© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Бриген Александр Фёдорович.


Бриген Александр Фёдорович.

Сообщений 21 страница 26 из 26

21

* * *

В 1911 г. А.А. Умов окончил полный курс Горного института. Вероятно, тогда же он отправлен отцом в Швецию для изучения технологических новаций в работе доменных печей на древесном угле. Шведский Бергслаген и российский Урал оставались регионами с преимущественно древесноугольной металлургией, в то время как металлургия Британии полностью перешла на каменный уголь еще на рубеже 18-19 вв.

В домашнем архиве умовских потомков сохранилась фотография, запечатлевшая Алексея Ивановича и Алексея Алексеевича в финском городе Або (Турку). Из этого города младший из них, очевидно, и отбыл за наукой в Шведское королевство. В том же году Алексей Умов-младший стал управляющим Аша-Балашовским чугуноплавильным заводом. Придя по окончании Горного института на завод в 1911 г. молодым инженером, я встретил со стороны старых доменных рабочих самое дружеское отношение; эти доменщики - мастера, горновые, газовщики Симского, Аша-Балашовского (ныне Ашинского) и затем Златоустовского металлургических заводов - были моими первыми учителями практики доменного дела, - вспоминал А.А. Умов в одной из своих книг, изданных в 1940-е гг. Об отце, как первом практическом наставнике, здесь ни слова. Но, учитывая обстоятельства гибели А.И. Умова и злоключения самого А.А. Умова при советской власти (о которых речь пойдет ниже), такое умолчание понятно.

Алексей Иванович поручил сыну управление самым молодым и перспективным предприятием Симского горного округа, конечно, не без дальнего прицела. Пора было подумать о преемнике. К тому же отцу, наверное, спокойнее было иметь на виду сына, который в гимназии состоял в кружке, а в 1905 г. сдружился с политически неблагонадежным Г.И. Бострёмом. Интересно также, что в 1912 или 1913 гг. в Миньяр и Сим наведывался по партийным делам уфимский социал-демократ С.Ф. Гарденин. Встречался ли он с А.А. Умовым? Или, наоборот, объехал Балашовский завод стороной именно потому, что управляющим там служил старый гимназический знакомец?

В декабре 1913 г. Гарденин был приговорен к двум годам заключения в крепости, но бежал за границу и подобно А.П. Серебровскому обосновался в Брюсселе. В мае 1915 г. в Аше появилась на свет младшая дочь А.А. Умова - будущая мемуаристка Людмила. И в том же году или в начале 1916 г. он оставил Балашовский завод ради места на Камско-Воткинском казенном заводе, выполнявшем большие военные заказы. Начальником Воткинского горного округа и завода служил все тот же горный инженер Герман Иванович Бострём. Герман Бострём дружил с Алексеем Умовым-младшим не менее двадцати лет, и несправедливо было бы упомянуть его здесь лишь мимоходом. Фамилия Бострём, распространенная в разных странах, родом из Швеции. Основателем ее российской ветви был один из первостроителей Петербурга Хендрик Бострём.

Родоначальником же уральских Бострёмов стал врач Ханс Каспар Адольф, или по-русски Иван Августович Бострём (1825/1826-1878). В 1867 г., в период службы на Симских заводах, он женился  на Анне Августовне Темниковой (1828-1912 или 1920). К тому времени у Ивана Бострёма уже были сыновья от первой жены: Алоиз (1854 г. р.) и Владимир (1856 г. р.). Его избранница также была вдовой и имела детей от подполковника горной службы Н.Г. Темникова: Анну, Александру и Ивана. Отцом новобрачной был медицинский инспектор Уральских горных заводов А.И. Тиме.

Через некоторое время после женитьбы И.А. Бострём перевелся на службу в Екатеринбургский горный госпиталь. В Екатеринбурге семейство Бострёмов обосновалось на Верхне-Вознесенской улице, в доме под № 4. «Деревянный, одноэтажный, с красивым крыльцом, он мне нравился, и я его помню и сейчас», - писала об этом доме Л.А. Умова. Совместно Иван Августович и Анна Августовна нажили еще двух сыновей: интересующего нас Германа и Федора (1872 г. р.). Все мальчики этого семейства, рожденные от разных матерей и отцов, но собранные  под одной крышей, связали судьбы с горнозаводской промышленностью Урала.

Сводный брат Бострёмов, Иван Никанорович Темников (1863-1918), дослужился до должности начальника Мотовилихинского завода и чина действительного статского советника. Служба Алоиза (Алексея), Владимира, Федора, а одно время и Германа проходила на заводах, рудниках и приисках Верх-Исетского горного округа наследников графини Н.А. Стенбок-Фермор (Яковлевой). В литературе даты рождения Г.И. Бострёма варьируются с размахом в восемь лет: около 1868 г., 1870 г., 1876 г. Ни одна из них не является истинной.

В автобиографии Бострём указал: «Родился 6-аго марта ст. ст. 1869 г. в Симском заводе Уфимской губ.». Окончив в 1890 г. Екатеринбургское Алексеевское реальное училище, он поступил в Петербургский горный институт по заводскому отделению, откуда был выпущен в 1895 г. Одновременно с Г.И. Бострёмом дипломы горных инженеров получили: его кузен В.Г. Тиме (в 1901 г. убитый злоумышленниками на Ленских золотых приисках), А.К. Кокшаров (представитель еще одной уральской заводской династии, будущий помощник главноуправляющего Алапаевскими заводами), барон Е.А. Таубе (отпрыск старинного шведско-немецкого рода, ставший заместителем председателя Главчермета СССР).

Когда в 1905 г. студент А. А. Умов приехал к родителям на внеплановые продолжительные вакации, Г.И. Бострём уже служил управителем Симского завода. Идиллические встречи молодежи у Умовых, чаепития, игры, карты и конные прогулки не пережили тот революционный год. Окружной управляющий А.И. Умов и бухгалтер Войткевич заподозрили социал-демократа Бострёма в подстрекательстве рабочих к «вышибанию» заводских администраторов. «Войткевич, считая Бострёма агитатором, по его [Войткевича - В.Ш.] удалении вызвал его на дуэль, но трус Бострём уклонился от вызова», - сообщал А. И. Умов заводчику Н.П. Балашову 4 декабря 1905 г. и предлагал: «…я думаю, вы могли бы послать на мое имя телеграмму с требованием немедленного удаления Бострёма…».

С телеграммой или без, но на рубеже 1905-1906 гг. Бострём был изгнан из Симского округа. После Сима Г.И. Бострём служил управляющим Илевского железоделательного завода в Нижегородской губернии, затем вернулся на Урал управляющим Режевским заводом ВерхИсетского округа и с 1908 г. - главным управляющим всего Верх-Исетского округа. Центр округа, Верх-Исетский завод, располагался рядом с Екатеринбургом, был соединен со столицей горнозаводского края бульваром и уже в 1917 г. официально вошел в городскую черту. О лучшем коренному екатеринбуржцу Герману Бострёму нельзя было и мечтать. Его супруга, Мария Георгиевна (Григорьевна - ?) Ямбикова (1869-1933), была воспитанницей родного ему клана Тиме, а конкретнее, бездетной тетки Александры Августовны.

Сын Евгений (1897 г. р.) учился в том же Алексеевском реальном училище. В ноябре 1909 г. он застрелился, то ли намеренно, то ли случайно, по одним сведениям, из пистолета-монтекристо, по другим - из ружья. Вероятно, после этой трагедии Бострёмам стало тяжело оставаться в Екатеринбурге, и в августе 1910 г. Герман Иванович неожиданно для правления акционерного общества Верх-Исетских заводов объявил о своем уходе с должности окружного  управляющего. В 1911 г. Г.И. Бострём перешел на Камско-Воткинский казенный завод.

Приглашая в 1916 г. Алексея Умова в Воткинск, Герман Бострём был уже не молодым инженером-бунтарем, а опытным окружным начальником. Теперь ему самому приходилось согласовывать требования рабочих с экономическими возможностями завода, и по справедливости он должен был переоценить свое былое критическое отношение к социальной политике окружного управляющего А.И. Умова. Впрочем, совместная служба Бострёма и младшего Умова в Воткинске оказалась непродолжительной.

В революционном 1917-м  А.А. Умов перевелся в казенный Златоустовский округ, где принял под свое начальство Ермоловский завод (ныне - Златоустовский металлургический). Основанное в начале 20 в. предприятие располагалось в трех километрах к северу от центра Златоуста, в горном распадке на правобережье реки Ай, близ железнодорожной станции Заводская платформа. Ермоловским назывался и поселок, возникший рядом с заводом (с 1935 г. - Чапаевский). С собой в Златоуст Алексей Алексеевич привез дочерей Наташу и маленькую Людмилу, а также няню последней - девушку Саню.

Еще одна дочь, Мария (Мура), болела корью, а когда выздоровела, пассажирские пароходы по Каме ходить перестали. Наталия Ивановна была вынуждена остаться с Мурой в Воткинске до следующей зимы, а после по санному пути добираться до железной дороги. священника. Статский советник П.В. Соколов скончался в 1893 г., после чего вдова была вынуждена зарабатывать себе на жизнь преподаванием музыки в Екатеринбургской гимназии. Сама Александра Августовна умерла от голода в 1918 г.

В мае 1918 г. в Челябинске венгерский военнопленный ранил чехословацкого легионера, за что был убит на месте. Пытаясь навести порядок, местные большевики арестовали десятерых легионеров. Ночью чехословацкие части захватили Челябинск. Узнав об этих событиях, златоустовские большевики предприняли попытку разоружить прибывший накануне эшелон с чехословацкими военнослужащими численностью до 800 человек. Легионеры сдавать оружие отказались. Под предлогом маневров эшелон был отведен в так называемую Кропачевскую горловину, где был обстрелян красногвардейцами. Однако легионеры, имевшие восьмикратное превосходство в численности, вырвались из засады и развернули наступление на Златоуст.

Удача в тот день дразнила обе стороны, в итоге же выбрала красных. Чехи отступили в район Заводской платформы (Ермоловского завода) и, погрузившись в эшелон, выехали на станцию Тундуш, откуда лесными тропами ушли на Миасс. Образовавшийся ЗлатоустЧелябинский фронт держался до 25 июня, когда части Красной армии были вынуждены оставить Златоуст. Революция вторглась и во взаимоотношения инженеров. Конфликт разгорелся между начальником Златоустовского округа Н.М. Бухтеевым и управляющим Златоустовскими главным и нижним заводами и одновременно руководителем окружного профсоюза инженеров и техников В.А. Пшеничновым. Как профсоюзный лидер Пшеничнов способствовал возникновению и деятельности общественных организаций, ограничивавших единоличное руководство Бухтеева.

Рассерженный горный начальник 4 апреля 1917 г. направил в Наркомат промышленности и торговли телеграмму с жалобой на Пшеничнова, в которой утверждал, что последний «всячески противодействует» и делает совместную работу категорически невозможной. Прежде такая ситуация разрешилась бы переводом мятежного подчиненного в другой округ. Теперь же Петроград предложил Пшеничнову место управляющего Олонецким горным округом, а когда тот отказался, не стал настаивать. Тогда Златоустовский Совет рабочих и солдатских депутатов выступил с инициативой проведения выборов нового горного начальника. В состав выборной комиссии вошли инженеры и представители Совета (последние с правом совещательного голоса).

Бухтеев выборы проиграл  и уехал в Ашу. Возглавив округ, В.А. Пшеничнов счел должным и впредь опираться на коллективное мнение. Так появились «Основные положения о Совещательно-исполнительной коллегии… при Златоустовском заводе и горном округе». Согласно этому документу коллегию составляли инженеры и техники, а также пользовавшиеся правом совещательного голоса комиссар округа, представители Совета рабочих депутатов, секции мастеров, союза служащих и совета цеховых старост. Всего коллегия объединяла порядка сорока человек, в том числе самого В.А. Пшеничнова, В.Ф. Фидлера, А.А. Умова. Все важнейшие административные, хозяйственные и технические вопросы обсуждались на собрании коллегии. Принятые таким образом решения были обязательны для исполнения окружной и заводскими администрациями. Исполнительным органом коллегии стал совет, избираемый сроком на один год и состоявший из пяти членов и двух кандидатов.

Свои коллегии возникли и на других заводах Златоустовского округа - Саткинском и Кусинском. Совет Саткинской коллегии возглавил хороший знакомый А.А. Умова инженер-электрик Л.И. Фольварков. Однако в июле 1917 г. Уральское горное управление, очевидно, бывшее не в восторге от златоустовских новаций, произвело перетасовку кадров. Пшеничнова назначили начальником Камско-Воткинского горного округа, а Бострёма, наоборот, перебросили в Златоуст на место Пшеничнова. Так друзья Г.И. Бострём и А.А. Умов, ненадолго расставшись в Воткинске, вновь встретились в Златоусте.

Под властью Временного Всероссийского правительства (Уфимской директории) заводы Златоустовского округа практически полностью восстановили военное производство. Бострём телеграфировал в Екатеринбург, что за период с июля по октябрь 1918 г. было выпущено 158 тыс. единиц холодного оружия и 37 тыс. штук снарядов на сумму 327 тыс. руб., а также заготовлено руды и горючих материалов на сумму 658 тыс. руб. 12 февраля 1919 г. (т. е. спустя без малого три месяца после разгона Директории) окружной управляющий Г.И. Бострём встречал в Златоусте верховного правителя России адмирала А.В. Колчака. В объявлениях, развешанных по территории завода и города, утверждалось, что Колчак с удовлетворением отметил, что «заводы округа сумели не только сохранить существовавшие раньше производства, но и установили новые» и распорядился передать в распоряжение Златоуста Челябинские угольные копи, дабы «округ повысил добычу угля, усилил снабжение железной дороги и усилил действие своих заводов».

Впрочем, заслуг Ермоловского завода тут не было. С 1917 г. Ермоловская домна находилась на консервации и была возвращена к жизни лишь в конце 1924 г. Строительство второй доменной печи также было остановлено и завершилось еще позднее - в 1927 г. Через год после оставления красными войсками Южного Урала ситуация сменилась на противоположную. 25 июня 1919 г. части 5-й армии под командованием М.Н. Тухачевского приступили к осуществлению Златоустовской операции. За первую неделю июля у колчаковцев были отбиты заводские поселки Сим, Аша, Миньяр, Катав-Ивановск, Юрюзань и станция Сулея. Кусинский завод взяли 10 июля. Перед лицом стремительно развивавшейся военной катастрофы колчаковское командование приняло решение об эвакуации предприятий Златоуста в Сибирь.

