© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Бриген Александр Фёдорович.


Бриген Александр Фёдорович.

Сообщений 11 страница 20 из 26

11

1.3. Чита и Пелым

В начале марта 1827 г. государственные преступники И.Б. Аврамов, А.Ф. Бриген, П.Ф. Выгодовский и А.И. Черкасов, «не останавливаясь день и ночь, по самой ужасной дороге, в железах, по большей части в открытых санях», добрались до Тобольска. Еще месяц ушел на дорогу до Иркутска, куда ехали вначале «в санях по грязи», а после Красноярска - в обывательских телегах и с «тощим желудком, ибо нечего есть, даже чаю не в чем напиться». Наконец, 15 апреля, преодолев за два месяца свыше шести с половиной тысяч верст и миновав 12 губерний, 35 городов и 284 почтовые станции, партия арестантов прибыла в Читинский острог. Ненамного их опередивший А.Е. Розен вспоминал:

«Мы не могли видеться с товарищами, прибывшими в Читу прежде нас; они жили в другом временном остроге, также за частоколом; стража окружала нас днем и ночью, а от вечерней до утренней зари запирали наши комнаты на замок. Чрез два дня приехала к нам другая партия наших: Лихарев, Кривцов, Тизенгаузен и Толстой. После них чрез два дня еще Люблинский, Выгодовский, Лисовский и Загорецкий, а за ними, через два дня, фон дер Бригген, Ентальцев, Черкасов и И.Б. Абрамов 2-й. Нам было тесно, но не скучно: цепи наши не давали нам много ходить, но по мере того как мы стали к ним привыкать и приучились лучше подвязывать их на ремне, или вокруг пояса, или вокруг шеи на широкой тесьме, то могли ходить в них даже скоро, даже вальсировать. Между домиком и частоколом было пространство в две сажени шириною, по коему прохаживались несколько раз в день. В апреле дни были довольно теплые, но ночи были холодные.

В конце мая оттаяла земля настолько, что можно было приняться за земляную работу. 24 мая, поутру, нас вывели с вооруженным конвоем на открытое, просторное место, где встретили товарищей, приведенных туда же из другого острога. Свидание было радостное, оно повторялось дважды в день, поутру от 8 до 12 часов, а после обеда от 2 до 5 часов. На площадке лежали заступы, кирки, носилки и тачки. Первая наша работа началась тем, что мы сами вырыли фундамент к новой нашей темнице и ров в сажень глубины для частокола в пять сажень вышиною. <…> Каждый день, кроме дней воскресных и праздничных, в назначенный час входил в острог караульный унтер-офицер с возгласом: «Господа! пожалуйте на работу!» Обыкновенно выходили мы с песнями хоровыми, работали по силам, без принуждения…»

К осени был выстроен большой каземат с пятью отделениями, способный принять всех содержавшихся в Чите декабристов. Узников все еще держали в цепях, к тому же с 9 часов вечера и до пробития зари запирали без дозволения зажигать свечи. Казалось бы безнадежно убитое сумеречное время декабристы научились использовать с максимальной пользой, создав «каторжную академию», в которой автор 5-томной «Истории царской тюрьмы» профессор М.Н. Гернет увидел начало «образования при тюрьмах свободных университетов и курсов самообразования».

Одним из занятий в «академии» было изучение иностранных языков. «Мы учились по методе взаимного обучения, - рассказывал М.А. Бестужев, - так, напр., польскому и латынскому языку я учился у поляка Рукевича, итальянскому - у Поджио, английскому - у Чернышёва, испанскому - у Завалишина, уча их, в свою очередь, тем языкам, в которых уже сделал успехи».

Об этом же писал А.Е. Розен: «Образованность умных товарищей имела большое влияние на тех из нас, которые прежде не имели ни времени, ни средств обогатиться познаниями. Некоторые из наших начали учиться иностранным языкам, из них изумительные успехи сделал Дм[итрий] Ир[инархович] Завалишин 1-й, который, кроме греческого и латинского, научился писать и выражаться на тринадцати языках; для важнейших из них находил он учителей между товарищами…». Полиглот Завалишин, вспоминая своих «учителей между товарищами…», называл в их числе и Бригена: «Я  сам занимался по латыни с Бриггеном и Никитою  Муравьёвым…».

Переписка читинским узникам была запрещена, поэтому известия о них родные получали через «декабристок» - нескольких мужественных женщин, последовавших за мужьями в Сибирь. Так, Мария Николаевна Волконская (жена декабриста С.Г. Волконского) сообщала деверю - малороссийскому генерал-губернатору князю Н.Г. Репнину о том, что А.Ф. Бриген очень горюет, не имея сведений о жене и детях. Репнин передавал эту весть М.П. Миклашевскому, с которым был дружен, а тот, вероятно, извещал об этом свою дочь - жену Бригена.

Через год закончился каторжный срок у осужденных по VII раз ряду. Осужденный по II разряду Н.В. Басаргин вспоминал:

«В апреле месяце 1828 года последнему разряду сосланных в работу окончился срок (они были осуждены на два года, а в коронацию им убавили еще год), и потому их отправили на поселение. <…> Вот имена отправленных в этот год на поселение: Кривцов, Аврамов 2-й, Чернышев, Лисовский, фон Бриген, Ентальцев, Тизенгаузен, Лихарев, Загорецкий, Черкасов и Выгодовский. Им назначены места для водворения в самых северных частях восточной и западной Сибири - в Туруханске, Березове и Пелыме».

Так же и осужденный по V разряду А.Е. Розен подтверждал:

«Расстались мы, радуясь за них, что будет им свободнее нас, они - жалея, что покидают нас в узах и за частоколом; но вышло на деле, что нам было лучше, нежели им. Общество умных и честных людей украшает столько же жизнь в тюрьме, сколько общество бездельников может помрачить жизнь на воле. Поселенцам нашим сначала было очень худо в местах отдаленного севера и в одиночестве…»

Все сказанное в полной мере относится к А.Ф. Бригену. В первой половине июня «в железах и с приличным конвоем» он был доставлен в Тобольск (одновременно с А.И. Черкасовым). Из Тобольска 20 числа того же месяца отправлен в сопровождении урядника Баедного и жандарма к месту поселения - в Пелым, куда прибыл 23 июля.

Пелым был заштатным городком на севере Тобольской губернии, на берегу реки Тавды, неподалеку от места впадения в нее речки Пелым («Студеной»  по-мансийски). Жандармский полковник А.П. Маслов, в том же году прибывший в Сибирь для наблюдения «за образом жизни, связями и направлением духа» государственных преступников, писал, что Бриген водворен на поселение «в отдаленном крае, обитаемом вогуличами и окруженном тундрами и болотами, препятствующими почти во всякое время года сообщению, даже промышленники редко проникают в сии пустыни».

Пелым был основан в 1591 г. чердынским воеводой князем Петром Ивановичем Горчаковым как сторожевой пост на Вишеро-Лозьвинском пути в Сибирь, на берегу реки Тавды, ниже устья речки Пелымки. К тому времени атаман Ермак уже перешел через Камень (Уральские горы) значительно южнее, да и до начала строительства Верхотурской государевой (Бабиновской) дороги оставалось всего четыре года. Верхотурский путь получился короче Лозьвинского в восемь раз, поэтому Пелым почти сразу оказался в стороне от всякой дороги (что и отмечал Маслов спустя два с четвертью века). По роковому совпадению в том же 1591 г. в далеком Угличе при темных обстоятельствах погиб царевич Дмитрий, затем последовали восстание горожан и жесточайшее его подавление. Угличане и стали первыми ссыльнопоселенцами Пелыма, который с тех пор и поныне был и остается местом ссылки.

Оковы в Пелыме не нужны: единственный путь отсюда шел по воде, бежать по нему немыслимо. Зато пелымский отдельный заседатель изъял у Бригена оружие, порох и дробь, о чем донес тобольскому губернатору. Губернатор в свою очередь послал запрос генерал-губернатору Западной Сибири генералу от инфантерии И.А. Вельяминову о праве государственных преступников владеть огнестрельным охотничьим оружием. Для поселенцев отдаленных уголков Сибири вопрос не праздный: в хлебозапасных магазинах можно было получить лишь муку, крупу и соль. Генерал Вельяминов переадресовал вопрос в высшие инстанции - в Петербург. Ответ товарища управляющего Главным штабом графа А.И. Чернышёва был неутешителен: император повелел «всем вообще государственным преступникам, на поселение сосланным, воспретить иметь огнестрельное оружие».

В Пелыме Бриген оказался не первым ссыльным декабристом: с конца 1826 г. там находился на поселении «южанин» Враницкий. Василий Иванович Враницкий (1785 или 1786-1832), согласно данным формулярного списка, происходил «из дворян Богемского королевства города Праги». Дворянство отнюдь не означало богатства. Отец декабриста, Ян Враницкий, подобно многим чешским дворянам, занимался пивоварением. Василий с 1793 по 1797 гг. учился в гимназии монахов-пиаристов. Официальное название этого братства - Орден бедных регулярных школ во имя Божьей Матери (Ordo Clericorum Regularium Pauperum Matris Dei Scholarum Piarum). Цель братства соответственно состояла в бескорыстном воспитании христианского юношества. Зародившись в Риме на исходе 16 в., орден быстро распространился по католическому миру.

В чешских землях - на Мораве пиаристские коллегии (гимназии) появились в 1630-х гг. В Праге такая гимназия открылась в 1752 г., в счастливое для пиаристов правление Марии Терезии. В 1773 г. эта императрица, повинуясь папскому запрету ордена иезуитов, преобразовала пражский Клементинум из иезуитского коллегиума в крупный библиотечный центр. При ней же в 1766 г. гимназия пиаристов обосновалась на Панской улице, переименованной в честь этого события в Пиаристскую (с 19 в. - вновь Панская). Выбор учебного заведения для сына пивовара, таким образом, легко объясним: и бесплатно, и почти безальтернативно.

Обучение юного Враницкого пришлось на конец 18 в. - время чешского национального Возрождения, когда «будители» распространяли идеи панславизма и одновременно - антигабсбургские, антигерманские настроения. Пиаристы, в отличие от прогермански настроенных иезуитов, преподавали не только на немецком, но и на чешском языке (два класса немецких, четыре чешских). Учащихся воспитывали в традициях гуманистической педагогики Яна Амоса Коменского. Среди учителей будущего декабриста было немало чешских патриотов-просветителей. Один из них, Ярослав Шаллер (Jaroslav Schaller; 1738-1809), стал автором 16-томника по топографии Богемского королевства.

Вероятно, такое воспитание сыграло свою роль в том, что Враницкий после обучения в Пражской офицерской артиллерийской школе (1803-1804) и недолгой службы в австрийской армии (1804-1805) подал в отставку. Армия тогда переживала период реформ, идеологом и вдохновителем которых был брат императора Франца II, президент гофкригсрата (придворного военного совета) и генерал-губернатор Богемии эрцгерцог Карл Австрийский-Тешен. А уже в 1806 г. Враницкий отправился в Пруссию, где вступил прапорщиком в русский Севский мушкетерский полк, в составе которого принял участие в сражениях с французами при Прейсиш-Эйлау и Гейльсберге.

«Служив отлично-благородно», участвуя в войнах и получая ордена, В.И. Враницкий дослужился до полковничьего чина. В ноябре или декабре 1824 г. он был принят в Южное общество полковником И.С. Повало-Швейковским, уверявшим, что цель общества «состоит в уничтожении злоупотреблений, существующих в правлении России и в требовании у Государя конституции». Узнав затем от руководителя Васильковской управы подполковника С.И. Муравьёва-Апостола, что «цель общества есть требовать конституцию вооруженною рукою», Враницкий возразил, что «в таком случае отказывается от личного участия, ибо он присягал на верность службы своему Государю». В итоге из тайного общества он не вышел, хотя и активной роли не играл.

Впрочем, с Враницким как с соратником имели встречи и разговоры практически все лидеры «южан»: С.И. Муравьёв-Апостол, М.П. Бестужев-Рюмин, П.И. Пестель, С.Г. Волконский. Князь Волконский, в частности, просил Враницкого служить посредником в знакомстве с представителем польского Патриотического общества на Украине графом Петром-Станиславом Мошиньским (Мошинским).

Будучи осужден по VIII разряду, В.И. Враницкий, минуя каторгу, сразу попал в Пелым. Это его и сгубило. В России у ссыльнопоселенца родственников не было, отец в Праге и сам бедствовал. Вчерашнему полковнику пришлось довольствоваться оплаченной за счет казны квартирой и солдатским пайком или денежным эквивалентом последнего в размере 4 руб. 35 коп. серебром ежемесячно (в реальности выдаваемым нерегулярно). Упомянутый жандармский полковник Маслов докладывал начальству о Враницком в 1828 г.:

«Сей преступник повергнут в столь крайнее расслабление и уныние, что он с трудом оставляет постель. Пища его состоит только из черного хлеба и кваса. <…> Враницкий никогда не просит пищи, и когда хозяйка не приносит ему хлеба, он по целым суткам ничего не ест».

Очевидно, Бриген пытался помочь несчастному товарищу. В письме жене от 1 сентября 1830 г. он сообщал, что получил от сестры «8 фунтов чаю, из них 1½ отдал Враницкому». В июле того же 1830 г. граф П. Мошиньский, отбывавший ссылку в Тобольске, человек весьма состоятельный, обратился с прошением к главному начальнику III отделения и шефу жандармов графу А.Х. Бенкендорфу о дозволении своей супруге ежегодно перечислять по 1 тыс. руб. как самому Враницкому, так и его отцу в Прагу. Уже в августе вопрос был решен положительно, но упрямец Враницкий, в том же месяце получивший перевод «в другой город, поюжнее» - в Ялуторовск, от помощи отказался. В Ялуторовске на исходе 1832 г. он и скончался. Могила его не сохранилась, но в 1992 г. на старом городском кладбище в память о декабристе был установлен монумент - белый скорбящий ангел.

Материальное положение А.Ф. Бригена было несравненно лучше. Жена ежегодно посылала ему по 1 тыс. руб. ассигнациями и помимо этого единовременно снабдила суммой, достаточной для возведения деревянного трехкомнатного дома с хозяйственными постройками. О переезде к мужу Софья Михайловна начала хлопотать еще в 1827 г. Отправка Александра Федоровича в Пелым заставила ее просить о перемене места ссылки на Пермь или Тобольск, где имелось больше возможностей для воспитания детей. Замены богом забытого угла на губернские центры не последовало, как и самого дозволения на воссоединение семьи. Софье Михайловне не было суждено добраться до Сибири. Но несостоявшееся ее намерение, переданное через поколения, обрело форму семейной легенды. Отзвуки этой легенды слышны в поэме «Прабабушка», сочиненной российским вице-консулом в Египте (до 1917 г.) Иваном Павловичем Умовым (1883-1961):

В загадке странной канула жизнь кроткого царя,
И весть, как пушка, грянула в день страшный Декабря!
О, день злосчастной памяти - четырнадцатый день!
Под шорох снежной замети, вдоль черных деревень,
Подобно стольким странникам, страны изведав ширь,
К свиданию с изгнанником Вы ехали в Сибирь…


Сам «изгнанник» в сохранившемся и уже цитированном письме жене 1830 г. убеждал жену, а возможно, и самого себя в том, что дела не столь уж плохи:

«Благодаря и тысячу раз благодаря книгам, посланным тобою, - писал он, - большая часть дня проходит очень хорошо в чтении, небольшая часть дня посвящена прогулкам, чтобы дать немного движения телу. Я очень люблю бывать на воздухе, погода стоит хорошая, я иду на свою лестницу, построенную в виде балкона, и оттуда, устав от чтения, гляжу на берега Пелымки, очень живописные. Так как в Пелыме я живу совсем один, без общества, то мне пришлось привыкнуть разговаривать с самим собой, со своим воображением и чувствами. Эта скука, которой было бы достаточно, чтобы раздавить кого-либо другого, легко переносится мною, и я могу благодарить бога за высокую организацию, которой  он меня наделил».

Однако сколько бы он ни бодрился, холодный и сырой Пелым губил его так же, как и Враницкого. Уже в 1831 г. исправлявший должность тобольского губернатора председатель губернского правления П.И. Кириллов доносил генерал-губернатору И.А. Вельяминову, что здоровье Бригена настолько расстроено суровым климатом, что и этот ссыльный перестал выходить из дому. Вельяминов отправил ходатайство о переводе Бригена в иную местность Тобольской губернии с более благоприятными климатическими условиями графу А.Х. Бенкендорфу, а тот подал соответствующую записку императору. Николай I оставил на записке Бенкендорфа собственноручную резолюцию: «Начали все проситься, надобно быть осторожнее в согласии на это, в особенности ныне», о чем шеф жандармов уведомил сибирского генерал-губернатора 29 июня 1831 г.

В октябре 1832 г. исполняющим обязанности тобольского губернатора стал бывший основатель ранних декабристских обществ Александр Николаевич Муравьёв (1792-1863), сосланный в Сибирь без лишения чинов и дворянства. Оказавшись на этом посту, Муравьёв не чурался своих товарищей - «государственных преступников». Он встречался в Ялуторовске с А.В. Ентальцевым, В.К. Тизенгаузеном и А.И. Черкасовым, добился возвращения на Украину Петра Мошиньского и вновь возбудил вопрос о переводе Бригена в южную часть возглавляемой им губернии.

В 1833 г. Вельяминов, получив ходатайство Муравьёва с подтверждающим болезнь Бригена медицинским свидетельством, вторично просил Бенкендорфа не оставить вниманием пелымца поневоле. Однако на сей раз шеф жандармов генерал-губернатору даже не ответил. Вместо этого Бенкендорф поставил Муравьёву «на вид неуместность» его ходатайства, так как, по его словам, император «по собственному милосердному побуждению непрестанно оказывает им [декабристам - В.Ш.] облегчение их жизни, даже сверх меры, ими заслуженной, не ожидая ни представлений, ни домогательств о сем».

* * *

«Высокая организация», которой хвалился Бриген, оказалась бессильна против сырого климата, торфяной воды и недоброкачественной пищи, но от скуки душевного одиночества спасала. Уроки профессора Раупаха не прошли даром. Если в Петербурге и Малороссии декабрист штудировал чужие труды по истории, то в Пелыме затеял собственное исследование. «Иногда бывало грустно ему, но скучно никогда; он имел множество умственных занятий, - вспоминал о товарище А.Е. Розен. - Я сохранил несколько занимательных писем его, писанных мне из Пелыма; в одном из них описывает он жизнь Миниха, томившегося там в изгнании двадцать один год, в продолжение всего царствования императрицы Елизаветы. Подробности о том слышал он от детей очевидцев». Действительно, результаты своих исторических изысканий Бриген изложил в двух письмах от 15 ноября 1833 г., адресованных сосланным в Курган товарищам - А.Е. Розену и Н.И. Лореру.

В обильном на дворцовые перевороты 18 столетии Пелыму довелось принять двух именитых невольников. Поздней осенью 1740 г., по словам декабриста М.С. Лунина, «домашнею ссорою немцев» прекратилась «гибельная для России власть Бирона». Генерал-фельдмаршал граф Б.К. фон Миних во главе роты гвардейского Преображенского полка арестовал имперского регента и герцога Курляндии и Семигалии Э.И. фон Бирона. Временщик был заключен в Шлиссельбургскую крепость и после пяти месяцев следствия приговорен к смертной казни четвертованием, замененной вечной ссылкой в Пелым.

Однако Бирон, хоть и в некотором роде приходился Бригену земляком, не вызвал живого интереса у декабриста. Отчасти это можно объяснить недоброй памятью о «бироновщине», но все же в большей степени - краткостью пребывания Бирона в Пелыме. «Он здесь пробыл только 4 месяца», - отмечал Бриген. Декабрист также утверждал, что тюрьма, в которой содержался Бирон, сохранилась, хотя «на другом месте и в виде избы». Изба-темница «после петербургского дворца показалась тесной бывшему регенту империи, и… он с досады на таковую квартиру два раза оную поджигал». В декабре 1741 г. «дщерь Петрова» Елизавета во главе роты все тех же преображенцев свергла с престола младенца Иоанна Антоновича. Последовали неминуемые при каждом перевороте аресты, под которые на сей раз угодил и граф Миних. В том же месяце сильно погорела Биронова тюрьма, уже намеченная «веселой императрицей» для заточения Миниха. И когда в январе 1742 г. его доставили в Пелым (предварительно приговорив к четвертованию и помиловав уже на эшафоте), то вслед полетело распоряжение Сената о возведении новой темницы из «трех покоев теплых с сеньми».

Тем не менее Розен писал о пелымских узниках: «Миних жил в том самом доме, который по начертанному им самим плану, построен был для Бирона; последний чрез год возвращен в Ярославль, на дороге встретил Миниха, который занял его место в Пелыме…». Ссылаясь на Бригена, Розен на самом деле излагал сведения иного источника. Таковым, вероятно, послужили изданные в 1840 г. «Биографии российских генералиссимусов и генерал-фельдмаршалов» Д.Н. Бантыш-Каменского. Этот автор действительно сообщал и о пелымском доме, невольно приготовленном Минихом под собственное длительное заточение, и о дорожной встрече двух недругов в Казани. Неточно указывал Розен и информаторов Бригена, который собирал сведения о Минихе не «от детей очевидцев», а непосредственно от одного такого очевидца. «Я застал здесь 110-летнего старика, который у Миниха живал в услужении, от него много узнал как о самом Минихе, так и о его супруге», - писал Бриген, далее называя и имя: «мой старик Казанцев».

Рассказывать заезжим людям о Минихе старожилу было не впервой: в январе 1826 г. Пелым посетил тобольский чиновник Найденов, которому Антон Васильевич Казанцев (Казанцов) представился 130-летним старцем. Содержание его рассказа позднее было передано чиновником генерал-губернатору И.А. Вельяминову, а в 1842 г. оказалось обнародовано на страницах столичного журнала «Маяк современного просвещения и образованности». Сведения о жизни Миниха в Пелыме, записанные Найденовым и Бригеном, не противоречили не только друг от другу, но - что еще показательнее - и письмам самого Миниха.

Помимо Казанцева, Бриген упоминал и других пелымских старожилов, помнивших Миниха. «Нынешнего году умерла здесь старушка Пономарева, которая жила у ней [супруги Миниха Барбары-Элеоноры - В.Ш.] в прислугах», - писал он товарищам. Ниже сообщал еще об одном пелымце, увезенном в 1762 г. Минихом в Петербург, а после вернувшемся и умершим «года два тому назад», т. е. уже при Бригене. Однако на этих стариков ни декабрист, ни чиновник не ссылались: вероятно, их память не была столь ясна, как у Казанцева. «Со смерти Казанцева не стало более современных свидетелей эпохи Миниха; нынешние же жители мало заботятся о том, что было прежде», - горестно замечал Бриген, называя себя «единственным хранителем» исторических преданий Пелыма. «История, не осмысленная философически, не дает достаточных знаний», - писал А.Ф. Бриген из Пелыма своей старшей дочери Марии.

13-летняя Мария и 10-летняя Анастасия в это время находились в Императорском воспитательном обществе благородных девиц (Смольном институте). На момент ареста декабриста Марии исполнилось пять лет, Анастасии - два года. Лишившись возможности общаться с детьми лично, отец пытался влиять на их воспитание хотя бы через письма. Не удивительно, что цитируемое послание было полно родительских сентенций:

«Будьте же прилежны, мой милый друг, и не забывайте, что в вашем возрасте время - это неоценимый дар, и его потеря не может быть возмещена никакой ценой. <…> Чтобы с большим успехом исполнять уроки, которые вам преподают, я особенно рекомендую вам, моя дорогая, привыкнуть к порядку и методу, которые заключаются в том, чтобы следовать определенным правилам, легко находимым по размышлении. Только размышляя и тщательно обдумывая, можно уберечься от заблуждений, избежать многих ошибок, а,  следовательно, избежать многих затруднений».

Подобных писем, которые сам Бриген называл «хорошими упражнениями» для дочери, он отправил из Сибири множество, и их содержание даже послужило литературоведу и историку С.Н. Брайловскому материалом для статьи о педагогических воззрениях декабриста.

В 1833 г. был учрежден VII (Сибирский) округ Корпуса жандармов с центром в Тобольске. Первым начальником округа стал А.П. Маслов, который еще в 1828 г. с сочувствием отнесся к пелымским ссыльным Враницкому и Бригену. Теперь Враницкого уже не было в живых, а вот Бригену жандарм сумел помочь. «В это время я был в переписке с хорошим приятелем моим А.Ф. Бриггеном, поселенным в Пелыме, и постоянно уговаривал его проситься к нам в Курган…», - вспоминал Н.И. Лорер.

«Прошу сказать нашим сотоварищам, что если б имел крылья, то вместо письма сам бы прилетел в Курган и их всех обнял», - отвечал Бриген Лореру, да и Розену заодно. В ответ на рапорт А.П. Маслова графу А.Х. Бенкендорфу от 9 марта 1835 г. о том, что Бриген «совершенно расстроил свое здоровье в Пелыме», равно и о том, что он раскаялся и отличается наилучшим поведением, долгожданный перевод был высочайше дозволен. Бенкендорф уведомил об этом генерал-губернатора Западной Сибири Н.И. Сулиму, а тот 30 ноября 1835 г. запросил у Бригена отзыв, куда именно он желает перебраться.

Наконец, 14 марта 1836 г. Бриген прибыл в Курган.

12

1.4. Курган

«Ты пожелаешь также знать о Кургане, - писал Андрей Розен Ивану Пущину осенью 1832 г. - Скажу тебе в нескольких словах, что город не велик, но необыкновенно чист. Оный построен на равнине при левом береге Тобола, текущего извилинами и весьма лениво. Вода чиста и здорова. В городе считают до 2000 жителей, 370 домов, одну каменную церковь и деревянный гостиный двор. Окрестности однообразны, все равнины. В северной стороне города видны местами небольшие озера и березовые рощи. По всем направлениям в близком расстоянии видны деревни с многими ветряными мельницами….»

В своих мемуарах декабрист дополнил картину еще несколькими штрихами: «...три улицы продольные с пятью перекрестными переулками», «мало садов, мало тени и зелени.., одним словом, вид города непривлекателен», «купцы курганские большей частью вели торг на деньги иногородних богатых купцов; они имели на другом берегу Тобола свои заводы - кожевенный, мыловаренный; за городом в березовой роще стояли кирпичные сараи».

В 1836 г. на поселении в Кургане находились шесть декабристов: М.А. Назимов и В.Н. Лихарев (с 1830 г.), И.Ф. Фохт (с 1831 г.), А.Е. Розен (с 1832 г.), М.М. Нарышкин и Н.И. Лорер (с 1833 г.)198. Здесь же проживали две последовавшие за мужьями «декабристки»: Анна Васильевна Розен (урожд. Малиновская) и Елизавета Петровна Нарышкина (гр. Коновницына). Бригена эта маленькая колония приняла со всевозможным радушием. «Мы были чрезвычайно рады его приезду, приобретя в нем нового любезного, умного товарища и собеседника», - вспоминал Лорер. О том же писал Розен: «…к общей радости нашей перевели его в Курган, и он оживил и украсил наш кружок». Взаимно отзывался и Бриген: «места довольно скучные, если бы не общество моих друзей и книги, я бы все время скучал». Существование этого кружка оборвалось неожиданно.

В мае 1837 г., окончивший основной курс обучения цесаревич Александр Николаевич (будущий император Александр II)  был отправлен отцом, Николаем I, в полугодовое путешествие для того, дабы «узнать Россию, сколько сие возможно, и дать себя видеть будущим подданным». Среди одиннадцати экипажей поезда особое место отводилось «коляске его высочества», «коляске генерал-адъютанта Кавелина с доктором Енохиным», «дормезу князя Ливена» и «коляске действительного статского советника Жуковского».

Здесь необходимо опровергнуть одно широко растиражированное заблуждение: строго говоря, поэт Василий Андреевич Жуковский воспитателем будущего «царя-освободителя» не был. Эту должность (а это именно должность, сопряженная с почетом и ответственностью) последовательно занимали два генерала: вначале К.К. Мердер, а затем А.А. Кавелин. Особое значение такой должности в России отмечал французский литератор Франсуа  Ансело: Разумеется, воспитание наследника престола считается делом первостепенной важности в любой стране, независимо от формы правления, но не требует ли оно забот еще более тщательных и внимания еще более пристального при самодержавии? Когда монарх всесилен, когда слово его имеет силу закона, забота о моральных качествах будущего правителя и направление его ко благу есть забота о счастии целого народа, чье будущее всецело зависит от характера одного человека.

Александр Александрович Кавелин (1793-1850) - это тот самый полковой товарищ А.Ф. Бригена, который и принял его в Союз благоденствия. Как же он удостоился такого доверия монаршей фамилии, в то время как его «крестник» по тайному обществу угодил в Сибирь? Кавелин был сыном тульского помещика «самого умеренного состояния». Осиротев, воспитывался родственниками, а в возрасте 10 лет был помещен в Пажеский корпус. Из корпуса вышел подпоручиком в лейб-гвардии Измайловский полк. После ранения на Бородинском поле был переведен в Резервную армию, расквартированную в Герцогстве Варшавском.

В 1816 г. ему дважды присваивались новые звания - штабс-капитана и капитана. А в 1818 г. получил нежданную весть о своем назначении адъютантом к великому князю Николаю Павловичу. «Узнав о подобной службе, он пришел в недоумение, признавая себя для подобной службы вполне неспособным, - сообщается в его некрологе. - Знакомство его досель ограничивалось почти одними товарищами, военными людьми; посещал он один или два дома; большое общество было для него вовсе не известно, а общество дам, по его крайней застенчивости, недоступно».

Кавелин просил полкового командира доложить все это великому князю и отказывался от такой чести. Николай оценил скромность офицера и утвердил назначение. 14 декабря 1825 г., в день восшествия Николая Павловича на  российский престол и восстания декабристов, Кавелин с самого начала был подле нового императора. «Возле и кругом [Николая I - В.Ш.] в то время было чрезвычайно мало лиц известных: сколько помню, новые флигель-адъютанты Кавелин и Адлерберг, дежурный генерал Потапов, мой отец, несколько офицеров, как и мы, попавших сюда случайно, завлеченных движением, шумом», - писал А.П. Башуцкий, адъютант столичного генерал-губернатора М.А. Милорадовича.

В тот день Николай доверял Кавелину самые сокровенные задания: «Адъютанта моего Кавелина послал я к себе в Аничкин дом, перевести детей в Зимний дворец»207. Оторвав 7-летнего цесаревича Александра от раскрашивания литографической картинки, Кавелин усадил его и Мердера в извозчичью карету и доставил к дворцовому крыльцу. С Кавелиным Николай послал и прощальное письмо графу Милорадовичу, умиравшему от раны, полученной на мятежной площади. С Кавелиным же Милорадович отослал царю ранившую его пулю: «Доложите его величеству, что я очень рад, принося ему и отечеству на жертву свою жизнь. Это всегда была участь моя». Однако уже 26 декабря Кавелину пришлось подать монарху «объяснительную записку», поскольку перестала быть тайной его собственная причастность к декабристскому движению. Кавелин писал:

«В 1818 году, когда гвардия возвратилась из Москвы, Годеин 2-й и Приклонский предложили мне вступить в общество, коего цель благотворительность. Я скоро решился на то, во-первых, потому что предложившие мне и большая часть названных членов поведением своим тогда, образом мыслей и даже разговорами были таковы, что и самому недоверчивому нельзя было опасаться со стороны их каких-либо злых замыслов, во-вторых, что подобные общества в России запрещены не были и вредные действия оных еще не обнаружились».

