он сам же будто мне рассказывал!» К этому моменту Бриген уже выдержал 10 апреля очную ставку с П.И. Пестелем, при которой каждый остался при своем мнении о том, была ли принята республиканская программа на петербургском совещании 1820 г. Именно за стойкость в этом тяжелом в нравственном отношении противостоянии, за опровержение слов “Le president - sans phrases” и превозносил Бригена в своей заграничной книге «Россия и русские» не вернувшийся в Россию Н.И. Тургенев: «Даже в кандалах он продолжал защищать меня; он горячо опровергал выдвинутое против меня нелепое обвинение». Заявленная Бригеном готовность к очным ставкам обернулась для него чередой таковых в десятых числах мая: 12-го - с Рылеевым, Трубецким и М. Муравьёвым-Апостолом, 14-го - с Бестужевым-Рюминым.

Спустя десятилетия Трубецкой каялся, вспоминая очную ставку с Бригеном:

«…я увидел себя пред Бриггеном, которого я полагал за границей. Меня спрашивали, от кого я слышал о ненависти к покойному государю Якубовича и о намерении его принести жизнь его в жертву этому чувству, основанному на личном мщении. Я имел неосторожность отвечать, что от полк. Бриггена. Меня заставили это при нем подтвердить, и, вероятно, это было причиною осуждения его на один год каторжной работы. Из слов Бриггена я увидел, что ему ставят в вину познание этого обстоятельства, но уже нельзя было отречься…»

А вот очная ставка с Матвеем Муравьёвым-Апостолом, по-видимому, не состоялась: в протоколе отмечено, что «отставной подполковник Муравьёв-Апостол прежде очной ставки объявил, что он показанное им слышал от Бестужева-Рюмина, а потому уличить Бригина не может». Такую ситуацию анализирует современный историк следствия по делу декабристов О.В. Эдельман:

«...в достаточно большом проценте случаев очных ставок в современном понимании этого слова не было: для декабристов, по их собственным признаниям, мысль, что придется, глядя в лицо товарищу, оспаривать его показания, была настолько тяжела, что сама угроза очной ставки заставляла многих сделать требуемое признание».

После уклончивого ответа М.И. Муравьёва-Апостола прояснить причину отсрочки заграничного путешествия А.Ф. Бригена могла только очная ставка с М.П. Бестужевым-Рюминым. «Южанин» Н.В. Басаргин, оказавшийся соседом Бестужева по каземату, вспоминал, как тот жаловался, что «эти очные ставки так тяжелы, что бог знает, в чем готов согласиться, лишь бы избегнуть их». Однако стремление взять на себя большую часть вины и тем облегчить участь руководителя «южного бунта» С. Муравьёва-Апостола подвигло Бестужева на фактическое требование очных ставок с целым рядом других подследственных. Эти другие должны были подтвердить, что именно он, Бестужев, «во все преступное ввергнул» Муравьёва. «И каждому из них, буде вздумает отпереться, я многое берусь припомнить», - не то шантажировал товарищей, не то пытался заинтересовать следователей Бестужев. По какой-то причине в число потенциальных свидетелей малой вины Муравьёва он включил и Бригена.

Таким образом, оба - и Бестужев и Бриген стремились к очной ставке, но говорить на ней надеялись о разном. Следователи выбрали тему, интересную для Бригена. И Бестужев  сразу сник:

«Я помню ясно, что Брыгину… сообщил… решительное намерение Южного общества не откладывать действия далее 1826 года. Правда, что Брыгин слушал сие [с] удовольствием, но уже я не в состоянии вспомнить, говорил ли он мне, что полученные им сведения заставляют отменить предположенное путешествие  в чужие края».

Бриген остался при прежних показаниях: от Бестужева «ничего не слыхал», отъезд отложил из-за болезни жены, наступившей зимы и т. д.

Во всяком случае, история неудавшегося отъезда А.Ф. Бригена подчиняется общему правилу: никто из декабристов, находившихся в России и имевших возможность, думавших или даже предпринимавших попытки бежать за границу, не довел этого предприятия до конца. Одни отказались сознательно (как М.С. Лунин, И.И. Пущин, С.Г. Волконский, М.А. Фонвизин, Н.В. Басаргин), отъезду других воспрепятствовали родственники  (И.А. Анненков), третьи пытались бежать, но были арестованы (В.К. Кюхельбекер, И.И. Сухинов, Н.А. Бестужев). Что же касается декабристов-эмигрантов Н.И. Тургенева и Я.Н. Толстого, то они, строго говоря, были не эмигрантами, а невозвращенцами: роковой декабрь 1825 г. обоих застал в Париже. Также и позднее - в Сибири, в Читинском остроге заключенные декабристы обсуждали план общего побега по рекам Ингоде, Шипке, Амуру, далее на Сахалин и желательно в Америку, но реализовать его так и не решились.