«На мобилизованных эшелонах спешно отправляли заводское оборудование, инженеров, служащих и рабочих. Начальник округа Г.И. Бострём и начальник Ермоловского завода А.А. Умов уезжали 13 июля, когда красные уже вплотную приблизились к Златоусту. Перед отходом эшелонов из-за дальней горы показались войска, - спустя годы писала Л.А. Умова. - Мне запом нился мамин рассказ кому-то: «Мы увидали, как из-за горы выползали белые, а потом красные». Видимо, это были отступающие колчаковские войска и наступающая на них Красная армия, и, конечно, они шли нормально, но мне в детстве представлялось, как те и другие ползут по земле друг за другом».

Детская память сохранила и иные подробности: «Во время эвакуации шло несколько эшелонов, в одних было оборудование, в других ехали люди. Наша семья ехала в одном ва гоне с семьей Бострём. <…> Семья Бострём состояла из родителей, двух дочерей в возрасте приблизительно моих сестер и сына моего возраста, его звали Германчик, одну из сестер - Эля, другую не помню. <…>

У меня от эвакуации осталось смутное воспоминание о внутреннем помещении вагона - это была теплушка с двухэтажными нарами вдоль по одной стенке вагона, внизу стояла печка «буржуйка», как тогда называли эти печурки. <…> Мое самое яркое воспоминание этого времени связано с посещением чеха, которого звали Каборна. На одной из станций наш эшелон стоял рядом с эшелоном отступавших чехословацких войск. Кто из наших и когда познакомился с Каборной, совершенно не знаю, но однажды он пришел к нам в вагон и принес нам, детям, шоколад. Я на всю жизнь запомнила этот очень вкусный сливочный шоколад - небольшие круглые плиточки с ребристыми краями в «серебряной» бумаге».

Златоустовский завод был эвакуирован в Томск. В этом сибирском городе А.А. Умов начал преподавать на металлургическом факультете местного университета. Подобным же образом преподавал в то время в Томске и другой уральский металлург - будущий член-корреспондент АН СССР В.Е. Грум-Гржимайло. Широкая беженская волна несла вместе с отступавшими колчаковскими войсками разных людей, не обязательно принципиальных противников большевизма. Но в феврале 1920 г. командование чехословацкого корпуса арестовало и выдало Колчака, обеспечив себе возможность возвращения на родину через Владивостокский порт. Сибирь стала советской. Дороги А.А. Умов и Г.И. Бострёма вновь разошлись. Умов вернулся, подобно еще тысяче ста уральским инженерам и техникам, занесенным в Сибирь гражданской войной.

Бострём эмигрировал в Китай, в Харбин. Примириться, а лучше сказать, смириться с советской властью ему было сложнее: в 1919 г. он потерял еще одного сына. Офицер-колчаковец Владимир Бострём (1895 г. р.) попал в окружение и застрелился, предпочтя смерть плену. О том, кто позвал А.А. Умова из Томска обратно в Златоуст, гадать не приходится. Владимир Федорович Фидлер (1881/1882-1932) был русский немец и по отцовской линии, и по материнской. Первый Фидлер обосновался в России как медик при дворе Ивана Грозного. Мать Владимира Фидлера, Лиина Юльевна Кант, приходилась родней Иммануилу Канту.

Владимир родился в городке Чухлома Костромской губернии, но в 1892 г. его отец, Федор Федорович, перевез семью в Миасс, где купил аптеку у провизора Шеффнера. Начав учиться в Костромском реальном училище, Владимир продолжил учебу в реальном училище Екатеринбурга. Отец умер 44 лет от роду, оставив пятерых детей и в их числе 15-летнего Владимира. В 1911 г., выучившись в Томском технологическом институте на инженера-механика, В. Фидлер пришел на Златоустовский завод. Заведовал инструментальным цехом, потом кузнечно-котельным. В октябре 1917 г. был назначен начальником завода, в апреле 1918 г. оказался понижен до главного инженера, но уже в июне вновь стал начальником.

Жил трудно: помимо своих шестерых детей воспитывал троих приемных. В июле 1919 г. подобно Бострёму и Умову эвакуировался в Сибирь, но на одном из полустанков эшелон перехватили красные. Пассажиров вывели на перрон, начали по одному подводить к человеку в кожанке. По счастью этим человеком оказался старый знакомый - бывший симский рабочий Данила Сулимов. Фидлер был возвращен на Урал и в октябре назначен управляющим Златоустовским округом. В феврале 1920 г. он же стал главным инженером по реэвакуации заводского оборудования из Томска в Златоуст. Вторичное пребывание А.А. Умова в Златоусте выдалось недолгим. Его дочери Людмиле этот период запомнился одним лишь эпизодом - чудесным спасением рояля:

«Под нашим домом был большой подвал. Перед отъездом папа попросил нескольких рабочих, и они спустили в этот подвал часть вещей, в частности, рояль, большой дубовый буфет и другую мебель… Люк, в который спускали вещи, тщательно заделали. После возвращения завода из эвакуации родители поселились в поселке основного завода,… на правом берегу р. Ай, где были дома для инженеров и служащих завода. Через некоторое время папа обратился к какому-то начальству с просьбой разрешить достать оставленные им вещи. Разрешение было получено. В нашем прежнем доме размещалось учреждение. Несколько подвод подъехало к дому, подвал был вскрыт, все было в сохранности. Работники этого учреждения, как говорила мама, громадными глазами смотрели, как это все грузилось на подводы. Вот почему у нас сохранилась часть нашей старой дореволюционной ме бели, тогда как у многих все было брошено и пропало.

Вскоре Д.Е. Сулимов, бывший тогда председателем правления заводов Южного Урала (с июня 1921 г. – председатель Уралпромбюро) предложил А.А. Умову должность инженера в Симском округе, центр которого теперь располагался  в Аше. Мама любила вспоминать, что Д. Сулимов прислал за нами паровоз с двумя вагонами-теплушками, - писала Л.А. Умова. - В одном ехали мы, наши вещи, а во втором ехала прислуга (по-моему, Паша) и две коровы. К нашему приезду в Аше были приготовлены дрова (напилены и наколоты), сено для коров, а в доме даже истоплены печи. Это было очень трогательно, и мама всегда очень тепло вспоминала Сулимова».

И далее: «Дом в Аше был одноэтажный, деревянный; большой, покрытый травой двор заканчивался различными надворными постройками: стайки, баня, погреб с ледником, а за двором - огород, настоящий уральский заводской дом, которых сейчас осталось, наверное, немного. Время было тяжелое, голодное. В стране была разруха, надо было восстанавливать хозяйство страны, заводы, налаживать свою жизнь. <…> Конечно, у нас была корова, может быть, даже две, куры, было молоко, яйца, так что мы не голодали, как многие в те годы. Плохо было с хлебом. Хлеб тогда пекли сами, и в него чтото добавляли к муке. Плохо было и с сеном, и я помню, как вечерами все взрослые садились и «драли» лыко с ветвей черемухи, которые привозили для этого специально из леса. Лыко как-то заваривалось и шло на корм коровам. <…>

Хорошо помню зарево и сноп искр над заводом, когда на домне опускали «калошу». Я на всех заводах, где мы жили, всегда любила смотреть на это. Это зарево, надо полагать, радовало глаз не только юной инженерской дочери. Ашинский завод, простаивавший с гражданской войны, был возвращен к жизни осенью 1920 г. От времени тотального простоя был унаследован и такой порок, как массовые прогулы. На предприятиях Симского округа с ними удалось справиться через введение карточек учета рабочей силы: невыходы на работу сократились с 18-20 до 2%».

Несмотря на высокое покровительство Д.Е. Сулимова, директорский пост А.А. Умову так и не доверили. Очевидно, помешало «непролетарское происхождение» и, особенно, родство с прежним управляющим. «Красные» же директора Ашинского завода менялись часто. Только в 1920 г. на этом посту побывали три человека (Г.К. Фокин, И.И. Барматин, И.Г. Коржаков). После недолгого периода работы Ашинский завод вновь остановился в январе 1921 г. из-за нехватки продовольствия и дров.

В начале 1922 г. А.А. Умов перебрался на Саткинский завод, где ему доверили пост технического руководителя. Свой выбор он объяснял необходимостью дать образование старшим дочерям Наталии и Марии, поскольку школы в Сатке считались лучше. Но могли быть и иные причины. О былом участии в терактах стало принято вспоминать открыто и с гордостью. Остававшийся в Аше Степан Королёв под рюмочку также начинал проговариваться…

«Время, когда наша семья жила в Саткинском заводе, представляется мне, как самое благополучное, счастливое и комфортабельное житье, какое я только помню за всю свою жизнь, - писала Л.А. Умова. - Это был период новой экономической политики нашего государства - НЭП, которая начала осуществляться по решению Х съезда партии (1921 г.) и обеспечила быстрое восстановление народного хозяйства и его социалистическую перестройку. После голода и разрухи все появилось в частных лавках и магазинах: и продукты питания, и промышленные товары, и не только необходимые вещи, но и предметы «роскоши».

В Сатке Умовы заняли дом управляющего, стоявший на вершине горы над заводом и рекой и обладавший столь несомненными достоинствами, как толстые бревенчатые стены, комнаты с высокими потолками и большими окнами, два балкона и терраса. С запада и юга подступал сад с лиственничными аллеями, полянами, беседкой. С восточной стороны располагался двор со стайками, каретником, погребом с ледником, баней и прочими службами. Здесь же в отдельно стоявшей избе проживал работник, одновременно исполнявший обязанности кучера, конюха и дворника.

Была в доме и другая прислуга, а одно время жила даже француженка - мадемуазель Жербер, учившая девочек своему языку. На ближайшем пустыре разбили огород, выращивали картофель и в один год посеяли гречу. Помимо этого имелась домашняя живность: три коровы, поросенок и куры. Сам А.А. Умов, вспоминая этот период своей жизни, вновь добрым словом помянул рабочих: «…при моей работе в Саткинском заводе техруком… в течение двух лет (1922-1924 гг.)… и еще позднее - начальником доменного цеха Нижне-Сергинского завода (июль 1933 г. - январь 1936 г.), у меня всегда устанавливались самые дружественные и товарищеские отношения с коллективом доменных работников. Такая слаженная, дружная работа цеха при товарищеских отношениях между отдельными его сменами и бригадами, всегда сопровождалась успешной работой агрегатов, повышением их эффективности, давала возможность неоднократно выходить победителями в конкурсах и в соревнованиях доменных цехов Союза».

В 1922 и в 1924 гг. умовский однокашник А.Н. Заварицкий проводил геологическую съемку Бакальских рудников, отстоявших в 20–25 км к югу от Сатки и снабжавших Саткинский завод железной рудой. Посещал геолог и гостеприимный дом Умовых. Летом же 1922 г. произошел окончательный разрыв Заварицкого со своей первой женой О.И. Симоновой. Частым гостем Умовых в то время был и управляющий Бакальским рудником, выпускник Горного института 1918 г. и будущий доктор технических наук и заслуженный деятель науки и техники РСФСР Борис Петрович Боголюбов, а также его сестры: замужняя Варвара и девицы Екатерина и Елизавета. «Екатерина познакомилась у нас с известным геологом А.Н. Заварицким, когда он как-то летом приезжал в Сатку с группой студентов на практику и жил у нас, - писала Л.А. Умова. - Они поженились, и Екатерина Петровна уехала в Москву».

Так А.А. Умов оказался причастен не только к первому (1909 г.), но и ко второму (1925 г.) браку А.Н. Заварицкого. А последнее воспоминание у меня о Сатке связано со смертью Ленина, - продолжала Л.А. Умова. - Взрослые ходили на траурный митинг, посвященный этому со бытию. Меня, конечно, не брали, но, придя домой, вели разговоры об этом. Я запомнила только, что мама возмущалась тем, что на митинг привели детей из приюта, а было холодно, и они стояли озябшие с голыми коленками. В начале 1925 г. Умовы вернулись в Златоуст, и снова причиной переселения стала надежда дать лучшее образование детям.

В Златоусте, бывшем крупнее Сатки и считавшемся городом, имелась, по словам Л.А. Умовой, «очень хорошая школа второй ступени, с хорошими преподавателями, директором которой был Михаил Яковлевич Сюзюмов» (1893-1982). Будучи выпускником историко-филологического факультета Юрьевского (Тартуского) университета 1916 г., он не смог защитить магистерскую диссертацию по византинистике из-за революции. После служил писарем в одной из петроградских красноармейских дивизий, в составе которой попал на Восточный фронт. В мае 1920 г. демобилизовался, но по пути в Петроград заболел тифом и был снят с поезда в Златоусте. В 1936 г., уже живя в Свердловске, был арестован по «делу коллекционирования почтовых марок и открыток» и провел девять месяцев в заключении.

В дальнейшем М.Я. Сюзюмов преподавал в Свердловском педагогическом институте и Уральском государственном университете, стал доктором наук, профессором, основателем уральской школы византинистики. В Златоусте, в школе, возглавляемой Сюзюмовым, учились Наташа и Мура Умовы, младшая дочь Людмила пошла в школу первой ступени. Окончив школу в 1926 г., старшие девочки уехали поступать: Наталия - на курсы иностранных языков в Ленинград, Мария - в Уральский политехнический институт в Свердловск. Марию на первых порах приютила знакомая по Сатке и Златоусту семья инженера Л.И. Фольваркова, жившая тогда в маленьком деревянном домике за католическим костелом св. Анны.

В 1927 г. вместо существовавших на Урале тринадцати металлургических трестов был образован единый Государственный Уральский горно-металлургический трест («Уралмет»). Трест имел общесоюзное значение и объединял более полусотни предприятий, а также месторождения полезных ископаемых и лесные угодья. На работу в доменный отдел «Уралмета» перешел А.А. Умов, при первой возможности перевезший из Златоуста жену и дочь Людмилу. Так семья, за исключением ленинградки Наталии, вновь соединилась в Свердловске. Вначале занимали большую комнату, примыкавшую к квартире их южно-уральских друзей Сергея и Надежды Анитовых на улице Розы Люксембург. Позднее переселились в отдельную двухкомнатную квартиру на Ломаевской улице.