Сами имена принявших Кавелина должны были свидетельствовать в пользу его невиновности. Николай Петрович Годеин (Годейн) - такой же флигель-адъютант императора, доказавший свою преданность 14 декабря. Николай Михайлович Приклонский с 1819 г. находился в отставке по домашним обстоятельствам. Оба - полковники Измайловского полка, ветераны Отечественной войны и заграничных походов. Участие обоих в тайном обществе высочайшей волей оставлено без внимания. Кавелин заверял:

«Вскоре мы перестали собираться и даже забыли о сем сословии, но начавшиеся в Европе беспокойства от подобных обществ напомнили нам об опасности быть невинно слепыми орудиями какого-нибудь злонамеренного честолюбца. Будучи мало знаком с другими членами кроме нашего отделения, я поехал к полковнику Глинке, которого знал за благонамеренного, честного и умного человека, объявил ему наше сомнение и желание взять обратно мою расписку [о принадлежности к обществу и о сохранении этого в тайне - В.Ш.]. Он сказал, что большая часть из известных ему членов были моего мнения и потому общество сие уничтожено, и расписки все сожжены».

Кроме Ф.Н. Глинки никто из составлявших вместе с Кавелиным одно отделение и названных им декабристов (А.Д. Башуцкий, Н.П. Годеин, Г.И. Копылов, П.И. Кошкуль, А.Я. Миркович) не пострадал. Записку завершают слова:

«…решительно и с совершенно спокойной совестью пред богом и пред вашим величеством могу объявить, что никаких связей с злонамеренными не имел и прежде еще, нежели осыпан был особенными благодеяниями вашими, ни поступками, ни даже словами не действовал против законной власти, и никто  из злодеев не смел мне и предлагать никогда что-нибудь на сие похожее».

Членство А.А. Кавелина в Союзе благоденствия подтвердили многие декабристы (А.Ф. Бриген, И.Г. Бурцов, М.И. Муравьёв-Апостол, Н.И. Кутузов, Ф.Н. Глинка, Ф.П. Толстой, И.П. Шипов, С.П. Трубецкой, И.А. Долгорукий, А.Я. Миркович). Граф Ф.П. Толстой с подсказки великого князя Михаила Павловича вспомнил об участии в Союзе не только А.А. Кавелина, но и одного из его братьев. Бриген сообщил, что Кавелин и Годеин были учредителями и руководителями управы в Измайловском полку и приняли в тайное общество его самого. Но и эти сведения ни Годеину, ни Кавелину, ни братьям последнего нимало не повредили. В день казни декабристских лидеров, 12 июля 1826 г., Кавелин присутствовал на встрече царской четы с прусским принцем. В 1830 г. генерал-майор Свиты А.А. Кавелин стал директором воспитавшего его Пажеского корпуса. В 1833 г. он напутствовал выпускников корпуса следующими словами:

«В отношении к начальству: лучшее средство заслужить уважение его и избежать взысканий и неудовольствий есть исполнять строго и со всей точностию все, что по службе предписано в мирное и военное время. <…> Нечего нет смешнее, как видеть молодого офицера, едва умеющего управлять взводом, позволяющего себе осуждать правительство старших и судить о всем с уверенностию и самонадеянностию, хотя и без дурного намерения. Это есть верный признак или недостатка ума или излишнего тщеславия высказать его; обыкновенно начальники и товарищи благомыслящие заключают о таковых с невыгодной стороны».

Звучит словно прощание с декабристскими порывами своей юности и как предостережение новому поколению. О том, что это не произнесенные по случаю слова, а искреннее убеждение, свидетельствует близкий по смыслу совет собственным детям в 1840 г. Император педагогическую методу Кавелина оценил и 5 мая 1834 г. назначил воспитателем 16-летнего цесаревича Александра вместо тяжело заболевшего Мердера. В 1822 г. Кавелин уже отказывался от этого поста, ссылаясь на свою неспособность. На этот раз воля Николая была непреклонна. Кавелин с семейством переселился в Зимний дворец и с этого момента почти неотлучно находился при цесаревиче.

И вот спустя три года после принятия ответственного поста и одиннадцать с половиной лет после декабристского восстания бывший член Союза благоденствия А.А. Кавелин по прихоти воспитанника встретился с осужденными товарищами. 5 июня 1837 г. путешественники прибыли в Курган. Еще будучи в Тобольске, цесаревич взял у генерал-губернатора Западной Сибири князя П.Д. Горчакова список курганских декабристов. Одновременно генерал-губернатор распорядился не допускать до наследника престола «государственных преступников, поэтому местное начальство известило декабристов, чтобы они сидели дома во время пребывания наследника».

Прибыв в Курган, Александр удивился, не видя никого из них в толпе встречавших. Василий Андреевич Жуковский обещал своему державному воспитаннику, когда он ляжет почивать, пойти повидать своих старых знакомых, но его высочество пожелал, чтоб он немедленно исполнил это… - писал Н.И. Лорер. - «Где Бригген?» - спросил Василий Андреевич и хотел бежать к нему, но мы не пустили и послали за Бриггеном. Когда он входил, Жуковский со словами: «Друг мой Бригген!» кинулся к нему на шею.

Из всех курганских декабристов один А.Е. Розен рискнул обратиться к цесаревичу с просьбой:

«…принял меня генерал-адъютант А.А. Кавелин и объявил напрямик, что невозможно исполнить моего желания, что в инструкции запрещено допустить меня, что я могу передать прошение, которое он сам вручит наследнику. Узнав, что я не имел письменного прошения, спросил меня, о чем я желаю просить. Я ответил, что для себя собственно ни о чем не могу просить, потому что в беспомощном больном состоянии не могу ни пользоваться милостью, ни заслужить ее, но желал просить государя-цесаревича за жену и за детей, чтобы они не были покинуты и забыты, когда меня не будет с ними. Генерал Кавелин советовал мне тотчас написать прошение и доставить ему чрез полчаса до обедни, потому что прямо из церкви поедут в дальнейший путь. В сенях он приказал ожидавшему тут священнику начать обедню в шесть часов и отслужить ее поспешнее, дабы они в тот же день успели прибыть в Златоуст к ночлегу, с лишком за 200 верст».

Ход дальнейших событий историк С.Ф. Уваров описывал в своем дневнике так: «К счастью, будущий самодержец [остался] на завтрашнюю литургию (это была Троица). У обедни его окружали декабристы - вел[икий] кн[язь] между Жуковским и Кавелиным…, среди жертв отцовской жестокости проливал слезы…». Очевидно, первоисточником сведений стал дядя историка - ссыльный декабрист М.С. Лунин, а Уваров получил их от матери - Е.С. Уваровой, родной сестры Лунина. Однако сам Лунин в это время находился за тысячи верст от Кургана - в Иркутской губернии. Уваровская информация прошла через многие руки и нуждается в уточнении. Так же, очевидно, приукрасил картину и биограф Александра II, С.С. Татищев, писавший, что его герой «в Ялуторовске и Кургане… видел поселенных там декабристов и обнадежил их ласковым словом». Участник события Н.И. Лорер описал его проще:

«По окончании обедни наследник пристально посмотрел на нас, поклонился и вышел из церкви. Экипажи были готовы, он сел в коляску с генерал-адъютантом Кавелиным, перекрестился и уехал в дальний путь - в Россию».

Более сильные эмоции вызвало у Лорера поведение Кавелина:

«Два совершенно различных человека сопутствовали наследнику в качестве руководителей и наставников: Жуковский и Кавелин. <…>  Бригген… служил с Кавелиным в Измайловском полку, они были товарищами, друзьями, оба капитанами и ротными командирами, и Бригген принял даже роту от Кавелина, когда сей последний был назначен адъютантом к в[еликому] к[нязю] Николаю Павловичу. При этом случае Кавелин сознался Бриггену, что в ротном ящике недостает 6 тыс. рублей, им промотанных, но Бригген внес свои собственные и дал товарищу квитанцию в принятии роты. К тому же надобно прибавить, что сам Кавелин принял Бриггена в члены тайного общества. После таких дружеских, близких отношений так ли должны были встретиться старинные друзья, из которых один возвысился, а другой пал? Кавелин даже не спросил о Бриггене и когда узнал его в церкви, то только кивнул ему головой, на что, конечно, Бригген отвечал тем же. Какая разница с Жуковским! И этот достойнейший человек делит свои заботы о сердце наследника с бездушнейшим человеком!»

Немая встреча двух декабристов-измайловцев была описана и А.Е. Розеном:

«В церкви Кавелин увидел старого товарища и однополчанина своего - А.Ф. фон дер Бригена и приятельски кивнул ему головою; он же его принял в члены тайного общества. Впрочем, подобные встречи случались довольно часто; один шел одной дорогой, а другой - другою, но все оставшиеся на свободе действовали прямо, честно, человеколюбиво, а если кто из них натягивал струны слишком круто, то, вероятно, из усердия и преданности царю и отечеству, а не из жестокости или грязной корысти».

Розен словно выступал защитником Кавелина от беспощадного пафоса Лорера. Тогда же цесаревич отправил венценосному отцу письменную просьбу о смягчении участи декабристов. Большое письмо царю послал и Жуковский, убеждая «даровать всепрощение несчастным, осужденным по заговору 1825 года». И уже 22 июня, на дороге к Симбирску, поезд наследника встретил фельдъегерь с ответом. Александр Николаевич прочел, перекрестился и обнял Жуковского и Кавелина - друга декабристов и их былого сочлена.

Царская милость «в ознаменование пребывания его высочества в Кургане» заключалась в сокращении сроков ссылки, в разрешении поступать на гражданскую службу, но для курганских декабристов обернулась зачислением в рядовые действующей армии («этим господам путь в Россию ведет через Кавказ»). Тогда же на Кавказ солдатами были отправлены: из Ишима - А.И. Одоевский и из Ялуторовска - А.И. Черкасов. «До сегодня непостижимо для меня, почему фон дер Бриген не был включен в число освобожденных от изгнания ходатайством цесаревича, когда Кавелин мог всех более к тому содействовать…», - удивлялся А.Е. Розен. Затем дописал поверх рукописи: «Дело разъяснилось позднее: он незадолго перед тем просился в гражданскую службу и получил должность в земском суде».

Нельзя сбрасывать со счетов и возраст Бригена: ему уже 45, он старше своих курганских товарищей. Остался в Кургане и 43-летний И.Ф. Фохт, получивший перевод на Кавказ, но не поехавший из-за проблем со здоровьем. Сам Бриген рассуждал в письме супруге от 10 сентября 1837 г.: Может быть, вспомнили, что я офицером служил войну 12 года, я был подпоручиком Измайловского полка в сражении под Бородином, а этому уже минуло четверть столетия, не знаю, поэтому ли или к чему другому, но по какой бы причине ни было, я в душе своей скажу спасибо за то, что меня оставили в покое. А несколькими строками ниже подтвердил версию Розена:

«Тяжело и очень тяжело будет для меня, если вместо того, чтобы воротиться в семейство мое, о чем ты хочешь просить, меня из сибирской ссылки отправили бы в кавказскую».

Действительно, 19 декабря 1837 г. Софья Бриген обратилась к цесаревичу с прошением о переводе мужа «не на Кавказ в военную службу, где, он пишет, по летам и истощенным силам своим служить и заслужить себе монаршую милость уже не может, а определить его по какой угодно части к служению ближе только к семейству нашему». Прошение оказалось успешным наполовину: 23 января 1838 г. «государь император высочайше разрешить изволил употреблять фон дер Бригена на службу по делам гражданским с званием канцелярского служителя, но не иначе как в Сибири». И уже 11 апреля А.Ф. Бриген делился новостью с бывшим полковником и настоящим рядовым Навагинского пехотного полка М.М. Нарышкиным:

«…я теперь канцелярист Курганского окружного суда, куда я по желанию моему определен. Я бы мог иметь место позначительнее в Тобольске и даже с порядочным жалованием, но здоровье мое, которое начинает мне изменять, побудило меня предпочесть Курган Тобольску; испытав в продолжение 7 лет сырую атмосферу пелымских болот, я не хотел бы опять подвергнуть себя таковому же климату в Тобольске...»

Полученное в январе 1838 г. высочайшее соизволение об определении Бригена на гражданскую службу вызвало у сибирской администрации ряд вопросов. Следует ли приводить его к присяге на верность службы? К какому разряду канцелярских служителей причислить? Подлежит ли отныне досмотру его переписка? По докладу графа А.Х. Бенкендорфа Николай I высочайше повелел Бригена вновь привести к присяге, причислить к 4-му разряду канцелярских служителей, переписку перлюстрировать и далее, да и за самим ссыльным иметь постоянное и бдительное наблюдение. Эти высочайше утвержденные правила послужили прецедентом при приеме в гражданскую службу иных государственных преступников. В августе 1837 г., когда товарищи по ссылке убыли на Кавказ, на попечении А.Ф. Бригена остались их спешно оставленные дома. Дом М.А. Назимова в октябре в 1838 г. купил декабрист П.Н. Свистунов, живший в Кургане с января. В том же 1838 г. в этот город переехал член Южного общества  «старик Башмаков» Флегонт Миронович.

Дом М.М. Нарышкина А.Ф. Бриген рассчитывал продать М.А. Фонвизину или С.П. Трубецкому в случае их перевода в Курган (какового не состоялось). «Ты звал нас в свою сторону и описывал удобства, если не прелести Кургана. Но не от нас зависело избрать себе место жительства…», ‒ отвечал Бригену Трубецкой из иркутского села Оёк. Не оправдалась надежда и на переезд братьев Никиты и Александра Михайловичей Муравьёвых. Зато в 1840 г. в Кургане обосновался И.С. Повало-Швейковский. В 1841 г. Свистунов перебрался в Тобольск, получив дозволение на службу в одном из присутственных мест. В следующем году в Кургане поселились Н.В. Басаргин и Д.А. Щепин-Ростовский. С марта 1845 г. по январь 1846 г. здесь также жил больной В.К. Кюхельбекер, на краю могилы ведший с Бригеном живые споры-разговоры.

Дом М.М. Нарышкина, по отзывам современников «лучший во всем городе», нравился самому А.Ф. Бригену. В письме домохозяину от 11 апреля 1838 г. он рассуждал: «...может быть, я и сам перейду в одну половину, [но] признаюсь, мне тяжело расстаться с моею квартирою, которая для меня тесна, хотя и много имеет других удобностей». В итоге дом Нарышкина арендовал Курганский областной суд, и Бригену, как судейскому чиновнику, там была выделена служебная квартира.

С тесной квартирой Бригену пришлось расстаться еще и потому, что одиночество его закончилось: ссыльный сошелся с крестьянкой соседней с Курганом деревни Рябковой - Александрой Тихоновной Томниковой (Темниковой; 1819 г. р.). Уже 4 ноября 1839 г. она родила Бригену дочь Екатерину.  За первой дочкой последовал сын Иван, родившийся 8 июля 1841 г. и умерший 20 июля 1842 г. Мальчика, появившегося на свет ровно через пять месяцев после кончины брата - 20 декабря 1842 г., вновь нарекли Иваном. 6 апреля 1844 г. родилась дочь Мария и, наконец, 13 мая 1848 г. - сын Николай. Это была бы полноценная семья, если бы не наличие далекой законной супруги и четырех общих с ней детей, а также материальной зависимости от Миклашевских. Новый заседатель окружного суда К.М. Голодников, прибывший в Курган в 1846 г., писал:

Фон-дер Бриген, крестник поэта Державина и женатый на Миклашевской, был статный и красивый мужчина лет 50-ти, довольно высокого роста и с постоянным румянцем на щеках; жил он в флигеле собственного дома, а в капитальном здании помещалась сожительница его, еще не старая и довольно красивая девица с двумя дочками-подростками. Первая семья о семье сибирской ничего не знала.

13

* * *

В феврале 1837 г. на службу в Курганское окружное училище прибыл из Тюмени учитель Александр Гаврилович Худяков (1811-1867). Точнее сказать ‒ вернулся, поскольку с марта 1831 г. и по 1835 или 1836 гг. уже преподавал «без жалования» в приготовительном классе Курганского училища. В первый приезд вместе с ним в Курган перебрались родители, брат и сестра, которую здесь выдали замуж. Во второй приезд Худяков женился сам - на дочери покойного титулярного советника Т.А. Андрюковой.

В Кургане учитель сошелся с М.А. Назимовым, П.Н. Свистуновым, М.М. Нарышкиным и А.Ф. Бригеном. Отношения Худякова с декабристами продолжились и после октября 1842 г., когда он был переведен в Ишим на должность смотрителя трехклассного окружного училища. Заинтересовавшись педагогической методой И.Д. Якушкина, смотритель командировал одного из своих учителей в Ялуторовск, чтобы затем внедрить ланкастерский метод обучения в Ишиме. А в 1838 г. в Петербурге, в типографии Императорской Академии наук была напечатана книга барона М.Ж. Дежерандо «Нормальный курс для первоначальных наставников, или Руководство к физическому, нравственному и умственному воспитанию в первоначальных школах» в переводе А.Г. Худякова. Переводному тексту в издании предшествовало посвящение этого труда министру просвещения графу С.С. Уварову, датированное 1837 г.

В апреле 1838 г. М.А. Назимов писал из кубанской крепости Прочный Окоп И.Ф. Фохту в Курган: Александра Гавриловича попроси уведомить меня об успехах его перевода. Я слышал, что министр был очень доволен трудом его и приказал печатать на казенный счет в пользу переводчика. Радуюсь душевно успехам доброго и старательного этого юноши.

Помимо непосредственной денежной выгоды издание, вероятно, открыло перед Худяковым и новые служебные перспективы: в 1838 г. он стал титулярным советником, в 1839 г. - коллежским секретарем. Александр Бриген, остававшийся в скромной роли канцелярского служителя 4-го разряда, негласно принял в этой работе значительное участие. Я был рад узнать, что вы с удовольствием читаете «О нравственном совершенствовании» славного Дежерандо… - потчевал он педагогическими наставлениями дочь Марию в письме от 17 января 1841 г. - «Нормальный курс для наставников первоначальной школы» этого автора был переведен под моим руководством одним здешним молодым человеком и напечатан.

Книгу «О нравственном усовершенствовании человека во всех возрастах» и другую работу того же автора - «Посетитель бедных» декабрист советовал прочесть дочерям Марии и Анастасии еще в письме от 9 октября 1836 г. Вероятно, именно Бриген навел математика Худякова на мысль о переводе Дежерандо, и неизвестно, сколь детальным было это «руководство» работой переводчика. Переводами для себя или ближнего круга в Сибири (начиная с Читы) занимались если не все, то многие декабристы. Некоторые предпринимали попытки этим зарабатывать.

В 1833 г. член Общества соединенных славян И.Ф. Шимков, «будучи в бедном состоянии», просил разрешения «переводить некоторые издания с французского на русский язык». В 1836 г. В.И. Штейнгейль пробовал опубликовать перевод с польского глав из «Путешествия ляха Ширмы». В 1841 г. И.И. Пущин просил прежнего директора Царскосельского лицея Е.А. Энгельгардта содействовать публикации «Мыслей» Блеза Паскаля в переводе П.С. Бобрищева-Пушкина. Эти просьбы находили понимание и даже поддержку сибирских генерал-губернаторов, но останавливались без удовлетворения в канцелярии III отделения.

Удача с публикацией перевода А.Г. Худякова поманила А.Ф. Бригена перспективой отличиться и заработать на жизнь давно знакомым и любимым делом. Вначале его выбор пал на книгу “The Life of Lorenzo de Medici” британского историка Вильяма Роско (Уильяма Роскоу, William Roscoe; 1753-1831), известного также балладами во славу Французской революции и филиппиками против работорговли. «Я знаю книгу Роско о жизни Лоренцо Медичи. Это очень хорошее произведение…, - одобрил замысел товарища И.Д. Якушкин в письме от 15 декабря 1838 г. из Ялуторовска. - Ваш проект заняться переводом на русский язык я считаю превосходным. У нас перевести хорошую книгу равносильно заслуге написать книгу в другой стране».

Однако, Роско оказался отвергнут курганским переводчиком, и еще пять лет ушло на поиск достойного сочинения. И только 27 января 1844 г. Бриген, наконец, сообщил дочерям Марии и Анастасии:

«Я принялся за работу, которая всецело меня захватила. Это перевод Записок Кесаря на русский язык. Я начал его 17 января и уже дошел до 35 главы первой книги «Галльской войны»… <…> Перевод, который, по всей вероятности, будет закончен лишь в январе будущего года, я намереваюсь посвятить Жуковскому, которого вы любите как поэта, а я, восхищаясь гением, люблю еще более как человека. Этот достойный человек дружбу про являл ко мне всегда, а участие в последний раз, когда я видел его в Кургане, сопровождающего наследника.

Моя работа, насколько я могу судить об этом как лицо заинтересованное, заслужит внимания. Я к ней присоединяю пояснения, что увеличит достоинства перевода. Чудный гений Кесаря, благородный пыл варваров делают эту работу столь привлекательной, что часто во время перевода глаза мои против моей воли увлажняются слезами. Часто мне приходится преодолевать большие затруднения не в понимании латинского языка, на котором я пишу, как на французском, а при переводе на русский язык рассказа Кесаря без значительного уклонения от подлинника. Я принуждаю себя не усердствовать слишком в работе. Первые дни я зачитывался, это меня слишком изнуряло, что, конечно, сказалось на моем здоровье и не могло сопутствовать продвижению работы. Русская пословица «Тише едешь - дальше будешь» - верная».

Почему Бриген отказался от перевода Роско (и, вероятно, еще ряда авторов) в пользу Юлия Цезаря? Сам он ответа не оставил. Однако показательна разница между авторами: Роско - республиканец и противник рабства, Цезарь - пожизненный диктатор, сделавший свое имя титулом и фактически создавший рабовладельческую Римскую империю. В эпоху тайных обществ декабристы считали Цезаря тираном, героем же для них был тираноборец Брут. Кондратий Рылеев (по свидетельству Н.А. Бестужева) утверждал, что в истории «имя Брута стоит выше Цезарева.

Бриген в предисловии к своему переводу характеризовал Цезаря иначе: «Каий Юлий Кесарь, один из величайших полководцев и славнейших ораторов древности…» и, если «с нравственной точки зрения… многие его поступки покажутся… предосудительными; но все эти слабости его должны исчезнуть, как пятна на солнце, при сравнении с великими качествами его души». Не случайно и В.А. Жуковский рассуждал по поводу курганского перевода Цезаря в письме, адресованном в III отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии: «Кто, после двадцатипятилетнего несчастья может так заниматься, как фон-дер Бригген, тот доказывает, что мысли его мирны и что это тяжелое несчастье, заблуждением молодости на него навлеченное, не расстроило, а привело в желаемый порядок его душу». Понятно, что перевод сочинений Цезаря в эпоху Николая I имел больше шансов на публикацию, чем перевод трудов республиканца Роско.

Первая часть перевода записок Цезаря («Записки о войне в Галлии») была готова у А.Ф. Бригена к апрелю 1845 г. Тогда же - 6 апреля - декабрист обратился к новому шефу жандармов графу А.Ф. Орлову с просьбой передать вложенное в конверт письмо В. А. Жуковскому:

«Я бы никогда не отважился обеспокоить ваше сиятельство таким образом, если бы имел сам возможность это сделать; но положение, в коем я нахожусь, должно в этом случае послужить мне извинением. Из письма моего к г-ну Жуковскому изволите вы усмотреть, что я испрашиваю его позволение посвятить ему сделанный мною перевод с латинского языка на русский записок Юлия Кесаря, который я желаю напечатать. Прошу всепокорнейшее ваше сиятельство сделать милость в этом случае исходатайствовать мне позволение исполнить мое намерение, для которого, кажется, затруднений не предвидится, тем более что имя мое останется неизвестным».

Жуковский находился тогда во Франкфурте-на-Майне, куда граф Орлов и переправил письмо Бригена. «По известным причинам имя переводчика, принадлежащего к касте париев, должно остаться неизвестным, - писал ссыльный декабрист, - но, посвятив вам труд мой, самая эта таинственность имеет для меня что-то приятное. Мне кажется, что без этой примеси моей личности приношение мое будет полнее». В первом письме А.Ф. Бригена В.А. Жуковскому упоминались братья Тургеневы: «…по дружеским моим сношениям с Тургеневым, имел я случай от них узнать, что изящные стихи ваши суть только слабый отголосок той высокой невыразимой Поэзии, которая таится в прекрасной душе вашей…».

Отсутствие имени-отчества не случайно, поскольку речь о старшем брате - Николае Ивановиче, декабристе-невозвращенце, заочно осужденном по I разряду. Другой брат поименован полностью: «…Александр Иванович Тургенев, к которому непременно обратился бы, находится в отсутствии…». Однако каким-то образом известие о просьбе Бригена достигло А.И. Тургенева и было передано им брату Николаю.

«В последнем письме своем брат пишет мне, что вы получили письмо от Бриггена, из Кургана! - писал Николай Тургенев Жуковскому 21 июня 1845 г. - Этот человек был моим коротким приятелем; в течение 20 лет, несмотря на все мои расспросы и осведомления, кои случай делал возможными, я никогда ничего не мог узнать о нем обстоятельного. <…> Не можете ли вы доставить ему какого-либо пособия, денег, книг и т. п.? Я с признательностию возвращу вам все, что бы то ни было и сколько бы ни было. <…> К обыкновенным побуждениям вашего сердца прибавьте мысль, что вы сделаете приятное одному из благороднейших людей и вместе чувствительнейше обяжете человека, который, по чистой, старой и беспрерывной привязанности к вам, чувствует, что имеет некоторое право на вашу особенную благосклонность».

Письмо А.Ф. Бригена В.А. Жуковский получил по собственному признанию 19/31 мая. С ответом он, очевидно, колебался до тех пор, пока в его руках не оказалось эмоциональное послание Н. Тургенева. Отказать другу-изгнаннику поэт не мог. Уже 18/30 июня Жуковский отвечал Бригену:

«Сердечно благодарю вас как за дружеские сказанные мне слова, так и за желание ваше посвятить мне ваш перевод Кесаря, на что с благодарностию соглашаюсь. Не предполагаю нимало, чтоб исполнению этого желания и напечатанию вашего перевода было положено какое-нибудь препятствие. Книга ваша доставит полезное чтение для людей военных и в то же время будет замечательным явлением литературным: мы бедны хорошими переводами классиков древних; давно бы пора за них приняться. <…> Один из моих коротких приятелей, теперь находящийся за границею, случился во Франкфурте скоро после того времени, как я получил ваше письмо. Он прочитал в нем то, что вы говорите о вашем переводе Кесаревых записок, и обрадовался, что вы совершили такой труд. Он имеет давно намерение заняться изданием классических книг в России (за что он примется по возвращении в отечество): дело доброе, предпринимаемое не из выгод книгопродавческих, а просто из любви к полезной литературе, дело, в котором и я намерен быть ему помощником.

Вот вам его и с ним вместе мое предложение: не согласитесь ли provisoirement уступить нам рукописи вашего перевода на одно издание с правом пользоваться продажею его в продолжение трех лет по выходе в свет книги. За эту рукопись предлагаем вам теперь 2500 рублей ассигнациями, с тем, чтобы по напечатании книги и по выручке денег, употребленных на напечатание, все, что составят чистый барыш, было доставлено вам. Полагая, что такое предложение будет вами принято, я доставлю немедленно вышеозначенную сумму Леонтию Васильевичу Дубельту; он ее вам перешлет, а вы доставьте ему вашу рукопись, которую он мне отдаст при моем возвращении в Петербург. До моего же возвращения приступать к изданию вашей книги нельзя: будет много ошибок, и Кесарь может на том свете на нас рассердиться».

В том же письме воодушевившийся Жуковский открывал перед Бригеном перспективы их возможного сотрудничества: «После Кесаря вам уже можно бы вступить в борьбу и с великою силою Тацита и с благородным красноречием Тита Ливия». Далее, еще более увлекаясь, поэт развернул программу создания хрестоматии произведений античных авторов:

«Вы же теперь принимайтесь за новый труд; я бы предложил вам две работы: одна - просто перевод одного из классических историков древности, с надлежащими дополнениями и объяснениями; другая (и признаюсь, я предпочел бы эту другую работу): составление избранной библиотеки из древних историков. <…> Эта историческая библиотека составила бы несколько томов и была бы… самым лучшим дополнением изучения древней истории в публичном и домашнем воспитании. <…> На этот запрос отвечайте немедленно: то есть если идея исторической библиотеки вам понравится, то сообщите мне общий план и какие книги вам на первый случай нужны; я постараюсь их вам немедленно доставить».

Письмо из Франкфурта в Курган отправилось через того же посредника, через которого начиналась переписка - через III отделение. Жуковский писал второму человеку в жандармском ведомстве генерал-лейтенанту Л.В. Дубельту, с которым был дружен, которому посвящал стихи и которого в письмах величал «дядюшкой»:

«Прилагая при сем мой ответ на письмо фон-дер Бриггена, доставленное мне вашим превосходительством, прошу вас благоволить, прочитав его, доставить по адресу. Полагая, что не будет никакого препятствия напечатанию книги фон-дер Бриггена, я предлагаю взять на себя ее издание. Книга общеполезная, и я уверен, что перевод фон-дер Бриггена хорош, ибо он умеет владеть русским языком и коротко знаком с латинским. <…> Вы, может быть, спросите, давно ли я знаю фон-дер Бриггена? Я его всего на все видел один раз в Кургане, при моем проезде через этот город с государем наследником. Все наше знакомство ограничено одним часом, который я провел с ним в его курганском домике».

В последних словах Жуковский лукавил, при этом без надежды обмануть «дядюшку». В письме Бригена, прошедшем через руки Дубельта, декабрист изложил историю своего знакомства с поэтом:

«Занятия по службе [в Измайловском полку - В.Ш.] и недосуги столичной жизни лишили меня счастья более с вами сблизиться, когда бывший мне добрый приятель Василий Алексеевич Перовский меня с вами познакомил. Но судьбе угодно было вознаградить дивным образом эту потерю свиданием с вами в Кургане…»

Дубельт был умен и уличать «племянника» в обмане не стал. Тем временем уверенность Бригена в успехе предприятия начала передаваться его товарищам по ссылке. В мае 1845 г., предваряя отправку рукописи Жуковскому, Бриген познакомил с ней Вильгельма Кюхельбекера. Последний нашел, что одна из глав переводного сочинения «очень занимательна и в высшей степени оживлена драматическим интересом».

В том же году Кюхельбекер сам просил у властей дозволения «печатать сочинения и переводы… без означения… имени, дабы изданием оных получить средства к существованию». В начале осени он же правил перевод с немецкого сочинения “Inbegriff”, присланный из Тобольска Михаилом Фонвизиным. «Делайте с ним, что вам угодно, - я уверен, что исправленный вами он будет хорош, - писал М.А. Фонвизин и оговаривал условие переписки текста набело: - Я готов платить переписчику то же, что ему платил Александр Федорович».