После того, как обвинение Бригена в намерении дождаться революции рассыпалось, никто уже не требовал от столь нетвердых в показаниях информантов, как Бестужев-Рюмин и М. Муравьёв-Апостол, доказательства встречи Бригена с Сергеем Муравьёвым-Апостолом. Напомним: об этой встрече упоминал только Матвей Муравьёв-Апостол, ссылаясь на Бестужева-Рюмина, за слова которого не ручался. Не спрашивали о встрече с Бригеном и самого С. Муравьёва-Апостола. На вопрос же об источнике его осведомленности о «злоумышлении» Якубовича «русский Риего» неоднократно отвечал, что об этом «слышал от Бестужева, которой сам получил сие сведение от кн. С. Трубецкого».

Подводя итог, следует сказать, что материалы следствия факт киевской встречи А.Ф. Бригена и С.И. Муравьёва-Апостола не подтвердили. Вообще поведение подследственного Бригена осталось безукоризненным. Поначалу он признавался только в членстве в Союзе благоденствия, описывая эту конспиративную организацию так, что за членство в ней впору было не наказывать, а награждать. Затем под напором улик сознался  в позднейших контактах с заговорщиками, но не в принадлежности к Северному обществу. Называл фамилии лишь тех участников движения, которым ничего не грозило, либо тех, о ком следствие знало и без него. Более того, из числа последних старался облегчить участь Н.И. Тургеневу, К.Ф. Рылееву, Н.М. Муравьёву, С.П. Трубецкому, Ф.П. Толстому, Ф.Н. Глинке.

Стойко выдержал Бриген и такое нравственно-тяжелое испытание, как очные ставки с арестованными  товарищами. Однако два обвинения А.Ф. Бригену отклонить от себя все же не удалось: «Знал об умысле на цареубийство и принадлежал к тайному обществу с знанием цели оного». На заседании Верховного уголовного суда 3 июля 1826 г. это знание было оценено в четыре года каторжных работ с последующей пожизненной ссылкой в Сибирь. Многие остались в убеждении, что Бриген пострадал ни за что.

Но если бы речь пошла о соучастии в двух самых тяжких в России преступлениях (цареубийстве и «мятеже воинском»), наказание оказалось бы куда более строгим. При конфирмации приговора  10 июля император Николай I, пользуясь правом «убавить  немного степень наказания», снизил каторжный срок осужденным  подобно Бригену по VII разряду до двух лет. 22 августа, уже после объявления приговора и казни пятерых декабристов, Бригену в числе прочих было объявлено еще об одной милости: о сокращении срока каторги до одного года.

Мать декабриста Мария Алексеевна Вальман (владевшая в Петербурге двумя домами - каменным и ветхим деревянным) и его жена Софья Михайловна (последовавшая вместе с детьми за арестованным мужем), неоднократно обращались к монарху с прошениями об освобождении Бригена или хотя бы о дозволении свиданий. Первое разрешение на свидание было получено С.М. Бриген только после окончания следствия - 1 июня 1826 г. Тогда Александр Федорович узнал, что его 22-летняя жена на предпоследнем месяце беременности. Дочь, родившуюся 23 июля, Софья Михайловна назвала Любовью. В феврале 1846 г. А.Ф. Бриген писал своей 20-летней дочери из Кургана:

«Я видел вас только раз. Вам тогда было каких-нибудь 15 дней от роду, и вы походили на маленького херувима, который, играя с ангелами, по неосторожности упал с небес на землю. Подобрав вас после этого падения, я прижимал вас к своему сердцу, взволнованному чувствами, которые двадцать бурных лет, прошедших в мучениях, не заставили меня еще забыть».

3 февраля 1827 г. Софья Михайловна добилась разрешения посещать мужа дважды в неделю. Однако воспользоваться этим разрешением уже не смогла: в полдень 15 февраля комендант Петропавловской крепости одноногий генерал от инфантерии А.Я. Сукин передал осужденных И.Б. Аврамова, П.Ф. Выгодовского, А.И. Черкасова и А.Ф. Бригена фельдъегерю Непорожневу с жандармами для отправки в Сибирь. Подобно другим женам декабристов, С. М. Бриген просила Николая I о позволении следовать за мужем в Сибирь. Царь разрешил, но с условием оставить детей в России. Переступить через разлуку с четырьмя малышами возрастом от полугода до пяти лет Софья Михайловна не смогла.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Бриген Александр Фёдорович.