22

* * *

1928 год ознаменовался первым большим судебным процессом над вредителями-специалистами - так называемым «Шахтинским делом» («Делом об экономической контрреволюции в Донбассе»). Еще до вынесения приговора (но уже после обличительной речи И.В. Сталина на активе московской парторганизации) резкую отповедь судилищу дал выдающийся металлург, член-корреспондент АН СССР Владимир Ефимович Грум-Гржимайло (1864-1928). Он писал, что большевики «раздули Шахтинское дело, сделали из него мнимую угрозу срыва всей промышленности, взяли под подозрение всю интеллигенцию, арестовали множество инженеров».

Профессор В.Е. Грум-Гржимайло жил (и в том же году скоропостижно умер) в Москве. Из уральского далека делать выводы о масштабной фальсификации было сложнее, да, вероятно, и не хотелось. По свидетельству Л.А. Умовой, «мама как-то сказала, что она допускает, что могло быть вредительство на южных заводах - так называемое “Шахтинское дело”, т. к. там было много частных заводов, хозяева которых в революцию эмигрировали, но на заводах оставались люди, им сочувствовавшие, а на Урале этого не было». Муж Л.А. Умовой, доктор геолого-минералогических наук Г.Н. Папулов излагал следующую версию «Шахтинского дела»: руководящий инженерный состав, сохранивший свои посты в угольной отрасли Донбасса с дореволюционных времен, консервировал перспективные участки месторождений и, наоборот, развивал добычу на участках, требовавших больших капиталовложений.

Делалось это якобы в расчете на возвращение прежних владельцев - бельгийской акционерной компании, акциями которой владели и сами инженеры. И далее: В правдоподобие этой версии верили в кругах технической интеллигенции, в частности моя теща - Наталия Ивановна Умова - жена и невестка ведущих инженеров горной промышленности России и СССР была уверена в этом и после ареста своего мужа… Я и до сих пор думаю, что в Шахтинском процессе была какая-то доля правдоподобия в обвинениях.

Вероятно, реакция Н.И. Умовой на «Шахтинское дело» имела защитный характер: «Донбасс далеко - беда далеко; уральских горных инженеров не коснется…» Увы, обобщения мудрого Грума оказались ближе к истине: «Первое и несомненное поражение на промышленном фронте, испытанное большевиками, не признается ими как поражение принятой ими системы управления промышленностью. Для этого у них не хватает еще мужества, и они ухватились за Шахтинский процесс как за возможное оправдание своих неудач. «Шахты» послужили моделью, согласно которой неудачи промышленности (неизбежные в условиях «подхлестывания» индустриализации) списывались на «вредительство буржуазных специалистов».

В 1929 г. возникло дело контрреволюционной вредительской группы специалистов входившего в состав «Уралмета» Надеждинского металлургического завода во главе с бывшим директором предприятия Е.А. Таубе (институтским однокурсником Г.И. Бострёма). В ноябре-декабре 1930 г. в Москве состоялся показательный процесс по делу мифической Промышленной партии, и уже в 1931 г. сотрудники ОГПУ «разоблачили» так называемый «Уральский центр контрреволюционных вредительских организаций специалистов», якобы связанный с ЦК Промпатии. Логическим продолжением «Надеждинского дела» и процесса Промпатии стало дело «Уралмета», по которому 23 июля 1931 г. перед судом предстал 31 человек, включая А.А. Умова. Обвинение было выдвинуто по статье 58 («контрреволюционные действия») по пунктам 3, 7, 9 и 11 Уголовного кодекса РСФСР.

Наказание, или согласно терминологии того времени «меры социальной защиты», полагавшиеся по этой статье, предусматривали расстрел, а при наличии смягчающих обстоятельств - «лишение свободы со строгой изоляцией на срок не ниже пяти лет с конфискацией всего имущества». В деле «Уралмета» такие обстоятельства, очевидно, нашлись, поскольку 16 подсудимых были приговорены к десятилетнему заключению в лагерях, 14 - к пятилетнему и в отношении одного дело было прекращено. На этом послабления не закончились. Получившим десятилетний срок, за исключением одного осужденного, лагерь был заменен ссылкой: восьми - на Украину, шести - на Урал, одному - в Баку. Умов был выслан из Свердловска в соседний Каменск.

Еще 14 человек приговорили к пятилетнему сроку заключения в лагерях, из них для 11 лагерь заменили ссылкой. Почему наказание оказалось столь несообразно мягким в сравнении не только с возможностями грозной статьи, но и с начальным приговором? На поставленный вопрос тем более важно ответить, что отмеченная «мягкость» (если так допустимо говорить о заведомо неправедных приговорах) была для того времени типична. Характерные черты судебных процессов первой половины 1930-х гг. - достаточная степень их открытости, даже явная показательность, и относительная мягкость приговоров, большинство из которых заменялось ссылкой и возможностью для осужденных работать по своей специальности, - отмечает современный уральский историк В.С. Терехов. - Власть как бы демонстрировала свое снисходительное отношение к старым специалистам, основным фигурантам сфальсифицированных процессов. Пожалуй, можно назвать две причины этой «относительной мягкости»: экономическую и политическую. Экономическая причина заключалась в острой нехватке квалифицированных инженерных кадров в советской промышленности вообще, а в уральской в особенности.

Руководитель Уральской промакадемии и Уралистпарта А.П. Таняев отмечал, что в 1928–1929 гг. в металлургии края один инженер приходился на 250 рабочих, в Германии же в 1925 г. - менее чем на 40194. По официальным данным 1930 г. в СССР на сто рабочих цензовой промышленности приходилось 0,99% инженеров, на Урале соответствующий показатель составлял 0,51%. В абсолютных цифрах численность инженерно-технических работников (ИТР) уральской цензовой промышленности в том году составляла 7463 человека, из них: инженеров - 1323, техников - 3096, практиков - 3044. Практиками назывались рабочие-выдвиженцы, выполнявшие обязанности инженеров без соответствующего образования. В тресте «Уралмет» их было особенно много: 1119 человек, или 46,5% от общей численности специалистов.

Надо признать, что власти активно способствовали как увеличению численности ИТР, так и сокращению доли практиков. На Урале к 1930 г. общая численность ИТР по сравнению с 1929 г. (4812 чел.) выросла на 78%. К 1931 г. численность специалистов увеличилась еще на 77% по сравнению с предыдущим годом и составила 13285 человек, из которых инженеров было 3024, техников - 5218, а практиков осталось только 504. В результате на сотню уральских рабочих в 1931 г. приходилось уже 0,9% инженеров, однако в металлургии этот показатель по-прежнему  не превышал 0,5%.

Массовое пополнение рядов советских инженеров осуществлялось главным образом за счет системы доквалификации техников. Уровни подготовки «буржуазных специалистов» и новых советских инженеров отличались разительно. Назначенный главным инженером Уралмашстроя, В.Ф. Фидлер с горькой иронией отмечал, что ведет грандиозное строительство «с “детским садом”, что его окружает исключительно молодежь, в которой много энтузиазма и ничего больше,… никаких знаний». А партийный чиновник, ознакомившийся тогда же с работой Надеждинского завода, сообщал в газету «Уральский рабочий»:

«Когда начинаешь приглядываться, в руках кого находится производство, то оказывается - домной ведает студент второго курса…, мартеном ведает неграмотный мужик мастер; мастер он хороший, но заведовать цехом без теоретических знаний невозможно».

Причина политическая вторична по отношению к экономической. В декабре 1925 г. партия провозгласила курс на социалистическую индустриализацию. К лету 1927 г. был разработан «Генеральный план хозяйства Урала», рассчитанный на полтора десятилетия. Наконец, в мае 1929 г. V съезд Советов СССР одобрил первый пятилетний план развития народного хозяйства. Согласно этим документам Урал был призван стать крупнейшим индустриальным регионом страны с преобладающей ролью металлургии, металлообработки и машиностроения.

Ответственные за выполнение дерзновенных планов руководители понимали, что уничтожение тонкого слоя высококвалифицированных и опытных инженеров угрожает как этим планам, так и карьерам и жизням самих руководителей. В 1930 г. во главе с новым председателем Высшего Совета народного хозяйства Г.К. (Серго) Орджоникидзе они начали борьбу за свертывание кампании «спецеедства». К весне следующего года руководители промышленности убедили Сталина в необходимости хотя бы временной приостановки преследований «классово чуждых» специалистов.

В результате появился циркуляр Наркомюста от 22 мая 1931 г. «О порядке привлечения к уголовной ответственности хозяйственников и специалистов», призвавший прокуроров и судей к осторожности в такого рода делах. В июне Сталин публично заявил, что специалисты стали лояльны к советской власти и достойны уважения. Тогда уже и Верховный суд РСФСР поспешил пригрозить уголовной ответственностью прокурорам и судьям, которые будут уличены в необоснованных преследованиях специалистов. Алексею Умову с коллегами из «Уралмета» повезло: если бы суд над ними состоялся парой месяцев раньше, наказание могло оказаться куда суровее.

Современный французский историк Николя Верт пишет о «спецеедстве» и сдерживавших его факторах: «30-е годы были отмечены одновременным устранением старых кадров и специалистов-некоммунистов и выдвижением новой «технической интеллигенции». Начавшись с чисток «буржуазных» инженеров в 1928-1929 годах, хозяйственных органов в 1929-1930 годах, затем администрации в целом (1930, 1932-1933 годы), этот процесс продолжался с различной интенсивностью на протяжении всего десятилетия. Создание новой промышленной и административной элиты должно было растянуться на многие годы: «выдвиженцы» первой волны, коммунисты «правильного» социального происхождения достигли «боеготовности» лишь начиная с 1937-1938 годов».

До этого режиму волей-неволей приходилось довольствоваться неоднородными по составу структурами, объединяющими практиков, взятых от станка, преданных делу, но зачастую некомпетентных, и квалифицированных администраторов, не разделяющих партийную линию. Умову повезло и в другом отношении: как раз под его осуждение всего в ста километрах к юго-востоку от Свердловска затеялась очередная ударная стройка. Массированное возведение промышленных объектов кратно умножило потребность в чугунных трубах. В 1929 г. «Уралмет» предложил организовать труболитейное производство в Каменске. Старейший на Урале Каменский металлургический завод, проработав более 220 лет, в 1923 г. был поставлен на консервацию, а в 1926 г. - и вовсе закрыт.

Причинами остановки стали устаревшее оборудование и отсутствие топлива. Одним же из видов каменской продукции в последние годы были столь необходимые чугунные водопроводные трубы. Ничего доброго не сулила и затянувшаяся повальная безработица в крупнейшем заводском поселке. Поэтому Уралобком ВКП(б) инициативу «Уралмета» охотно поддержал. Вскоре появилось и соответствующее постановление СНК СССР. Однако из-за дефицита ресурсов в первый пятилетний план строительство не попало. 

Центр двурушничал: одобряя замыслы, не спешил с финансированием. Проявленная инициатива грозила региональным властям большими неприятностями. Тогда 3 апреля 1931 г. Уралобком в качестве встречного плана принял постановление о возведении трубного завода у железнодорожной станции Синарская, в трех километрах к северу от Каменска. В праздник Первомая на выделенных трех гектарах земли началось возведение завода и обустройство промышленной зоны. Если в 1930 г. капиталовложения в промышленность Каменского района составляли 3 млн. руб., то уже в 1931 г. выросли до 18 млн. 

Региональные руководители рисковали и готовы были поставить на «вредителей», лишь бы те оказались грамотными спецами. Так осужденный А.А. Умов оказался специалистом доменной группы технологического отдела «Синарстроя». О времени ареста отца Л.А. Умова вспоминала: «После окончания строительства дома для ИТР на Тургеневской улице мы переехали в него, и жили в нем около двух лет, до папиного ареста и январе 1931 года. После ареста папы нас - маму и меня (Мура в это время была в Ленинграде и ничего не знала) - выселили на уплотнение к Семенихиным на ул. 8 Марта (около ул. Декабристов). Это был дом в жилищно-строительном кооперативе «Опытстрой», позднее - «Сталинец», а сам Семенихин также был арестован».

Среди умовских друзей в начале 1930-х гг. пострадали многие. Главный энергетик Магнитостроя Л.И. Фольварков был арестован в 1931 г. по возвращении из загранкомандировки. Однако вскоре дело было прекращено. С 1933 г. до выхода на пенсию в 1956 г. Фольварков работал на Первоуральском новотрубном заводе. В феврале 1931 г. в Москве был арестован и доставлен в Свердловск главный инженер Калатинского медьзавода С.И. Анитов. Согласно версии следствия он состоял в контрреволюционной вредительской организации и наносил вред промышленному развитию Урала. Постановлением Коллегии ОГПУ от 8 августа того же года Анитов был приговорен по статье 58, пунктам 4 и 7, УК РСФСР к десятилетней ссылке в Западную Сибирь (срок сокращен до 5 лет). 

Главный инженер Уралмашстроя В.Ф. Фидлер скончался в Москве в ночь с 22 на 23 октября 1932 г. Официально - от сердечного приступа. Но его сестре, врачу кремлевской больницы И.Ф. Долиной, рассказали, что роковой ночью из гостиничного номера раздавались крики и шум борьбы. Труп был кремирован без вскрытия, урну с прахом отправили на Уралмаш, где поместили в усыпальницу на площади Первой пятилетки. Имя Фидлера присвоили кузнечно-прессовочному цеху. А через год цех сгорел, и по странной логике того времени покойный инженер был объявлен врагом народа. Толпа рабочих, возбужденная речами секретаря парткома, кинулась громить усыпальницу, но урны в ней не нашла. Кто-то из неравнодушных людей спрятал ее на дровяном складе, где она и пролежала вплоть до 1938 г. Потом еще двадцать лет урну тайно хранил инженер В.Н. Анфимов. Только после осуждения культа личности Сталина 20 съездом КПСС реликвия попала в семью Фидлеров.

Семья, конечно, тоже пострадала. Первым делом ее выгнали из квартиры и лишили пенсии. Сыновей Сергея и Николая исключили из Уральского индустриального института, а дочь Нину не приняли в медицинский, несмотря на блестяще сданные вступительные экзамены. Сын Алексей и вовсе отсидел в пермской тюрьме с 1938 по 1940 гг. Не без потерь пережили начало 1930-х гг. и гимназические друзья А.А. Умова. Организатору и первому ректору Петроградского пединститута имени А.И. Герцена и Уральского государственного университета в Свердловске, ректору и профессору Второго Московского госуниверситета А.П. Пинкевичу пришлось в 1931 г. публично каяться, размещая на страницах специализированных изданий письма «Мои ошибки в педагогике» и «На борьбу против ошибок, и в первую очередь против своих». 