Действительно, 20 июля 1845 г. генерал Дубельт писал Жуковскому о высочайшем разрешении на публикацию «Записок Кесаря». Соответственно был извещен об этом и Бриген. В письме от 7 сентября, поздравляя дочь Марию с предстоявшим замужеством, ссыльный отец сообщал:

«Я получил от царя разрешение на публикацию моего Кесаря, но с условием, что в заглавии труда не будет указано мое имя. Это ограничение мне приятно, так как я чувствую себя столь ничтожным [рядом] с этим колоссом античности, что с готовностью воспользуюсь этим предписанием, чтобы отойти в тень».

Через неделю Бриген отправил Дубельту первую часть рукописи вместе с пространным посланием Жуковскому. В последнем декабрист изъявлял готовность заняться переводом на русский язык либо сочинений древнеримского историка Гая Криспа Саллюстия, либо «Истории упадка и разрушения Римской империи» Эдварда Гиббона (Edward Gibbon). Со своей стороны Жуковский, изначально предлагавший приобрести рукопись «Записок Кесаря» за 2 500 руб. ассигнациями, выслал Дубельту треть этой суммы - 714 руб. 26 коп., которые в начале ноября отправились из Петербурга по назначению в Курган. В конце того же месяца А.Ф. Бриген писал своей дочери Марии Туманской: «Второй том моего Кесаря уже закончен, а работа, которой я займусь [далее], еще не определена. Возможно, это будет Саллюстий. Я жду, что мне скажет Василий Андреевич, тогда посмотрим».

Однако отправка второй части затянулась. Жуковский даже заподозрил в задержке «дядюшку» и просил не без ехидства: «…потрудитесь уведомить, что сделалось со вторым томом перевода Кесаревых записок, который был послан Бриггеном и до меня еще не дошел. Может быть, он найдется в вашей канцелярии». Но III отделение было пока не при чем: Бриген выслал обещанное только вместе с письмом от 29 января 1846 г.

«По приказанию вашему отправил я, в сентябре месяце прошлого года, к его превосходительству Леонтию Васильевичу Дубельту первую часть моего перевода Кесаря, теперь посылаю вслед за нею и последнюю вторую, - писал Бриген Жуковскому. - С робкой недоверчивостью к самому себе и к достоинству моего труда я буду ожидать вашего приговора, и почту себя счастливым, если перевод мой на самом деле оправдает то благосклонное внимание, коим вы его заочно удостоили. <…> В конце декабря получил я обещанные вами 2 500 р. асс. Благодарю вас за это щедрое возмездие труда, о достоинстве коего вы только теперь можете удостовериться, увидя, стоит ли он этих денег».

В ответе на это письмо от 1/13 июня Жуковский уже поделом попенял жандармскому ведомству за то, что еще не получил второй части. Впрочем, причин волноваться не видел:

«О переводе вашем и о судьбе его вам теперь пока нисколько заботиться не должно. <…> А вы теперь принимайтесь за новую работу. Вы желаете знать от меня, кого бы я предпочел из двух: Саллюстия или Гиббона? Без всякой остановки говорю: Саллюстия. Можно ли думать о переводе 14 томов Гиббона?»

И тут же, увлекаясь по своему обычаю, не возражал против перевода 24-томной «Всемирной истории» Иоганна Миллера.

Декабристы торжествовали и на все лады нахваливали Жуковского. 4 апреля 1846 г. С.П. Трубецкой сообщал Н.А. Бестужеву в Селенгинск, что Жуковский прислал Бригену «предлинное письмо и не только принял посвящение, но и издание с корректурой на себя». Из Ялуторовска И.И. Пущин писал А.Ф. Бригену 13 сентября того же года: «Басаргин порадовал меня известием о “Кесаре”. По-моему, тут Жуковский действует лучше самого героя. Спа сибо, что он так мило берется быть повивальной бабушкой».

Еще через три дня Бригену писал и Трубецкой из иркутского села Оёк: «Кесарь твой, вероятно, теперь уже в руках Жуковского и готовится явиться в свет. Сопутствую ему желаниями хорошего успеха». Между тем возвращение В. А. Жуковского в Петербург, а вместе с тем и публикация перевода все откладывались. В июне 1847 г., решив из-за болезни жены еще на год остаться за границей, он просил Дубельта быть Бригену «добрым покровителем» и признавался, что не помнит, «где манускрипт второй части Бриггенова перевода Кесаревых записок».

Писал Жуковский и самому Бригену, который в ожидании публикации то впадал «в мучительное раздумие» и начинал «не в шутку жалеть и раскаиваться в поспешной отправке… рукописи», то слал дополнительные примечания к «Кесарю», то рассуждал о будущих переводах (вспомнив, кстати, и о Роско). Продолжал Жуковский посылать Бригену и деньги. «При последнем письме вашем получил я вовсе неожиданно 141 р. сер. и догадался только по надписи на адресе, что деньги эти присланы вами», - писал Бриген 22 августа 1847 г.

Прожив последние двенадцать лет в Германии, В.А. Жуковский скончался в Баден-Бадене в апреле 1852 г. Тщательно подготовленная к печати, состоявшая из двух частей 490-страничная рукопись «Записок Кайя Юлия Кесаря» с посвящением «Василию Андреевичу Жуковскому, душою и стихом поэту и другу человечества», снабженная вступительной статьей и подробными историко-филологическими примечаниями, указателями, картами и схемами военных укреплений, портретом Цезаря и некоторыми приписываемыми ему сочинениями поступила без публикации в фонды Императорской публичной библиотеки.

«Нужно было знать эту прекрасную, совершенно христианскую душу, чтобы суметь оценить все то, что она заключала в себе прекрасного и великодушного, - писал А.Ф. Бриген М.А. Туманской в мае 1852 г. из Туринска. - Воспоминания об его расположении ко мне и интересе, который он проявлял, мне дороги, тем более что случалось видеть равнодушие там, где я надеялся встретить доброжелательность и дружбу, на которые я, как полагал, имел некоторое право, в то время как несравненный Жуковский, с которым у меня никогда не было близких отношений, знал меня только благодаря моей связи с семьей Тургеневых…»

Месяц спустя В.И. Штейнгейль писал А.Ф. Бригену из Тобольска:

«Когда газеты известили о кончине Вас[илия] Андр[еевича], первая моя мысль была - о Вашем лишении, и я вполне выразумел, как оно для Вас чувствительно. Но это непреложность общего закона, разница в том, что сегодня - одного, другого - завтра».

Со смертью В.А. Жуковского прекратилось и поступление денег. Только в 1857 г., уже после объявления амнистии декабристам, А.Ф. Бриген получил письмо от Н.И. Тургенева, в котором к изумлению прочел: «Изъясни мне свое положение. Уведомь также обстоятельно, какие суммы денег дошли до тебя при Жуковском и после его. Теперь я не могу умолчать, что эти суммы были посылаемы мною».

* * *

В 1848 г. Александр Федорович Бриген получил первый классный чин коллежского регистратора и место заседателя в Курганском окружном суде. Еще 21 февраля этого года он жаловался своей дочери Марии Туманской:

«Я по-прежнему ожидаю чина, который мне обещают с 1845 года, но, по-видимому, у этой истории не будет конца, и я умру, словно Моисей, не дойдя до земли обетованной. По получении чина я смог бы поступить в службу, чтобы хоть как-то улучшить свое материальное положение. Я думаю, что князь Горчаков, который был столь любезен в Петербурге, не откажется походатайствовать за меня». А уже 7 октября делился с тем же адресатом радостной вестью: «Я не стану описывать свое путешествие в Омск… Скажу лишь, что князь был очень любезен со мною, и мы говорили о вас и вашей сестре. Он обещал мне дать подходящее место, обещание, выполнения которого я жду еще и до сегодняшнего дня. Я объясняю себе его промедление необходимостью написать по этому поводу в Петербург. С нетерпением жду результатов всех этих хлопот». Предместник А.Ф. Бригена в Курганском суде К.М. Голодников свидетельствовал:

«В 1848 г., получив от правительства разрешение на вступление в государственную службу, он [Бриген - В.Ш.] убедил меня уступить ему занимаемую мною должность заседателя окружного суда и, получив на то мое согласие, отправился в Омск просить об этом генерал-губернатора Западной Сибири кн[язя] Горчакова, с братом которого, Михаилом Дмитриевичем, служившим начальником штаба при кн. Паскевиче, он некогда был хорошо знаком. Просьба его, конечно, была уважена, и он сделался «чиновником», а я заседателем Омского земского суда…»

Ссыльный декабрист И.И. Пущин сообщал 15 января 1849 г. из Ялуторовска плац-майору тюрьмы Петровского завода Я.Д. Казимирскому: «Бригген допущен к исправлению должности заседателя окружного суда ‒ это по его просьбе. Получивши 14-й класс, он ездил в Омск и просил у князя места. Про сто чудеса!»

Александр Бриген не был для генерал-губернатора Западной Сибири князя Петра Дмитриевича Горчакова (1785-1868) одним из тысяч безликих ссыльных. Дочери Бригена, очевидно, встречались с князем в столице, а сам декабрист хорошо знал генерал-губернаторского брата - генерала от артиллерии Михаила Дмитриевича Горчакова (1793-1861). В юности братья Горчаковы начинали службу в гвардейской артиллерии, но после наполеоновских войн, по свидетельству И.Д. Якушкина, были «высланы в армию» за «дерзость» по отношению к бригадному командиру полковнику М.М. Таубе, который «был ненавидим и офицерами и солдатами». «Происшествие это произвело неприятное впечатление на всю армию», - утверждал Якушкин.

Давнишний товарищ Бригена М.А. Фонвизин вспоминал, в какой восторг в 1810-х гг. привело князя М.Д. Горчакова сочиненное его дядей Денисом Фонвизиным и ходившее в списках введение к конституционному проекту292. Наконец, в мемуарах еще одного ссыльного декабриста, С.П. Трубецкого, Михаил Горчаков назван в числе «оставшихся в России членов общества», занявших «важные должности в государстве». Современный историк П.В. Ильин считает, что этому свидетельству можно доверять, потому что мемуарист был связан с М.Д. Горчаковым по службе. Достойно выглядели и послужные списки братьев-генералов. Князь Петр, служивший в Ермоловскую эпоху на Кавказе, прославился умелым и решительным наведением порядка в Имеретии и Абхазии. Затем оба брата участвовали в войне с Турцией 1828-1829 гг.

В 1836 г. князь П.Д. Горчаков стал генерал-губернатором Западной Сибири и командиром отдельного Сибирского корпуса. Князь же М.Д. Горчаков продолжил воевать, приняв участие в кампаниях: польской 1831 г. (которую начал начальником штаба пехотного корпуса, а кончил исправляющим должность начальника артиллерии армии) и венгерской 1849 г. (в которую был начальником штаба действующей армии). Но именно князю П.Д. Горчакову, изначально столь любезному с А.Ф. Бригеном, предстояло стать его главным недругом. В работах советского периода генерал-губернатор нередко изображался убежденным и истовым гонителем ссыльных декабристов. Очевидно уже потому, что представлял в Западной Сибири государство, за мятеж против которого декабристы и были высланы в этот отдаленный край. Между тем в мемуарах самих декабристов встречаются отзывы, противоположные такой оценке. Так, А.Е. Розен утверждал, что Горчаков оказывал ссыльным «внимание и готовность защитить… от всяких притеснений».

Отношения А.Ф. Бригена и П.Д. Горчакова испортились при рассмотрении дела об убийстве крестьянина Михаила Евдокимовича Власова. События развивались так. Вечером 11 февраля 1849 г. в деревне Степной Чернавской волости Курганского округа проходили масленичные гуляния. Многие были пьяны, а вот положенного прощения обид и примирения с ближними не наблюдалось. Десять человек крестьян - местные Григорий и Павел Власовы, двое Юковых, Яков Лесников, Иван Соколов и приехавшие к ним в гости Воденниковы и Меншиковы, усевшись в одни сани, отправились кататься. Напротив дома крестьянина Ивана Серкова компания заметила идущего Михаила Власова. При этом Павел Власов похвастал перед дружками, что не боится своего двоюродного брата, назвал Михаила «заворуем» и соскочил с саней. Примеру Павла последовал Иван Соколов. Остальные гуляки продолжили путь и лишь саженей через сто, у часовни, кто-то предложил: «Воротимся посмотреть, где двое из нас, которых мы оставили». Павла Власова и Соколова они нашли на прежнем месте, при этом первый из них, садясь в сани, вроде бы обронил: «После меня уже ходить не будет». И веселая компания поехала дальше, «распевая песни» и «заезжая к разным лицам в гости, после чего разъехалась по домам».

На другой день, 12 февраля, был обнаружен труп Михаила Власова. «Голова у него была так сильно разбита, что брызги мозга и крови были найдены на заплоте в расстоянии 12-ти аршин от места, где лежало тело убитого, а в одном месте брызги крови оказались даже на кровле дома Серкова…». Для расследования убийства в Степную прибыл курганский земский исправник Иосиф Иванович Папкевич в сопровождении окружного стряпчего. При проведении допроса Иван Соколов сообщил, что он соскочил из саней вслед за Павлом Власовым, «угадывая будто бы намерение Павла по угрозам» и стремясь «воспрепятствовать ему, Павлу, убить Михайла». Однако воспрепятствовать не удалось: Павел схватил во дворе Серкова деревянный брусок («нащеп»), которым якобы и убил Михаила. Сам Павел Власов «против этого показывал, что он Михайла Власова не убивал и никогда намерения не имел его убить, что похвальных слов, клонящихся к этому, не произносил, что во время гулянки был без памяти пьян и, будучи в таком положении привезен товарищами еще засветло домой, был водворен в дом женою и дочерью».

В Курганский окружной суд дело об убийстве М. Власова поступило 29 марта. В 1849 г. судья Александр Петрович Забелин болел, а его обязанности исполнял заседатель Данила Георгиевич Любченко. Но на тот момент оказался болен и он, почему судейские обязанности перешли к другому заседателю - А.Ф. Бригену. А поскольку в Курганском суде было всего два заседателя, то секретарю Н.П. Рихтеру пришлось принять обязанности заседателя на себя. Сложившаяся ситуация станет яснее, если обратиться к докладной записке Бригена на имя князя Горчакова от 15 апреля 1850 г.

«С самого первого дня поступления в должность и постоянно, не пропустив ни одного дня, присутствовал я в суде, и почти всегда один, - писал декабрист, - потому что окружной судья уже третий год постоянно одержим болезнью, другой заседатель имеет слабость пить и по этой причине каждый месяц от двух до трех недель не присутствует. Секретарь же Рихтер не только чиновник неблагонадежный и неблагонамеренный, но такой человек, которым даже в Кургане все гнушаются». Одновременно с материалами дела в суд поступили два прошения: одно от матери и вдовы убитого М. Власова, другое от жены арестованного П. Власова. Первое из них содержало просьбу отложить заседание, поскольку Папкевич расследовал дело пристрастно, по поводу чего 25 марта уже была направлена жалоба тобольскому гражданскому губернатору.

«Вдова убитого, а вместе с ней и народная молва… называют главным виновником этого убийства Григория Власова, а с ним Петра Юкова, Ивана Соколова, Якова Лесникова, кроме еще других прикосновенных к этому делу лиц, которые все при следствии были допущены как свидетели против Павла Власова, - писал А.Ф. Бриген. - Вдова говорила не мне одному, но провозглашала повсюду. Женщина эта, мать трех малолетних детей, в отчаянии, и речь ее так убедительна, что не допускает сомнения в истине ее слов. Со своей стороны жена Павла Власова, Устинья, сообщала, что еще в декабре 1848 г. Григорий Власов, Юков, Соколов и другие, будучи вооружены топорами и пешнями, вторглись ночью в дом Мих. Власова, но, не успев его захватить, вероятно, для того, чтобы убить, потому что Григорий Власов еще прежде этого грозил убить Михайлу, о чем и было донесено волостному правлению, они в доме его все переломали, за каковой нанесенный ему убыток были присуждены заплатить деньгами». Далее выдвигалось предположение, что «Михайла убил не Павел, но те, которые заблаговременно не только словесно этим грозили, но даже на деле покушались исполнить». Наконец, Устинья Власова отмечала, что на следующий после убийства день шуба ее мужа была дважды осмотрена сельским и волостным начальством, но лишь при третьем осмотре Папкевичем обнажились «кровавые пятна, которые неизвестно откуда появились».

Во время судебного заседания Павел Власов настаивал на своей невиновности. Соколов же вначале повторил прежние показания, но затем, «бросившись на колена и с горькими слезами» заявил, что «все показанное им он взвел напрасно на Павла Власова, что он не видел, чтобы Павел Власов убивал Михайла, что его, Павла, не стаскивал с Михайла, и что он все это показывал по наущению волостного писаря Подорванова». Ввиду открывшихся обстоятельств окружной суд обратился к гражданскому губернатору с вопросом о том, следует ли рассматривать это дело дальше или отправить его на доследование. Тобольский гражданский губернатор действительный статский советник Карл Федорович Энгельке, высказался за второй вариант и назначил чиновника для проведения доследования. Павла Власова и Ивана Соколова освободили из-под стражи. Но тут через голову губернатора дело было истребовано в общее присутствие Совета Главного управления Западной Сибири.

По версии П.Д. Горчакова это мера была необходима, «так как… дошло до сведения Главного управления, что члены Окружного суда ищут только сим способом протянуть дело и дать ему оборот боле согласный с их видами». Каким образом «дошло», генерал-губернатор не уточнил. Бриген же, напротив, именно эту сторону вопроса осветил подробно:

«…исправник Папкевич, видя себе беду неминуемую потому, что при переследовании все упущения бы открылись, обратился к родному брату своему в Омск, который в большой доверенности у его сиятельства кн[язя] Горчакова да к тому же управляет судным отделением, чрез происки коего достиг того, что делу дали совершенно превратный оборот».

Интересные подробности биографии убитого М. Власова открыл курганский историк Н.А. Лапин. Во время знаменитых «картофельных бунтов», 19 апреля 1843 г., волостные власти собрали крестьян в селе Чернавском, дабы обязать их подписками «одному за другим иметь неослабное смотрение, дабы никто из них не мог быть ослушником». В ответ возмущенные крестьяне ворвались в волостное правление, при этом М. Власов «с большим азартом» требовал от писаря И. Подорванова выдачи «секретных бумаг» и «приговора, по которому их насильно подписывают в крепостное владение». Крестьяне даже грозились бросить Подорванова в реку, но писарю удалось скрыться. Эти события историк назвал «восстанием в Чернавской волости», а самого М. Власова - «организатором выступления» и «вожаком повстанцев». По мнению Н.А. Лапина, благодаря Бригену «убийство М. Власова предстало… не как результат пьяной драки, а как зверская расправа сельских властей с непокорным крестьянином», само же дело приобрело «острый социальный характер».

Вывод коллеги был повторен в работах сибирских историков П.И. Рощевского и О.С. Тальской. Очевидно, что тут история прочитана в обратном хронологическом порядке: от убийства М. Власова к его участию в «картофельных бунтах». Более адекватная версия чернавских событий 1843 г. представлена в монографии историка сибирского крестьянства Т.С. Мамсик. Действительно, 19-летний М. Власов (самый молодой из чернавцев, понесших затем наказание) требовал от писаря и головы «секретных бумаг». Наравне с ним в «приступе» на правление участвовали Н. Паршуков, И. Плотников, И. Сорокин (именно он предлагал «бросить в реку» писаря И. Подорванова), А. Головин, Н. Белозеров и другие крестьяне. В целом же движение в волости возглавил учитель Г. Новокрещенов, ездивший к возмутившимся крестьянам Челябинского округа, где списал некие «соблазнительные бумаги», а затем прочел их на общем сходе в Чернавском селении.

Жители Степной и еще четырех деревень составили совместную жалобу на незаконное использование начальством хлеба из запасных магазинов и поручили грамотному крестьянину В. Широносову подать ее монарху или цесаревичу. Обобщая эти данные, Т.С. Мамсик писала: «…хотя волнение крестьян в Чернавской волости достигло значительного накала, масса не поддержала “зачинщиков”, дело ограничилось подготовкой прошения на имя императора».

Называть вышеописанные события «восстанием», а М. Власова «вожаком повстанцев» - явное преувеличение. Следовательно, не скрыто в событиях 1843 г. и объяснения, почему пять лет спустя «сельские власти» могли бы решиться на столь рискованное дело, как организация убийства «непокорного крестьянина». «Сельские власти» для крестьян олицетворялись, прежде всего, двумя выборными должностными лицами: волостным головой и писарем. При этом, если голова избирался на два года, то писарь «при хорошем поведении» мог занимать свое место бессрочно.

Показательно, что историки не пришли к единому мнению, кто был чернавским головой во время «приступа»: по версии Н.А. Лапина - Потаскуев, по версии Т.С. Мамсик - Чернопьянов. Зато Подорванов оставался писарем и в 1843 г., и в 1849 г. Вряд ли питая симпатию к комулибо из участников «приступа», он действительно мог повлиять на показания Ивана Соколова. Главное управление Западной Сибири, судным отделением которого управлял родной брат курганского исправника титулярный советник Александр Иванович Папкевич, изъяло дело об убийстве крестьянина М. Власова из ведения Курганского окружного суда. В Омске следствие, проведенное Иосифом Папкевичем, было признано «удовлетворительным», а действия суда охарактеризованы как «беспорядки».

В Курган «для отобрания от членов Окружного суда объяснения» был командирован чиновник Главного управления Александр Никитич Лещёв (пасынок писателя П.П. Ершова) «с тем, чтобы он, предоставив членам все способы оправдания, не доверял им подлинного дела (в опасении подлога бумаг, чему здесь бывают нередкие примеры), а предоставил нужные выборки сделать при себе».

Одновременно Чернавское волостное правление сделало попытку «взять под караул» вдову и мать убитого, но последняя, по словам Бригена:

«...завопила таким голосом, называя поименно убийц, которые тут же были, что общество, находившееся при этом вместе с волостными начальниками, разбежалось, и она свободно из-за 50 верст пришла в Курган, дабы явиться к г[осподину] Лещёву, чего, однако, не исполнила, узнав, что он не следователь».

В сложившейся ситуации А.Ф. Бриген первые надежды возложил на князя П.Д. Горчакова. В письме на имя генерал-губернатора от 29 апреля 1849 г. он заявил, что «как судья и человек, боящийся бога,… не мог молчать, когда увидел, что вместо виноватых предают на пропятие невинного», сообщил о поддержке своей позиции Любченко и Рихтером, а также выразил уверенность, что «и ваше сиятельство в таком случае не иначе бы действовали». Автор письма разъяснил и какого именно действия ожидал от Горчакова: ...если ваше сиятельство назначит тайно и внезапно благонадежного следователя, который поусомнился бы продать свою совесть за шампанское и за деньги… то истина, при значительном числе виновников и лиц, более или менее соприкосновенных к этому делу, непременно и без затруднений откроется.

Но прибывший в августе из Омска советник Главного управления Тыжнов был наделен совсем иными полномочиями, а именно: провести ревизию дел Курганского суда за последние два с половиной года. Одновременно Совет Главного управления, рассмотрев собранные Лещёвым объяснения членов суда, признал их «не заслуживающими уважения» и постановил: «производство Папкевича оставить без преследования,… о переводе сего дела из Курганского в Омский Окружной суд просить Правительствующий Сенат…, а противозаконные поступки членов [Курганского - В.Ш.] Окружного суда передать рассмотрению судебному, но в видах осторожности сей последний пункт оставлен без исполнения до получения разрешения Сената».

Проницательный И.И. Пущин уже 8 июля в письме М.И. Муравьёву-Апостолу предсказал печальный итог: «Вероятно, кончится тем, что переводчика Кесаря самого прогонят, если он слиш ком будет надоедать своею перебранкой с уездной аристократией». Бриген же и в начале ноября утешался надеждой, что его письмо могло не дойти до Горчакова: «…я сильно подозреваю или, лучше, достоверно полагаю, что оно скрадено и до него не дошло, ибо невозможно думать, чтобы, получив такого содержания письмо, князь бы ничего не сделал». Однако и он понимал, что далее медлить с ответными действиями опасно.

«Теперь да позволительно будет спросить, где, кроме Западной Сибири, можно видеть, чтобы главное начальство вместо того, чтобы открыть преступление и защитить невинного, всеми силами упорствовало, чтобы преступление не было открыто, ‒ негодовал он в письме М.А. Туманской от 2 ноября. - И мало этого, еще нападает с особенным озлоблением (вероятно, хорошо заплачено) на целое присутственное место за то, что оно донесло об этом и просило по этому предмету разрешения!»

Той же почтой А.Ф. Бриген отправил письмо с изложением этого дела управляющему III отделением генерал-лейтенанту Л.В. Дубельту. Опальный заседатель просил «вытребовать дело» у сибирских властей и «прислать следователя, который по указаниям вдовы убитого, матери трех малолетних детей, вероятно, откроет истину». При этом признавался, что осмелился написать «по совету Василия Андреевича Жуковского, который в письмах своих выхваляя доброту вашу, мне неоднократно говорил, чтобы в случае надобности прямо обращался к вам».

В 1830 г., только вступая на жандармскую стезю, Дубельт обещал супруге: «…буду опорою бедных, защитою несчастных;… действуя открыто, буду заставлять отдавать справедливость угнетенным, буду наблюдать, чтобы в местах судебных давали тяжебным делам прямое и справедливое направление…». Но с тех пор из подозрительно близкого к декабристским кругам полковника он превратился во второе лицо в жандармском ведомстве, с романтических мотивов переориентировался на ведомственные интересы и за двойственность ответов, за умение, не отказав, не помочь заслужил прозвище «генерал Дубль».

О письме Бригена Дубельт доложил непосредственному начальнику - главноуправляющему III отделением графу А.Ф. Орлову. И, очевидно, он же посоветовал ленивцу Орлову переадресовать дело в Министерство внутренних дел, ничего не сообщив об этом Горчакову. Отношением за №2959 от 12 декабря 1849 г. граф А.Ф. Орлов известил министра внутренних дел графа Л.А. Перовского о «власовском деле». Бригену, казалось бы, повезло.

Граф Лев Алексеевич Перовский (1792-1856) не только приходился родным братом его давнему приятелю Василию Перовскому, но и имел репутацию «либералиста», выступал с проектами ослабления крепостного права и, что здесь особенно важно, в юности состоял в тайном обществе декабристов. Оба - и Бриген, и Лев Перовский - были поименованы в записке о Союзе благоденствия, поданной начальником Гвардейского генерального штаба А.Х. Бенкендорфом на высочайшее имя в мае 1821 г. Правда, первый был причислен к категории «примечательнейших по ревности», а второй назван среди тех, которые «мало-помалу… отстали».

Тут необходимо хотя бы широкими мазками обрисовать политический контекст, в который невольно попала весть о споре ссыльного декабриста с региональной администрацией. В 1848 г. Европу сотрясли революции, в разжигании которых общее мнение винило тайные общества. По убеждению Николая I таковые сохранились и в России. «Либералисты» оказались под сильным подозрением, и для Льва Перовского, учитывая его биографию и репутацию, настало время побеспокоиться о прочности своих позиций. Укрепить их он решил с помощью масштабной политической провокации: если император считает, что в России существует тайное общество, значит, таковое дóлжно изобличить. Так из журфиксов с чтением запрещенной литературы силами МВД было раздуто «дело петрашевцев».

Жандармы оставались в неведении до тех пор, пока рассерженный Николай I не высказал графу Орлову, что «у его ищеек нет нюха, что это - сопливые собаки». Стремясь оправдаться в монарших глазах, III отделение подобным же образом разоблачило оппозиционный кружок в столичном Училище правоведения. Мальчишек-правоведов отдали в солдаты, над «петрашевцами» 22 декабря 1849 г. совершили «обряд казни». Император был удовлетворен, но Орлов и Перовский сильно потеряли в глазах общества и более не желали рисковать репутациями. Показательно, что на рубеже 1849-1850 г. оба сановника и стоявшие за ними полицейские структуры старательно перебрасывали друг другу так называемое дело о «секте коммунистов», раздуваемое пензенским губернатором А.А. Панчулидзевым из неудачного брака своей воспитанницы с молодым Н.П. Огарёвым.

Получив отношение шефа жандармов, Л.А. Перовский незамедлительно послал соответствующий запрос в Омск, зарегистрированный генерал-губернаторской канцелярией 18 января уже нового 1850 г. Спустя четыре дня, 22 января, князь П.Д. Горчаков отправил в столицу сразу два письма - одно Перовскому, другое Орлову. Первое из них посвящено доказательству формальной правомерности действий западносибирских чиновников - от исправника Папкевича до сотрудников Главного управления. При этом ни в самом письме, ни в приложенной к нему «Записке по делу об убийстве крестьянина Курганской округи Михайла Власова» имя Бригена не упомянуто ни разу. Иначе построено послание князя П.Д. Горчакова графу А.Ф. Орлову. Во-первых, оно появилось не в ответ (поскольку III отделение запроса не посылало), а по инициативе генералгубернатора. Во-вторых, Горчаков и не подозревал, что глава МВД информирован его адресатом:

«…по частным сведениям, графом Перовским полученным, якобы допущены Главным управлением с моего утверждения неправильности, клонящиеся к затемнению истины и покрытию подлинного убийцы… В-третьих, здесь князь даже не пытался обосновать справедливость решений своих подчиненных: Защищать пред вашим сиятельством правильность заключения Главного управления и беспристрастность первенствующих здесь административных лиц признаю излишним, потому что состоявшийся по сему делу журнал своевременно представлен в Правительствующий Сенат… Единственной темой этого документа был Бриген: …осчастливленный всемилостивейшим облегчением своей участи по ходатайству родственников, он до того возмечтал о своих связях, что усиливается первенствовать там, куда сослан за преступление и над лицами, обязанными за ним наблюдать; что он мешается в дела ему чуждые, чтобы доказать свою силу; что он вступил в козни против местных властей, наипаче исправника…»

С кем именно, по мнению Горчакова, у Бригена имелись связи, раскрыто далее: «…поступки Бригена мне известны уже с самого возвращения из С. Петербурга и по истине требовали бы укрощения, если бы по его угрозам не ожидал я себе вопросов из С. Петербурга (как то случилось)». Зная о натянутых отношениях МВД и III отделения, Горчаков затевал интригу против Перовского. Здесь же князь подсказывал и желаемое решение по Бригену; «…дальнейшее нахождение г. Бригена в Кургане и при настоящей должности кажется мне вредным…». Отношение П.Д. Горчакова шеф жандармов получил 10 февраля и спустя три дня отписал генерал-губернатору: «…по моему мнению, противозаконные и неуместные действия Бригена ни в коем случае не должны быть терпимы, и потому, находя справедливым и необходимым, чтобы ваше сиятельство постановили об нем решение по высочайше предоставленной вам власти, а меня только удостоили бы уведомлением о вашем насчет Бригена решении…»

Однако и Лев Перовский не горел желанием принимать на себя роль судьи в этом споре. Вынести решение в пользу Бригена означало для него открыто вступиться за былого сочлена по тайному обществу, решить дело в пользу Горчакова - еще раз уронить себя в общественном мнении. Получив отзыв из Омска, он уже 20 февраля переправил «на усмотрение» шефа жандармов не только сам отзыв, но даже «записку по означенному предмету», ранее полученную им от Орлова же.

Кажется, единственными помощниками А.Ф. Бригена в сложившейся ситуации - верными, но не влиятельными - остались ссыльные декабристы. Михаил Александрович Фонвизин, письмом из Тобольска от 28 марта благодарил «за сообщение записки об известном деле» и сообщал, что читал ее вместе с С.М. Семёновым, который «пришел в восторг от вашего юридического таланта». Затем записка была передана тобольскому жандармскому полковнику Карлу Яковлевичу фон Колену, который обещал сообщить ее жандармскому генерал-майору Андрею Александровичу Куцинскому, ведавшему всей политической ссылкой.

Последний, по словам Фонвизина, «теперь правая рука графа Орлова и готовится на место Дубельта». Стоит ли говорить, что относительно Дубельта декабристы выдавали желаемое за действительное, да и Орлову эта информация от сибирских жандармов была малоинтересна. Тогда же Фонвизин передал слух о возможном переводе Горчакова в Петербург: «Князя, говорят, сажают в Государ[ственный] совет. Он, вероятно, уедет из Сибири по просухе и чтобы  не возвращаться». Между тем 30 апреля П.Д. Горчаков посетовал А.Ф. Орлову, что не смеет выселить А.Ф. Бригена из Кургана, поскольку ссыльный определен туда высочайшим повелением.

Смирившись с необходимостью завершить это дело, граф Орлов письменно обратился к Николаю Павловичу по вопросу о высылке Бригена, и император, будучи 1 июня в Петергофе, собственноручно начертал карандашом на рапорте: «Да».

14

1.5. Туринск

30 июня 1850 г. тобольский гражданский губернатор К.Ф. Энгельке секретным предписанием известил туринского городничего А.Д. Водяникова о том, что «государь император по всеподданнейшему докладу отношения князя Петра Дмитриевича [Горчакова - В.Ш.] о нескромном поведении состоящего в должности заседателя Курганского окружного суда коллежского регистратора фон-дер Бригена высочайше повелеть соизволил: Бригена за неуместные его званию суждения и заносчивое поведение перевести в другой город», во исполнение чего генерал-губернатор «назначил г[осподина] Бригена заседателем в Туринский окружной суд на место заседателя Петухова, который переведен к такой же должности в Курган» и приказал немедленно по прибытии декабриста «учредить над ним полицейский надзор». В тот же день была выписана и подорожная коллежскому регистратору от Кургана до Туринска с требованием предоставлять ему на почтовых станциях «по две лошади и с проводником».

Однако и после этого А.Ф. Бригену предстояло прожить в Кургане еще около полумесяца. 10 июля декабрист получил письмо только что вышедшей замуж дочери Любови (Бубеньки) и «в это же самое время» - «извещение о переводе… из Кургана в Туринск». Еще три дня ушло на «разные заботы и хлопоты», и только 14 июля исправляющий должность курганского городничего Р.М. Тарасевич сообщил своему туринскому коллеге А.Д. Водяникову, что «фон-дер Бриген отправлен за присмотром казака Сибирского татарского конного казачьего полка Рабина Алимбаева».

Казаку было выдано подробное «наставление», которым в частности предписывалось: «…отправиться с ним [Бригеном - В.Ш.] до города Туринска, по прибытии туда явиться к городничему и объявить о прибытии г[осподина] Бригена, по таковом же объявлении и принятии г.  Бригена под присмотр полиции,… взять от городничего расписку», а до того - «в пути следования… не делать никаких грубостей,  не дозволяя, однако, заезжать куда либо в сторону от прямого тракта и смотреть, чтобы г. Бриген не имел ни с кем никаких подозрительных сношений». 

Но неукоснительное исполнение служебных обязанностей никогда не входило в число российских добродетелей. Во время проезда через Ялуторовск казак Алимбаев из корысти или по доброте душевной допустил «сношения» конвоируемого А.Ф. Бригена с тамошними ссыльными декабристами: Е.П. Оболенским, И.И. Пущиным, М.И. Муравьёвым-Апостолом, И.Д. Якушкиным, а также вероятно с Н.В. Басаргиным и В.К. Тизенгаузеном. Здесь же Бриген мог посетить могилы А.В. Ентальцева (Янтальцева) и своего несчастного пелымского товарища В.И. Враницкого. Об этих встречах он откровенно сообщал в письмах. «Проездом был я в Ялуторовске, где и провел трое суток с нашими, - писал он М.М. Нарышкину 18 августа 1850 г. - Все они здоровы, постарели, но значительной перемены я в них не нашел, невзирая, что давно их не видел». О том же - законной жене С.М. Бриген: «В Ялуторовске товарищи мои Оболенский, Пущин, Муравьёв и пр. надавали мне интересных книг…».

Что это были за издания, можно судить по дальнейшей переписке: «Организация труда» французского социалиста Луи Блана, «Замогильные записки» - мемуары его консервативно настроенного соотечественника Шатобриана, комплекты журнала «Британское обозрение» и газеты «Век» (“Le Siecle”). Сибирское начальство подобные встречи, разумеется, не одобряло. За десять лет до Бригена, в марте 1840 г., через Ялуторовск ехал другой курганский декабрист - И.Ф. Фохт. В тот раз дома Якушкина, Тизенгаузена, Муравьёва-Апостола и Ентальцева несколько ночей были оцеплены казаками, имевшими приказ не допустить встречи ссыльных с товарищем. Не отличился исполнительностью и туринский городничий А.Д. Водяников. 18 августа губернатор К.Ф. Энгельке требовал от него с нескрываемым раздражением:

«От 30 минувшего июня за №718 я, между прочим, предписал вашему высокоблагородию донести мне с первою почтою о времени приезда в Туринск заседателя тамошнего окружного суда фон-дер Бригена. Не получив на это от вас донесения и усматривая в представлении Губернского правления, что Бриген прибыл уже в Туринск,  я предписываю вам немедленно объяснить мне: почему до настоящего времени не исполнено вами полученное мое предписание о Бригене».

Поскольку же Водяников не поспешил с ответом и на этот раз, спустя десять дней настойчивый немец был вынужден повторить свое секретное предписание. А уже 8 сентября Энгельке выговаривал Водяникову по другому, но опять же связанному с Бригеном поводу:

«Неоднократно я обязывал ваше высокоблагородие немедленно по окончании каждого месяца предоставлять мне… ведомости о государственных преступниках, прикосновенных к происшествию 14 декабря 1825 года, но, несмотря на это, означенные ведомости за июль месяц сего года… до сих пор в Общем Губернском правлении не получены, чрез что произошла остановка в предоставлении той ведомости его императорскому величеству…»

И даже грозился в следующий раз «послать за ведомостями нарочных» за счет туринского градоначальника. Бриген был в переписке аккуратнее и уже 18 августа сообщал Нарышкину:

«20-го июля прибыл я в г. Туринск, где до сего дня еще не устроился. Живу на постоялой квартире и со дня на день ожидаю из Кургана моего человека с вещами и лошадью. <…> Туринск городок довольно порядочный. В нем шесть церквей и женский монастырь, местоположение коего весьма красиво. Ирбит отсюда в 60-ти верстах, а Пелым, прежнее мое местопребывание… в 350-ти верст[ах]».

[i]Декабристы, не состоявшие в переписке с Бригеном, узнавали о его очередном переселении всяк в свой час, некоторые со значительным запозданием. Так, в мае 1851 г. А.Е. Розен спрашивал у Е.П. Оболенского: «Скажите мне слово о фон дер Бригене, остался ли он в Кургане и в какой должности?». Туринск послужил местом ссылки шестерых декабристов, не считая А. Ф. Бригена. В разные годы здесь находились на поселении С.М. Семёнов, В.П. Ивашев, Н.В. Басаргин, И.И. Пущин, И.А. Анненков и Е.П. Оболенский. Но после отъезда в 1843 г. Пущина и Оболенского в Туринске остались только могилы Василия Ивашева и его французской жены Камиллы Ле-Дантю. Бриген в Туринске оказался один. Впрочем, не совсем. В Туринске осталась теща Н.В. Басаргина, Степанида Ивановна Маврина, сохранившая связи с декабристами и после кончины дочери в 1846 г. Через нее А.Ф. Бриген вел бесцензурную переписку с Е.П. Оболенским, которому и сообщал 22 сентября 1850 г.: [/i]

«В Туринске нашел людей добрых и в том числе Башарина, человека умного, с которым довольно хорошо сошелся. В особенности полюбил я Ржоншевского, с которым почти каждый день видаюсь. Он мне много рассказывал о Лунине, которого видел  за 12 дней до смерти».

Первый из упомянутых, Павел Захарович Соколов-Башарин, вплоть до 1854 г. служил в Туринске окружным судьей, т. е. был новым непосредственным начальником Бригена. Второй, Валериан Ржоншевский, - ссыльный поляк. Он был в числе приговоренных к смертной казни членов «Содружества польского народа», разгромленного в 1838 г. Но если лидер этой тайной организации Шимон Конарский (Szymon Konarski; 1808–1839) действительно был расстрелян, то Ржоншевскому «наказание смертью» заменили 20-летней каторгой. На каторге он познакомился с декабристом Михаилом Сергеевичем Луниным, умершим в Акатуйской тюрьме при не вполне ясных обстоятельствах в 1845 г.

В ноябре 1850 г. К.Ф. Энгельке запросил у А.Д. Водяникова характеристику на Ржоншевского в связи с просьбой его сестры навестить ее в Петропавловске - заштатном городке Ишимского округа Тобольской губернии. Просьба обосновывалась тем, что «брат ея лишился недавно жены и детей». Городничий начал было писать резолюцию «Донести губернатору о хорошем…», но спохватился и от греха подальше заменил последнее слово:  «…справедливости показаний сестры Ржоншевского».

К другому бригеновскому приятелю у Водяникова сложилось более определенное отношение. «У нас тут неприятное происшествие, ‒ писал А.Ф. Бриген Е.П. Оболенскому 27 октября 1840 г. - Здешний городничий сделал на судью нашего донос, что будто он от живой жены женился на другой. Чем это кончится, не знаю, но бедный Башарин, которого мне очень жаль, хотя и бодрится, но повесил нос». Помимо чувства сопереживания «происшествие» давало Бригену лишний повод волноваться за собственную судьбу. 

В то время как судья «от живой жены женился», женатый заседатель открыто поселился в городе с А.Т. Томниковой и общими с нею четырьмя детьми. Туринский городничий, конечно, не принадлежал к числу людей симпатичных Бригену, но столько раз помянут, что было бы несправедливо обойти его характеристикой. Еще один польский ссыльный в Туринске, Юстиниан Ручиньски, писал: «Звали его Александр Данилович Водяников. Он сам мне рассказал свою биографию. Сын крестьянина был отдан в рекруты, во время царствования Павла I был выслан в Петербург, служил там в образцовом полку. После двадцати лет дослужился до офицерского звания и перешел на гражданскую службу».

«<…> Это был абсолютно простой человек без малейшего образования, ленивый и непригодный для выполнения своих служебных обязанностей в силу отсутствия способностей, да и старость мешала. Но, несмотря на это, добрый был старик. Надо мною имел власть неограниченную, моя судьба зависела от его мнения, но, однако, он никогда не злоупотреблял своей властью, наоборот, был для нас всегда сносным и даже благодетельным. Типаж, одним словом, классический. Городничий, уже постаревший на службе и очень неглупый посвоему человек. Хотя и взяточник, но ведет себя очень солидно; довольно сурьезен; несколько даже резонер; говорит ни громко, ни тихо, ни много, ни мало. Черты лица его грубы и жестки, как у всякого, начавшего службу с низших чинов».

Вторая цитата взята из источника уже не мемуарного, а литературного - из авторских «Замечаний для господ актеров» к гоголевскому «Ревизору». Тип русского провинциального городничего (отставной военный в старших или средних офицерских чинах, ограниченный в средствах к существованию или вовсе лишенный таковых) сложился в результате передачи права на назначение городничих и земских исправников Комитету о попечении раненых и увечных воинов, созданному 18 августа 1814 г.

Этим же обстоятельством отчасти объясняется раздражение губернатора, ограниченного в возможности влиять на расстановку высших полицейских кадров своей губернии. Однако вернемся к приятелям Бригена. Тот же Ю. Ручиньски вспоминал, как в 1842 г. И.И. Пущин и Е.П. Оболенский впервые ввели его в гостеприимный дом туринского купца 1-й гильдии Якова Петровича Тулинова и его супруги Авдотьи Егоровны. В июле того же года Тулиновы уехали на ярмарку в Петербург. Весь город прощался с ними и провожал до первой станции, - писал Ручиньски. - По этому случаю много ели, а еще больше пили. Его [Я.П. Тулинова - В.Ш.] отъезд опустошил город. Общество лишилось очага, около которого обычно собиралось.

Связи Тулинова со ссыльными декабристами установились еще в 1830-е гг. Так, не позднее 1837 г. Я.П. Тулинов доставлял письма В.П. Ивашева родителям и друзьям, минуя официальную почту. О получении этих писем декабрист просил извещать его условленным упоминанием имени-отчества жены письмоносца: «Авдотья Егоровна вам кланяется». В 1840-е гг. Тулинов, свободно перемещавшийся по своим купеческим делам по Сибири, поддерживал бесцензурную связь между И.И. Пущиным, П.Н. Свистуновым, С.М. Семеновым, Г.С. Батеньковым, М.А. Фонвизиным.

Не только для сибирских декабристов, но и для их оставшейся в Европейской России родни Тулиновы стали своими, домашними людьми. 4 июня 1842 г. Пущин писал Якушкину о предстоявшей встрече своих сестер с Авдотьей Егоровной: «Вчуже веселюсь их свиданию с Тулиновой. Она поживет с ними месяца два, пока муж торговаться будет на вино. Потом мы дождемся ее сюда - и тут не будет конца  разговорам»358. В 1850-е гг. подобные же отношения с Тулиновыми установились и у Бригена. «Туринском я доволен, видаюсь часто с Тулиновыми и часто с ними о вас вспоминаю, это люди очень добрые», - сообщал А.Ф. Бриген Е.П. Оболенскому письмом от 27 октября 1850 г. А 17 марта 1851 г. уже М.А. Фонвизин писал Бригену из Тобольска:

«Тулинов доставил мне ваше письмо, Александр Федорович, и я пользуюсь его отъездом, чтобы вам отвечать [на] него. Он не совсем доволен здешними властями, и как дело его дойдет до московского Сената, то я с удовольствием готов написать к брату, чтобы он, если может, рекомендовал его лицам, которые могут помочь ему в его деле».

Как следует из письма, многолетний помощник ссыльных декабристов сам в это время нуждался в помощи. Яков Тулинов занимался винными откупами. Туринский откуп 1847-1851 гг. не только не принес ему барыша, но оставил с недоимкой в размере 314 руб. 21 коп. Возможно, это было связано с введением на эти годы нового «Положения об акцизно-откупном комиссионерстве». Поскольку купец не сумел вовремя заплатить недоимку, в 1852 г. его имущество было описано. Из недвижимого имущества под опись попали: дом в Пелыме (35 руб.) и подвалы в селах Гари, Таборы, Саитково и Якшино (от 5 до 11 руб. каждый).

Движимого имущества насчитали: две лошади (20 руб.), полуколяску (82 руб. 50 коп.), фаэтон (40 руб.), двое выездных дрог и санки (все вместе - 20 руб.) и двое дровней (еще 20 руб.). Всего имущества на 253 руб. 50 коп. «Кланяйся бедным Тулиновым, - писал А.Ф. Бриген Е.П. Оболенскому 16 сентября 1856 г. - Я воображаю, как им тяжело теперь». Судя по тому, что в 1859 г. Я.П. Тулинов числился ялуторовским купеческим сыном, расплатиться с долгами до конца десятилетия ему не удалось.

Итак, близкие А.Ф. Бригену люди в Туринске нашлись, но, обремененные собственными проблемами (пожилая С.И. Маврина, двоеженец П.З. Соколов-Башарин, ссыльный В. Ржоншевский, разорившийся Я. П. Тулинов), оказались едва ли способны оказать ощутимую помощь в борьбе с генерал-губернатором. Разве только передачей писем. Ссыльные декабристы, имевшие влиятельных родственников в столицах, могли быть более полезны.

«…Омский Паша всем нам отъявленный враг, - уверял Бриген Оболенского в письме от 27 октября 1850 г. - Что это за бездельник! Скажи усердный мой поклон всем нашим». Товарищи по ссылке охотно верили: если генерал-губернатор враг одному из них, значит, и всем остальным - тоже. Сибирь сплотила их крепче, чем былые тайные общества. Едва ли не в первом письме из Туринска, датированном июлем 1850 г., А.Ф. Бриген сообщал про «случай, который во всех местах, где бы я не проезжал, всех занимает». Случай, действительно, вопиющий:

«Киргизы сделали восстание в степи, и против них послан значительный отряд с боевыми патронами, в которых вместо пороху насыпана вычерненная просовая крупа. <…> Этот случай, я полагаю единственный в летописях русской армии, и он показывает нам, что и военная часть у его сият[ельства] кн[язя] Горчакова не в лучшем порядке, как и гражданская».

Послание было адресовано жене, Софье Михайловне, но ей ли только? Первыми его должны были прочесть жандармы. Так и случилось. Граф А.Ф. Орлов передал тревожное известие военному министру графу А.И. Чернышеву. 2 ноября того же года Михаил Фонвизин писал из Тобольска в подмосковное имение брату Ивану (бывшему члену Союза благоденствия, наказание которого ограничилось полицейским надзором):

«Здесь получено известие, что Горчакова отсюда уберут и что этого должно скоро ожидать. На его место прорекают Павла Христофоровича  Граббе и говорят, что это назначение последовало в октябре… Если это известие справедливо, то мы можем быть совершенно спокойны».

Слух отражал не столько реальность, сколько горячее желание семейства Фонвизиных. Еще на рубеже 1841-1842 гг. супруга декабриста Н.Д. Фонвизина писала другу многих декабристов сибирскому священнику С.Я. Знаменскому: «…от 10-го октября получено здесь из Петербурга письмо.., что князь [Горчаков - В.Ш.] без просьбы об увольнении уволен и причислен к Государственному совету, а на его место назначен генерал Граббе». А 3 марта 1842 г. уже сам М.А. Фонвизин сообщал И.И. Пущину:  «Об Горчакове есть слухи, что он будет назначен главнокомандующим в Грузию…». 25 ноября того же года Фонвизин вернулся к теме генерал-губернаторства Граббе в письме И.Д. Якушкину: Мне все сдается, что он когда-нибудь будет начальствовать в Сибири и что судьба нас опять сведет когда-нибудь с ним. Желал бы я сего для пользы здешнего края. Я писал об этом к брату… и брат, верно, покажет мое письмо Павлу Христофоровичу при свидании.

С П.Х. Граббе (1789-1875) М.А. Фонвизин был дружен со времен общего адъютантства у генерала А.П. Ермолова в 1812 г. В 1820 г. именно Фонвизин принял Граббе в Союз благоденствия, а уже в следующем году братья Михаил и Иван Фонвизины вместе с Граббе были упомянуты в докладной записке Бенкендорфа-Грибовского о тайном обществе: «Фонвизины и Граббе, судя по рассказам имеющих с ними короткие связи и по действиям их в обществе, готовы на все». В позднейших тайных обществах Граббе не участвовал. Однако в декабре 1825 г. он был арестован, до марта 1826 г. находился под следствием, а затем высочайшим повелением еще на четыре месяца был посажен в крепость («за смелые ответы в комитете» - по мнению осужденных товарищей). Потом был славный боевой путь, идя по которому генерал-лейтенант Граббе в 1839 г. стал командующим войсками на Кавказской линии и Черномории, но после неудачной экспедиции 1842 г. в Ичкерию оказался уволен от должности с оставлением генерал-адъютантом.

В 1850 г. слух о предстоявшей сибирской службе П.Х. Граббе возродился. Теперь к его распространению присоединился и А.Ф. Бриген. 10 ноября он делился полученной от М.А. Фонвизина радостной вестью с Е.П. Оболенским:

«Вчера получил письмо от Мих[аила] Александровича, который мне пишет, что по достоверным слухам кн[язя] Горчакова сажают в Государственный совет и на его место определен, и кто же, Граббе! <…> Я много видал превратностей в жизни, но подобного страшного падения я не видал. Вот тебе мои новости, о коих, хотя официального еще ничего нет, но с каждою почтою ожидают, да и дай бог, чтобы так и было».

Увы, 2 декабря Фонвизин вынужденно признался Бригену:

«Назначение Граббе на место князя по сие время не подтвердилось, хотя известие об этом из Пет[е]рб[урга] было от таких людей, которым можно верить, и из разных мест дошло сюда. Положительно, что к Горчакову не благоволят…»

Последнее (в отличие от слуха о сибирском назначении Граббе) было правдой. В том же письме Фонвизин делился с Бригеном новостью:

«Из Петербурга пишут, что в Западной Сибири предназначено сделать ревизию по всем частям управления. Сперва для этого назначался, по слухам, сенатор Жемчужников, теперь же уведомляют, что ревизором будет сенатор Корниолин-Пинский. Верного об этом, однако, ничего нет. Но нет сомнения, что Горчаков здесь не останется. Он, как слышно, в необыкновенном раздражении и пишет самые желчные бумаги».

В итоге 25 января 1851 г. к ревизии Западной Сибири приступил генерал-адъютант Николай Николаевич Анненков (кузен декабриста И.А. Анненкова). Любопытно также, что первым вероятным кандидатом здесь назван Михаил Николаевич Жемчужников, женатый на родной сестре министра внутренних дел Ольге Алексеевне Перовской. В 1842 г. он же должен был ревизовать генерал-губернаторство Восточной Сибири, но заболел, почему ревизию возглавил граф Иван Николаевич Толстой (близкий друг декабриста С.П. Трубецкого). Ревизия Восточной Сибири завершилась заменой на генерал-губернаторском посту бывшего жандармского генерал-лейтенанта В.Я. Руперта ставленником Л.А. Перовского генерал-майором Н.Н. Муравьёвым (будущим графом Амурским).

С князем Петром Горчаковым обошлись мягче: буквально накануне ревизии, 29 декабря 1850 г., появился императорский указ об увольнении его от службы «по расстроенному здоровью». Зато по предложению Н.Н. Анненкова в марте 1852 г. был отстранен от должности губернатор К.Ф. Энгельке. Во второй половине того же года граф Л.А. Перовский оставил пост министра внутренних дел ради более спокойной должности министра уделов. А еще 19 октября 1851 г. А.Ф. Бриген сообщал М.А. Туманской из Туринска:

«Милая моя Машенька. Известное тебе власовское дело кончено в Сенате. Указа об этом я до сих пор не читал… а знаю только, что Сенат согласился со мною, его [Павла Власова - В.Ш.] оправдал и велел выпустить из острога, в который кн[язь] Г[орчаков] его противозаконно посадил. Следовательно, сделалось по-моему, да иначе и быть не могло».

Подведем итоги столь важного в биографии А.Ф. Бригена «власовского дела». Требование объективного расследования и справедливого приговора, конечно же, не было «продолжением революционной борьбы с царизмом». Зато в нем слышны отзвуки стратегической установки Союза благоденствия «споспешествовать правительству» в благих начинаниях. Членам отрасли «правосудия» Союз предписывал искоренять «злоупотребления, в гражданскую службу вкравшиеся» и обращать «общее мнение против чиновников, кои, нарушив священные обязанности,… теснят и разоряют тех, которых долг повелевает им хранить и покоить».

Установка продолжала действовать в декабристской среде и после роспуска Союза благоденствия, о чем можно судить по переходу на судейские должности членов Северного общества И.И. Пущина и С.Н. Кашкина. Поступок Ивана Пущина был рассчитан на большой общественный резонанс: барон М.А. Корф писал, что его лицейский товарищ пошел служить «в губернские места… с намерением возвысить и облагородить этот род службы, которому в то время не посвящал себя почти никто из порядочных людей».

Ссыльному Бригену служба была необходима, чтобы «хоть как-то улучшить свое материальное положение», однако, и в стесненных обстоятельствах он не изменил понятиям справедливости и чести. Модель поведения декабриста на судейской должности была подтверждена и «Воспоминанием о Рылееве», написанном Н.А. Бестужевым не позднее 1832 г., а потому, возможно, известном Бригену. В сочинении, которое справедливее назвать не «воспоминанием», а «житием», ориентирами для заседателя Петербургской палаты уголовного суда К.Ф. Рылеева служат «сострадание к человечеству, нелицеприятие, пылкая справедливость, неутомимое защищение истины». «Вечным памятником истины» назвал Бестужев защиту интересов крестьян графа А.К. Разумовского, когда «император, вельможи, власти, судьи, угождающие силе, - все было против, один Рылеев взял сторону угнетенных». В 1822 г. еще не состоявший в тайном обществе Рылеев по недостатку доказательств отказался «приступить к обвинению кого либо из подсудимых» крестьян, так же поступил и Бриген в 1849 г. в отношении крестьянина П. Власова.

Важно отметить, что в противостоянии Бриген - Горчаков у последнего не было монопольной поддержки со стороны лиц, облеченных государственной властью. Иначе было бы сложно объяснить, как вообще ссыльный декабрист добился сенатского решения в свою пользу. Никогда более в российской истории оппозиционеры и представители политической элиты не были так тесно связаны сословными, родственными и приятельскими отношениями, памятью о совместной учебе и службе, участием в боевых походах, а нередко и былым членством в тайных обществах.

К этому нужно добавить межведомственные конкуренции и иные факторы, влиявшие на отношения между сановниками. Помощь государственному преступнику со стороны высокопоставленного лица не обязательно имела политический подтекст, а если имела, то выявить его непросто. Понятно, что князь П.Д. Горчаков в гонениях на А.Ф. Бригена опирался на III отделение, на жандармское ведомство. Вопрос о том, какова роль «либералиста» Л.А. Перовского в смещении князя с генерал-губернаторского поста, возможно, навсегда останется без твердого ответа. В «подковерной борьбе» следов старались  не оставлять.

* * *

В это же время А.Ф. Бриген ожидал помощи и от Василия Алексеевича Перовского (1795–1857). 5 августа 1851 г. он писал Е.П. Оболенскому в Ялуторовск: «Еще прошу тебя, постарайся положительно узнать, прибыл ли ген[ерал]-губер[натор] Перовский в Оренбург, и дай мне об этом весточку, мне это очень нужно». Зачем «нужно» Бриген разъяснил в письме дочери, М.А. Туманской, от 19 октября того же года:

«Перовский, нынешний ген[ерал]-губ[ернатор] оренбургский, был мне некогда товарищ по службе и большой приятель. Он меня очень любил, и я уверен в его готовности сделать мне по возможности добро. Этим обстоятельством намерен я воспользоваться, чтобы просить его об исходатайствовании мне перевода на службу в Оренбургскую губернию. Если что можно сделать, то один он может сделать, а для меня это был бы большой шаг. Он, конечно, даст мне хорошее место, и я, таким образом, выбравшись на берег, могу спокойно ожидать, что богу угодно будет впоследствии сделать со мною. <…> Я бы давно уже к нему пустил письмо, но власовское дело и недостаток денег заставили меня помедлить. Я думаю, однако, чрез месяц к нему писать. Мне бы хотелось по последнему пути туда ехать».

Надежды строились не на пустом месте. В молодости Василий Перовский, как и его старший брат Лев, был членом Военного общества и Союза благоденствия. В позднейших декабристских организациях братья участия не принимали. В декабре 1825 г. полковнику лейб-гвардии Измайловского полка В.А. Перовскому, состоявшему при Николае Павловиче, пришлось решать вопрос об отношении к выступлению декабристов со всей определенностью. День 14 декабря он начал на Нарвской заставе, где встретил прибывшего из Варшавы Михаила Павловича, чем предотвратил арест великого князя повстанцами. Затем ездил по заданию нового императора в лейб-гвардии Егерский и Конные полки, а вернувшись на Сенатскую площадь, «почти безотлучно находился при его величестве».

Уже вечером Николай I произвел В.А. Перовского во флигель-адъютанты. Былая причастность к движению декабристов была названа «кратковременным заблуждением» и оставлена без последствий. Однако в 1855 князь П.В. Долгоруков, обсуждавший с осведомленнейшим графом Д.Н. Блудовым вопрос об амнистии декабристов, неожиданно услышал: «Ни Орлову, ни Адлербергу не хочется видеть в Петербурге людей, которым они стали бы кланяться в пояс, если бы тем удались их замыслы тридцать лет тому назад!». «Как, - спросил я, - неужели Адлерберг и Орлов были в заговоре 1825 года?». «Нет, - отвечал Блудов, - в заговоре они, собственно, не были, но о многом они знали, точно так же, как и трое Перовских - Лев, Василий и Алексей, и если бы заговорщики одержали верх, то они были бы их покорнейшими слугами».

Конечно, свидетельство «князя-республиканца» Долгорукова можно принять лишь с поправкой на то обстоятельство, что писалось оно в период его политической эмиграции. Николай I доверял В.А. Перовскому настолько, что уже в декабре 1825 г. привлек к разбору бумаг, изъятых у мятежников. Со своей стороны новоиспеченный флигель-адъютант требовал корректного отношения к арестованным, но еще не осужденным офицерам: в частности, к А.А. Бестужеву и барону А.Е. Розену.

В силу одновременной близости и к подследственным, и к следователям он же информировал общество о ходе следствия. По свидетельству А.О. Смирновой-Россет и она, и В.А. Жуковский получали от В.А. Перовского сведения об арестованных, обменивались этими сведениями между собой и передавали их А.С. Пушкину. Не исключено, что Перовский не только рассказывал, но и показывал своим друзьям некоторые документы, тайно полученные от правителя дел Следственного комитета А. Д. Боровкова.

В 1833 г. генерал-адъютант В.А. Перовский, назначенный оренбургским военным губернатором, хлопотал о переводе в свое подчинение ссыльного Александра Александровича Бестужева. Декабрист А.Е. Розен писал: «В.А. Перовский, тогда генерал-губернатор оренбургский, просил государя о переводе Бестужева в Оренбургский край, чтобы описать край и знакомить читателей с кочующими жителями степей…». С одной стороны, это была попытка помочь опальному товарищу, с другой, Бестужев, действительно, мог пригодиться в Оренбуржье.

Служа на Кавказе, он проявил отменные таланты в изучении восточных языков и обычаев, а его опубликованная в 1832 г. «кавказская быль» «Аммалат-бек» обрела широкую популярность. Ни для кого в России не составляло тайны, кто скрывался под псевдонимом «Александр Марлинский». Царь отвечал Перовскому, что «Бестужева следует послать не туда, где он может быть полезнее, а туда, где он может быть безвреднее»396. Неудачей закончилась и попытка перейти на службу к В.А. Перовскому для ссыльного «северянина» Владимира Ивановича Штейнгейля. 21 июня 1837 г. он писал управляющему III отделением генералу А.Н. Мордвинову:

«Умоляю вас довести до высочайшего сведения государя-благодетеля, что я, повергаясь к августейшим стопам, прошу всемилостивейшего дозволения вступить во святилище службы чрез врата Оренбурга. Мне 55-й год: не солдат уже; но головой и рукой могу служить».

Зато под начальством В.А. Перовского оказался осужденный декабрист Александр Александрович фон Фок. За агитацию против присяги Николаю I подпоручик лейб-гвардии Измайловского полка был разжалован в рядовые, но на Кавказе заслужил чин прапорщика с определением в 10-й Оренбургский батальон. К его переводу Перовский отношения не имел: назначение состоялось еще 24 января 1833 г.