Профессор А.Н. Заварицкий подвергся критике за «аполитичность» и «метафизический образ мышления», за использование «буржуазной науки термодинамики». При заполнении листка по учету кадров в 1934 г. он указал, что «входил в ячейку РСДРП в 1904-1906 годах». Ложные сведения в биографию Заварицкий мог внести по совету А.П. Серебровского (с которым в те годы плотно общался), дабы обезопасить себя от голословных обвинений. Сам Серебровский также не упускал случая с похвалой отозваться «о профессоре А.Н. Заварицком, создавшем геологическую науку по Уралу».

Но вернемся к судьбе А.А. Умова. Его дочь Людмила вспоминала: «В июле 1931 года папу направили в доменную группу технического отдела строительства нового завода «Синарстрой», и родители жили полгода в г. Каменск-Уральском. Я в это время кончила семилетку и также начала работать на «Синарстрое», а Мура жила в Свердловске. Однако уже в декабре 1931 года папа был возвращен в Свердловск, в трест «Востокосталь» (бывший «Уралмет»), и мы все жили в квартире на ул. Вайнера». С лета 1933 г. до начала 1936 г. А.А. Умов руководил доменным цехом Нижнесергинского завода. Об этом периоде жизни отца Л.А. Умова вспоминала:

«Когда в июле 1933 г. по приказу С. Орджоникидзе для усиления заводских коллективов ряд инженеров направили на заводы, папу направили в Нижние Серги. Здесь родители жили сначала в небольшом доме далеко от завода, а затем переехали в квартиру в дом бывшего управляющего заводом, который был расположен на берегу пруда, около плотины».

В другом фрагменте этих воспоминаний, относящемся к лету 1934 г., говорится: 

«Помню, как, приехав на каникулы после пер вого курса университета в Нижние Серги, я заметила, что папа буквально и днем и ночью пропадает на заводе. Была тогда пора сенокоса, а на уральских заводах раньше все коренные жители, и рабочие, и ИТРовцы держали коров, поэтому им было важно получить отпуск в это время. И папа, будучи начальником цеха, отпустил в отпуск и своего помощника, и кладовщика, и сменного мастера, и работал за всех них».

Очевидно, будучи исключительно требователен к себе, Умов допускал излишнюю мягкость в отношениях с подчиненными. Между тем, положение доменного цеха Нижнесергинского завода было далеко от стабильного. Позднее, описывая попытку спасти этот цех от остановки, А.А. Умов отдавал все лавры «стахановцам» и скромно умалчивал о собственной роли:

«Древесно-угольная доменная печь одного уральского завода… в конце 1935 г. была намечена правлением треста «Востоксталь» к выдувке и к постановке «на консервацию» - под предлогом нерентабельности ее работы и высокой себестоимости чугуна. Коллектив доменного цеха этого завода, желая сохранить дальнейшую работу печи, решил резко повысить ее производительность путем применения стахановских методов труда и, улучшив все показатели производства, снизить себестоимость продукции. <…> В результате всего этого, производительность доменной печи Н.-Сергинского завода с конца ноября резко поднялась.

Максимальная среднесуточная выплавка чугуна за лучшие месяцы работы печи до развития в цехе стахановского движения доходила до 74–75 т; за третий квартал 1935 г. среднесуточная производительность печи составила 65,4 т; за декабрь печь дала в среднем за сутки 90,4 т. Таким образом, увеличение производительности доменной печи в декабре 1935 г. выразилось: по сравнению с лучшими из предыдущих месяцев ее работы - в 20%, а по сравнению с третьим кварталом 1935 г. - на 38%, при соответственном улучшении и других показателей плавки».

Осень-зима 1935 г. - бурное начало стахановского движения в СССР. Параллельно с массовой организацией «стахановских бригад» и установлением амбициозных «стахановских рекордов» по стране, и в том числе по Уралу, катилась волна судебных процессов по делам «контрреволюционных саботажников». Причастность к стахановскому движению могла уберечь как А.А. Умова (имевшего судимость по 58-й статье) от новых обвинений в саботаже, так и старую домну - от консервации. Начальник доменного цеха поспешил обобщить и обнародовать стахановский опыт нижнесергинцев на страницах региональной специализированной прессы. Эта отчаянная попытка не изменила решения руководства «Востокстали» о консервации домны. «В январе 1936 г. доменный цех в Сергах был остановлен, и па па с мамой вернулись в Свердловск…», - писала Л.А. Умова. Подобным же образом А. А. Умов выезжал работать на Ревдинский (с августа 1936 по декабрь 1937 гг.) и Чусовской (до ноября 1938 г.) заводы.

Наступили недоброй памяти 1937-1938 годы - время «Большого террора». Среди арестованных и казненных за «контрреволюционную деятельность» были и те, кого А.А. Умов хорошо знал лично. Долгий список жертв репрессий пополнили имена его гимназических товарищей - Александра Серебровского и Альберта Пинкевича. В Советской России А.П. Серебровский не вырос в крупного хозяйственника, а в одночасье стал им. В первый же день 1918 г. он был назначен первым «красным директором» Путиловского завода. В период гражданской войны делил с Л.Б. Красиным (былым подельником по контрабанде оружия для революционеров) ответственность за снабжение Красной армии. Еще до того, как в Азербайджане утвердилась советская власть, получил от В.И. Ленина мандат на неограниченные полномочия председателя Бакинского нефтяного комитета. И не только вывез с Апшеронского полуострова сотни миллионов пудов нефти и нефтепродуктов, необходимых молодой Российской социалистической республике, но и вывел советские нефтепродукты на международный рынок, лично сопроводив нефтеналивные суда до Стамбула. 

Из-за границы в обмен на нефть и керосин «большевистский нефтяной магнат» доставлял оборудование, грузовые автомобили, белую жесть, олово, одежду, обувь, сахарин. На тех же кораблях он привез тысячи врангелевских солдат, завербовав их на работу в Баку. В 1926 г. автора «чуда на нефтепромыслах Баку» перевели на работу в Москву - зампредом ВСНХ. Серебровский возглавил работу двух Особых совещаний - по строительству и по машиностроению. В 1927 г. ВСНХ, Наркомфин и Госбанк создали Всесоюзное государственное акционерное общество «Союззолото», место председателя которого опять же было уготовано Серебровскому. Для начала он подробно ознакомился с работой передовой американской золотопромышленности в Калифорнии, Колорадо и на Аляске. 

Вернувшись на родину, изъездил огромную территорию, на которой велись поиски и добыча золота: от Урала до Дальнего Востока, от Якутии до Казахстана. Забирался в отдаленные таежные углы ‒ один, верхом на лошади, а то и пешком, подолгу задерживался на приисках и рудниках, лазил в шахты, говорил с инженерами, рабочими, старателями. Ради улучшения управляемости в 1929 г. перевел руководство акционерного общества из Москвы в Иркутск, ближе к золотоносным районам. В том же году «Союззолото», предприятия цветной металлургии и металлообработки были собраны во Всесоюзное объединение по добыче, обработке и реализации цветных металлов, золота и платины («Цветметзолото»). Председателем объединения опять же стал Серебровский.

В 1930 г. председателем ВСНХ был назначен Серго Орджоникидзе. С этим человеком Серебровского связывала тесная дружба со времени совместной работы в Баку. В январе 1932 г. ВСНХ был преобразован в Народный комиссариат тяжелой промышленности. Орджоникидзе стал наркомом, Серебровский - одним из его заместителей. Напряженная работа подорвала здоровье Серебровского. Летом 1934 г. Орджоникидзе лично отвез зама на отдых в Кисловодск. Поздней осенью 1935 г. Александр Павлович перенес операцию по резекции желудка. В больнице он надиктовал жене Евгении Владимировне книгу «На золотом фронте», изданную в 1936 г. Затем Серебровский написал книгу «На нефтяном фронте», посвятив ее Серго, которому в том же году исполнилось 50 лет. Однако этой второй книге было суждено остаться в рукописи.

На встрече с работниками нефтеперерабатывающих предприятий 1 февраля 1937 г. Г.К. Орджоникидзе выступил против огульных обвинений инженеров во вредительстве: «Инженер… строит свой дом в своем Советском Союзе. Он отдает все свои знания… Таких, - я смею заявить, - имеется в нашей стране не менее 90 процентов. <…> Это наши родные сыновья, наши братья, которых мы воспитали». Между тем приближался пленум ЦК ВКП(б) с запланированным выступлением Орджоникидзе о вредительстве в тяжелой промышленности. Проект резолюции, подготовленный Серго, отрицал наличие разветвленной сети вредителей и вызвал резкое недовольство Сталина. Поздно вечером 17 февраля Орджоникидзе застал у себя в квартире следы обыска. На следующий день у него состоялось бурное объяснение со Сталиным. Вечером 18 февраля Серго застрелился.

На пленуме с речью о вредительстве в промышленности выступил В.М. Молотов, огласивший нужное: «Буржуазные специалисты занимались вредительством с 1917 года, но вредители прикрывались партбилетами». Вскоре почти все руководство Наркомата тяжелой промышленности было репрессировано. Летом 1937 г. Александр Серебровский вернулся в Москву из поездки по стране с запущенным плевритом. В ночь на 26 сентября сотрудники НКВД вынесли его из больницы на носилках и увезли на Лубянку. В ту же ночь в квартире замнаркома был проведен обыск. У Серебровских имелась библиотека из 18 тысяч томов на разных языках - преимущественно литература по золоту, нефти и машиностроению. Из самого золота нашли лишь обручальное колечко жены и именные часы, подаренные Александру Павловичу Азербайджанским ревкомом. 

Приговором Военной коллегии Верховного суда СССР А.П. Серебровский был обвинен в «контрреволюционной деятельности» и расстрелян 10 февраля 1938 г. на спецобъекте НКВД «Коммунарка» в Москве. Его жена Евгения Владимировна была осуждена на 8 лет лагерей и год поселения. Срок отбывала в Казахстане, в Акмолинском лагере жен изменников Родины (АЛЖИРе). Вышла на свободу в 1946 г. без права жить в Москве и других крупных городах, а в 1948 г. написала письмо Сталину в защиту памяти мужа и вновь была арестована. В лагерях Мордовии ее продержали до января 1955 г. и выпустили в состоянии алиментарной дистрофии 3-й степени (вес 35 кг при росте 160 см). Скончалась Е.В. Серебровская в 1969 г.

Профессор А.П. Пинкевич в 1930-х гг. неоднократно выезжал в зарубежные командировки для изучения иностранного педагогического опыта. Не удивительно, что он угодил под широкий каток «дела Наркомпроса» в числе двух с половиной тысяч работников среднего и высшего образования во главе с наркомом А.С. Бубновым. Тем более что при обыске у Альберта Петровича изъяли старую саблю и флажок чужого государства. Расстреляли Альберта Петровича Пинкевича 25 декабря 1937 г. вместе с группой деятелей народного просвещения.

* * * 

В ноябре 1938 г. А.А. Умов, находясь на Чусовском заводе, сильно застудил горло при ночном ремонте доменного колошника. Медицинское обследование выявило опухоль, потребовалась операция, затем была установлена частичная инвалидность. Отныне инженеру было противопоказано работать в заводских условиях. Тем временем приказом по Народному комиссариату черной металлургии от 1 февраля 1939 г. в Свердловске был воссоздан Уралгипромез - Уральский филиал Государственного института по проектированию металлургических заводов. Для столь высококлассного специалиста, как Умов там нашлось место инженера-доменщика. 

В Уралгипромезе он проработал до выхода на пенсию. В этот же последний период своей трудовой деятельности А.А. Умов обрел известность у специалистов как автор учебников и монографий по доменному процессу. В 1941 г. был издан его учебник «Работа на колошнике доменной печи». В 1944 г. вышел коллективный труд «В помощь бригаде каменщиков металлургических цехов». В том же 1944 году увидела свет монография А.А. Умова «Применение сырого каменного угля Кузбасса и Караганды для выплавки чугуна». Предисловие написал академик М.А. Павлов: «Книга инж. А.А. Умова посвящена разрешению одного из важных и, как говорится, актуальных вопросов советской доменной техники - вопросу о замене части кокса, поступающего в большие доменные печи, каменным углем и переводу небольших уральских доменных печей на работу с одним каменным углем».

И далее: «Хотя А.А. Умов написал свою книгу в условиях Отечественной войны и, исходя из патриотических убеждений, выводы, к которым он приходит, имеют большое значение и для послевоенного времени. Так как выплавку чугуна на каменном угле нельзя считать такой мерой, к которой нужно прибегать лишь в таких случаях практики, когда нет иного выхода для увеличения выплавки чугуна (по недостатку кокса), однако, по нашему глубокому убеждению, переход уральских печей на каменно-угольную плавку, а больших печей на работу с прибавкой угля к коксу, должен быть и будет произведен для постоянной работы на все то время, которое потребуется для истощения Прокопьевского месторождения угля пласта Мощного».

Слова одобрения столь авторитетного специалиста по теории доменного процесса, как Михаил Александрович Павлов (1863-1958), дорогого стоили. Как уже писалось выше, Павлов был знаком с А.И. Умовым, бывал в Симском округе и, вероятно, знал младшего А. Умова с отроческих лет. Людмила Умова писала об отце: 

«При его большой эрудированности и широкой образованности, был он очень скромным. Так, например, во время войны в Свердловск был эвакуирован академик М.А. Павлов, уже слепой. В Деловом клубе (здание филармонии) состоялась встреча с ним инженеров-металлургов Урала. Папа, которого Павлов хорошо знал, конечно, стоял в стороне, и подошел к Павлову только после то го, как последний спросил об инженере А.А. Умове». 

Впрочем, для поддержки уральского инженера столичным академиком имелись причины более веские, чем личное знакомство. Идея использования в металлургии Урала коксующихся углей расположенного за две тысячи километров к востоку Кузнецкого бассейна витала в воздухе с рубежа 19-20 вв. По данным геологических разведок Кузнецкий бассейн превосходил Донбасс по запасам угля в 6-7 раз. Склоны же Уральских гор, подвергшиеся вырубке «наголо», «степью», давно не походили на былое безбрежье зеленого моря. Древесному углю необходимо было срочно искать замену. 