Предместник Перовского граф П.П. Сухтелен умер весной того же года, и только летом Перовский прибыл к новому месту службы. Перевод Фока стал возможен благодаря хлопотам его семьи, владевшей поместьем в Уфимском уезде Оренбургской губернии. Уже 2 января 1835 г. Фок был уволен от службы. Тогда же за ним установили полицейский надзор и запретили въезд в столицы. В литературе указывается, что контроль сохранялся вплоть до кончины декабриста (т. е. до августа 1854 г.).

Однако в деле о надзоре указано, что: «...по увольнении за ранами от службы с полным пенсионом подпоручик Фок… ни разу не подавал повода к какому-либо замечанию, вел себя всегда примерно и поселился с семейством в своей деревне ради полного спокойствия», почему «генерал-адъютант Перовский… сделал через министра внутренних дел представление государю императору об избавлении г. Фока от надзора, и 30 января 1839 г., т. е. немного более 4-х лет по прибытии подпоручика Фока в Уфу, он был освобожден от полицейского надзора, и ему предоставлено жить, где пожелает».

Хлопоты В.А. Перовского за А.А. Бестужева и А.А. Фока были известны сосланным в Сибирь декабристам. Возвращение Перовского в Оренбург в генерал-губернаторском статусе в мае 1851 г. дало повод к новым надеждам и обращениям. Весной 1851 г. «северянин» Александр Михайлович Муравьёв писал из Тобольска М.И. Бибикову (племяннику декабристов Муравьёвых-Апостолов и зятю Н.М. Муравьёва):

«Меня устроило бы больше во всех отношениях, если б я мог быть переведен в Оренбург к Перовскому. Поговорите через Муравьёвых со Львом Перовским. Александр и Михаил Муравьёвы очень связаны с министром. Сделайте у них все возможное, любезный друг. Надеюсь, что кузены мне не откажут. Если б можно было добиться от генерал-губернатора Перовского, чтоб он обо мне попросил, ему бы не отказали - это вернее».

Подобным же образом искал возможности перевестись в Оренбург и А.Ф. Бриген. Увы, попытки обоих изгнанников остались безрезультатны. «Прошлого года в это самое время писал я, как тебе известно, к П[еровскому], но письмо мое не имело успеха, - признавался Бриген Марии Туманской в послании от 12 декабря 1852 г. - Он ничего не сделал и, как я узнал, не мог сделать, потому что в отношениях, в коих он находится, это для него не только затруднительно, но и очень щекотливо».

15

1.6. Возвращение

«Власовское дело» было кончено. Крестьянин Павел Власов вышел из острога. Князь Петр Горчаков оставил генерал-губернаторский пост и, вернувшись к воинскому ремеслу, еще успел на закате карьеры поучаствовать в Крымской войне. Правота Александра Бригена вроде бы была доказана, но оправдывать дерзкого ссыльнопоселенца власть имущие не спешили. «Неуместные его званию суждения и заносчивое поведение» безотносительно к предмету спора заслуживали наказания. А поскольку именно за «суждения» и «поведение» декабрист был выслан в Туринск, то и просить об обратном переводе приходилось особо. Первое, чего я желаю, это перевод в Курган, потом, если будет возможно, - покинуть поскорее службу, - признавался А.Ф. Бриген Марии Туманской в письме от 11 февраля 1855 г. - 280 руб. ничтожного жалования, мною получаемого, - вознаграждение незначительное за труды и неприятности, которым приходится подвергаться на этом поприще. Кроме того, мои силы слабеют и покидают меня, их не хватает более для работы. 

Бриген к тому времени уже не коллежский регистратор, а коллежский секретарь (X класс по «Табели о рангах»). Для ссыльного не так уж плохо. Плохо для потомка германских рыцарей, для дворянина, для бывшего полковника гвардии. Но об этом разумнее было умолчать. «На первом плане я поставил причиной климат Туринска, не подходящий к моему здоровью, и то, что по этой же причине меня перевели в 1836 г. по высочайшему повелению из Пелыма, находящегося в том же округе, что и Туринск, в Курган, - сообщал Бриген дочери. - Теперь ожидаю результата моего письма. Мне сообщили, что начальник очень благосклонен ко мне». «Начальник» - это статский советник Виктор Антонович Арцимович (1820-1893), назначенный тобольским губернатором в марте 1854 г. «Алекс[андру] Федор[ови]чу Бр[иггену] на первый взгляд не понравился; не знаю, что после аудиенции, которую хотел испросить», - сообщал В.И. Штейгейль И.И. Пущину в письме от 30 сентября 1854 г. К счастью,  первое впечатление оказалось ошибочным. 

Вначале патроном В.А. Арцимовича был сенатор М.Н. Жемчужников, не только хваливший молодого толкового правоведа, но и выдавший за него свою дочь Анну. Затем Арцимович под руководством генерал-адъютанта Н.Н. Анненкова участвовал в ревизии Западной Сибири - той самой, что привела к отставке К.Ф. Энгельке408. Впрочем, как признался Штейнгейлю сам Арцимович, губернатором он стал по рекомендации не Анненкова, а генерал-губернатора Западной Сибири Г.Ф. Гасфорда. Гасфорду же - по подчиненности - Арцимович и переадресовал вопрос о Бригене. 12 февраля 1855 г. генерал-губернатор обратился с рапортом о Бригене к главноуправляющему III отделением графу А.Ф. Орлову.

Разрешение на обратный перевод декабриста в Курган было высочайше утверждено 3 марта. Извещая об этом Гасфорда, граф Орлов добавил с плохо скрываемым раздражением: «Можно, но если опять будет дерзок, то, не спрашивая, снова перевести из Кургана». Первое известие о своем возвращении в Курган Бриген получил неофициально - от товарища по ссылке. «Я вам бесконечно обязан, Петр Николаевич, за сообщение мне доброй вести, которую я так долго ждал, - писал А.Ф. Бриген П.Н. Свистунову в Тобольск 15 апреля 1855 г. - Нет никакого сомнения, что именно влиянию губернатора я обязан возвращению в Курган, и я вас прошу быть настолько добрым, чтобы явиться посредником в передаче моей благодарности и признательности его превосходительству». 

Новости по Российской империи ползли долго: само дозволение на перевод Бригена было подписано 3 марта, а спустя месяц, 3 апреля, В.И. Штейнгейль писал И.И. Пущину: «Бригген переведен в Курган по его желанию. Не знаю, заедет ли он к нам; а хотелось бы его увидеть». Но ни в Тобольск, ни в Ялуторовск к ссыльным друзьям Бриген в тот раз не заехал. 

«Пишу тебе эти строки среди уложенных сундуков и чемоданов, готовый к отъезду в Курган, - обращался он к Е.П. Оболенскому в письме от 22 апреля. - Тебе, вероятно, об этом моем перемещении уже известно. Я этим обязан единственно губернатору и искренно ему за это благодарен. Невзирая на мое желание побывать у вас в Ялуторовске, едва ли мне это удастся. Я еду на протяжных со всем моим домом прямо в Кур[ган], и если мне не удастся завернуть к вам с дороги, то постараюсь в течение лета приехать нарочно туда, чтобы с тобой свидеться».

Из Туринска Бриген выехал 13 мая 1855 г. и после недельного путешествия (которое в разных его письмах характеризовал и как утомительное, и как благополучное, но скучное) прибыл на курганское «пепелище» 19 числа. Часть дороги (свыше 150 верст) пролегла по территории Пермской губернии, за пределами ссыльнокаторжной Сибири. «Сначала это сделалось без моего ведома, но потом, узнав, что я в России, я смело продолжал свой путь, имея подорожную в кармане», - делился А.Ф. Бриген озорной нечаянной радостью с Е.П. Оболенским в письме от 14 июня. Из числа прежних соизгнанников в Кургане оставался лишь Д.А. Щепин-Ростовский. «Ростовского я нашел в таком виде, как его оставил, но Курган изменился к лучшему», - отмечал Бриген в том же послании. Итак, первая часть заветного плана Бригена была выполнена: в Курган он вернулся. Теперь следовало избавиться от службы. 

«Давно, очень давно не получали мы от вас весточки, любезный Александр Федорович, - писал ему 7 апреля 1856 г. безвыездно живший в селе Высокое Тульской губернии М.М. Нарышкин, - на днях я имел утешение обнять Павла Сергеевича Пушкина, который известил нас, что вы находитесь опять на службе в Кургане, где несколько лет назад мы с вами живали и наслаждались взаимною дружбою».

Бриген отвечал Нарышкину 20 мая, что ни служба, ни сам Курган его уже не радуют: «Я служу, потому что обстоятельства мои вынуждают меня служить, и смотрю на службу мою как на крест, который я должен нести до подножия Голгофы, имея всегда в виду слова Апостола Павла в филиппике, 2-15: «Будьте чисты и неповинны посреди нечестивого и развращенного рода, в котором вы живете». <…> Я ничего не пишу вам о Кургане, предмет этот не стоит, чтобы о нем много говорить. Я и сам здесь живу как бы на станции в ожидании лошадей». 

Бриген просил Арцимовича о предоставлении ему места стряпчего и, предугадывая отказ, грозился: «…если он не снизойдет до моей просьбы, я брошу ему в лицо несколько суровых истин и обойдусь с ним дерзко» (письмо М.А. Туманской от 12 мая 1856 г.). Губернатор не снизошел, и ссыльный решил окончательно: «Моя служба в Сибири кончится с нынешним летом» (письмо Л.А. Гербель от 3 июня 1856 г.). Бриген также убедил себя, что «виноград зелен», и не стал дерзить губернатору. «Если вам придется увидеть его превосходительство и если он спросит о моей ничтожной особе, передайте, пожалуйста, ему, что я нисколько не огорчен, что не получил этого места, к которому лицо, предпочтенное мне, наверное, подходит больше, чем я, - писал он П.Н. Свистунову 17 июня 1856 г. - Причины, которые заставили меня искать этого места, и которые я изложил в письме его превосходительству, во всяком случае основательны, но, взвесив все и видя, что мои силы не позволяют мне выполнить возложенные на меня тяжелые обязанности, я по истечении нескольких месяцев после этого решил оставить службу…»

Понимая, что его судьба решалась не в Тобольске и даже не в Омске, А.Ф. Бриген писал 29 июля 1856 г. теперь уже не графу, а князю А.Ф. Орлову: «Двадцать лет продолжаю я службу в Курганском окружном суде, где в звании заседателя выслужил я три первых офицерских чина и ныне представлен к четвертому». О вынужденном туринском пятилетии - ни слова. А вот об очередном чине - правда: в том же году Бриген стал титулярным советником. Это был гражданский чин IX класса, соответствовавший армейскому чину капитана и дававший право на личное дворянство. Соответствовавший, да не равный. 

Пожилой титулярный советник - персонаж классический, над которым, по словам Н.В. Гоголя, «натрунились и наострились вдоволь разные писатели, имеющие похвальное обыкновенье налегать на тех, которые не могут кусаться» («Шинель»). «Служба по преклонным моим летам и по расстроенному здоровью становится мне не по силам, что и вынуждает меня помышлять о том, чтобы в нынешнем году ее оставить», - продолжал Бриген. Однако жалование и «скудные и случайные пособия» от детей в совокупности едва позволяли 64-летнему изгнаннику оставаться «в положении, близком к убожеству». А потому прошение отставкой не ограничивалось:

«Эта крайность побудила меня утруждать ваше сиятельство всепокорнейшею просьбою об исходатайствовании могущим вашим представительством у нашего августейшего монарха всемилостивейшего соизволения на обращение получаемого мною ныне жалования (285 р. сер.) в пожизненный пенсион на немногие годы, которые мне остается еще прожить. И все-таки пусть единожды, но бунтарь все-таки прорвался сквозь униженный тон послания, коим мелкому провинциальному чиновнику и следовало обращаться к могущественному столичному сановнику. - Ваше сиятельство! - восклицал Бриген. - Вы родной брат Михайлу Федоровичу, коего возвышенные чувства души и доброта сердца известны всем, знавшим его. Я имел счастье пользоваться благорасположением и приязнью покойного. Между вами и им существует не одно родство, но и свойство души».

Михаил Федорович Орлов (1788-1842) уже в силу своего генеральского чина представлял одну из ключевых фигур в декабристской конспирации. А поскольку конспирация эта была весьма прозрачной, царь заблаговременно отстранил генерала от командования дивизией еще весной 1823 г. В декабре 1825 г. Михаил Орлов был арестован, однако, благодаря заступничеству брата Алексея, отделался увольнением со службы и ссылкой в деревню. «Если он не попал в Сибирь, то это не его вина, а его брата, пользующегося особой дружбой Николая и который первым прискакал со своей конной гвардией на защиту Зимнего дворца 14 декабря», - отмечал А.И. Герцен.

Однако с 1855 г. Россией правил уже не Николай I, а его сын Александр II. Времена менялись. Ссыльные декабристы ждали амнистии. «Очень мне бы желательно знать, что ты сделаешь, когда увидишь Манифест о нашем возвращении, событие, которое можно довольно достоверно предвидеть, - интересовался А.Ф. Бриген у Е.П. Оболенского в письме от 19 августа 1856 г. - Басаргин и Мат[вей] Ив[анович] [Муравьёв-Апостол - В.Ш.], вероятно, никуда не двинутся. Не знаю, как Пущин. О себе я положительно не могу ничего сказать, а скажу только то, что здешнего моего семейства не брошу на произвол судьбы». 

Манифест и соответствующий указ Сенату были подписаны 26 августа, и уже через четыре дня радостной вестью с Бригеном делился М.М. Нарышкин: «Поздравляем вас, любезный Александр Федорович, с царской милостью - с возвращением на родину в круг родных и друзей. Да вознаградит господь государя за благодеяние, вам оказанное». На этом фоне уже не удивительной, но все-таки важной и радостной новостью для Бригена стал ответ князя Орлова о дозволении отставки и назначении «ежегодного пожизненного пособия по 285 р. сер.». «Благодарение всевышнему, что благодеяние Орлова дало мне возможность обеспечить моих [близких. - В.Ш.] без отягощения моих детей в России, - писал Бриген Оболенскому 22 сентября 1856 г. - Я был виноват, и бог облегчил мне тягость моего длительного  наказания». 

К моменту амнистии в Сибири оставались 34 декабриста, двоих из которых (П.Ф. Выгодовского и А.Н. Луцкого) она не коснулась. Возвращенной свободой воспользовались  по-разному: половина переселилась в Европейскую Россию в первый же год, пятая часть уехала позже, прочие же или вросли корнями за тридцать лет в сибирскую почву или не имели денег на такое путешествие. «Из тридцати моих товарищей только двенадцать возвращаются в Россию, из их числа трое уехали в первые дни после опубликования Манифеста, к которому еще не были сделаны нынешние добавления. Остальные не хотят покидать этот край…», -  сообщал Бриген Марии Туманской в письме от 24 ноября 1856 г. Перед самим Бригеном стояла тяжелая нравственная проблема. До сих пор у него было как будто две параллельные жизни. 

В России ждали верная законная супруга Софья Михайловна, сын Михаил - отставной капитан конной артиллерии, замужние дочери Мария Туманская, Анастасия Умова, Любовь Гербель и внуки. В Сибири была другая семья: невенчанная жена Александра Тихоновна и также четверо детей - Екатерина, Иван, Мария и Николай. Судя по цитированному выше письму к Оболенскому, к сентябрю 1856 г. Бриген принял решение вернуться в Европейскую Россию. Это решение больно ударило по Александре Тихоновне.

«Мысль, что я ее оставляю, несмотря на все мои уверения, так сильно на нее подействовала, что она впала в глубокую меланхолию, следствием коей были сильнейшие истерические припадки, так что эта в продолжение 19 лет тихая и кроткая женщина дошла до сумасшествия. В припадках бешенства, на которые было страшно смотреть, рвала она все на себе, била и бросалась на людей так, что при необыкновенной силе, которая проявлялась в ней в эти минуты, едва два сильных человека могли, надевши на нее лазаретную рубаху, сажать ее под запор. Чтобы облегчить свои мучения, она прибегала к вину, но это еще более ее раздражало. Мне она чуть-чуть не перекусила палец. Образумившись, бросилась в ноги, со слезами просила прощенье». Тем же письмом Бриген извещал друга и о планах насчет сибирских детей:

«Я думаю отвезти Катеньку и знакомую твою Машеньку в Туринский монастырь. Игуменья там добрая и умная старуха, она их всегда любила. Я им буду посылать безбедное содержание, и они могут там прожить года два или три, а там увидим, что бог даст. Это лучшее, что я мог придумать в настоящую минуту. Колю моего я возьму с собой. В Свято-Николаевском женском монастыре города Туринска с 1847 г. работало училище для девочек, в котором помимо священника и монахинь преподавали учителя окружного училища, а общее число обучаемых дочерей купцов, мещан и чиновников приближалось к четырем сотням. Это был неплохой вариант для дочерей декабриста, однако, вопреки утверждениям некоторых изданий, до его реализации дело так и не дошло». 

В феврале 1857 г. Екатерина вышла замуж за учителя Омского полубатальона кантонистов унтер-офицера Александра Львовича Кузнецова. «Бог помогает мне дивным образом во многих случаях - послал Катеньке жениха. Прекрасного молодого человека из Омска», - радовался Бриген. Сын Иван в письме не упомянут не случайно: той же осенью он скончался после долгой болезни. «Это был мальчик ограниченных умственных способностей, но добрый сердцем необыкновенно», - отзывался о нем отец.

Поистине роковым стало это имя для сибирской семьи Бригена: первый Иван прожил всего год, второй - 14 лет. Непросто приняла известие о другой жизни мужа и Софья Михайловна. «Она характера довольно странного, хотя имеет сердце доброе, - писал о ней декабрист дочери Любови Гербель. - По обнародовании Манифеста об нас она мне написала, чтобы я на первое время занял здесь денег и тотчас бы ехал в Малороссию, забыв, что она сама 30 лет собиралась приехать ко мне, однако не могла этого исполнить». И в другом письме к тому же адресату: «Странно видеть женщину в 55 лет, рассуждающей как 12-летняя избалованная и капризная девчонка». 

Наконец, Софья Михайловна взяла себя в руки и писала  неверному мужу: «…прошу тебя, как друга, открыть мне вполне истину о твоем семействе в Сибири. Я в этом случае не могу на тебя сетовать. Это богу так угодно». В письмах к  Л.А. Гербель  А.Ф. Бриген величал Софью Михайловну «твоей маменькой», избегая называть своей супругой. В начале декабря 1856 г. И.Д. Якушкин сообщал С.П. Трубецкому из Ялуторовска: «Щепин уехал из Кургана на прошедшей неделе и Бригин собирается весной в Царское Село на житье к дочери, которая приглашает его к себе». Тем временем последний курганский декабрист мучительно пытался сложить воедино две своих жизни. По письмам, адресованным Любови Гербель, видно, как менялись сроки, маршрут, спутники и сама решимость Бригена покинуть Сибирь. В письме от 24 февраля 1857 г. декабрист соглашался ехать лишь вместе с Александрой Тихоновной и детьми Машей и Колей. В противном же случае грозил: «3 аршина земли найдется для меня и здесь». 

А уже 3 марта писал, что Александра Тихоновна остается, и он едет только с детьми. 21 апреля подтверждал: «Машеньку я не решаюсь оставить у матери, которая всю неделю была больна и только теперь начинает поправляться, и в таком положении девочку 13 лет оставить нельзя на произвол судьбы». Ко 2 июня решение изменилось: «Машеньку… оставляю здесь с стесненным сердцем. Она будет жить при матери в своем доме и по возможности мною обеспечена (я им оставил мой пенсион), а это лучше, чем пускать на неверное». 

К вечеру того же дня новая перемена: «Я везу Машеньку с собою…». В конце концов, после девяти месяцев метаний А.Ф. Бриген выехал из Кургана 12 июня 1857 г. с одним только Колей. Мария осталась в Сибири. Биографический справочник «Декабристы» утверждает, что мужем ее стал учитель А. Федотов. Однако по обстоятельным сведениям курганских краеведов, в 1863 г. Мария сочеталась браком со ссыльным поляком Климентом Викентьевичем Круковичем, а после его смерти от чахотки в 1864 г. фактически повторила судьбу матери: стала невенчанной спутницей курганского, затем тюменского городничего Михаила Авенировича Карпинского.

После Сибири жизни Бригену было отмеряно всего два года. Сначала «на перепутье» он завернул в Казанскую губернию, дабы погостить у Нетиньки (Анастасии Умовой). Затем вместе с Нетинькой направился в имение сына Михаила - село Слоут Глуховского уезда Черниговской губернии. Здесь после тридцати лет разлуки состоялась встреча Александра Федоровича с Софьей Михайловной, а также знакомство 35-ти и 36-летних Мишеля и Мериньки (Марии Туманской) со своим 8-летним братом Колей. «С Меринькою сделался припадок, который, однако, скоро прошел, и она успокоилась».

Декабрист был встречен «чрезвычайно радушно», однако разбитая семья склеивалась с трудом. «Мишель, твой брат, мил и любезен, не говоря уже, что он дорог моему сердцу, как сын, - писал А.Ф. Бриген Любови Гербель из Слоута 13 августа 1857 г. - С маменькой твоей мы живем на приятельской ноге. Сходимся к чаю и к обеду и живем всякий на своей половине». В письме к старинному другу Н.И. Тургеневу от 26 числа того же месяца Бриген сообщал, что «детьми - счастлив», но ни об одной из своих жен не упоминал. 

В октябре 1857 г. А.Ф. Бриген получил позволение переселиться к младшей дочери в Петергоф, а в начале следующего года этой возможностью воспользовался. «Вы, верно, знаете, что Бриген, пожив некоторое время близ Глухова, поселился теперь в Петергофе…», - писал С.П. Трубецкой И. И. Пущину 13 марта 1858 г. Здоровье Бригена становилось все хуже, особенно болели ноги. Но от Петергофа до Петербурга рукой подать, к тому же начала работать Петергофская железная дорога.

Осенью 1858 г. Александр Федорович с Любовью Гербель и Колей и вовсе переселился в столицу: «…П[етер]бург для меня лучшее в России место для жизни, а к тому же моя родина, где я меньшую половину моей жизни провел». И в Петергофе, и в Петербурге А.Ф. Бриген встречался со старыми знакомыми, в том числе с бывшими членами тайных обществ: Ф.Н. Глинкой, графом Ф.П. Толстым, И.А. Анненковым, В.И. Штейнгейлем, М.А. Назимовым, Н.Р. Цебриковым. Живо интересовался политическими новостями, в первую голову подготовкой крестьянской реформы: «Великое дело эмансипации идет хорошо. Слава царю за этот подвиг». Вел переписку с друзьями, выписывал и покупал книги.

25 июля 1858 г. М.А. Назимов извещал М.М. Нарышкина с супругой о поездке в Петербург: «Там я пробыл 3 недели и пред отъездом встретил в книжной лавке Ал[ександра] Ф[едоровича] фон дер Бриггена. Он так же почти бодр, как был в Кургане, мы провели с ним часа три». А 9 января 1859 г. уже сам Бриген просил Н.И. Тургенева: «Если весною приедешь в П[етер]бург, то, пожалуйста, привези мне Нов[ый] Зав[ет] на русском языке издания Лондонского библ[ейского] общества, который, к удивлению всех, строжайше здесь запрещен. Отпусти им господи, не ведают бо, что творят!»

Вероятно, последним делом А.Ф. Бригена стала записка об обстоятельствах происхождения Павла I. История создания этого документа и его публикации в «Историческом сборнике» А.И. Герцена подробно рассмотрена Н.Я. Эйдельманом. Отметим лишь некоторые моменты. Слухи о сибирском бродяге Афанасии Петровиче, якобы приходившемся Павлу Петровичу родным братом, начали доходить до декабристов еще по пути на каторгу. Бриген эту историю мог услышать в Читинском остроге, например, от живо интересовавшегося ею А.Е. Розена. Тем не менее своими информантами он называл тобольского полицмейстера Алексеевского (в действительности Александра Гавриловича Алексеева) и фельдъегеря Сигизмунда.

По мнению О.С. Тальской,  информация эта была получена Бригеном во время посещения Тобольска в 1836 или 1838 гг. Записка могла быть задумана и даже начата еще в Сибири, однако толчком к ее завершению, наверное, послужили два события 1858 г. Во-первых, это публикация тем же Герценом «Записок» Екатерины II, на которые прямо ссылалась записка Бригена и из которых заимствована сцена рождения Павла (или мертвого ребенка, замененного будущим императором). Вторым фактором могла стать встреча с Александром Михайловичем Тургеневым (1772-1863). 

В июле того года А.М. Тургенев вернулся из Парижа в российскую столицу и привез Бригену письмо от своего родственника Н.И. Тургенева. Бриген называл А.М. Тургенева старым приятелем и признавался, что «очень желательно с ним видеться». Между тем, в декабре давнего 1823 г. А.М. Тургенев был назначен тобольским губернатором и с марта 1824 г. по конец апреля 1825 г. находился по месту службы. Едва ли, оказавшись в Тобольске через год с небольшим после отправки Афанасия Петровича в столицу, Тургенев не обсудил это происшествие с Алексеевым - тогда еще не полицмейстером, а частным приставом.

Александр Федорович фон-дер Бриген скончался 27 июня 1859 г. 66 лет от роду в Санкт-Петербурге и был похоронен на Волковском православном кладбище. Декабрист Н.Р. Цебриков, тесно общавшийся с А.Ф. Бригеном в последний год его жизни, писал о своем товарище: «Он сохранил до гроба свои убеждения, свои принципы, свои стремления. Чистая, кроткая душа его не знала другой скорби, как только по отечестве, в котором всякая черта любви к нему блестит теперь, как огонек среди глубокой ночи».

16

Глава 2

Потомки

2.1. Алексей Иванович Умов

Анастасия Александровна фон-дер Бриген подобно своим сестрам училась в Смольном институте, но по болезни курса не кончила. В 1844 г. двадцати лет от роду она вышла замуж за казанского помещика Ивана Павловича Умова. Новобрачный был побочным сыном секунд-майора Павла Михайловича Наумова (1764-1837). Рано овдовевший секунд-майор жил со своей крепостной Матреной Тихоновной. Семейное предание гласит, что помещик был не прочь узаконить отношения. Однако Матрена Тихоновна, понимая, что дворянская среда «барыню-крестьянку» все равно не примет, от такой чести отказалась.

Наумов дал ей вольную и записал купчихой города Спасска (ныне г. Болгар). Народившиеся от этого союза дети не имели права наследовать дворянскую фамилию Наумовых. Так появились Умовы. Профессор русской словесности Казанского университета Н.Н. Булич писал в 1875 г. об истории возникновения семейства Умовых и о самом П.М. Наумове: «Это был «отец семейства холостой», приживший со своею крестьянскою девкою, весьма известною Любовью Тихоновною, которой низко кланялись бедные дворяне, великое множество сыновей и дочерей. Многие из них умерли в молодых летах, но двое кончили курс в университете, составили себе хорошую карьеру, положение в свете и начали новое поколение уже Умовых (сын одного, юрист, недавно кончивший курс в Москве, теперь профессором там же или в Одессе). Дочерей всех своих Наумов наделил приданым, выдал счастливо замуж. Юрткульское имение его принадлежит теперь казанскому Умову».

Тут необходимы пояснения. Селение Юрткуль (Юрткули, Юркули) Спасского уезда Казанской губернии4, возникло в середине 17 столетия как мордовская деревенька Яркуль. В 1698-1700 гг. волею Петра I мордва была отселена дальше на восток, а освободившиеся земли передали ссыльным полоцким шляхтичам, русским и инородческим переселенцам5. Постепенно село русифицировалось, а с постройкой в 1776 г. деревянной церкви с престолом во имя Архистратига Божия Михаила обрело еще одно имя - Архангельское. В ограде этой церкви за семь лет до свадьбы сына Ивана упокоился секунд-майор Наумов. Однако Наумовы, а затем Умовы были не единственными хозяевами Юрткулей. В 1859 г. село подразделялось на 11 крестьянских общин - по числу владельцев. Крупнейшей была община казенных крестьян - 419 душ на 1206 десятинах земли.

В кругу же юрткульских помещиков (А.И. Сахаров, Н.И. Осипов, Л.А. Пятницкая, Н. В. Аристов и др.) унаследовавший имение от отца Иван Умов считался самым богатым: 288 крепостных душ и 1581 десятина земли6. Причины предвзятости мнения Булича о семейных делах Наумова скрыты не особенно глубоко. Профессор приходился зятем помещику В.В. Аристову - еще одному совладельцу Юрткулей, менее состоятельному, чем Наумов, у которого  «в трудные годы Аристов занимал… деньги или хлеб». Не преминул Булич попрекнуть секунд-майора и «крестьянскою девкою», запамятовав ее имя, зато припомнив ей дворянские  поклоны. Что же касается наумовских детей, то «кончили курс» в Казанском университете его сыновья: Иван - физико-математическое отделение в 1829 г. и Алексей в 1834 г. - медицинское.

Младший, Алексей Павлович Умов (1814-1874), служил военным врачом, в отставке же поселился в Симбирске, заняв должности старшего врача больницы и врача семинарии. Еще в студенческие годы под влиянием профессора Э.А. Эверсманна (Eversmann;  1794-1860) он увлекся коллекционированием бабочек. К своему хобби А.П. Умов подходил вполне серьезно и даже открыл новый вид бабочек, названный в его честь Bryophilia Umovi. Страсть к научному знанию он передал сыновьям, Николаю и Владимиру, ради образования которых семья перебралась в древнюю российскую столицу. Там мальчики поступили в 1-ю Московскую гимназию, а их отец стал директором сиротского дома. Оба сына получили высшее образование в Московском университете и в дальнейшем заслужили профессорские мантии.

Николай Алексеевич Умов (1846-1915) стал известным физиком-теоретиком, Владимир Алексеевич Умов (1847-1880) - авторитетным правоведом. Перед кончиной Алексей Павлович Умов разделил свою коллекцию чешуекрылых между университетами Одессы и Москвы, в которых преподавали его сыновья. Старший из сыновей секунд-майора, Иван Павлович Умов (по одним данным, 1811-1876, по другим - 1813-1875), вначале служил губернским секретарем, но уже в 1831 г. перешел в военную службу унтер-офицером. В 1845 г. он - майор, в 1846 г. вышел в отставку подполковником. По представлению Казанского дворянского собрания от 5 марта 1849 г., утвержденному указом Герольдии от 30 июля того же года, ветвь Ивана Павловича, единственная из всех Умовых, была внесена во 2-ю часть дворянской родословной книги Казанской губернии.

В 1847 г. у Ивана Умова и Анастасии Бриген родился сын Михаил. Декабрист писал дочери Любови Гербель 5 июня этого года из Кургана: «Письмо сестры твоей Настеньки…, в котором она возвещает, что бог даровал ей сына, прелестно». Затем семья приросла сыновьями Павлом и Алексеем, дочерьми Софьей, Верой, Марией, Надеждой, Любовью… Всего в семье И.П. и А.А. Умовых было 11 детей согласно архивным документам 12 и 14 согласно семейным преданиям. Новорожденных крестили в юрткульской Архангельской церкви.

Герой этого параграфа, Алексей, родившийся 2 июля 1854 г., был крещен 10 июля. Восприемниками младенца стали бабушка Матрена Тихоновна и дядя Алексей Павлович Умов, титулярный советник, отставной штаб-лекарь. Таинство крещения совершал священник Георгий Белокуров при участии дьякона Льва Серафимова и дьячка Ивана Александрова.

Ссыльный А.Ф. Бриген, знавший своих зятьев лишь по письмам, величал избранника Анастасии «наш превосходный Иван Павлович». Именно приволжское имение Юрткуль стало первым на пути амнистированного декабриста в Европейскую Россию. «От Умовых я получил также письмо. Они приглашают меня погостить у них на перепутье», - писал Бриген дочери Любови Гербель 9 декабря 1856 г. Спустя два месяца, 10 февраля нового 1857 г., он сообщал тому же адресату: «Я выеду в конце апреля и в мае буду у Умовых. <…> Куда поеду из Юркул, к вам или в Слоут, еще не знаю. Это будет зависеть от ответа твоей маменьки на мои письма, в коих я ей описал мои здешние обстоятельства».

Еще через две недели, 24 числа того же месяца, Бриген уточнил план поездки: «Беру с собою Алекс[андру] Тих[оновну] (которая ободрилась и поправилась), Машеньку и Коленьку. В Осе (700 верст отсюда) сажусь я на пароход и плыву к Умовым в Спасск, где пробуду 6 дней». И этот план подвергся пересмотру. Ехать пароходом от Осы до Спасска декабрист раздумал: «это сопряжено с затруднениями». Потом было решено оставить Александру Тихоновну в Кургане.

За десять дней до отъезда, в письме от 2 июня Любови Гербель, Бриген подробно обдумывал будущую судьбу Машеньки: «Я везу Машеньку с собою в Юркулы… Итак, посоветовавшись с Иваном Павловичем и увидя, как они живут, я оставлю Машеньку на время, может до зимы, в Юркулах или же из Юркул при себе  отправлю ее с верным человеком в Петербург к тебе, которая хотела ее принять, или же к сестре Лизе. Вот мой ультиматум. По получении этого письма пиши ко мне с первою почтою в Юркулы, я письмо там получу, ибо, верно, остановлюсь там недели на две, а по обстоятельствам с Машенькой, может быть и больше». В конце концов, Бриген, как указывалось выше, взял с собой в поездку одного Колю. В 1858 г., уже живя у Гербелей в Петергофе, Бриген неоднократно упоминал семейство Умовых в письмах дочери Марии Туманской.

Письмо от 30 апреля: «От Ивана Павловича и Анастази получил я письма. У них все по-прежнему, и дети сидят без гувернантки!» Внуку Алеше в это время было менее четырех лет. Письмо от 14 июля: «Вчера получил я письмо от Анастази, и там Ивана Павловича хотят выбрать в члены. Анастази очень этого желает, дабы переехать в Казань для детей. На днях должен быть сюда Алексей Павл[ович] - брат Ив[ана] Павловича, и тогда мы узнаем подробности, что делается в Юркулах». Удался ли этот переезд в Казань? Известно, что И.П. Умов был членом Совета Казанского Родионовского института благородных девиц по хозяйственной части в 1860-х гг. и гласным Казанской городской думы в 1870-х. Однако до этого, ориентировочно в 1861 г., согласно семейной легенде, Умовы на какое-то время перебрались на Урал.

Внучка А.И. Умова, Людмила Алексеевна Умова, пересказывала фрагмент из несохранившихся мемуаров своего деда: «Большое впечатление на дедушку произвел переезд всей семьи с Волги на Южный Урал. Ему было в это время около 6-7 лет. Ехали на нескольких десятках подвод, запряженных парами и тройками лошадей. В голове этого обоза ехала семья Ивана Павловича, а за колясками и экипажами самих хозяев, их детей с няньками и боннами, ехали слуги, возможно бывшие крепостные, ведь крепостное право было только-только отменено, везли вещи.

В то время, куда бы не переезжали, везли с собой все вещи, мебель, гнали скот. Поэтому такой переезд всей семьи был очень капитальным мероприятием. Когда миновали равнинные районы страны, и обоз достиг предуральских холмов с крутыми подъемами, лошади не могли взять их, им в помощь припрягали башкирских лошадей, которых привязывали к оглоблям прямо за хвосты. Это очень поразило дедушку… Возможно, Иван Павлович ехал служить в Уфу, но кем, к со жалению, совершенно не знаю. Чем был вызван этот переезд?»

Управляющий одного из соседних имений Н.А. Крылов вспоминал о том времени:

«Черноземный и густонаселенный угол между реками Камою и Волгою занимает три уезда Казанской губернии: Чистопольский, Спасский и часть Лаишевского. Богатые поместья,  большие села, полное бездорожье, ничтожная полиция и управление имениями через приказчиков подготовляли преувеличенные ожидания крестьян от воли. С другой стороны, полная безграмотность массы, сибирский тракт, береговое бурлачество и крепкая в народе память о временах Пугачёва создали у крестьян убеждение, что не раз цари давали волю народу, но господа и попы ее прятали, и она не доходила до народа. <…> Особенно сильно было ожидание воли 19-го февраля 1861 года: ждали ее в церквах и на большой дороге. Когда же этот день обманул их, то общий говор свалил вину на попов, подкупленных помещиками, и на полицию, выбранную тоже из дворян. Нашлись даже очевидцы, которые утверждали, как волю провезли в Уфу  и в Пермь на пяти тройках…»

Распространение этих слухов привело в апреле 1861 г. к знаменитым волнениям и массовому неповиновению и расстрелу крестьян в селе Бездна того же Спасского уезда. Среди тысяч участников бездненских событий были и крестьяне села Юрткуль. В числе 16 человек, преданных военному суду за подстрекательство, был «помещика Умова дворовый человек Николай Михайлов».

При подавлении волнений в Бездне погибло свыше 50 человек, еще большим оказалось число раненых, в том числе и смертельно. Лидер волнения крестьянин Антон Петров был казнен по приговору военного суда. Но и в середине мая руководитель бездненского расстрела генерал Свиты граф А.С. Апраксин рапортовал монарху, что «в настоящее время умы в народе до того взволнованы, что всякий безнаказанный поступок, нарушивший общественное спокойствие или дающий пищу к перетолкам, может повлечь за собой самые дурные последствия». Стремление отца-помещика увезти семейство подальше от этих «дурных последствий» было бы вполне естественно.

17

* * *

До десяти лет Алексей Умов учился дома, потом в гимназии и, наконец, завершил образование в Горном институте в Санкт-Петербурге. Среди выпускников 1878 г. было немало тех, кому предстояло запечатлеть свои имена на скрижалях горного дела России: будущий вице-директор Горного департамента Е.Н. Васильев, помощник главного начальника Уральских горных заводов М.П. Деви, управляющие горных округов на Урале О.Ф. Николаи и Б.И. Копылов, окружные инженеры А.Г. Цейтлин, А.П. Михайлов, Л.А. Сакс, А.А. Сборовский и др.

Старше прочих был Дмитрий Львович Иванов (1846-1924). У него за плечами была учеба в Московском университете, оборванная арестом по делу Д.В. Каракозова, солдатчина, участие в военных действиях в Туркестане, георгиевский крест и чин прапорщика. И лишь после этого - Горный институт, а по окончании - экспедиции на Памир, Кавказ, в Поволжье и в уссурийскую тайгу, посты начальника Иркутского горного управления и директора Кавказских минеральных вод. Диплом от 6 июля 1878 г. позволял Алексею Умову поступать на службу в чине коллежского секретаря. С 11 октября того же года молодой человек был зачислен без содержания в Главное горное управление, а 11 июля 1879 г. получил первое реальное назначение - на южноуральские Катавские заводы князя Константина Эсперовича Белосельского-Белозерского.

Вероятно, это назначение было связано с пуском двумя месяцами ранее Катав-Ивановского «сталерельсового завода» и возникшими в этой связи вакансиями. Кто порекомендовал молодого и не имевшего опыта инженера? Нужную рекомендацию мог по-родственному дать член Горного совета и Горного ученого комитета действительный статский советник Петр Иванович Миклашевский (1825-1889). Его дед - также Петр Иванович, майор (1761-1828) и дед Алексея Умова - Михаил Павлович Миклашевский приходились друг другу троюродными братьями. В 1855 г. А.Ф. Бриген встречался с П.И. Миклашевским, возможно, даже не единожды, о чем сообщал в письмах от 14 июня Е.П. Оболенскому и И.И. Пущину.

В первом из них Бриген писал о встрече, случившейся на территории Пермской губернии: «Здесь я имел удовольствие видеться и познакомиться с родственником мне по жене Миклашевским, который, отыскивая меня, заезжал к вам в Ялуторовск. Я провел с ним несколько весьма приятных часов». Бриген тогда перебирался из Туринска в Курган, а Миклашевский ехал с Алтая (где управлял Зыряновским рудником) в Петербург (рассчитывая получить место начальника Томского железоделательного завода). Нескольких часов для беседы, очевидно, не хватило, и Бриген писал Пущину о надежде на продолжение знакомства при возвращении горного офицера из столицы: «В сентябре я надеюсь увидеть Миклашевского, с коим вы познакомились, который обещал передать мне все, что знает».

Дальнейшая служба П.И. Миклашевского проходила на Урале, а еще позднее - в столице. В 1859-1866 гг. он руководил Екатеринбургской гранильной фабрикой, всемерно противясь решению центральных властей о закрытии этого уникального предприятия, а с 1866 г. заведовал рудниками Катавских заводов К.Э. Белосельского-Белозерского. В 1876 г. Миклашевский приезжал из Петербурга на уральские заводы с инспекцией. Впрочем, катавский период в жизни Алексея Умова оказался недолгим. Уже в 1880 г. в Катав прибыл его институтский однокурсник Владимир Дмитриевич Фрост, которому предстояло прослужить здесь не менее десятилетия.

Умов же перебрался поближе к Уфе, получив место управляющего на соседнем Симском заводе. И тут опять же можно предположить руку П.И. Миклашевского, однокурсник которого по Горного институту, подполковник Евгений Иванович Ольховский, управлял Симским горным округом в 1860-1870-х гг. Владельцы округа, Николай Петрович (1840-1931) и Иван Петрович (1842-1924) Балашовы (Балашёвы), числились по придворной части и проживали то в Петербурге, то за границей. Свои уральские владения, подобно большинству заводчиков, они посещали редко.

То ли в краткий катавский период, то ли в самом начале симского Алексей Иванович Умов сочетался браком с младшей дочерью златоустовского горного инженера Ивана Ивановича Мостовенко - Марией. Так возникла интересующая нас семья. Со временем у супругов родились дети: Алексей (1883 г.р.), Иван (1885 г.р.), Мария (1890 г.р.), Павел (1891 г.р.) и Екатерина (1899 г.р.). Помимо перечисленных, у Ивана был брат-близнец, проживший приблизительно год. Очевидно, заводчики были довольны А.И. Умовым и 1 мая 1883 г. доверили ему управление всем Симским округом. Округ представлял собой комплекс из Симского чугуноплавильного и железоделательного, Миньярского железоделательного и Николаевского (Илекского) чугуноплавильного заводов, а также из обширной лесной дачи, сполна обеспечивавшей металлургическое производство древесным углем, но бедной запасами железной руды.

Попытке утолить рудный голод был обязан рождением Николаевский завод, построенный в селе Илек на базе месторождения Рудный дол. За минувшие 20 лет месторождение истощилось, и внедренные Умовым новшества (воздуходувная машина, домна шотландской системы, газо-пудлинговые печи и паровой молот) лишь затягивали агонию небольшого (до сотни рабочих) предприятия. Зато был разведан удобный путь к Бакальским железным рудникам, часть которых арендовали Симские заводы. В 1885 г. в Симский округ прибыли для прохождения заводской и горной практики студенты Петербургского горного института Владимир Обручев и Карл Богданович.

Спустя десятилетия, находясь в эвакуации в Свердловске в 1943 г., академик АН СССР В.А. Обручев (1863-1956) вспоминал: В Симском заводе нам отвели комнату в посетительской, где находили приют приезжающие по делам, если их не приглашал в свою квартиру управляющий заводом. Последним был молодой горный инженер Умов, встретивший нас приветливо и не только предоставивший полную свободу ходить везде и смотреть все, что пожелалось, но даже обещавший дать нам готовые чертежи заводских устройств, которые мы должны были представить при отчете о практике. Этим он освобождал нас, будущих геологов, от траты времени на изготовление этих чертежей, для нас  мало интересных.

А еще в 1929 г. Владимир Афанасьевич опубликовал роман «Рудник “Убогий”», в основу которого, как считается, легли симские впечатления. Не затерялся в истории горного дела и второй участник той поездки: Карл Иванович Богданович (1864-1947) заслужил известность сначала как российский, а с 1919 г. - польский геолог, географ, этнолог, путешественник и автор многих научных трудов. В 1885 г. началось строительство Самаро-Златоустовской железной дороги, призванной связать Поволжье с Южным Уралом. В следующем году приступили к изыскательским работам в Симской даче, и А.И. Умов приложил все усилия, чтобы на территории округа появилась железнодорожная станция. Добившись желаемого, он создал комиссию под своим председательством и в составе: управляющего Николаевским заводом П.М. Вавилова, управляющего Миньярским заводом А.А. Глинкова, главного лесничего Вдовина, строителя Кузовникова и специалиста по мартеновскому производству С.Ю. Вериго.

Комиссия выбрала место для строительства нового металлургического завода рядом с будущей станцией у впадения речки Аши (Ашинки) в реку Сим. Вокруг, сколько хватало глаз, раскинулось по склонам горного хребта Кара-Тау зеленое море - свыше 40 тыс. десятин нетронутого леса. Однажды во время этих изысканий Умов сделал остановку на отдых и обед под огромным вязом у ключа, впадавшего в Ашу. Позднее кто-то вырезал на дереве слова: «Здесь пил чай Умов». Надпись была видна долго, а сам ключ и поныне носит название Умовского.

В 1888 г. дорога соединила Самару и Уфу, осенью 1892 г. первый поезд прибыл в Челябинск. Пора было приступать к строительству нового завода, но Балашовы не спешили открывать финансирование работ. В апреле 1886 г. братья провели пусть неформальный, но давно задуманный раздел своих имений. Симский округ остался в собственности Николая Петровича, а Иван Петрович получил 750 тыс. руб. отступных.

Однако раздел был не окончательным, и в случае последующей продажи округа И.П. Балашову причиталась разница между прежней и новой ценой его половины. В дальнейшем неформальные и неопределенные условия сделки еще вызовут имущественный спор между братьями. Пока же важно, что во второй половине 1880-х гг. И.П. Балашов отказался от своей доли в Симском округе, а П.П. Балашов, рассчитавшись с братом, вероятно, испытывал дефицит средств для реализации масштабных замыслов А.И. Умова. В 1894 г. от станции Аша-Балашовская Самаро-Златоустовской дороги к месту будущего заводского строительства протянули железнодорожную ветку для разгрузки оборудования. В 1896 г. начались подготовительные работы. Наконец, в 1898 г. были заложены фундаменты и цоколи доменного и машинного корпусов, установлены чугунные колонны для домны №1. 

От этого момента принято вести отсчет истории как Аша-Балашовского (Балашёвского), а ныне Ашинского металлургического завода, так и самой Аши - самого западного города современной Челябинской области. Своевременность рождения Балашовского завода подтверждалась процессами истощения месторождения Рудный дол и умирания Николаевского завода. Не случайно руководителем строительства нового завода, а затем и его первым управляющим стал переведенный из Илека инженер П.М. Вавилов.

В источниках и литературе встречаются несколько дат остановки Николаевского завода: 1897 г., 1901 г., начало 1910-х гг. Их множественность, очевидно, обусловлена разницей критериев. Николаевская домна была остановлена в августе 1901 г. Однако чтобы обеспечить илекцев работой А.И. Умов учредил на базе бывшего кузнечно-литейного цеха «Экономию господ Балашовых». По сути, это была артель, выпускавшая сельхозинвентарь и металлический ширпотреб, а также занимавшаяся растениеводством. Обанкротилась «экономия» в 1906 г. Все эти годы илекцы постепенно перебирались в Ашу, Сим, Миньяр, составляя наиболее обездоленный и революционно настроенный слой рабочих. Советский академик М.А. Павлов вспоминал, как в 1890-е гг. молодым горным инженером совершал ознакомительный вояж по уральским заводам:

«Закончил я свой объезд посещением Симского горного округа Балашёвых. В то время этот округ состоял из доменного Симского завода (резиденции управляющего), передельного Миньярского и маленького доменного завода, лежащего в стороне от железной дороги, которого я никогда не видел. Позднее он был упразднен с постройкой нового завода у станции Аша. На Симском заводе я не надеялся увидеть что-нибудь особенно после посещения Саткинского завода; оба они работали на одной и той же руде Бакальских месторождений, но симские печи малых размеров давали меньше чугуна.

Приехал я в Сим главным образом для того, чтобы познакомиться с управляющим А.И. Умовым - хорошим техником и человеком высоких душевных качеств (это я знал от его товарищей по Горному институту - Левитского и Моренца). Сравнительно молодым сделался он управляющим Симского округа и, всю жизнь свою работая в этом округе, совершенно преобразовал его. К большому сожалению Умова я не застал в Симе (познакомился с ним во время последующих посещений Урала). Показывал завод, т. е. доменный цех, управитель - горный инженер Глинков. Он, конечно, сообщил данные о работе и размерах печей, но от подробностей технического характера уклонился, заявив, что техникой у них в округе занимается сам Умов, а управители ведают хозяйством».

Тогда же, в 1890-е гг., авторитет А.И. Умова на горнозаводском Урале перешагнул окружные рамки. На V съезде уральских горнопромышленников, проходившем в Екатеринбурге в июле 1897 г., Умов был избран в Совет съездов и оставался в его составе вплоть до захвата власти большевиками. Не обошелся без него и граф П.П. Шувалов, задумавший довести производство кровельного железа на своем Лысьвенском заводе до 1 млн. пудов в год. Достижение дерзновенной цели предполагало проведение коренной реконструкции старого предприятия и в первую очередь замену пудлингования мартеновским производством. Не имея специалистов соответствующей квалификации, граф обратился к своим родственникам Балашовым.

За общую разработку проекта и осуществление его технической части взялись А.И. Умов и С.Ю. Вериго, а за возведение здания мартеновского цеха по заданным ими размерам - московская «Строительная контора А.В. Бари». Сборные конструкции были изготовлены в Москве и доставлены в Лысьву в виде отдельных элементов. В 1898 г. силами небольшой бригады было возведено просторное арочное здание из железа, стали и стекла. В новом мартеновском цехе впервые в России все оборудование приводилось в движение электромоторами. Создание цеха закрепило за лысьвенским кровельным железом славу лучшего на Урале, а за Умовым - репутацию еще и новатора строительства промышленных сооружений.

Особое значение для металлургических заводов Южного Урала имело строительство железнодорожной ветки от станции Бердяуш Самаро-Златоустовской железной дороги до поселка Бакал, жившего добычей железной руды. Изыскания были проведены А.И. Умовым на средства Симского округа, после чего казна согласилась на финансирование строительства ширококолейной ветки. 25 января 1900 г. на строительную площадку Аша-Балашовского завода паровоз-«кукушка» доставил первые вагоны с бакальской рудой. С октября того же года поставка руды в округ железнодорожным транспортом стала регулярной.

К Миньярскому заводу также протянулась ширококолейная ветка, а к Симскому - узкоколейная с конной тягой. Рудники были соединены со станцией Бакал канатно-воздушной дорогой. Такая же дорога была построена от Аша-Балашовского завода до карьера известняка, служившего флюсом для доменных и мартеновских плавок. В течение 1900 г. на Аша-Балашовском заводе завершилось возведение доменного корпуса на две печи и в нем - домны №1 и трех воздухонагревательных аппаратов. Тогда же на заводе появились: воздуходувная машина в особом корпусе, колошниковый подъем, водокачка с забором воды из реки Аши, рудный и угольный сараи, склад для чугуна, а также жилые дома для рабочих и служащих. Поздней осенью доменная печь была задута и дала первую плавку чугуна.

Суточная производительность печи составила 5,5 тыс. пуд. (90 т). В 1901 г. был установлен четвертый воздухонагревательный аппарат, проведено электрическое освещение, окончательно обустроена ширококолейная железнодорожная ветка от станции до предприятия и конная «узкоколейка» до углевыжигательных печей. В 1903 г. между доменным цехом и угольным сараем заработала самая длинная в Европе канатно-воздушная дорога (протяженностью в 1¼ версты). Подобная же дорога протянулась от завода до известнякового карьера. В 1906 г. заработала домна №2 с такими же технико-экономическими характеристиками, как и у печи №1. Обе ашинские домны имели усовершенствованную конструкцию шотландской системы.

Забегая вперед, отметим, что умовским домнам была уготована долгая жизнь. Металлург и металловед академик А.А. Байков, выступая в Свердловске в январе 1943 г. на торжественном заседании по случаю 80-летия своего коллеги М.А. Павлова, отмечал, что юбиляр не только провел «чрезвычайно полное и подробное исследование хода доменных печей на Магнитогорском и Кузнецком комбинатах, на заводах Запорожья и на еще больших печах “Азовстали”», но и изучил «работу небольшой древесно-угольной домны Ашинского завода». Вероятно, отцовские домны, первые в своей инженерской биографии, вспоминал и Алексей Умов-младший, когда в 1940-х гг. писал: «Полезный объем древесно-угольной доменной печи обычно не превышает 200 м³, тогда как современные коксовые печи имеют объем от 600 до 1300 м³ и только на Урале сохранились еще коксовые доменные печи меньшего полезного объема, переделанные в свое время из древесно-угольных доменных печей».

Для ашинских домен «свое время» перевода на коксовую плавку наступило лишь в 1954 г. Очередной советский директор Ашинского завода А.К. Соловков, принявший должность после «магнитогорских университетов» в 1960 г., отметил «старые “самовары”, как называют здесь доменные печи, построенные еще в дореволюционное время», как признак запущенности предприятия. При Соловкове умовские печи были реконструированы (увеличен полезный объем, заменены подъемник, кауперы и пр.), что позволило поднять выплавку чугуна более чем на треть. Но на совесть сработанные «самовары» пережили и этого руководителя. И только в 1986 г. доменное производство в Аше было остановлено. Возвращаясь к началу ашинской доменной истории и помня замечание А.А. Глинкова о том, что «техникой… в округе занимается сам Умов», отдадим должное строителю и первому управляющему Аша-Балашовским заводом Петру Михайловичу Вавилову. Академик М.А. Павлов писал об этом, по его мнению, «замечательном русском доменщике»:

«Став инженером в 1894 г., он начал свою деятельность на Урале, как один из строителей Надеждинского завода. Я познакомился с ним в конце 90-х годов, когда он только что закончил постройку доменных печей Ашинского завода и был его управителем. Затем он занимал видные места в других заводских округах Урала, но в 1906 г. перебрался в Подмосковный бассейн, сделавшись директором Кулебакского завода. <…>».

Революция застала П.М. Вавилова в должности директора Кулебакского завода; этот завод вместе с Выксунским вошел в состав Приокского горного округа, техническим директором которого был назначен Вавилов. Одна из выксунских доменных печей, которой он руководил, вошла в историю нашей металлургии, ибо вместе с одной домной в Енакиеве они были единственными в стране домнами, не потухшими в годы разрухи. Она работала и на коксе, и на древесном угле, и на сыром торфе ‒ на любом топливе, которое рабочие могли найти в окрестностях завода. Оказалось, что при нужде чугун можно плавить на любом топливе. Вавилов задумался над этим и решил повести свою печь на одном сыром торфе, который в тех местах легче всего добыть. Так в 1923 г. Вавилов стал инициатором торфяной плавки в СССР.

В конце 19 в. Россия переживала промышленный подъем. На Урале с 1890 по 1901 гг. возникло 10 новых металлургических заводов, в числе которых был и Аша-Балашовский. Но уже в 1900-1903 гг. разразился экономический кризис, за которым следовала промышленная депрессия. Запаниковавшие Балашовы неоднократно запрашивали мнение Умова по вопросу о закрытии предприятий и неизменно получали отрицательный ответ. Заводы встретили трудные времена в хорошем техническом состоянии и пережили их относительно легко. Более того, они продолжали развиваться.

Не забывал А.И. Умов и о нуждах заводского населения. В 1895 г. по его инициативе в поселке Симского завода открылся Народный дом («Дом трезвости»), объединивший в своих стенах публичную библиотеку и кружки художественной самодеятельности. Книжный фонд формировался за счет личных пожертвований управляющего и изданий, собранных местной интеллигенцией. Особой популярностью пользовался драматический кружок, ставивший пьесы как светского, так и духовного содержания. В организованном здесь хоре наравне пели рабочие, служащие и их жены, в том числе М.И. Умова. Подобные же народные дома появились в 1897 г. в Миньяре и в 1911 г. - в Аше. За годы умовского управления число начальных школ в округе возросло с 3 до 14. В Симе и Миньяре были учреждены училища, а в первом из них еще и ремесленное училище. В Симе благодаря содействию управляющего к 1902 г. обрела законченный вид церковь Дмитрия Солунского, строительство которой продолжалось с 1870-х гг.

Просветительская деятельность Умова была отмечена Святейшим Синодом. Рабочие ценили хорошее отношение к себе окружного управляющего. Показательно, что даже в 1920-е гг., уже в советскую эпоху, авторы-составители машинописной «Истории Симского завода» вспоминали, что А.И. Умов «с рабочим классом был осторожен, сильно не любил воров, а пьяниц прощал, говорил, пьяница проспится, злее работать будет. В престольные праздники любил, чтоб его поздравляли рабочие, выкатывал из своего амбара бочки пива, поил и угощал разными пряностями. В страду останавливал завод на целый месяц для уборки сенокосных угодий». И лишь в заключение характеристики пытались дать классово-верную оценку: «Но как ни хорош был управляющий Умов, а рабочим жилось очень и очень плохо, бесправие, эксплуатация и низкая заработная плата делали рабочий класс революционно настроенным против существующего царского строя».

Редактировавшего это сочинение директора Симского завода В.Н. Назарова столь мягкая формулировка не удовлетворила. Зачеркнув фразу о том, что прежний управляющий был «хорош», он начертал на обороте: «Умов - хитрая бестия. Не притеснял рабочих сам, а возлагал это на своих подчиненных. Он как спрут в вежливой форме сосал рабочую кровь»66. Общественная деятельность А.И. Умова простиралась и за пределы Симского округа. Он состоял гласным Златоустовского уездного земства от землевладельцев и Уфимского губернского земства от Златоустовского уезда, являлся действительным членом Комитета Уфимского губернского музея. Старание и успехи управляющего вознаграждались не только высоким окладом, но и соответствующими бытовыми благами. Его внучка Л.А. Умова вспоминала:

«Жили Умовы в Симском заводе в доме, построенном, как это было принято на уральских заводах, специально для управляющего завода. <…> Дом был двухэтажный, очень просторный, помещения хватало не только на большую семью, но и на приезжающих гостей. Есть фотографии фасада дома со стороны крыльца и более крупным планом крыльца дома. Крыльцо большое, вроде терраски, по обеим сторонам которой стоят не большие пушки на деревянных лафетах (наверное, еще пугачёвс ких времен). Над крыльцом - флаг. <…> За домом располагались различные надворные постройки: домики для прислуги, стайки, каретник, конюшни, завозни, различные кладовые, бани, ледник и т. д. В то время большое значение имело конное сообщение, поэтому конюшни среди надворных построек занимали значительное место.

В распоряжении управляющего, т. е. дедушки, по-видимому, была гнедая тройка, пара серых лошадей, верховые лошади… За домом… раскинулся большой сад, в нем была оранжерея, зимой в саду устраивали каток. Женщины и девушки предпочитали кататься, сидя в специальных креслах на полозьях, которые сзади катили мужчины на коньках. <…> Среди… прислуги помню… повара Михаила, лакея Андрея, кухарок (одна для семьи, другая для обслуживающего персонала). Конечно, были горничные, няньки, кучера, конюх и т. д. Кто-то из них жил в «господском» доме, а для семейных были отдельные «надворные домики».

Несмотря на подтекст о «потерянном рае» приведенное описание реалистично и типично. Разумеется, заводские усадьбы различались по богатству, по исполнению «господского дома» из кирпича или более экономного дерева, по внутреннему убранству, как правило, также приобретенному на заводской счет. Однако в своих ключевых элементах (двухэтажный дом, сад, оранжерея, помещения для дворни, каретники и т. д.) они отражают общий стандарт, для которого в свою очередь образцом служила помещичья усадьба.

Воспоминания внучки подтверждаются свидетельством заводчан, также помнивших усадьбу управляющего: «Зимой жил Умов со своей семьей… в большом своем 2-этажном особняке, в большом заводском тенистом парке. Особняк был с большой верандой, в которой он в часы досуга проводил свое время, в нем было 12 комнат, в гостином зале был красивый камин, у парадного крыльца стояли на лафетах 2 пушки, из которых он по столичным праздникам производил выстрелы. <…> Содержал не менее десятка разной прислуги: от конюха до гувернанток, имел выездных лошадей, до 7 коров». Помимо заводской усадьбы управляющему полагалась дача, о которой в мемуарах его внучки сказано:

«Летом семья жила преимущественно на даче, она располагалась, видимо, сравнительно недалеко от завода…. Дом был большой, бревенчатый, одноэтажный, но, может быть, с мезонином: светлые комнаты с большими окнами, большая терраса, наполовину закрытая крышей, которая поддерживалась фигурными столбами, увитыми то ли плющом, то ли хмелем. Несколько в стороне были домики для прислуги. И о том же заводчане: Летом [Умов – В.Ш.] жил на даче, построенной на горе в сосновом душистом бору.

Дача состояла из шести комнат <и> гостиного зала с камином и большой красивой верандой. Дорога от дачи шла к заводским воротам, была проложена по горе винтовой спиралью, по которой он ездил на тройке вороных или белых лошадей. По сути, дача вкупе с флигелями (в которых потом предпочитали селиться повзрослевшие сыновья Умова) представляла собой еще одну усадьбу - поскромнее, поменьше, но все-таки усадьбу. Необходимость в ней, вероятно, обуславливалась обычным для горнозаводского Урала обстоятельством: поселок располагался в котловине, из-за чего в воздухе скапливался смог, вредный для здоровья всех жителей и особенно детей. «Слабые легкие» имел, например, старший умовский сын Алексей. Дача же стояла на горе, в смешанном березово-сосновом лесу, где воздух был чист и здоров».

Дачная жизнь в воспоминаниях Л.А. Умовой выглядела так: «Распорядок летнего дня… в общих чертах был похож на распорядок жизни зимой. К определенному часу все собирались в большой столовой, а в хорошие дни - на террасе. <…> После завтрака составлялись компании для недалеких по ходов за грибами, или ягодами, или просто на прогулки. Бабушка занималась хозяйственными делами, а дедушка обычно уезжал по служебным делам. Часто он ездил верхом на ближние рудники или углежжения, и если это были недалекие поездки, то брал с собой Катюшу, которая очень любила ездить верхом, и дедушке, видимо, доставляло удовольствие брать её с собой. <…> Наиболее торжественной трапезой был, конечно, обед с закусками, несколькими переменами блюд и сладким.