Вопрос о кузбасских углях обсуждался на всех съездах уральских горнозаводчиков с 1912 по 1916 гг. После революции уже новая власть в лице ВСНХ заговорила об «Уральской горной области и смежном с ней Кузнецком бассейне, как единой хозяйственной единице». В мае 1918 г. при Отделе металлов ВСНХ была образована Уральская комиссия, члены которой В.Е. Грум-Гржимайло, М.А. Павлов, А.А. Байков и Г. Беляев представили докладную записку «О задачах и плане работ Уральской комиссии при ВСНХ по составлению проекта Урало-Кузбаса». Однако гражданская война остановила эти работы. 

Проект возродился в 1924 г., когда «Американская индустриальная колония», созданная в Кемерово приехавшими из США специалистами, получила первый кузнецкий кокс. В Нижнем Тагиле и Нижней Салде прошли опытные плавки чугуна на коксе. Уральская металлургия стала переходить с древесного угля на минеральное топливо. Для консультаций трест «Уралмет» пригласил М.А. Павлова, объехавшего в тот год заводы от Надеждинского на севере до Белорецкого на юге. Опыты увенчались успехом, но кузнецкий кокс был дорогим дефицитом. Поэтому в декабре того же года на Нижнетагильском заводе была проведена опытная плавка на сыром каменном угле пласта Мощного Прокопьевского месторождения Кузнецкого бассейна. По результатам плавки Павлов сделал вывод: «Доменные печи, имея полезную высоту 15,14 м, могут работать на одном угле пласта Мощного хорошо». 

Однако в феврале 1925 г. попытка плавить чугун на сыром угле в доменной печи с полезной высотой около 19 м привела к серьезной аварии. В результате было сделано заключение, что возможность применения сырого угля обратно пропорциональна полезной высоте домен. Если плавки на одном сыром угле пласта Мощный в печах высотой 14,5 м давали доброкачественный чугун, то печи больших объемов эффективно работали на смеси кокса и сырого угля. В 1932 г. ввиду недостаточной выработки угля пласта Мощного его поставки на Урал были остановлены. В 1933-1935 гг. на ряде заводов проводились опытные плавки на угле Карагандинского бассейна, однако их результаты оказались существенно хуже плавок на кузнецком угле. Жизнь заставила вернуться к использованию угля пласта Мощного, не растрескивавшегося и не спекавшегося при высоких температурах. 

«В условиях военного времени, когда целый ряд металлургических заводов Донбасса и Украины был эвакуирован на Урал и здесь срочно развертывал свою работу, в целях увеличения выпуска металла, как главной оборонной базы страны, - писал А.А. Умов, ‒ вполне естественно, что при недостатке кокса возник вопрос о восстановлении и расширении опыта применения сырого каменного угля в качестве топлива для доменных печей». Обобщая опыты военного времени, инженер-доменщик не только поддержал выводы академика относительно угля пласта Мощного, но и пошел в прогнозах значительно дальше: 

«Можно надеяться, что эти слова акад. М.А. Павлова оправдаются не только в применении к углю пласта Мощного, но и к целому ряду углей других шахто-пластов Кузнецкого бассейна, а также в особенности к углям Карагандинского бассейна, расположенного значительно ближе к заводам Урала. А потому, естественно, напрашивается мысль об использовании Карагандинского бассейна в качестве основной угольной базы уральской металлургии».

Академик М.А. Павлов выступил научным редактором и самого объемного печатного труда А.А. Умова - изданного в 1947 г. более чем 400-страничного учебника «Помощник газовщика у каупера». По свидетельству Л.А. Умовой, написанная ее отцом «книжечка “В помощь рабочим массовых профессий” была переведена и издана в Польше, Чехословакии, Болгарии и то ли в Румынии, то ли в Югославии, а пособие для ремесленных училищ - в Китае».

По своему содержанию все учебники А.А. Умова были сугубо технологичны. Никаких славословий в адрес Сталина или иных руководителей партии и правительства. Разве только книжка «Помощник газовщика-аппаратчика доменного цеха» 1945 г. издания предварена сталинской цитатой: «Нам необходимо полностью ликвидировать последствия хозяйничанья немцев в районах, освобожденных от немецкой оккупации. Это большая общенародная задача. Мы можем, мы должны решить эту трудную задачу в короткий срок»230. Но, во-первых, справедливость очевидна вне зависимости от отношения к самому Сталину. А во-вторых, цитата именно предваряет текст, и не понятно: поставлена ли она автором или редактором книги. О бытовой стороне последнего периода жизни своих родителей Л.А. Умова вспоминала: 

«В Свердловске они вначале жили на частной квартире, в комнате у инженера-металлурга на ул. Тверитина, затем в одной ком нате в доме по ул. 8 Марта, 7, в первом подъезде, а Мура жила в этом же доме, но в подъезде №2. Наконец, уже после войны, они получили двухкомнатную квартиру в этом доме и съехались с Мурой. Здесь они прожили до маминой смерти. Таким образом, больше чем за полвека совместной жизни мамы и папы и за 59 лет маминой жизни после замужества они сменили 23 квартиры. В 1956 г. Алексей Алексеевич Умов вышел на пенсию, а в 1960 г. скончался. Вдова Наталия Ивановна Умова пережила мужа на десятилетие. Без малого же через тридцать лет после кончины уральского инженера Президиум Верховного Совета СССР своим указом от 16 января 1989 г. отменил постановление Коллегии ОГПУ от 23 июля 1931 г. о производстве по делу А.А. Умова «за отсутствием… состава преступления». 

У супругов А.А. и Н.И. Умовых не было сыновей. Еще относительно недавно это означало бы конец горнозаводской династии. Однако 20 век диктовал свои правила, и династия продолжилась в третьем поколении. Мария Алексеевна Умова (1908-1986) окончила в 1930 г. электрохимическое отделение Уральского химико-технологического института и в 1942 г. защитила диссертацию на соискание ученой степени кандидата технических наук. В дальнейшем она трудилась в научно-исследовательских институтах и лабораториях, преподавала в Уральском госуниверситете и Свердловском горном институте. 

Людмила Алексеевна Умова (1915-1998) окончила геологический факультет Уральского университета в 1938 г., защитила кандидатскую диссертацию по геолого-минералогическим наукам в 1959 г. С окончания вуза и до конца 1964 г. работала в партиях Уральского геологического управления, затем вплоть до выхода на пенсию в 1971 г. была старшим научным сотрудником Института геологии и геохимии Уральского филиала АН СССР. Мужем Л.А. Умовой был главный научный сотрудник того же института, доктор геолого-минералогических наук Георгий Николаевич Папулов (1914-2006).

Старшая из сестер, Наталия (1907-1990), пошла своей стезей: получив диплом Ленинградского института иностранных языков в 1931 г., она вплоть до выхода на пенсию в 1965 г. преподавала английский язык в Уральском политехническом институте (УПИ). Однако не профессией, так замужеством все равно оказалась связана с горным миром. Мужем ее стал инженер-металлург, кандидат технических наук, автор монографий о металлургических печах, профессор кафедры термической обработки и физики металлов УПИ Дмитрий Васильевич Будрин (1907-1985). Она была внучкой и дочерью горных инженеров, металлургов. Он, напротив, происходил из известной на Урале династии священнослужителей, был сыном учителя истории и географии, а заодно и историографа Екатеринбургской мужской гимназии Василия Ивановича Будрина. И поскольку Мария и Людмила Умовы были бездетны, то именно от Наталии и с фамилией Будриных продолжилась уральская ветвь потомков декабриста А.Ф. Бригена и горных инженеров Умовых.

23

2.3. Мария Умова-Малозёмова

Летом 1904 г. на Симский завод прибыл новый управляющий механическим цехом - 27-летний инженер Александр Платонович Малозёмов. Служебного опыта он еще не нажил, зато образован был изрядно: после Санкт-Петербургского горного института учился в Саксонии - во Фрайбергской горной академии. Знал греческий и латынь, по памяти читал Овидия на языках Эллады и Рима, из языков современных владел французским, немецким, английским. Не давалось ему только произношение, которое во всех языках, кроме русского, оставляло желать лучшего. Увлекался экономикой и философией. Профессионально играл на скрипке, выучившись этому искусству у профессора столичной консерватории Л.С. Ауэра. 

Александру Малозёмову в этом повествовании будет отведено столь значительное место, что представить его необходимо подробнее. Все уместилось, все переплелось в его судьбе: горное дело и революция, каторга, ссылка и сибирское золото, эмиграция, возвращение и вновь эмиграция, Россия, Азия и Западная Европа, Северная и Южная Америки. И еще любовь двух сильных женщин, осветившая ее с юности и до последних дней. Родился он в 1877 г. в городке Радзивилов (ныне Радивилов) на границе Российской империи с Австро-Венгрией. Его отец, Платон Александрович (1844-1899), был офицером, большую часть жизни прослужившим в западных губерниях. Женился П.А. Малозёмов на Михалине Ивановне Хиллер (1855-1935), дочери чиновника из русских немцев и ополяченной француженки. 

Согласно семейному преданию французский род де Фриеси происходил от гугенотов, бежавших в Польшу от религиозных преследований, и якобы состоял в родстве то ли с герцогом де Гизом, убитым по приказу Генриха III в 1588 г., то ли с самой Марией Медичи. От союза Платона и Михалины появились на свет сын и пять дочерей: Наталия (1876-1955), Лидия (1881-1946), Ольга (1885-1952), Мария (1891-1969) и София (1893–1956). Малозёмовы были дворяне беспоместные.  Похоронив отца на кладбище варшавского предместья Воля и оставшись в стесненном материальном положении, семейство перебралось в Петербург. В столице они могли рассчитывать на помощь сестры усопшего - профессора консерватории Софьи Александровны Малозёмовой (1846-1908), дамы состоятельной, незамужней и бездетной. Все шестеро детей получили университетские, институтские или консерваторские дипломы. Ольга по примеру тети стала пианисткой. Наталия, Лидия и Мария выучились на Бестужевских курсах. 

Спустя некоторое время после приезда Малозёмова в Сим выяснилось, что молодой инженер привез с собой не только глубокие познания в горном деле, но и социалистические идеи. Лидер миньярских большевиков Михаил Николаевич Коковихин (1883-1965), ссылаясь на сведения видной участницы коммунистического движения Елены Дмитриевны Стасовой (1873-1966), утверждал, что Малозёмов «вел социал-демократическую работу» еще в 1903 г., будучи студентом Горного института. Не оставил он эту работу и на Урале. Симский рабочий И.Ф. Салов вспоминал: 

«В это время мой старший брат Павел, 30 лет, работал в механическом цехе. Я, имея 16 лет от роду, состоял в качестве рассыльного доменного цеха. Вскоре после приезда Малозёмова Павел… отзывался о нем, как о человеке, защищавшем интересы рабочих и крестьян. В 1905 г. началась революция. На петербургский расстрел 9 января симские рабочие ответили забастовкой и требованием сокращения рабочего дня. На экстренном административном совещании А.П. Малозёмов и управитель Симского завода Г.И. Бострём высказались в пользу требований рабочих, тем самым противопоставив себя управляющему Симским округом А.И. Умову». 

«Пропаганда… инженера Малозёмова все более привлекала рабочих на тайные собрания, - продолжал свой рассказ И.Ф. Салов. - Мой брат Андрей, 18 лет, вместе с Павлом часто уходили на собрания… В июне 1905 года мои братья шептались про прошедшее с большим оживлением собрание у Соленого Ключа, в 6-ти верстах от завода, но из их разговора понял, что на собрании присутствовал Малозёмов. 8-го июля 1905 года, на престольный праздник Казанской, Павел уехал с утра на вагонетке на ст. Симская и через часа три привез рабочих Миньярского завода. Рабочие зашли к нам, а затем отправились в лес, на собрание, где выступал Малозёмов. После «незаконного сборища» рабочие для отвода глаз прошли по одиночке в завод». 

До октября месяца 1905 года мои братья ежедневно уходили по вечерам и праздничным дням на конспиративные собрания. В сентябре Малозёмов в доменном цехе рассказывал рабочим про жизнь рабочих во Франции и в других государствах, какой они имеют заработок и как добиваются улучшения своего положения. В упраздненном заводе Илек, в семидесяти верстах от Симского завода, крестьяне чуть не убили Малозёмова за политическую и антирелигиозную пропаганду, в то время как рабочие заводов Симского, Миньярского и Аша-Балашовского усердно воспринимали новые для них идеи социализма.

Апогеем политической активности А.П. Малозёмова на Южном Урале стал октябрь 1905 г., когда в стране были провозглашены гражданские права и свободы. Салов свидетельствовал: «В октябрьские дни в волости прочитали «манифест от батюшки царя», а в механическом цехе происходило первое открытое собрание рабочих всех цехов завода, на котором Малозёмов объяснял, как напуганное рабочим движением царское правительство бросило рабочим «подачку» - кусок бумажки, чтобы завтра взять ее обратно, когда ослабнет рабочий напор на самодержавие. В заключение оратор призывал рабочих к сплочению, к вооружению, к организации боевой дружины и к стойкой революционной борьбе с царским самодержавием, не останавливаясь перед манифестом на полпути. После Малозёмова говорил организатор боевой дружины Михаил Гузаков, служащий заводской конторы». С этого времени РСДРП большевиков в широком масштабе развернула свою работу среди рабочих масс Симского горного округа. 

В ноябре А.И. Умов отстранил Малозёмова от должности. Но уже 30 числа того же месяца миньярские рабочие вынудили окружного управляющего принять ряд требований, одно из которых гласило: «Александр Платонович Малозёмов заступит на службу в Симский округ». Умову пришлось согласиться, о чем он письменно извещал Н.П. Балашова 4 декабря: «В нардоме [Народном доме - В.Ш.]Миньярского завода с меня взяли подписку, что Малозёмов будет возвращен в округ…». Впрочем, вскоре отношения мятежного инженера с рабочими дали трещину. Согласно решению Таммерфорсской конференции симские большевики развернули агитацию за бойкот выборов в I Государственную думу. Малозёмов же, напротив, выставил свою кандидатуру, но из-за бойкота избран не был. Впоследствии В.И. Ленин признал ошибочность бойкота в условиях начавшегося революционного спада, и большевики активно участвовали в выборах уже во II Госдуму. 