Летом это чаще всего были ягоды, арбузы, дыни. Арбузы были привозные и считались более деликатесными, а дыни созревали раньше в Симу, где климат, пока не вырубили вокруг него леса, был более мягкий… В торжественных случаях Михайло на подносе вносил суповую миску или блюдо и обносил вокруг стола, а лакей Андрей накладывал на тарелки. В обычные дни каждый брал с блюда сам, или мужчины ухаживали за сидящими рядом дамами. <…> Вечером был легкий ужин и чай, впрочем, чай для желающих, кажется, можно было заказывать и пить в любое время дня, так же, как всякие квасы, морсы и пр. Вечерами… музицировали, танцевали, пели, очень была распространена игра в шарады, играли в шашки и шахматы…, играли в карты: винт, преферанс, а для двух игроков - в безик… Были любители и различных пасьянсов. <…> А главное удовольствие были прогулки на лошадях по окрест ностям. Дедушка, все его сыновья и дочери, особенно Катюша…, умели и любили ездить верхом».

Со временем А.И. Умову пришлось позаботиться о приобретении собственной недвижимости. Связано это было, прежде всего, с необходимостью дать гимназическое образование детям. В Уфе, на Большой Ильинской улице был куплен у врача М.О. Куржанского одно этажный деревянный дом с пятью большими комнатами, кухней, выходившей в сад террасой и расположенными во дворе баней и каретником. Дети, по мере поступления в гимназии, переселялись в Уфу, и к 1903 г. дом оказался мал, почему Алексей Иванович испросил у городской управы позволение на пристройку со стороны двора. Управляла домом английская экономка, в обязанности которой также входило обучение детей своему языку. Для остававшейся с родителями Катюши была нанята, по одним сведениям, бонна-француженка, по другим, выпускница Бестужевских курсов Н.А. Черноморская, вскоре вышедшая замуж за управителя Миньярского завода С.И. Анитова.

Величина и богатство заводских усадеб обуславливались еще одним немаловажным обстоятельством, о котором в частности писала в воспоминаниях Софья Германовна Грум-Гржимайло (1874-1949), супруга известного горного деятеля В.Е. Грум-Гржимайло: «Обычно управителю и его помощнику приходилось принимать у себя приезжающих по заводским делам. Гостиниц не было». Для таких визитеров (как, впрочем, и для собственных гостей) в «господских домах» держали специальные «приезжие» комнаты. В мемуарах Л.А. Умовой отмечено, как в их симском доме по просьбе Балашовых месяц гостила семейная пара из Петербурга: «выходили к столу…, гуляли по окрестностям, катались на лошадях и лодках». Запомнились, вероятно, потому, что были не «по заводским делам». Поэтому в семейном кругу Мария Ивановна ворчала, что «все-таки странно: приехали к чужим людям так, как будто бы к хорошим знакомым».

18

* * *

Особенно памятным оказался визит И.П. Балашова в июне 1905 г. В период русско-японской войны Иван Петрович был главноуполномоченным Красного Креста и заведовал его Квантунским отделением. Проездом с Дальнего Востока в Петербург, он по просьбе брата или по собственной инициативе решил посетить и Симский округ, о чем телеграммой известил А.И. Умова. Поскольку курьерские поезда на территории округа не останавливались, управляющий подбил дежурного по станции Симская А.С. Денисова устроить такую остановку неофициально. Минутная остановка (Балашов имел с собой лишь один саквояж и сопровождался телохранителем-черкесом) вызвала серьезное разбирательство в Министерстве путей сообщения. Причина, по которой железнодорожный служащий пошел на грубейшее нарушение, по-российски банальна.

«Начальникам и дежурным по станции Умов производил приплату как за оформление транспортных документов на грузы, а они за это проявляли соответствующие содействие и поблажки», - писал ветеран Ашинского завода А.А. Куренков, знавший эту историю со слов самого Денисова. В условиях начавшейся революции встреча И.П. Балашова с рабочими получилась весьма напряженной. По свидетельству симского большевика И. Салова, Балашов в день приезда в Сим был освистан рабочими мартеновского и литейного цехов, после чего удалился на умовскую дачу. Вернувшись в заводской поселок через три дня, он пытался встретиться с рабочими механического цеха и вновь столкнулся с недружественным приемом. При посещении Миньяра Балашов встречаться с рабочими даже не пытался и вскоре убыл в соседнюю Ашу.

Ашинский большевик Степан Михайлович Туманов вспоминал: «Балашов… был встречен церковным колокольным звоном и благодарственным «всевышнему» молебном, где он молился вместе с целой свитой начальства округа. После молебна, выйдя из церкви, он наткнулся на толпу, стоявшую на коленях, а впереди стояла делегация рабочих с прошением в руках, как петербургские рабочие в дни кровавого воскресенья, верившие в царя. Многие из ашинских рабочих тоже наивно верили в своего хозяина-барина, и потому просили за плату в свою собственность оседлые места под рабочие домики. Но Балашов под суфлера, управляющего округом Умова… категорически отказал, сел на тройку и ухарски ускакал на квартиру местного управителя завода, чтобы «перекусить»… Вера в своего барина была потрясена, и хозяин поехал с завода без торжественных проводов, - без обычного «ура». Больше того, рабочие тут же собрались к заводской лавке… и в присутствии управляющего заводом Умова демонстративно забраковали ржаную муку ». Это было первой пощечиной для начальства.

Нелепость ситуации заключалась в том, что И.П. Балашов, принимаемый в округе как заводчик, на тот момент таковым  не являлся. Невольно вызванные и обманутые им ожидания лишь поспособствовали вызреванию чувства классовой ненависти у рабочих. По всей видимости, до той поры и А.И. Умов относился к оппозиционным настроениям индифферентно или даже со сдержанным интересом. Так, в 1903 г. он не только позволил в Симе легальное празднование 1 Мая, но и вместе с супругой принял в нем участие. Два года спустя рабочие противопоставили себя не далекому петербургскому правительству, а заводской администрации, создав угрозу стабильности производственного процесса. Именно так объяснял позицию управляющего лидер симских большевиков в 1905-1907 гг. токарь Василий Андреевич Чевардин (1879-1937), говоривший, что «мол, хороший был руководитель Алексей Иванович, но чуть какие беспорядки на заводах, докладывал в полицию в Уфу. Его ведь в первую очередь интересовало производство - не политика. Революция же “звала на баррикады” и отрывала рабочих от трудовой деятельности».

Между тем роль насилия в противоборстве рабочих с заводской администрацией и властями стремительно нарастала. Революция и анархия дошли и до Симского округа, - писал А.И. Умов Н.П. Балашову 4 декабря 1905 г. - Подготовка шла постепенно распространением прокламаций, доставляемых в округ неизвестно кем и откуда, а после 17 октября чтением зажигательных статей в газетах. С половины ноября заводы Южного Урала начали посещать приезжавшие… агитаторы социал-демократы. Эти агитаторы произносили и теперь произносят зажигательные речи очень резкие в нардомах Симского и Миньярского заводов, собирая многочисленных слушателей. С половины ноября рабочие начали подавать мне петиции о прибавлении платы и сложении попенных денег за строевой лес, об образовании положения на пенсии, о расширении программы для их учащихся детей. Центр тяжести каждой петиции заключается в добавках платы. Этот вопрос меня очень смущает и затрудняет своей суммой, которой за год потребуется 220-250 тыс. рублей. Где взять такие  деньги?

Одной из революционных примет на горнозаводском Урале стало «вышибание» неугодных администраторов с промышленных предприятий. «Рабочие с этими людьми ужасно расправлялись: вывозили на тачках из заводов, издевались, бросали в пруд, били, уродовали - тяжело вспоминать», - писала С.Г. Грум-Гржимайло. До Симского округа эта волна докатилась в ноябре-декабре. Первым за ворота рабочие выставили заведующего доменным цехом Аша-Балашовского завода Алимпия Ларионова и мастера Алексея Попова. Умов специально приезжал в Ашу, говорил с рабочими, но добился лишь согласия на то, что отстраненные специалисты смогут доработать до конца месяца.

В Миньяре похожие события прошли в более жестком варианте, о чем А.И. Умов докладывал Н.П. Балашову: «30-го ноября утром в Миньярском заводе рабочие вывели из фабрик нежелательных для них служащих. Выведено 11 человек. Причем многие пострадали лишь за то, что строго относились к себе и рабочим. В тот же день я поехал в Миньяр для успокоения рабочих. В нардоме к моему приезду собрались все рабочие завода, и я был окружен толпой в 500-600 человек. Мое объяснение было выслушано внимательно, а затем со стороны рабочих последовало подтверждение просьбы о добавках». Тут необходимо пояснить, что незадолго до этого управляющий заводом А.А. Глинков под давлением рабочих был вынужден предварительно согласиться на повышение заработной платы на 20%. Далее в донесении Умова сообщается:

«На мои вторичные разъяснения о том, что средств у округа не может хватить на удовлетворение требования, последовало заявление, чтобы я обратился к Вам за необходимой суммой, никакие мои заявления о закрытии заводов не помогли, и на это последовало от них заявление: «Закрывайте, а мы сами их пустим». Я предложил выждать дня 2-3, чтобы я мог послать Вам телеграмму по этому вопросу и сообщить им то или другое Ваше решение. Телеграмма послана не была ввиду забастовки телеграфов. Я требовал послать к Вам депутатов, они не согласились и требовали: «Добавляйте сейчас, решайте сию минуту, иначе мы отсюда не выпустим». Я твердил одно: «Без разрешения заводовладельца я не могу, не имею права это сделать». Видя мое упорство, главари уже сделали команду народу: «Поднимайся, бери его в круг, сжимайте кольцо, туши огни». В это время стоявший со мной рядом управитель Глинков постарался успокоить народ и предложил мне пойти на компромисс. Я счел себя вынужденным согласиться на временную добавку впредь до Вашего приезда».

На следующий день, 1 декабря, миньярский сценарий был повторен в Симе. Толпа во главе с Михаилом Гузаковым и Андреем Саловым выставила за заводские ворота смотрителя мартеновского цеха С.Ю. Вериго и мастера Холодилина. Следы изгоняемых рабочие заметали метлой, крича, чтобы те не вздумали возвращаться. Затем возбужденная толпа направилась к заводской конторе. «1 декабря утром я занимался в Симской конторе, слышу крики в прихожей… мне сообщили, что собрались рабочие завода и просят меня, - писал А. И. Умов. - Я вышел, перед конторой была значительная толпа, вступил с нею в переговоры: просили о снятии попенных денег, об уничтожении лесной стражи и кордонов, а затем заявили мне о желании удалить некоторых служащих - бухгалтера Войткевича и лесничего Попова. <…> В скором времени часть народа устремилась в контору к Войткевичу. Войткевичу подали пальто. Я был потрясен грубым насилием и заявил…: «Вы оскорбляете невинного человека. Вы мешаете делу всего Симского округа… Я не могу перенести этого незаслуженного оскорбления и выхожу вместе с Войткевичем, отказываясь от совместной с вами работы».

Толпа кричала мне в ответ: «Против Вас ничего не имеем». Несколько голосов крикнуло: «Встретимся», а один напутствовал «с богом». За этим были выведены другие служащие - всего семь человек. Вечером того же дня симцы собрались в Народном доме. Помимо заезжих агитаторов со сцены выступил миньярский рабочий С. Стукин, поведавший, как накануне «управляющий Умов отказывался подписать требования, но когда рабочие пригрозили потушить огни на месте собрания, требования без пререканий были подписаны». После этого депутация во главе с В.А. Чевардиным была послана за А.И. Умовым,  который не замедлил прийти. «Я говорил о событиях дня, упрекая рабочих за учиненные насилия и незаслуженные оскорбления выведенных из завода, - вспоминал управляющий. - Собрание извинялось передо мной за свои поступки, говоря, что рабочие хотели только исключить со службы выведенных служащих, но нисколько не думали оскорбить этим меня».

После этого… земский врач в эту бочку меда спустил ложку дегтя, заявив: «Не за что вам благодарить управляющего, он был вынужден вам все дать, т. к. это завоевано миньярцами. Вы их должны благодарить, а его благодарить не за что и доверять ему не следует». Речь в данном случае шла о 8-часовом рабочем дне, об увеличении зарплаты, о возврате штрафных денег, о праве на бесплатную рубку леса, на которые управляющий согласился временно - до вынесения окончательного решения заводчиком. Положение управляющего в вышедшем из повиновения округе стало поистине отчаянным. «Власть бессильна, помощи нет ниоткуда, - горестно констатировал Умов в письме Балашову. - Если получится от Вас распоряжение о закрытии заводов, то, несомненно, убьют меня и Глинкова с нашими семействами. Повторяю еще раз, охраны негде взять. Положение и душевное настроение отвратительное, пожалуй, голова подчас плохо работает.

Вчера 4-го числа [декабря 1905 г. - В.Ш.] из конторы повел меня домой фельдшер после сильного припадка. Доктор Симского завода Крюков отказался - уезжает, Войткевич отставлен - тоже уезжает, многих техников вывели, словом, порядочных, честных и надежных людей около меня нет, кроме нескольких местных симцев (Зубкова, казначея Курчатова и др.), которые совершенно бессильны, находясь под страхом главарей-нахалов и лжецов. <…>

При такой обстановке работать нельзя, едва ли не лучшим выходом было, чтобы я ушел, предоставив смутьянам округ в их руки: очень скоро все увлеченные и одурманенные обещаниями чрезмерных прибавок и других благ, убедились бы… в своем легкомыслии и заблуждении. Это обстоятельство подействовало бы отрезвляющим образом на увлеченное население, и оно само поймет, кто им друг и кто враг, выгнав заговорщиков, обратилось бы к Вам с просьбой прислать серьезного управляющего округом. Уверяю Вас, Николай Петрович, в том, что я не бегу из округа от опасностей для себя, но не вижу возможности оставаться здесь для серьезной работы при настоящих условиях. <…> Железные дороги опять забастовали и неизвестно, когда попадет  к Вам… это письмо».

Однако Н.П. Балашов был мало расположен к компромиссам. Получив от А.И. Умова телеграмму о миньярских событиях, заводчик писал в ответной телеграмме от 4 декабря 1905 г.:

«Приехать вследствие службы не могу. Обещать исполнить все требования не могу, так как на это не имею средств. В случае упорства рабочих буду принужден закрыть заводы. Если считаете необходимым, справедливым, разрешаю временную уступку по отдельным статьям, так как желал бы сговориться с народом миролюбиво. Самоуправства не могут быть терпимы». Спустя три недели желание «сговориться… миролюбиво» иссякло.

В телеграмме от 14 января 1906 г. Балашов диктовал по пунктам:

«На предъявляемые Вам требования со стороны заводских рабочих дать им следующее распоряжение:

1. Никаких прибавок к сделанным платам и заработкам служащим сделать нельзя.

2. Отпуск леса и дров производить только по билетам и за попенную плату.

3. Требую обратного возвращения на службу удаленных самоуправно рабочими Войткевича и других.

4. В случае если рабочие и служащие этому требованию не подчинятся, я вынужден буду заводы закрыть, о чем прошу поставить все население в известность».

У возросшей решительности Балашова имелась своя причина: в январе 1906 г. в Симе несколько дней стояла казачья сотня, что позволило арестовать полтора десятка рабочих, включая В.А. Чевардина. И это был не последний случай обращения к воинской силе для наведения порядка в Симском округе. Управляющий А.И. Умов объявил по заводам приказ о возвращении 12-часового рабочего дня и выполнении иных требований заводчика. Когда на следующий день цеха опустели после 9 часов работы, казаков и стражников пришлось вызывать заново. Силовое воздействие лишь ускорило формирование «боевых организаций народного вооружения» (БОНВ).

В начале 1906 г. дружина из 30 молодых рабочих образовалась в Миньяре (к концу года ее численность возросла до 70 человек), в марте дружина из 22 боевиков появилась в Симе, той же весной подобная организация оформилась и в Аше. В лесу, в горах проводились занятия дружинников по огневой и тактической подготовке, каждый из них овладевал воинской специальностью (стрелка, бомбиста, сапера, разведчика или санитара), в тайниках хранилось огнестрельное оружие и патроны, в цехах отливались и обтачивались оболочки для бомб, которые затем на квартирах начинялись порохом. В сентябре 1906 г. при попытке ареста сотника симских боевиков М.В. Гузакова (с января того же года находившегося на нелегальном положении) рабочие дали вооруженный отпор, арестовали урядника и изгнали из поселка казаков и стражников.

Выступление было подавлено прибывшей из Уфы карательной экспедицией в составе роты солдат, эскадрона драгун и трех сотен пеших и конных стражников. Терроризм не ушел с южноуральских заводов и после завершения революции. 13 июня 1908 г. были ограблены артельщики Симского завода П.К. Апаров и П.Д. Салов, везшие 36 тыс. руб. на зарплату рабочим и служащим. 28 ноября того же года был смертельно ранен управляющий Аша-Балашовским заводом титулярный советник Петр Петрович Кучкин. Горный институт он окончил только в 1901 г., успел поработать в Геологическом комитете и на Надеждинском заводе.

Прибыв в Ашу осенью 1907 г., не сумел, а может быть, не счел должным наладить отношения с рабочими. В свой последний день Кучкин выехал с железнодорожной станции на конной коляске с кучером. Когда коляска обгоняла двух шедших по дороге мужчин, раздались выстрелы. Несмотря на все усилия вызванного из Уфы врача, 1 декабря П.П. Кучкин умер. Теракт совершили сотник боевой дружины ашинских эсдеков Игнатий Опарин и эсер Данилов.

Подготовка операции велась в строжайшей тайне, и даже руководство соответствующих партийных комитетов знало о ней только в общих чертах. Следствие также раскопало далеко не все, хоть и прочесало заводской поселок частым гребнем. На каторгу угодили эсдек С.М. Туманов, на которого перед смертью указал сам Кучкин, и беспартийный С. Салов, в пьяном виде хваставший своей мнимой причастностью к убийству. В 1909 г. Опарин также получил 6-летний каторжный срок, но уже по другому делу - за убийство подрядчика  Рябухина.

19

* * *

Техническая отсталость старейшего Симского завода оборачивалась для всего округа убытками, снижением заработной платы, ростом социальной напряженности. В это же время, согласно столыпинской аграрной программе, хлынули на восток по железной дороге тысячи крестьян-переселенцев, ведомых мечтой о свободных землях за Уралом. Умов предложил воспользоваться конъюнктурой и перепрофилировать Симский завод на выпуск сельскохозяйственных машин. Собственных средств Н.П. Балашова на реализацию столь масштабного  проекта оказалось недостаточно.

Был выбран путь, по которому уже шло большинство иных горнозаводских хозяйств Урала - путь акционирования. Устав нового акционерного общества был утвержден 19 сентября 1910 г. Основной капитал составил 12 млн. руб., поделенный на 12 тыс. акций по 1000 руб. каждая (с 1914 г. - 120 тыс. акций по 100 руб.). Но процесс затянулся: и покупатели не спешили, и братья Н.П. и И.П. Балашовы погрязли во взаимных расчетах. Первое собрание акционеров прошло только 5 марта 1913 г. Пакеты акций приобрели банки: Русско-Азиатский, Русский Торгово-Промышленный. Контрольный пакет (более 8 из 12 тыс.) Балашовы пока придержали.

Правление акционерного общества составили: А.Н. Балашов (сын Н.П. Балашова, председатель), А.И. Умов (директор правления и директор-распорядитель), Н.Н. Рашевский, В.В. Варзар, М.К. Названов, С.И. Литтауэр и М.Л. Лунц (двое последних представляли интересы банков). Правление общества расположилось в Петербурге, на Адмиралтейской площади (ул. Гороховая, 1-с). За Умовым в столице была закреплена квартира  (ул. Троицкая, 15, кв. 631). Тогда же главная контора округа была переведена из Сима в Ашу. Это было разумно, поскольку новый завод выгодно отличался от основанных в 18 в. Симского и Миньярского, и главным образом ему округ был обязан относительным благополучием.

С другой стороны, хотя управляющим округом стал горный инженер Владимир Иванович Титов, но, вероятно, в будущем Алексей Иванович был не прочь видеть на этом посту своего первенца - Алексея, который с 1911 г. служил управляющим Балашовским заводом. Для нужд окружной администрации бревенчатое здание заводской конторы надстроили вторым этажом. Под квартиру окружного управляющего был отведен деревянный одноэтажный дом на главной улице поселка. У подножия главенствующей над Ашой Липовой горы построили дачу управляющего, в которой Титов справил новоселье летом 1915 г.

Размеры этих построек заметно уступали симским усадьбам. Богатые запасы мергеля близ Аши подали А.И. Умову мысль основать здесь еще и цементный завод. Продолжавшееся вплоть до 1916 г. строительство Транссибирской железнодорожной магистрали - от Урала до Владивостока, не говоря уже о строительных проектах на самом Урале и в Поволжье, породило потребность в большом количестве цемента. Счет шел на сотни тысяч бочек, транспортировка которых из Центральной России ложилась тяжким бременем на себестоимость  строительных работ. Первая попытка создания цементного производства на Урале была предпринята инженером путей сообщения Григорием Васильевичем Адриановым.

Весной 1889 г. он затеял строительство небольшого завода при плотине на речке Караси, в 14 верстах от линии проектируемой железной дороги Златоуст-Челябинск. В начале 1890 г. предприятие, названное «Первым цементным заводом на Урале», выпустило первую партию продукции. Проектная мощность была определена в 3 тыс. бочек (более 30 тыс. пудов, или 480 тонн) цемента в год. В том же году Адрианов начал разрабатывать проект завода большей мощности - на 10-12 тыс. бочек в год. Однако вскоре линия Транссиба ушла за Урал, и инженер-путеец перенес свою бурную деятельность на бескрайние просторы Сибири. На Урале же инициативу путейца подхватили горные инженеры. В начале 1910-х гг. в соревнование за скорейшее создание цементных заводов вступили Невьянский и Катавский округа, принадлежавшие соответственно Невьянскому горнопромышленному обществу и князю К.Э. Белосельскому-Белозерскому.

В 1910-1913 гг. в окрестностях Катав-Ивановска были проведены геологические изыскания и осуществлено разведочное бурение. Тогда же в пустовавшие цеха начали завозить оборудование для цементного производства из Германии. 14 апреля 1914 г. Катавский цементный завод выдал первую продукцию. Согласно проекту годовая мощность предприятия составляла до 270 тыс. бочек произведенного сухим способом портландцемента. Невьянский конкурент запоздал с открытием всего на одиннадцать дней, приступив к работе 25 апреля 1914 г. И здесь ставка была сделана на германское качество: проект завода был разработан в 1913 г. в Магдебурге.

Проектная мощность предприятия в различных изданиях определяется показателями от 360 тыс. до 500 тыс. бочек в год (т. е. до 5 млн. пудов). Однако реальная производительность Невьянского завода составила в 1913 г. 123 тыс. пудов и в 1914 г. - 130 тыс. пудов цемента. Несмотря на то, что производство было новым и не до конца отлаженным (катавский цемент грешил быстрым схватыванием) спрос на продукцию уральских цементников намного превышал их возможности. Грех было и ашинцам не воспользоваться благоприятной конъюнктурой. У подножия Липовой горы, отделенной от поселка Балашовского завода лишь речкой Ашой, начали готовить карьер, построили здание электростанции и новый заводской корпус. Машины для электростанции заказали в Швеции. Однако в 1916 г. грузовое судно, шедшее из Стокгольма в Петроград, было потоплено немецкими подлодками. Потоплено, в общем-то, по ошибке: Швеция, наряду с Британией, США и Францией, входила в число основных поставщиков оборудования для военного производства в России.

Цементный завод в Аше так и не был построен. На месте же предполагавшегося предприятия у подножия Липовой горы возник поселок, который и ныне носит имя Цементового. На свое пятидесятилетие в 1914 г. А.И. Умов получил от правительства высокий чин статского советника. В этом же году от «грудной жабы» (от стенокардии) скоропостижно скончалась Мария Ивановна Умова и была погребена в ограде Дмитриевской церкви в Симе.

На рубеже 1916-1917 гг. основной капитал Симского акционерного общества вырос до 15 млн. руб. Почуяв прибыль, акциями заинтересовались новые банки: Русский для внешней торговли, Сибирский торговый, Соединенный, Союзный. На собрании 16 мая 1916 г. пять представителей семейства Балашовых предъявили свыше 87 тыс. акций. Однако уже в мае 1917 г. Русский банк для внешней торговли располагал более чем 37 тыс. симских акций. В продолжение революционного года этот банк предпочел от них избавиться: к декабрю в его распоряжении осталось всего 811 акций. Зато акции поспешил задешево скупить Петроградский (бывший Санкт-Петербургский) частный коммерческий банк. В руках этого банка и оказался контрольный пакет акций Симского общества на конец 1917 г. Но банкиры просчитались.

В конце октября Временное правительство было свергнуто, и к власти в стране пришли отвергавшие частную собственность большевики. Второй Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов объявил о взятии власти в стране в свои руки. Примеру столичных товарищей тотчас последовали Аша-Балашовский, Симский и Миньярский временные исполнительные комитеты Советов рабочих депутатов и Симский окружной Совет. Во всех ведущие позиции изначально заняли большевики. Так общее собрание рабочих Аша-Балашовского завода приняло резолюцию,  гласившую:

«1. По вопросу о декретах и предпринятых шагах окр[ужного] Совета раб[очих] депутатов: Безусловно поддержать Совет; если будет надо, то и с оружием в руках;

2. По вопросу о власти: Поддержать Совет и не допускать никаких неорганизованных выступлений. <…>

3. О борьбе с голодовкой и разрухой транспорта: Беречь продукты первой необходимости и на случай голода помогать друг другу по мере сил;

4. О борьбе с самогонкой: Не пить впредь до законов Учредительного собрания. Самим проводить это постановление в жизнь, уполномочив Красную гвардию принимать к нарушителям постановления репрессивные меры».

Красногвардейские отряды в Аше, Миньяре и Симе создавались на основе БОНВ. В октябре ашинские рабочие докладывали Первой Уфимской губернской конференции РСДРП(б):

«Красная гвардия вооружается за счет заводоуправления. Недостаток оружия заставляет прибегнуть к реквизиции его у частных лиц. Пока Красной гвардии еще нет, но сохранились ячейки боевиков 1905 года, и все члены организации готовы, в случае необходимости, взяться за оружие».

Штаб Красной гвардии Симского округа, поддерживавший связь с губернским штабом в Уфе, обосновался в Аше. В поселке Симского завода, по воспоминаниям большевика Е.И. Булыкина:  «...штаб отряда с самого начала расположился в большом трехэтажном доме бывшего управляющего Симским горным округом Умова. В этом же здании был устроен и военный арсенал отряда. В нем хранились сотни винтовок, пулеметы, боеприпасы, обмундирование, а около дома стояло несколько трехдюймовых орудий».

23 ноября в Аше состоялась конференция общественных организаций с приглашением администрации округа и заводов. Обсуждались декреты о земле и о рабочем контроле над производством. Первый из них лишал заводчиков права собственности на громадные земельные и лесные угодья горных округов. Второй угрожал свободе предпринимательства. Не удивительно, что столичное правление Симского общества в соответствии с решениями Совета Съездов горнопромышленников Урала от 11, 14 и 18 ноября прекратило финансирование своих заводов. На ашинской конференции держать ответ за этот демарш пришлось новому управляющему округом Н.М. Бухтееву.

Это был опытный производственник, прибывший в Ашу из Златоуста, где также служил начальником горного округа, но в апреле 1917 г. вынужденно уступил свой пост профсоюзному лидеру. Имея столь недавний опыт столкновения с революционной стихией, Бухтеев отвечал, что прислан правлением Симского общества, без позволения которого не вправе проводить в жизнь декрет о земле, что считает разрыв с правлением гибельным для окружного хозяйства и, наконец, что он «приехал в округ заниматься не политикой, а только делами». Разумеется, услышан он не был, и конференция поддержала оба советских декрета. При этом по первому вопросу администрация не голосовала, а рабочий контроль приняла при одном воздержавшемся.

Однако денег от этого на заводских счетах не появилось. Симский окружной совет рабочих и солдатских депутатов запросил разрешения Уфимского губернского военно-революционного комитета на национализацию предприятий. Поскольку дело было новое, губернский комитет не взял на себя ответственность, посоветовав окружному совету направить делегатов в столицу. Делегацию возглавил Петр Васильевич Гузаков, младший и последний из трех братьев-революционеров. Симское восстание 1906 г. окончилось виселицей для старшего из них, Михаила, и тюремным заключением для Павла и Петра. Обоим удалось бежать из тюрьмы. Павел бежал в Китай, оттуда выехал в Европу и поселился в Париже. Работая на заводах, установил связи с французскими социалистами, а с началом Первой мировой войны стал легионером и в 1916 г. пропал без вести на фронте.

Бежавший в 1909 г. Петр отучился в Болонской школе социальных наук, затем нелегально вернулся в Россию, в 1911 г. вновь подвергся аресту, два года провел в Петропавловской крепости, после чего был сослан в Сибирь на каторгу. В 1916 г. он вышел на поселение в Иркутскую губернию, устроился слесарем на золотые прииски. Начавшаяся в следующем году революция позволила ему вернуться на родину, где он занял одновременно ряд ключевых постов - руководителя Симского окружного комитета РСДРП(б) и Совета рабочих депутатов, а также военного комиссара. Прибыв в Петроград, делегация сделала безуспешную попытку договориться с руководством Симского общества, после чего 9 декабря ее принял председатель Совета народных комиссаров В.И. Ленин.

Результатом встречи стал подписанный тем же днем декрет СНК: «Ввиду отказа акционерного общества Симского общества горных заводов подчиниться декрету Совета Народных Комиссаров о введении народного контроля над производством, Совет Народных Комиссаров постановил конфисковать все имущество акционерного Симского общества горных заводов, в чем бы это имущество не состояло, и объявить собственностью Российской республики. Весь служебный и технический персонал обязан оставаться на своих местах и исполнять свои обязанности. За самовольное оставление занимаемой должности или саботаж виновные будут преданы революционному суду. Порядок управления делами общества в Петрограде и условия передачи отдельных заводов, предприятий и отраслей во временное ведение местных Советов рабочих и солдатских депутатов, фабричных, заводских комитетов и подобных учреждений будут определены особыми постановлениями Народного Комиссариата торговли и промышленности».

Текст декрета почти дословно совпал с аналогичным документом по Богословскому горному округу от 6 декабря. Совпадение закономерно: Богословский округ был национализирован первым на Урале, Симский - вторым. Из Петрограда в Ашу ушла радостная телеграмма. В ближайшие дни на Аша-Балашовском заводе были проведены два собрания - общее и для служащих. На первом «все ораторы высказались за немедленный переход заводов в достояние Российской республики». Второе завершилось арестом управляющего округом Н.М. Бухтеева, управляющих Миньярским и Симским заводами С.И. Анитова и А.С. Сысолова, заведующего лабораторией Аша-Балашовского завода Баллинга. Опасность этого ареста станет понятнее, если отметить, что костяк ашинской милиции составили вернувшиеся с каторги боевики и, в частности, Игнатий Опарин.

Газета Уфимского губернского комитета РСДРП «Вперед» писала 22 декабря 1917 г. (4 января 1918 г.): «Все декреты Рабоче-Крестьянского правительства встречаются населением Аша-Балашовского завода с большим удовлетворением, в особенности декрет о переходе земли, фабрик и заводов Симского округа в достояние Российской республики». Вернувшийся из столицы Петр Гузаков сообщил, что там «директора оставлены на свободе», поскольку отказались «от всякого вмешательства в жизнь заводов округа». Следовательно, и А.И. Умов арестован не был. Более того, есть сведения, что Гузаков встречался с ним и говорил о национализации округа. «Известия Челябинского Военно-революционного комитета» от 6 января 1918 г. торжествовали по поводу симских событий: «Управляющий и управители заводов арестованы и отстранены от всякого руководства жизнью предприятий, а заводы между тем не встали, а продолжают работать». Но проблемы все же возникли и немалые.

По примеру Богословского и Симского округов по Уралу покатилась стихийная по характеру и карательная по сути национализация промышленных предприятий. Вопросы же снабжения и финансирования национализированных заводов продолжали ожидать решения «особыми постановлениями». Не случайно уже 20 декабря 1917 г. из Аши в Петроград был направлен помощник окружного комиссара по управлению заводами Д.Е. Сулимов «с очень важными поручениями, которые должны, в случае проведения их в жизнь, способствовать нормальной работе заводов».    

Будущий крупный советский хозяйственник Д.Е. Сулимов, родился в семье прокатчика Миньярского завода. Едва окончив начальную школу, пошел работать на завод. В революцию 1905 г. вступил в РСДРП, участвовал в стачках и демонстрациях, подвергся аресту, бежал из-под стражи и скрывался в Сибири. В Первую мировую войну был мобилизован, но и в солдатской шинели продолжал большевистскую агитацию. В июне 1917 г. вернулся на родину, где стал председателем Миньярского заводского и членом Симского окружного советов.

В Петрограде Сулимов столкнулся с административной неразберихой. Высший совет народного хозяйства только формировался: 12 декабря 1917 г. его председателем с правами народного комиссара был назначен В.В. Оболенский (Н. Осинский), во второй половине декабря новорожденное ведомство переезжало в новое здание, январь был потрачен на отражение нападок Наркомата труда и на разграничение полномочий с Наркоматом промышленности и торговли. Зато молодая советская власть охотно раздавала полномочия. Петр Гузаков, например, вернулся из Петрограда правительственным комиссаром по Симскому округу.

Данила Сулимов с начала 1918 г. стал членом Областного правления национализированных предприятий Урала и столичного Уральского секретариата. В этих качествах он провел в Петрограде 29-30 марта 1918 г. заседание представителей и комиссаров национализированных горнозаводских округов Урала, на котором окончательно были ликвидированы правления Симского, Богословского, Кыштымского, Сергинско-Уфалейского и иных округов. Взамен упраздненных предстояло создать новые управленческие структуры. В Симском округе таковой вначале стал комиссариат из трех большевиков-рабочих: Д.Е. Сулимова, П.В. Гузакова и Ф.И. Локацкова.

С помощью одной революционной сознательности управлять производством оказалось невозможно. Повсеместно на Урале стали возникать Деловые советы, к участию в которых, помимо преданных революции рабочих привлекались инженерно-технические кадры. Так, на Миньярском заводе в состав Делового совета был включен недавний заводской управляющий Сергей Иванович Анитов. 

Этот человек, выпущенный из-под стражи, но оставшийся под угрозой революционного суда, в одной из монографий советского периода оказался трогательно приобщен к «небольшой части инженерно-технической интеллигенции искренне и с самого начала помогавшей Советской власти». Более независимый Н.М. Бухтеев после освобождения в округе не остался, вернулся в Златоуст. Однако это был еще не конец общей истории Симского заводского округа и инженера Алексея Ивановича Умова. Оставшись из-за ликвидации акционерного общества без петроградской службы, Умов вернулся на Урал.

Летом 1918 г. советская власть там была свергнута. Временное Сибирское правительство утвердило его уполномоченным по Симскому округу. Фактически инженер вновь занял пост окружного управляющего. Обосновался Умов теперь не в Симе, а в Аше. По воспоминаниям старожилов, он всюду ходил пешком и без охраны: на завод, в контору, со службы в квартиру, а по выходным - на дачу у подножия Липовой горы. Со встречными здоровался первым, снимая форменную фуражку. Почти всех ашинцев знал по имени-отчеству. Обстановка же на заводах оставалась не просто сложной, но и опасной. Начальник штаба Красной гвардии на Южном Урале в 1917-1918 гг. кадровый офицер и дворянин Эразм Самуилович Кадомцев (1881-1965) вспоминал:

«По данным Уфимского военкомата, к 23 июля 1918 года на Аша-Балашовском заводе насчитывалось 1000 вооруженных и обмундированных дружинников и три орудия; на Миньярском - 2000 дружинников и два орудия; на Симском - 1000 дружинников, четыре орудия и 33 пулемета…. После свержения советской власти одни дружинники ушли в партизанские отряды, другие стали подпольщиками. Между теми и другими сохранялась тесная и оперативная связь. За отказ начислять зарплату партизанам был убит главный бухгалтер Балашовского завода Заикин, а симскому кассиру Курчатову, усомнившемуся в правомерности таких выплат, стреляли в окно».

Обстоятельства гибели самого А.И. Умова до сих пор не вполне ясны. Воспользуемся версией ашинского краеведа П.К. Мезенцева, представляющейся на сегодняшний день наиболее обоснованной. Вероятно, А.И. Умова приговорили к смерти большевики-подпольщики. Соответствующее поручение получил член ячейки Степан Андреевич Королёв. Это могла быть своего рода проверка, поскольку еще в 1905 г. Степка Королёв входил в «шайку местных горлохватов», бравшихся помочь изгоняемым с завода Ларионову и Попову с устройством взрыва колошника доменной печи. Умов был популярен в заводском поселке, и прослыть его убийцами большевики не хотели. Королёв подбил на это дело рабочего ремонтно-строительного цеха Андрона Хорькова, человека дерзкого и часто нетрезвого.

Вечером 8 ноября  1918 г., будучи навеселе, тот подъехал на лошади к умовскому дому. Инженер что-то писал, сидя за столом у окна. Темнота не позволяла ему видеть убийцу. Хорьков же свою жертву в освещенной комнате видел отчетливо. Достав маузер, которым снабдил его Королёв, он несколько раз выстрелил практически в упор. На следующий день, протрезвев и испугавшись содеянного, Хорьков отправился к Королёву, жившему в центральной части Ашинского поселка, в частном доме на Полянской улице (ныне ул. Нелюбина). Королёв колол дрова под навесом у сарая, и Хорьков незамеченным проник в дом. Застав там жену Королёва, он вновь выстрелил, но промахнулся. На звук выстрела в дом вбежал хозяин, обезоружил и застрелил самого Хорькова. Затем Королёв позвал других подпольщиков. Вместе они спрятали тело убийцы Умова.

П.К. Мезенцев указывал несколько дату убийства А.И. Умова - 13 ноября 1919 г. Исследователь повторил ошибку, допущенную в приказе адмирала А.В. Колчака от 11 декабря 1918 г.: «13 ноября выстрелом через окно был ранен правительственный уполномоченный Умов». О причине появления ошибки у самого Колчака можно лишь догадываться, но очевидна ее связь с тем, что именно 13 ноября замминистра торговли и промышленности Временного Сибирского правительства Н.Н. Щукин послал телеграмму об убийстве Умова министру внутренних дел (ГАСО. Ф. Р-1956. Оп. 1. Д. 25. Л. 135). Временем убийства А.И. Умова в литературе также называются 1918 г. и июнь 1919 г. Настоящая дата установлена на основании данных метрической книги Дмитриевской церкви заводского поселка Сим (ОГАЧО. Ф. И-226. Оп. 23. Д. 84. Л. 223). Автор благодарит к. и. н. М.И. Вебера и директора музея ОАО «АМЗ» В.П. Кириллову, указавших ему на эти архивные документы.

Краевед ссылается на свидетельство соседа Королёва по Полянской улице В.К. Артёмова. Последний и сам что-то видел и слышал в тот давний день, а, главное, Королёв «по пьяному делу» иногда проговаривался. Но, как было сказано выше, это не единственная версия. Наиболее близко к ней содержание записки уроженца Симского завода и одного из первых его красногвардейцев Александра Максимовича Харчевникова, которая хранится в фондах Симского историко-краеведческого музея. «Узнать особенно не у кого. Люди, которые нарушили Умова А.И., померли», – признавался Харчевников в начале записки. Сам он видел Умова уже покойным, очевидно, при отпевании в церкви: «…ходили мы с Леной, смотрели его убитого». Однако затем, ссылаясь на рассказ Ивана Алексеевича Горшкова, сообщал:

«…во время колчаковщины шли двое рабочих, выпивши, около дома Умова был переход через канаву к дому, через окно было все видно. Умов А.И. сидел с сыном, а эти два человека подошли к окну и выстрелили из маузера в висок, и конец Умову. Те, кто убили, жили на Козлинском поселке, это Андрон Хорьков, второй Степан Королёв. Этот самый Андрон Хорьков, чтобы его Степан Королёв не выказал, решил его тоже убить. Пришел к Степану на дом. Степан был во дворе, плотничал. Он [Хорьков - В.Ш.] зашел в дом и убил Степанову жену, вышел во двор и хотел еще убить Степана. Степан ударил его топором по руке и отрубил ему руку. Маузер… выпал, тогда Степан взял маузер и Андрона застрелил. И получилось, что за одни сутки три покойника».

Также Харчевников настаивал на непричастности большевистской организации к устранению управляющего: «Задания по убийству Умова А.И. никакого не было, а наоборот партийная организация стремилась  его сохранить». Зато совершение теракта приписывали себе миньярские революционеры, едва не подвергшие Умова самосуду еще в 1905 г. Эмигрантка М.И. Зарудная-Фриман была уверена, что «это дело рук красных партизан», и сообщала, скорее всего, легендарную подробность о последних мгновениях жизни А.И. Умова: «Ктото выстрелил в окно, где он сидел и читал Библию». В семье Умовых считали, что стрелял какой-то анархист не из местных (версия внучки Л.А. Умовой) или же два эсера-боевика (версия внука А.Ю. Белинского).

Противники версии убийства А.И. Умова большевиками ссылаются на постановление Сибирского бюро ЦК большевистской партии о недопустимости индивидуального террора. Однако один из руководителей южно-уральских подпольщиков Константин Алексеевич Мячин (В.В. Яковлев; 1886-1938) признавался следователям в 1931 г.: «Мы, боевики, не всегда согласовывали свою боевую деятельность с партией. Приходилось сначала тщательно и конспиративно ото всех обдумывать какой-либо план, затем совершать экспроприацию или террористический акт и после, если этот или иной акт был удачен, получать санкцию партии. <…> Наша своеобразная борьба и работа развила в нас чрезвычайную инициативу, благодаря чему мы нередко действовали даже вопреки того или иного постановления парторганизации и только наши удачи спасали нас от исключения из партии».

Похоронили Алексея Ивановича Умова 10 ноября 1918 г. рядом с могилой жены в ограде симской церкви Дмитрия Солунского. Обряд погребения совершил протоиерей Михаил Жуков. 13 ноября 1918 г. заместитель министра торговли и промышленности Временного Сибирского правительства Николай Николаевич Щукин (горный инженер, долгое время работавший в угольной промышленности Сибири) обратился к полицейским властям: «…прошу дать строгие распоряжения для расследования этого дела и привлечения виновных к законной ответственности». Более решительную телеграмму послал 19 ноября заместитель председателя Уральского Промышленного комитета:

«[В] Симском округе… тяжело ранен ружейным залпом инженер Умов, ранее убиты 2 инженера… Подобные случаи лишают округа администрации [и] сделают оставшуюся безвольной. Недопустимо ограничиться судебным расследованием, обыкновенно [в] таких случаях безрезультатным. Необходимо объявление Правительства, что [в] таких случаях предприятия будут закрываться впредь до обнаружения виновных. Эту меру применить к Балашёвскому заводу, если в назначенный Правительством срок виновные не будут обнаружены. Гейкинг».

Барон Николай Апполонович фон Гейкинг (1866-1941) начиная с 1892 г. служил горным инженером на металлургических заводах Урала - Гороблагодатских, Воткинском, Нытвенском. Сложно предположить, чтобы он не был знаком с А.И. Умовым лично. Подобно Умову, барон Гейкинг вел сложные переговоры с возмущенными пролетариями в 1905 г., открывал Народный дом (в театральной труппе которого вместе с рабочими играла его супруга) и, наконец, оставил место управляющего в знак протеста, когда нытвенцы в 1917 г. самовольно выдворили с завода главного бухгалтера. Однако требования Щукина и Гейкинга пришлись не ко времени: в ночь на 18 ноября 1918 г. в Омске был совершен государственный переворот, в результате которого верховным правителем России был провозглашен А.В. Колчак. Решался вопрос о власти, и никому всерьез не было дела до расследования убийства инженера.

Правда, 11 декабря адмирал Колчак издал приказ, фактически повторивший требования и формулировки Гейкинга. Об инженере, уже более месяца покоившемся в земле, по-прежнему говорилось: «…тяжело ранен правительственный уполномоченный Умов». Далее следовали угрозы: «Приказываю впредь предприятия, в коих будут иметь место покушения на членов администрации, распоряжениями соответствующих уполномоченных временно закрывать, если виновники покушения не будут обнаружены». Но виновники - организаторы и исполнители этого преступления - так никогда и не были достоверно изобличены.

20

2.2. Алексей Алексеевич Умов

«Свидетельство

Дано сие на основании 1052 ст. IX т. Св. Зак. о сост. изд. 1876 года причтом Уфимской епархии уезда Симского завода Димитриевской церкви в том, что в метрической книге означенной церкви за тысяча восемьсот восемьдесят третий (1883) год, в первой части под №95-м записано так: означенного года месяца Октября двадцатого (20)  дня родился Алексей. Родители его: Горный Инженер Титулярный Советник Алексей Иванович Умов и законная жена его Мария Иванова, оба православного исповедания. Таинство крещения совершено того же Октября тридцатого (30) дня Священником названной церкви Василием Остроумовым. Восприемниками при крещении были: Горный Инженер Статский Советник Лука Лукич Никольский и вдова Надворного Советника Александра Ивановна Мостовенко. Что удостоверяем подписями и приложением церковной печати. Декабря 31 дня 1883 года.

Настоятель Священник Василий Остроумов. 

Диакон Николай Колокольников».

Это свидетельство, сохранившееся в фамильном архиве потомков А.И. Умова, удостоверило приход в мир следующего героя нашего повествования. Алексей Умов-младший до 14-летнего возраста воспитывался дома, а после, сдав экзамены, поступил сразу в 5-й класс Уфимской мужской гимназии. Вероятно, к этому же времени  его отцом был приобретен дом на Большой Ильинской улице - той самой, на которой располагалась гимназия. Со временем в этот дом переселились и другие дети управляющего Симских заводов. Уфимской свободой молодежь пользовалась с упоением. На Большой Ильинской устраивали совместные вечера учащихся мужской и женской гимназий, ставили любительские спектакли, занимались фехтованием и гимнастикой. Не обошла этот дом и мода на политическую оппозиционность: согласно семейным преданиям Умовых, он служил местом собраний некоего гимназического кружка. Наличие в те годы в Уфимской мужской гимназии оппозиционного кружка подтверждается и иными источниками.

Одноклассник Алексея Умова-младшего Альберт Пинкевич в автобиографии даже употребил в этой связи множественное число, вспоминая о «гимназических социал-демократических кружках», в которых в свое время участвовал. Биограф другого умовского одноклассника, Александра Заварицкого, Л.А. Буторина пишет о революционном кружке, в который входили и ее герой, и Пинкевич, и еще один одноклассник - их лидер Александр Серебровский. Уфимский краевед Е.И. Никуличева (в советское время руководившая музеем школы №11 - бывшей мужской гимназии) Заварицкого в числе кружковцев не называла, зато дала более широкий список однокашников-кружковцев: Серебровский, Пинкевич, Песляк, Пономарев, Рябинин и Умов. Информация была получена ею в 1970-е гг. от бывшего гимназиста П.П. Киснемского, в кружке не состоявшего, но учившегося с его членами в одном классе.

Биограф А.П. Серебровского, писатель Г.Д. Наджафов (сведения которого восходят к документации уфимского жандармского отделения) утверждает, что осенью 1900 г. «противоправительственный кружок» объединял гимназистов разных классов: братьев Сергея и Александра Серебровских, Рябинина, Гарденина, Сперанского, Сахарова, Филатова. В домах перечисленных лиц были проведены обыски, не давшие никаких результатов. Судя по всему, дальше разговоров и чтения сочинений Чернышевского, Льва Толстого и «всякой прочей социально опасной литературы» дело у кружковцев не зашло.

При такой в общем-то невинной деятельности легко объясним разброс в фамилиях, указываемых различными источниками: постоянного состава кружок мог и не иметь. Не приходится серьезно говорить и о конспирации. Например, для кружковцев, сходившихся в уфимском доме Умовых, паролем служила фра за «Здесь живет маленький толстенький?», на что открывавшая двери прислуга (а не причастные к деятельности кружка молодые хозяева) отвечала смеясь: «У нас все высокие и худые». Так, может, «мода» и «игра» - понятия, наиболее адекватно характеризующие оппозиционность уфимских гимназистов? Общего ответа на этот  вопрос нет. Для одних эти «заговоры между Лафитом и Клико» минули как «безделье молодых умов», у других определили всю дальнейшую жизнь.

Для Александра Серебровского (1884-1938) борьба с царизмом была делом семейным, наследственным. «Мой отец, Павел Петрович, вместе со своими братьями привлекался по делу “193”, в семидесятых годах прошлого столетия был сослан, - писал он позднее. - Владимир Петрович, брат отца, просидел несколько лет в крепости и, заболев там, умер в Н. Новгороде. Другой брат отца, Иван Петрович, умер в Сибири». Действительно, Владимир и Павел Серебровские, жившие в Нижнем Новгороде, давали приют народникам - участникам «хождения в народ», допускали у себя в квартире революционные сходки и сами в них участвовали. В 1874 г. братья попали под широкую волну арестов, накрывшую свыше 4 тыс. человек.

По высочайшему повелению 19 февраля 1876 г. дело Павла Серебровского было решено в административном порядке с вменением в наказание предварительного содержания под стражей и с учреждением особого надзора полиции. В Уфе потомственный почетный гражданин П.П. Серебровский политикой не занимался, работал управляющим древообделочной фабрики Н.А. Заварицкого (отца Александра Заварицкого). Зато в этом городе к политике приобщились сыновья П.П. Серебровского Сергей и Александр. Вероятно, после отъезда старшего брата на учебу в Московский университет Александр и возглавил кружок. Еще в 1899 г. он с согласия директора гимназии В.Н. Матвеева устроился учеником в сборный цех железнодорожных мастерских, «чтобы лучше ознакомиться с производством, имея в виду поступить по окончании гимназии в технологический институт».

В декабре 1901 г. Александр из 8-го, последнего класса гимназии перешел на постоянную работу в мастерские. В 1902 г. участвовал в рабочей маевке на берегу реки Уфимки. Осенью того же года, работая слесарем на фабрике Заварицкого, был арестован за «социал-революционную пропаганду среди рабочих ж.-д. мастерских». В августе 1903 г., выйдя из самарской тюрьмы, вернулся в Уфу, где вступил в РСДРП. Рекомендацию ему дал гимназический товарищ-кружковец, а к тому времени член Уфимского комитета партии Сергей Гарденин. Общение однокашников, впрочем, выдалось недолгим: примерно через месяц после возвращения Серебровского Гарденин был арестован.

В октябре Серебровского выслали в Вятскую губернию. К месту ссылки он прибыл в феврале 1904 г., а уже спустя месяц бежал. Так Александр Серебровский перешел на нелегальное положение. Он жил в разных городах (Иваново-Вознесенске, Петербурге, Баку, Владивостоке и пр.) и под разными именами (Денисов, Андрей Глазунов, Мартын Лядов и др.). В Одессе звался Алексеем Уховым, нарочно или случайно почти совпав именем и фамилией с гимназическим однокашником. Он перевозил вместе с Л.Б. Красиным контрабандное оружие из Финляндии, подбивал команду миноносца «Грозящий» к восстанию, неоднократно был арестован и неоднократно бежал. Самый дерзкий побег он совершил из дисциплинарного батальона со строительства Амурской железной дороги. Уходя от погони, был ранен в ногу, пробирался по тайге, ориентируясь по звездам и питаясь ягодами… В спасительной Уфе, в доме Владимира Сперанского, товарища по гимназии и кружку, было принято решение эмигрировать. С купленным у литовских контрабандистов паспортом Серебровский пересек границу.

Потом была работа на заводах Брюсселя, учеба в Высшем техническом училище и возвращение на производство с дипломом инженера-технолога. Перед Серебровским открывалась перспектива спокойной и обеспеченной жизни бельгийского инженера. Однако приехавший из Парижа В.И. Ленин посоветовал спешить на родину, где по его сведениям занималась заря новой революции. В начале 1912 г. Серебровский прибыл в Москву, устроился инженером-конструктором в «Общество механического завода бр. Бромлей», параллельно занялся наукой и издал двухтомник «Холодильное дело». Власти, однако, не забыли, с кем имеют дело, продержали новоиспеченного инженера два месяца в Бутырской тюрьме и выслали в Ростов.

Во время Первой мировой войны Серебровский был  мобилизован в Кавказскую армию, стал конструктором при инженерном управлении. В 1915 г. за создание нелегального кружка угодил в штрафную роту на Западный фронт. Попав под приказ об отзыве из армии специалистов, демобилизовался и поступил на завод Фр. Круля в Ревеле. Там он и встретил революцию 1917 г. Похожая биография была и у Сергея Федоровича Гарденина (1883-1949). После выпуска в 1901 г. из гимназии он поступил в Военно-медицинскую академию в Петербурге. В том же году был арестован за участие в демонстрации у Казанского собора, исключен из академии и выслан обратно в Уфу.

В Уфе вел социал-демократическую пропаганду среди рабочих железнодорожных мастерских, состоял под надзором полиции, арестовывался и, наконец, в 1904 г. угодил в ссылку в Вологодскую губернию. Далее - побег из ссылки, нелегальное положение, смены городов, явок. В 1907 г. был схвачен на столичном Финляндском вокзале, посажен в печально известные «Кресты», но в декабре того же года был отпущен на свободу по недостатку улик. Вновь вернулся в Уфу, легализовался и все пошло по кругу: партийная работа, полицейский надзор, аресты… После участия в антиправительственной демонстрации и жестокого избиения полицией на нелегальное положение в 1905 г. перешел и Альберт Петрович Пинкевич (1883-1937).

Сын ссыльного поляка учился в Уфимской гимназии на благотворительные средства и окончил ее в 1902 г. с серебряной медалью. Став нелегалом, вынужденно оставил учебу в Казанском университете и с головой погрузился в политику: руководил забастовкой железнодорожников в Уфе, готовил демонстрацию в Казани, вел революционную работу в Самаре, Нижнем Тагиле, Екатеринбурге. В Екатеринбурге был арестован, полгода просидел в тюрьме, а затем был передан под гласный надзор полиции. Последнее оказалось благом: при поддержке ректора Казанского университета историка Н.П. Загоскина Альберт Пинкевич смог продолжить учебу. В 1909 г., получив университетский диплом, он приступил к преподавательской деятельности в кадетском корпусе и учительской семинарии волжского города Вольска.

В 1914 г. были изданы первые педагогические пособия Пинкевича - «Краткий учебник минералогии для кадетских корпусов и высших начальных училищ» и «Методика начального курса естествоведения (природоведения)». В том же году он познакомился с М. Горьким и издал сборник рассказов под псевдонимом «Адам Бельский». Когда же грянул революционный 1917-й, Пинкевич вернулся к политической деятельности как меньшевик-интернационалист, а со следующего года взялся помогать молодой советской власти в построении новой системы народного образования. Таким было гимназическое окружение молодого Алексея Умова. Демон революционной романтики пролетел рядом и даже задел его гибельным крылом, но за собой не увлек. Почему? Исчерпывающего ответа быть не может, но в любом случае не стоит игнорировать влияния семьи.

О революционной преемственности Серебровских уже говорилось выше. Похожая картина наблюдалась и в семье Альберта Пинкевича: его отец - участник восстания 1863-1864 гг., осевший на арендованной земле и с трудом кормивший семью. Из детей агронома Гарденина не только Сергей, но и другой сын Борис, а также дочь Мария стали активными членами социал-демократической партии. Зато Алексею Умову дедушка-декабрист, умерший чуть ли не за четверть века до его рождения, представлялся, вероятно, не образцом для подражания, а лишь милым семейным преданием. Отец же, Алексей Иванович, постарался направить старшего сына по собственной - почетной и доходной стезе горного инженера. Не случайно в восприемники первенца, наряду с родной бабушкой, был избран статский советник Л.Л. Никольский, преподававший горное и маркшейдерское искусства в Горном институте еще отцу новорожденного. К тому же обучение сыновей горных чинов велось в институте на казенный кошт.

Будущее А.А. Умова, таким образом, было предопределено: в 1902 г. он окончил с золотой медалью гимназию и поступил в столичный Горный институт имени императрицы Екатерины II. Тем же путем пошел и другой однокашник и золотой медалист - будущий академик и доктор геолого-минералогических наук Александр Николаевич Заварицкий (1884-1952), отец которого, земский начальник и предприниматель, к горному миру отношения не имел. Поступили одновременно (Умов - на заводское отделение, Заварицкий - на геологическое), но уже на первом курсе Умов отстал: заболел брюшным тифом и слег в Александровскую больницу, что на набережной Фонтанки.

Второй раз учебу пришлось прервать по причине уже не личного, а общественного характера: в связи с революционными событиями Горный институт оказался закрыт с января 1905 г. по октябрь 1906 г. Второкурсник Алексей Умов-младший коротал революционное время в Симе и в Уфе. Мария Ивановна подобрала ему невесту и была раздосадована, когда сын отказался подчиниться ее воле. Алексей заявил о решении связать судьбу с учительницей симской начальной школы Наталией Андржеевской.

Барышню, лишь недавно окончившую гимназию, он знал еще со времени своей учебы в Уфе. Поскольку Алексей был студентом, следовало получить разрешение на брак от директора института, которому в свою очередь требовалось согласие отца жениха. Алексей Иванович был человеком мягким и не стал мешать влюбленным. 3 сентября 1905 г. он отослал в Петербург требуемую бумагу о том, что сын вступает в брак с его согласия и материально обеспечен. 30 октября молодые сочетались в симской Дмитриевской церкви. Зато Мария Ивановна сочла этот брак мезальянсом, с чем по справедливости едва ли можно согласиться. Отец новобрачной, Иван Иванович Андржеевский (1823-1915), уроженец Витебской губернии и выпускник столичной Медико-хирургической академии 1855 г., много лет прослужил старшим врачом в лазарете Ижевского оружейного завода.

Не чуждый научным занятиям, он писал статьи в медицинские журналы, а также стал автором диссертационного исследования «Болотные болезни на Севере: Медико-топографическое описание Ижевского оружейного завода», изданного отдельной книгой в Петербурге в 1880 г. Как исторический источник книга не утратила значения до настоящего времени. Со временем И. И. Андржеевский сменил хлопотное место заводского врача на частную практику в губернском городе. Уфимская губерния, не имевшая своих высших учебных заведений, охотно принимала врачей-«варягов», обеспечивая им высокие доходы и окружая почетом.

В 1905 г. И.И. Андржеевский, подобно А.И. Умову, имел чин статского советника. В Уфе Андржеевские владели двухэтажным каменным домом и деревянным флигелем, комнат на семь-восемь. Дом сдавался арендаторам (на втором этаже располагались квартиры, на первом - частный родильный дом), семья жила во флигеле. «Конечно, бабушка, как человек воспитанный, не допускала… резких выпадов, но все-таки маме иногда доставалось, - писала Л.А. Умова. - Если это проис ходило… во время еды, то дедушка… как-то поособому кашлял и сердито отодвигался от стола. Мама всегда очень тепло отзывалась о дедушке, и он, видимо, хорошо к ней относился».

Очевидно, 1905 годом следует датировать и рассказ Л.А. Умовой (дело происходило до ее рождения) о времяпровождении в Симе. «Съезжались все молодые Умовы, часто приезжали управители заводов, принадлежащих акционерному обществу. Собственно симская интеллигенция состояла в основном из горных инженеров - начальников различных цехов, лесничих, докторов, учителей школ. Управителем Симского завода был С.И. Анитов, Миньярского - Цилианус, начальником кричного цеха - А.П. Малозёмов, начальником одного из цехов, видимо, был Г.И. Бострём, позднее он стал управляющим Златоустовским горнозаводским округом. <…> Непременными членами общества были тетя Надя - Надежда Антоновна, тогда Черноморская, нас тавница Катюши. Приезжали сестры бабушки и дедушки с мужьями и детьми (Названовы, Кавадеровы, Николяй и др.). После маминого замужества приезжали и ее сестры.

Все были молоды, дружны, а некоторые и влюблены. Надежда Черноморская вышла замуж за Сергея Анитова, Александр Малозёмов сватался к Марии Умовой. Александр Заварицкий тоже женился - в 1909 г. 10 апреля этого года он подал прошение инспектору Горного института о позволении вступить в брак со слушательницей Бестужевских курсов, а в недалеком прошлом - выпускницей Уфимской Мариинской женской гимназии Ольгой Симоновой. На прошении - подписи свидетелей Н. Башмакова и А. Умова: «Нижеподписавшиеся удостоверяют, что проситель холост».

По словам Л.А. Умовой, «дружеские отношения между папой и будущим академиком А.Н. Заварицким, начавшиеся в гимназические годы, со хранились на всю жизнь, хотя судьба и развела их в разные сферы жизни». В том же 1909 году А.Н. Заварицкий был выпущен из института. Алексея Умова-младшего от диплома горного инженера отделяли еще два года. Впрочем, едва ли молодая чета, поселившаяся на Среднем проспекте Васильевского острова, тяготилась столичной жизнью. Супруги стали завсегдатаями оперы Мариинского театра, поклонниками Леонида Собинова, Федора Шаляпина и Ивана Ершова. Когда Алексею было некогда, Наталия ходила на галерку вместе с подругой - «бестужевкой» Надей Черноморской (Анитовой). Посещали балы и вечеринки, а, поскольку свободное время у молодой жены все равно оставалось, она поступила учиться на кулинарные курсы. При этом семейство Умовых приросло дочерьми Наталией (1907 г. р.) и Марией (1908 г. р.), однако наличие прислуги позволяло сохранять привычное времяпровождение.

Последнее студенческое лето А.А. Умова против обыкновения прошло не на Южном Урале, а в Италии.  «Когда папа учился на старших курсах института, возникло какое-то подозрение в отношении его легких, а они у него всегда были слабые, - писала Л.А. Умова. - И вот всю молодую семью Умовых, т. е. папу, маму и двух маленьких дочек было решено отправить за границу для поправки папиного здоровья, и они уехали во время летних каникул в Италию. Большого впечатления на них Италия, видимо, не произвела. <…> Когда они вернулись в Сим, дедушка спросил Муру - самую маленькую путешественницу, что ей больше всего понравилось за границей, она ответила: “Отбивные котлеты в Пензе!” Этот ее ответ еще и в мое отрочество часто фигурировал по разным поводам у нас в семье».


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Бриген Александр Фёдорович.