Но Малозёмову такой дальновидности все равно не простили. В 1957 г. были опубликованы воспоминания М.Н. Коковихина. Лично знать Малозёмова он не мог, поскольку вернулся в Симский округ после службы в армии и тюрьмы только в 1907 г., когда инженера там уже не было. Тем не менее этот автор писал: «В конце 1904 г. и в 1905 г. в Симском округе подвизался инженер Малозёмов. Мы отводим ему место для характеристики его только потому, что роль Малозёмова в деятельности социал-демократов Симского округа очень преувеличена и его политическая физиономия должным образом не раскрыта. <…> Малозёмов относится к ярко выраженному типу попутчиков. Приехав в Симский завод, он первоначально никакой партийной работы не вел. 

Продолжалось это до тех пор, пока деятельность Миньярской и Симской организаций не пошла на подъем. В это время Малозёмов примкнул к меньшевикам. Все это и определило его политическую деятельность в Симском горном округе. Все мысли Малозёмова были заняты только тем, чтобы его избрали в первую Государственную думу. <…>  Этим он полностью разоблачил себя перед рабочей массой в том, что идет наперекор большевикам. Рабочие Миньяра и Сима пошли за большевиками, бойкотировали выборы в первую Думу. Кандидатура Малозёмова не получила поддержки. Так позорно и кончилась его революционная карьера в округе». Теперь уже объяснения требовал факт совместного выступления Малозёмова с непримиримым революционером Михаилом Васильевичем Гузаковым (1885-1908). 

В марте 1906 г. Гузаков возглавил боевую дружину Симского завода, к организации которой, по свидетельству Салова, призывал Малозёмов. Попытка поимки Гузакова в сентябре того же года привела к перестрелке рабочих со стражниками. В декабре 1907 г. Гузаков все же угодил в полицейскую засаду и в ночь с 23 на 24 мая 1908 г. был повешен в Уфимской тюрьме. И вот в 1967 г. появилась книга «Искры революции» А.Ф. Панова, в которой октябрьский митинг 1905 г. был представлен через противопоставление Малозёмова с Гузаковым. Первый якобы пытался убедить рабочих, что «царь объявил свободу», но те не желали слушать. Потом «на станок поднялся Гузаков» и повел совсем иные речи: «Товарищи! Тут инженер Малозёмов проповедовал содружество классов и мирное процветание при существующем строе. Это, товарищи, болтовня!» Но то, что выборная кампания подпортила отношения Малозёмова с симскими пролетариями, сомнений не вызывает. Без поддержки же рабочих его дальнейшее пребывание на заводском Урале теряло смысл. В Симе у него оставалось только одно почти безнадежное дело. 

Спустя много лет американский инженер и предприниматель Платон Малозёмов рассказал об этом эпизоде из жизни своего отца так: «Он недолго работал на железных и стальных заводах на Уральских горах, где познакомился с поразительно красивой, высокой 16-летней дочерью управляющего и предложил ей выйти за него замуж. <…>  Жена управляющего, властная женщина, была против, считая, что ее дочь слишком молода, и в любом случае ей не должно думать об отце, поскольку у него не было значимого статуса. Она действовала через губернатора, уволившего моего отца с работы и выдворившего его из провинции. Речь идет о старшей дочери А.И. Умова Марии или, по-домашнему, Мусе. Ее племянница Л.А. Умова описала этот эпизод так: 

Симский горный инженер Малозёмов, еще когда она [Мария - В.Ш.] была студенткой, вернее, курсисткой, просил у Алексея Ивановича и Марии Ивановны ее руки, но получил отказ. Он так расстроил ся, что уехал из Сима. В Уфе на вокзале его провожал дядя Ваня [сын А. И. Умова, в то время старший гимназист - В.Ш.], и Малозёмов, уже севши в поезд, попросил купить ему водки. Дядя Ваня исполнил просьбу, и с двумя бутылками водки в руках встретился на перроне с директором гимназии. Как он выкручивался из этой ситуации, я не знаю».

В Петербурге А.П. Малозёмов примкнул к большевикам и с головой окунулся в революционную работу. Большевики как раз готовили восстание в Кронштадте, однако не сумели удержать этот процесс под контролем. В июле 1906 г. восстание началось под руководством эсеров. Для оценки ситуации из Питера в Кронштадт в сопровождении Малозёмова спешно выехал член ЦК РСДРП, военврач Фёдор Васильевич Гусаров (1875-1920). Малозёмов был одет щеголем, Гусаров же - весьма скромно и к тому же был наголо брит. Последнее обстоятельство их и сгубило. На пристани эмиссаров арестовал патруль, искавший переодетых матросов. Во время обыска в квартире Малозёмова был изъят черновой план восстания. 

Для спасения молодых людей, заключённых в «Кресты», были использованы разнообразные способы: от консультаций адвоката А.Ф. Керенского до всеподданнейшего прошения матери Малозёмова. Требуемой прокурором смертной казни удалось избежать. В сентябре 1907 г. Петербургский военно-окружной суд, рассматривавший дело о военной организации при столичном комитете РСДРП (так называемое «дело 51»), приговорил Гусарова и Малозёмова к восьми годам каторжных работ. Дальнейшие события известны в двух отчасти разнящихся версиях. Если не автором, то источником одной из них выступает сын А.П. Малозёмова, Платон. 

По его словам, перед отправкой в Сибирь отца было решено женить. По закону вступавший в брак осуждённый мог рассчитывать на сокращение каторжного срока вдвое. Оставшаяся половина заменялась ссыльно-поселением в той же отдалённой местности. Заключить фиктивный брак с Александром Малозёмовым согласилась большевичка Варвара Александровна Александрова - близкая подруга его сестры Лидии и Ольги Львовны Керенской, жены упомянутого адвоката. Нежданно необходимость в этой жертве отпала, поскольку в затаенной любви к А.П. Малозёмову призналась еще одна подруга Лидии «бестужевка» Елизавета Андреевна Гуляева (1881 г. р.). Платон Малозёмов писал: 

«Мама была очень живой молодой девушкой, весьма романтичной, крайне сентиментальной, учившейся, как только у нее появлялось для этого время, и такой она оставалась всю жизнь. Она не закончила обучение, потому что стала интересоваться политическим движением в 1906, 1907 и 1908 годах. В это же время она встретила отца, который был активным социал-демократом… Мама стала помощником и секретарем в его политической деятельности и влюбилась. Они поженились в тюрьме, до того, как отца отправили в ссылку». В церкви при пересыльной тюрьме на Выборгской стороне состоялся обряд бракосочетания Александра Малозёмова и Елизаветы Гуляевой. 

Почти одновременно был заключён и другой брак - Лидии Малозёмовой с братом предыдущей новобрачной студентом Горного института Павлом Гуляевым. Иная, менее романтическая версия исходит от самой Елизаветы Малозёмовой. Указывая день свадьбы (8 января 1908 г.), она предпочитала не вспоминать ни о необычных ее обстоятельствах, ни о реальном положении жениха: «Александр Малозёмов был горным инженером, работа которого проходила в различных местах Сибири: в Баргузине, на Королонских золотых шахтах и с 1914 г. на Ленских золотых приисках».

Когда Елизавета объявила родне о решении следовать за своим избранником в Сибирь, братья пытались ее остановить: «Что за глупая девчонка? Что ты делаешь? Ты сошла с ума - ехать в Сибирь. Эта часть страны - ужасное место: Сибирь полна преступников и убийц, а ты молодая девушка. Глупо даже говорить об этом». В действительности ситуация была еще трагичнее: Елизавета не только ехала в край преступников, но и с точки зрения государства становилась женой одного из них. Александр Малозёмов был отправлен в Забайкальскую область, в самый центр Нерчинской каторги - Горный Зерентуй. Первое, еще деревянное здание каторжной тюрьмы было построено здесь в 1825 г. 

В марте 1828 г. сюда доставили декабристов - ротных командиров мятежного Черниговского полка А.Е. Мозалевского, В.Н. Соловьёва и И.И. Сухинова. Последний в том же году пытался поднять каторжников на восстание и, будучи разоблачен, покончил жизнь самоубийством. Малозёмову же предстояло отбывать срок в возведенном в 1889 г. каменном корпусе перворазрядной тюрьмы - в два этажа над землей и с одним подземным, с карцером и покойницкой. Первые крупные партии политкаторжан прибыли сюда на рубеже 1906-1907 гг. 

Корпус был рассчитан на 400 человек, однако периодами здесь одновременно содержалось свыше тысячи заключенных. Работы были обязательны только для уголовников, политические к труду не принуждались. Каторжане делали кирпичи, жгли известь, катали войлок, копали огороды, шили арестантскую одежду и обувь. Вплоть до 1908 г. привлекались они и к работам на золотых приисках - Воздаянских, Нижнеборзинских и Ундинских. Возможно, тогда-то горный инженер Малозёмов и познакомился с золотодобычей. Внутри централа обстановка была без лишних строгостей: «политика» жила коммуной отдельно от уголовных, в светлое время суток двери в камерах не запирались, общение было свободным. 

Выходили рукописные журналы «Овод», «Наше» и «Наше с Вашим». Работали библиотека из личных книг политкаторжан, самодеятельный театр, хор и мастерская струнных инструментов. Отложив былые распри, эсеры, большевики и меньшевики совместно организовали «вольный университет» по образу «каторжной академии» декабристов. Разумеется, блестяще образованный А.П. Малозёмов стал одним из тюремных лекторов, наряду с Р.И. Малецким, А.В. Поповым (Бритманом), П.П. Прошьяном, В.А. Плесковым и другими. 

Отбыв даже не половину, а четверть каторжного срока, А.П. Малозёмов вышел на поселение в забайкальский город Баргузин. И здесь он следовал по скорбному пути декабристов: в 1830-х гг. «первооткрывателями» ссыльного Баргузина стали братья Михаил и Вильгельм Кюхельбекеры. Приехала сюда к мужу и новая «декабристка» Елизавета Малозёмова, вспоминавшая позднее, что они с мужем «первую ночь в Баргузине провели в доме, где жили два декабриста» - Кюхельбекеры. Ко времени прибытия Малозёмовых город насчитывал 2320 жителей, из них 40-60 ссыльных. Здесь имелось упрощенное городское управление во главе со старостой, полицейский участок, сиротский суд, почтово-телеграфная контора, библиотека, общественное собрание, четырехклассное училище, приходская школа, женское начальное училище, а также «значительная торговля» галантерейными и мануфактурными товарами. 

Уже в 1909 г. Елизавета Малозёмова вернулась в Петербург, к матери, но не затем, чтобы оставить несчастного супруга, а чтобы родить ему первенца Платона. Едва ребенку исполнилось шесть недель, Елизавета забрала его и отправилась в Сибирь. «Часть этой поездки она совершила верхом на лошади, в снежную зиму, везя меня на ремне, болтавшемся на ее шее, - рассказывал П.А. Малозёмов. - Мой брат Андрей родился в Баргузине через год и три месяца после меня. Она взяла нас и вернулась в Петербург…».

Такие поездки Елизавета Андреевна совершала примерно раз в два года, чтобы погостить с детьми месяц или два у матери, державшей магазин и белошвейную мастерскую на Моховой улице. Очевидно, в этих вояжах имелась и экономическая необходимость: молодая семья жила в Баргузине на трехрублевое пособие ссыльного, но, главным образом, на доходы от частных уроков Елизаветы. На третий год ссыльному инженеру А.П. Малозёмову удалось получить работу на Королонских приисках, принадлежавших крупнейшему золотопромышленнику Забайкалья купцу 1-й  гильдии и уроженцу Баргузина Я.Д. Фризеру. 

Ссыльных на приисках Фризера было много: может, потому, что труд их ценился дешево, а возможно, Яков Давидович, будучи сыном ссыльнопоселенца, стремился помочь несчастным. Елизавета Андреевна приняла на себя обязанности приискового казначея, и вся семья Малозёмовых перебралась на прииски. В доме появилась первая прислуга - якутская девушка Мариша, необразованная и наивная, с увлечением участвовавшая в играх Платона и Андрея. В 1914 г. истек срок ссылки, и Александр Платонович посетил Лугу, куда на летнее дачное житье перебрались мать и сестры. Единственный сын и брат, борец и страдалец за народную свободу, разумеется, оказался окружен не только любовью, но и восхищением родни. 

Названный в его честь пятилетний племянник Саша Гуляев на всю последующую жизнь запомнил, как маршировали в ту пору войска по улице, как гремела полковая музыка. Начиналась Первая мировая война. Малозёмов же вернулся в Восточную Сибирь уже не по принуждению, а по своей воле. Суровый край стал его домом, золотодобыча - его делом. По пути и туда, и обратно не миновать было Урала и Симского округа и, наверное, глядя в окно вагона на белые скалы и зеленые горы, он вспоминал гимназистку Мусю, и ему казалось, что это была совсем иная отрезанная жизнь. В том же году он поступил на службу в «Ленское золотопромышленное товарищество» («Лензото»). Это было крупнейшее золотопромышленное предприятие России, добывавшее в Ленском золотопромышленном районе от 40 до 60% всего золота Сибири. 

В свою очередь крупнейшим акционером «Лензото» была финансовая компания “Lena Goldfields” («Ленские золотые прииски»), зарегистрированная в июле 1908 г. в Лондоне. В 1909 г. доля участия “Lena Goldfields” в «Лензото» составляла 74%. Во внушительном списке британских акционерных обществ-участников сибирской и уральской золотодобычи (“The Siberian Gold Dregging Company”, “The Nerchinsk Gold Company”, “Central Siberia”, “The Orsk Goldfields”, “The Troizk Goldfields”, ”The Altay Gold Concession” и др.) “Lena Goldfields” заняла лидирующее положение. Однако де-факто назвать ее британской компанией можно лишь с большими оговорками, поскольку к концу 1908‒1909 операционного года свыше 70% акций держали российские владельцы. 

Малозёмов вначале стал управляющим Пророко-Ильинским прииском, вероятно, беднейшим из 430-ти, принадлежавших компании. Инженер хорошо себя зарекомендовал, и ему последовательно доверили прииски Прокопьевский, Федосиевский, Надеждинский. В 1917 г. Александр Платонович был назначен главным управляющим всеми приисками «Лензото». Вместо прежних 150–200 руб. в год его жалование взлетело до 60 тыс. золотом. Семья перебралась в большой богато обставленный дом, наняла пять человек прислуги. Разгоралась революция, но в приисковом поселке А.П. Малозёмов пытался сохранить «классовый мир». В этом оазисе, оторванном от цивилизации восемь месяцев в году, население неплохо обеспечивалось продовольствием, работали детский сад, школа и библиотека, проводились концерты, лекции и выступления самодеятельной театральной труппы.

Народным образованием заведовала Елизавета Андреевна, при этом Платон и Андрей посещали детсад и школу вместе с детьми рабочих. Малозёмов разработал программу модернизации приискового хозяйства. На приисках, печально памятных расстрелом рабочих в 1912 г., с крайне низким уровнем механизации, где по свидетельству американского инженера Пюрингтона конструкция промывальных машин не менялась с 1867 г., Малозёмов задумал если не вытеснить вовсе, то значительно потеснить ручной труд машинным. В 1917 г. «Лензото» заказало в США постройку своей первой драги. И в условиях гражданской войны кандидатура Малозёмова оказалась оптимальной.

Для взявших власть большевиков он еще оставался «своим». Затем пришли белые. Подписывая с ними соглашение об условиях работы приисков, Александр Платонович узнал об аресте местных большевиков. С трудом удалось договориться о сохранении жизни арестованным. Вероятно, это обстоятельство спасло жизнь самому управляющему после возвращения красных. Неприятности ограничились почти регулярными ночными обысками. Американцы затягивали отправку заказанной драги, и в 1919 г. Александр Платонович лично отправился за дорогостоящей покупкой. Находясь в Америке, он получил весточку от сибирских друзей о том, что его возвращения ждут не только домашние, но и чекисты. Остаться по ту сторону океана было легко, нелегко было вывезти семью из России. Однако Малозёмову могли быть известны тайные маршруты, освоенные политическими ссыльными при царизме. Так из Баргузина бежал и добрался до Парижа питерский большевик и товарищ Малозёмова по «вольному университету» Анатолий Попов (Бритман).

В 1909 г. на поселение в Баргузин из зерентуйской тюрьмы вышел меньшевик Дмитрий Буцанов, уже через месяц совершивший успешный побег. В 1913 г. он был возвращен в Баргузин, где и оставался до 1915 г. Еще один лектор зерентуйского «университета» левый эсер Прош Прошьян бежал в 1910 г., был схвачен, провел три года в Бутырке и в Ярославском централе. В 1913 г. был выслан в Восточную Сибирь, откуда вновь бежал - на сей раз успешно и за границу. Маршрут побегов из Восточной Сибири вел по Транссибу во Владивосток - и дальше через Китай и Японию. Но вдоль железных дорог разворачивались и основные баталии гражданской войны. Командовавший бронепоездом белый офицер, пылкий кавказец, звал Елизавету Андреевну с собой. Она отказалась. Муж в письме, переправленном опять же через друзей, предлагал бежать через монгольскую границу. Сам он, прибыв в Пекин, раздобыл автомобиль и подъехал к границе с юга. Семья так и не появилась, и истерзанный неведением супруг вернулся в Пекин. 

Между тем Елизавета Андреевна была задержана  в Верхнеудинске. Местные чекисты, узнав, что в их руки попала жена управляющего “Lena Goldfields”, решили, что она непременно везет контрабандное золото. Женщину с детьми не выпускали из города, по ночам подвергали обыскам. Спасение пришло с той же стороны, что и опасность. Молодой чекист, оказавшийся выпускником приисковой школы, сумел убедить товарищей в возможной полезности задержанной. Елизавете Андреевне доверили заведовать окружной системой народного образования. Состоя в этой должности, она убедила подозрительное начальство в необходимости своей поездки в пограничную Кяхту. Там у Малозёмовых со времен баргузинской ссылки имелся знакомый еврей, промышлявший мелочной приграничной торговлей. В конной повозке он доставил на монгольскую сторону мальчиков и малозёмовские пожитки. При пограничном досмотре представил пожитки товаром, а Платона и Андрея - помощниками.

Тем временем его жена в другом месте тайно перевела Елизавету Андреевну через границу. От остановившего их солдата откупились присланными Александром Платоновичем долларами. Из первого же монгольского городишки Елизавета Андреевна послала мужу телеграмму и по телеграфу же получила из Пекина необходимые для дальнейшего путешествия деньги. До Урги (Улан-Батора) добирались в конной повозке, неоднократно натыкаясь на враждебные друг другу китайские и монгольские патрули. И те, и другие обыскивали путников, но не причинили вреда мужественной европейской женщине, ехавшей с детьми по объятым усобицей азиатским просторам. 

Более всего боялись встречи с отрядами барона Р.Ф. Унгерна, которого считали полубезумным. В монгольской столице Малозёмова обратилась в американское посольство: все-таки Америка была конечной целью их путешествия. Дипломаты свели беглянку с двумя молодыми американскими коммивояжерами, отправлявшимися в Пекин на двух автомобилях. Янки ехали впереди на «Форде». Мать с детьми и багажом следовала за ними на «Додже» с китайским шофером, не говорившим ни по-русски, ни по-английски и плохо знавшим машину. Таким порядком они пересекли пустыню Гоби, где не было ни автосервиса, ни заправок, почему мальчики всю дорогу тряслись на большой канистре с газолином.

В северо-китайском городе Калган (Чжанзякоу), где располагалась конечная станция железной дороги, путников ждал отец семейства. После перенесенных мытарств и потрясений дальнейшее походило на сказку. Вагон первого класса, обеды в ресторане, а в китайской столице - лучший отель с незатейливым названием “Hotel du Pekin”. Родители, не беспокоясь, отпускали сыновей 10-ти и 9-ти лет гулять по городу без сопровождения. В Пекине мальчики впервые посетили синематограф, все фильмы опять же оказались американскими. Затем выехали в Шанхай, оттуда на пароходе переправились в японский портовый город Кобе, где несколько недель дожидались американских виз. Наконец в туманный день 30 декабря 1920 г. океанский лайнер доставил семью в Сан-Франциско. 

Накопленные за время службы в “Lena Goldfields” средства позволили купить в Окленде дом с мебелью и даже роялем. Затем Александр Платонович уехал в Нью-Йорк, а в Калифорнию стал наведываться по два-три раза в год. Так, по мнению его сына Платона, началось отчуждение отца  от семьи. В Нью-Йорке А.П. Малозёмов возобновил деловые отношения с Г.И. Бененсоном - бывшим основателем и директором-распорядителем товарищества «Григорий Бененсон», членом правлений Русско-Английского коммерческого банка, Николае-Павдинского и Сысертского горных округов, а с 1916 г. - еще и владельцем крупного пакета акций и члена правления “Lena Goldfields”. Провозглашенный X съездом РКП(б) в марте 1921 г. переход к Новой экономической политике эти двое восприняли как признание допущенных в ходе революции перегибов и того, что без зарубежной финансовой помощи экономику страны не поднять.

В феврале 1923 г. Бененсон и его товарищ по совету директоров Русско-Английского коммерческого банка британский банкир Герберт Гедалла (Herbert Guedalla) обратились в Лондоне к народному комиссару внешней торговли РСФСР Л.Б. Красину. Апеллируя к советскому декрету о концессиях от 23 ноября 1920 г., они предложили взять в концессию предприятия бывшего товарищества «Лензото», Николае-Павдинского и Сысертского горных округов на Урале, а также Алтайского горного общества. Начались переговоры, о серьезности и сложности которых можно судить уже потому, что с советской стороны их вела специально созданная комиссия Политбюро ЦК ВКП(б) с участием В. В. Куйбышева и А. А. Андреева, а сам ход переговоров за 1924–1925 гг. трижды обсуждался пленумами ЦК.

Однако Александра Малозёмова влекли в Россию не только коммерческие интересы, благородное стремление помочь родине или даже забота об оставленных на родине матери и сестрах. Оказалось, что за два десятилетия не угасло его чувство к Марии Умовой. Мария, как отмечалось выше, начинала учиться в Мариинской женской гимназии в Уфе, но аттестат получила уже в частной гимназии М.Н. Стоюниной в Петербурге. Затем были Бестужевские курсы и возвращение в Стоюнинскую гимназию на преподавательскую работу. В 1918 г. гимназия подверглась национализации. 

В 1920 г. М.Н. Стоюнина отошла от руководства основанной ею гимназией и осенью 1922 г. покинула Россию вместе с семьей своей дочери (жены философа Н.О. Лосского) на знаменитом «философском пароходе». Тогда же М.А. Умова стала директрисой. В родственных ей семьях от уральского Екатеринбурга до калифорнийской Санта-Барбары доныне хранятся фотографии темноволосой дамы в ниспадающем с плеч меховом манто. Пометы на оборотах гласят: «Единственный в своем роде тип начальницы гимназии в Советской России. 1922 г. Петроград» и “Maria A. Umoff was principal of the high school in Petrograd under the Soviets, before she was able to leave Russia”.

Владелица одной из таких фотографий Л.А. Умова писала в мемуарах: «После революции директриса гимназии, где преподавала тетя Муся, эмигрировала, и учителя этого учебного заведения выбрали директором тетю Мусю. <…> В 20-х годах тетя Муся и тетя Катя жили в Ленинграде, где было очень голодно. Вдруг они стали получать продуктовые посылки без обратного адреса. А затем в квартире появился Александр Платонович Малозёмов. <…> Как рассказывала мне Катюша, тетя Муся и Малозёмов проговорили всю ночь. Утром тетя Муся сказала, что они не могут жить друг без друга, и она уехала с Малозёмовым. Уточнить время этого события позволяет еще один документ из того же екатеринбургского архива Умовых.

9 апреля 1924 г. Мария послала брату Алексею в Саткинский завод открытку с видом британского парламента, на оборотной стороне которой писала: «Уже три недели я в Лондоне и очень им довольна. <…> Мой адрес: London. Moorgate str. 4. Benenson Co. M-er Malozemoff для М. А. <…> Как долго останусь здесь - не знаю». Между тем в 1924 г. концессионный договор еще не был подписан. Это означает, что Малозёмов вывез Марию в период переговоров, опасаясь в случае их неудачи вторично потерять любимую. Он также был готов вывезти за границу мать и сестер и помочь им материально, но те решительно заявили, что остаются в России». 

В ноябре 1925 г. хроническая нехватка средств и неумение обеспечить прииски рабочими (несмотря на мобилизацию мужчин четырех призывных возрастов) вынудили советское руководство передать предприятия союзного треста «Лензолото» в концессию возрожденной акционерной компании “Lena Goldfields”. Головной офис и совет директоров компании под председательством Г. Гедалла обосновались в Лондоне. «Председателем компании был английский делец Герберт Гуедалла, но львиная доля акций “Лена голдфилдс” находилась в руках нью-йоркского дельца Бененсона, так что по существу это “английское” предприятие было американским концерном», - писал в мемуарах советский дипломат и публицист И.М. Майский, по понятным причинам забывая, что Бененсон «делец» скорее российский.

Директором-распорядителем “Lena Goldfields”, ответственным за производственную деятельность концессии в СССР, стал А.П. Малозёмов. Концессионерам передавались Ленско-Витимские прииски (Бодайбинский район) и Ленское пароходство. “Lena Goldfields” сроком на 30 лет получала исключительные права добычи золота в Бодайбинском районе, могла беспошлинно ввозить в страну оборудование и вывозить четверть добытого драгметалла. Оставшиеся три четверти она должна была сдавать по цене, установленной наркоматом финансов (по 9 руб. 40 коп. за фунт при рыночной цене порядка 40 руб.).

Помимо этого еще два британских акционерных общества, “The Sisert Mining District Company” и “The Altay Mining District Company”, передали “Lena Goldfields” былые права на промышленные предприятия в России. Так в долгосрочной аренде “Lena Goldfields” оказались металлургические заводы Урала и горнорудные предприятия Алтая, а сама компания стала крупнейшим концессионным предприятием в СССР. На Урале концессии отошли: Ревдинский, Бисертский, Сысертский, Северский и Полевской металлургические заводы, Дегтярский и Зюзельский медные рудники, а в 1927 г. - еще и Бурсунская и Ключевская шахты Егоршинского угольного бассейна. 

На Алтае в ее распоряжение попали Зыряновский и Змеиногорский горные округа, а также Кольчугинские копи в Кузнецком бассейне. Американский еженедельник “Time” писал: Контракт является крупнейшим с момента большевистской революции и дает компании хорошую компенсацию за потери, понесенные во время национализации собственности. Концессия покрывает область около 1,5 миллиона акров приисков золота, серебра, меди и свинца, стоимость которых была оценена в 150 миллионов долларов США. Американский капитал будет участвовать на равных с британским.

Котировки акций “Lena Goldfields” на международных рынках стремительно пошли вверх. Так на Парижской бирже эти бумаги за две январские недели 1926 г. совершили скачок с 26 до 127 франков. Автор биржевого обзора в эмигрантской «Иллюстрированной России» пояснял: «Спекуляция с “Леной” объясняется полученной у большевиков концессией». По условиям концессионного договора, начиная с седьмого года работы не менее половины золота должно было добываться механическим путем. 

Концессионеры обязались ежегодно сдавать по 400 пудов золота (30% добычи золота в стране) и 1000 пудов серебра (80% добычи), а после ввода в строй Дегтярского медеплавильного завода - 1 млн. пудов меди (50%). Также полагалось инвестировать значительные средства в модернизацию предприятий и разведку новых месторождений. Только на строительство центра медной промышленности в Дегтярске в течение ближайших 4–5 лет предполагалось потратить 10 млн. руб. 

По тому же договору советские граждане должны были составлять не менее половины технического персонала и квалифицированных работников. Малозёмов и сам стремился принимать в компанию российских инженеров, но исходил, прежде всего, из деловых качеств, не различая оставшихся в стране и оказавшихся за ее пределами. Его шурин П.А. Гуляев, встретивший 1917-й год управляющим металлургического завода в Лысьве, а после служивший в правлении синдиката «Уралмет», стал директором московской конторы “Lena Goldfields”. 

К работе на предприятиях Малозёмов старался привлекать прежних руководителей. Так, директором Ревдинского завода стал бывший главный инженер Фердинанд Штуц, а управляющим Сысертским горным округом - смещенный с поста в 1917 г. директор Северского завода того же округа Иван Иванович Чиканцев (бажовский «Воробушек»). Управляющим Свердловской конторы был назначен обрусевший британец Гарри Калович Вард, до того преподававший английский язык в одном из коммерческих училищ русского Харбина.

24

* * *

В связи ли с возобновлением деятельности “Lena Goldfields” или нет, но в это время в Свердловск приехал и другой харбинец - Герман Иванович Бострём. В апрельской открытке 1924 г. Мария Умова писала брату Алексею: «Слыхала я, что на Урал вернулся Гер. Иванов. При случае передай им мой привет». Если ее сведения верны, то Г.И. Бострём объявился на Урале еще до заключения концессионного договора. С другой стороны, едва ли стоит сомневаться в том, что информация у М.А. Умовой была от А.П. Малозёмова. Вероятно, инженеры поддерживали или возобновили между собою связь. И если директор-распорядитель нашел применение Варду, то странно было бы не позвать на службу опытного организатора горнозаводского производства и давнего своего товарища. 

Впрочем, Бострём был волен посещать Урал и без приглашения, поскольку к тому времени стал советским гражданином. В 1920 г., оставив семью в Харбине, он уехал в Приморье. Там Бострём поступил на службу в компанию «Тетюхе» семейства Бринеров, разрабатывавшую свинцово-цинковые рудники. В 1922 г. Дальневосточная республика была ликвидирована, ее территория вошла в состав РСФСР, населению были выданы советские паспорта. В 1925 г. Г.И. Бострём перешел на службу в Китайскую Восточную железную дорогу (КВЖД). Не исключено, что на Урал он наведывался не единожды. Во всяком случае, его потомки сохранили память о поездке 1926 г. В мемуарах же Л.А. Умовой также сказано: 

«Не помню точно когда, но, видимо, в конце 1920-х годов Герман Иванович появился в Свердловске, возможно, он получил приглашение вернуться, и приехал познакомиться с об становкой. Он говорил родителям, что ему очень понравилось в Советской России то, что дети могут получить высшее образование… Его дети не смогли получить высшее образование. Дочери работали, одна была служащей на КВЖД, а сын играл в каком-то оркестре, чуть ли не в кафе. Однако возвращаться Бострём не стал. Последним городом Г.И. Бострёма стал Харбин, где он и был похоронен в 1947 г. Дети его - три дочери и сын - перебрались в СССР в 1954 г., после передачи КВЖД Китаю».

Рациональная с производственной точки зрения кадровая политика А.П. Малозёмова была чревата политическими  проблемами. Председатель завкома Северского завода А.В. Нестеров вспоминал: Руководящие посты в концессии занимали “лишенцы”, люди, лишенные Советской властью избирательных прав. На заводе было 27 бывших офицеров, 3 бывших генерала царской армии, 18 попов. Первое время, до пуска домны, обязанности управляющего исполнял бывший эсер В.П. Стихин. Паппе, Ераков, Штуц, Краус не хотели принимать на завод коммунистов и комсомольцев. Завкомовцы напомнили представителям иностранного капитала, что они находятся в стране, где власть принадлежит рабочим и крестьянам. Концессионеры немного утихомирились. Новый управляющий Оборин вел себя хитрее. 

Нехотя, со скрипом, но все же соглашался с завкомом профсоюза металлистов. При Оборине мастером в доменный цех назначили коммуниста Метерина, единственного из работников администрации, состоявшего  членом профсоюза. Позднее кадровая политика концессионеров именно так и была описана в трудах советских историков. Между тем сами «завкомовцы» были ответственны за эту политику более «представителей иностранного капитала», поскольку переходившие в концессию служащие (мастера, штейгеры, бухгалтеры) изгонялись из профсоюзов. В июле 1926 г. А.П. Малозёмов извещал органы власти, что люди, опасаясь стать изгоями в родной стране, грозят увольнениями с предприятий концессии. 

Вообще отношения руководства “Lena Goldfields” с профсоюзами характеризовались значительной напряженностью, если не сказать враждебностью. Не выполняла советская сторона договорные обязательства и по части промышленного оборудования: с уже переданных в концессию предприятий такового было вывезено почти на 800 тыс. руб. Так, по указанию руководства треста «Гормет» на Сысертском заводе был демонтирован мартеновский стан и отправлен на государственный Верх-Исетский завод. Зампред сысертского профкома А. Григорьев вспоминал: «“Зачем его оставлять капиталистам? - говорили в тресте. - Вывезти надо”. Вывезли и убедились, что стан годится только в металлолом. И его действительно отправили в мартены на переплавку». 

Вопреки искусственно создаваемым препонам руководимая А.П. Малозёмовым концессия показала себя добросовестным и эффективным партнером. Уже за 1925-1926 хозяйственный год “Lena Goldfields” дала четверть добытого в СССР золота. Инвестиции в развитие арендованных предприятий за первые четыре года почти достигли 22 млн. руб., ради чего правление с согласия акционеров задержало выплату дивидендов. На Урале, где за первые три года вложения компании составили 5,5 млн. руб., были реконструированы Ревдинский завод и Дегтярская железнодорожная ветка, начато возведение Дегтярского медеплавильного завода, построены обогатительные фабрики, переоборудованы рудники.

На Северском заводе в 1928-1929 гг. был построен новый мартеновский цех: 45-тонная печь №1 дала первую плавку в ноябре 1929 г., печь №2 заработала уже после изгнания концессионеров - в 1933 г. Не была забыта и социальная сфера: в заводских поселках целые улицы застраивались домами для рабочих и инженерно-технического персонала. В 1927 г. на выделенном в центре Москвы участке по адресу Староконюшенный переулок, №32 был выстроен двухэтажный дом “Lena Goldfields”. На первом этаже расположились кабинеты, на втором - квартира А.П. Малозёмова и М.А. Умовой. Рядом разбили диковинный для советской России теннисный корт. Александр Платонович сообщил жене о связи с другой женщиной, просил развода. Но простой развязки не получилось: в надежде спасти брак Елизавета Андреевна в 1926 и 1928 гг. дважды приезжала в Москву и согласия на развод тогда не дала.

Совместной жизни ее мужа с Марией Алексеевной это, конечно, воспрепятствовать не могло. Вместе они приезжали и на Урал, совмещая его командировку на заводы с посещением семьи её брата Алексея. Племянница Марии, Л.А. Умова, вспоминала: В Свердловске была контора «Лена Гольдфильдс», и в конце 20-х годов Малозёмов приезжал ее инспектировать. С ним приехала и тетя Муся. Они были у нас, а затем мы провожали их на вокзале. Запомнилась мне высокая, интересная тетя Муся и ка кие-то молодые люди из конторы «Лена Гольдфильдс», подобострастно окружавшие ее. Для выполнения обязательств, взятых перед советской стороной, и развития арендованных предприятий концессионерам требовалась астрономическая сумма в 30 млн. долларов. 

Основные инвесторы нашлись в Британии и Германии. Однако важна была и возможность оперативного кредитования в советских банках. Между тем в сентябре 1926 г. Совнарком СССР заявил о нецелесообразности финансовой поддержки иностранных предпринимателей. В декабре А.П. Малозёмов писал в Главконцесском: Работа предприятия в течение первого года показала, что общество лишено возможности нормально кредитоваться в существующих банках СССР, будучи в то же время, в силу экономического положения СССР, вынуждено оказывать кредит государственной промышленности в лице государственных трестов, являющихся преимущественными, а на некоторые товары исключительными покупателями… Концессионер вынуждается к кредитованию государственной промышленности из концессионных средств, что никогда не входило в его намерения и никоим образом не может быть признано правильным с точки зрения назначения концессионного капитала.

В «черный четверг» 24 октября 1929 г. стремительное падение курса акций на нью-йоркской бирже разверзло пучину мирового экономического кризиса. Возможности финансирования концессионных предприятий из заграничных источников резко сократились. В этот момент советское руководство нанесло концессии смертельный удар. Ночью 15 декабря ОГПУ произвело облавы на предприятиях “Lena Goldfields”, разделенных между собой тысячами километров. Наряду с деловой документацией у управленцев, инженеров и техников изымались документы личного характера. Задержаны были 130 человек, для 12 из них задержание обернулось арестом. Ни А.П. Малозёмов, ни П.А. Гуляев в это число не попали: оба с ноября находились за границей. И, если верить семейной легенде, не случайно. Как раз в ноябре Малозёмова вызвал к себе на дачу «Горки-6» председатель ОГПУ В.Р. Менжинский, предупредил о готовившейся операции и советовал покинуть страну. Постоянные же загранпаспорта у Малозёмова и Гуляева были на руках… 

Возможно ли, чтобы Менжинский предостерег Малозёмова? Почему бы и нет? В истории множество примеров, когда личное брало верх над политическим. А Вячеслава Менжинского с Александром Малозёмовым сближало многое. Оба дворяне, оба питерские интеллигенты, оба большевики. Правда, Роман Гуль утверждал, что Менжинский «не шевелил пальцем для спасения бывших товарищей, попавших в лапы ЧК», поскольку для него «это была бы - недостойная сентиментальность». Но в суждениях о главном советском чекисте белогвардеец и эмигрант Гуль, конечно же, не самый объективный свидетель. 13 января 1930 г. из Лондона в Москву ушла телеграмма следующего содержания: «Правительству СССР. ВСНХ. От имени всех заинтересованных, британских, американских и немецких лиц, связанных с обществом «Лена Гольдфилдс».

Мы, к сожалению, вынуждены обратить ваше серьезное внимание на ненормальные условия, создавшиеся в последние месяцы для дела этого общества в СССР и которые отразились неожиданными и одновременными налетами и обысками помещений общества и квартир большинства служащих… У нас два требующих выяснения вопроса: 1. Будут ли восстановлены условия работы, действовавшие до октября 1929 г.? 2. Означает ли происходящее, что концессионная политика правительства изменилась? Ленголфи. Лондон. Советское правительство предпочло ответить публично через газету «Правда» от 11 февраля 1930 г.

Было заявлено, что изменение условий работы компании спровоцировано с ее стороны «грубыми нарушениями договора, невнесением в необходимых размерах долевого отчисления, затягиванием выполнения производственной программы по строительству, нарушениями трудового законодательства, хищничеством концессионеров», а что касается обысков, то ОГПУ произвело их «в целях охраны государственных порядков от контрреволюционных и шпионских поползновений сотрудников концессии».

В 20-х числах февраля концессионные предприятия за якобы имевшиеся долги были переданы в управление Госбанка СССР. В начале марта “Lena Goldfields” признала невозможность дальнейшего сотрудничества и выдвинула претензию советскому правительству на 13 млн. ф. ст. Из этой суммы 3,5 млн. составляли фактические затраты и 9,5 млн. - расчетная величина прибыли, упущенной за оставшиеся 25 лет действия концессионного договора. Арбитром в этом споре с советской стороны был назначен главный юрисконсульт при наркоме внешней торговли С.Б. Членов. Интересы концессионеров представлял британский арбитр сэр Лесли Скотт. Председателем третейского суда был выбран профессор Фрайбергской горной академии Отто Штуцер. Стороны согласовали день открытия заседаний - 9 мая 1930 г. и место - Лондонский королевский суд.  

1 мая “Lena Goldfields” известила Главконцесском о том, что снимает с себя ответственность за дальнейшее ведение концессии и лишает доверенности своих представителей в СССР. В ответ на это 5 мая советская сторона вышла из арбитражной процедуры. В телеграмме Главконцесскома говорилось: Советское правительство считает, что суд, организованный для рассмотрения спорных вопросов, вытекающих из исполнения договора, перестал существовать, и что вопросы, связанные с расчетами по концессии, ликвидированной односторонним актом концессионера, должны послужить предметом мирных переговоров, а в случае достижения соглашения ‒ предметом разбирательства нового третейского суда. 

Советское правительство, однако, не может допустить такого положения, при котором параллельно мирным переговорам продолжал бы действовать потерявший юридическую силу, непризнанный им и лишенный его представителя третейский суд. Эти события также нашли отражение в воспоминаниях И.М. Майского, однако автор дипломатично обошел стороной вопросы о том, что именно послужило причиной обращения в суд и какая из сторон выступила инициатором обращения: «чтобы найти выход из положения, в начале 1930 г. было решено обратиться к арбитражу…». 

После столь абстрактного начала мемуарист путает местами причины и следствия: «Однако за неделю до открытия заседаний суда “Лена голдфилдс” без всякого предупреждения приостановила работу всех своих предприятий в СССР и закрыла свою контору в Москве. Это был настоящий локаут, жертвой которого стали 15 тыс. человек». О том, что к этому моменту предприятия уже около двух с половиной месяцев находились в управлении Госбанка, дипломат опять же умалчивает. Дальнейшее изложение событий Майский ведет в логике цитированной телеграммы Главконцесскома: 

«…своей односторонней акцией компания грубо нарушила концессионный договор. Юридически и фактически этот договор перестал существовать. Тогда Советское правительство сделало логический вывод из создавшейся ситуации: раз договора нет, – не может быть и арбитражного суда, основанного на этом договоре... Лондонский суд все же состоялся без советского арбитра и в конце августа практически полностью удовлетворил претензии истца - на 12 965 000 ф. ст.» 

По мнению И.М. Майского, это было «совершенно невероятное решение». 

В начале мая Верховный суд СССР приговорил арестованных сотрудников “Lena Goldfields” к различным срокам заключения по обвинению в шпионаже и экономической контрреволюции. В день открытия Лондонского суда, 9 мая, Свердловский окружком ВКП(б) и Уралпрофсовет разослали секретарям Первоуральского, Полевского, Сысертского, Бисертского и Егоршинского райкомов партии, секретарям партийных ячеек и руководителям фабзавкомов письма с требованием «разъяснить рабочим причины и последствия внезапного прекращения деятельности концессии, провести собрания и митинги протеста». На Ревдинском, Северском, Сысертском, Полевском заводах 27 мая и на Дегтярском руднике 28 мая началась стачка.

Одновременно такие же события развернулись на Ленско-Витимских приисках. Запоздавшие егоршинские горняки забастовали в начале июня. К тому времени рабочие около двух месяцев не получали зарплату, и нужно было направить гнев голодных людей в классово-верное русло. Поскольку же последний уполномоченный концессионеров покинул Москву 30 мая, акция вылилась в регулярные перерегистрации стачечников фабзавкомами и в коллективные чтения партийных директив. Завершилась стачка еще более организованно, чем началась: 13 августа президиум ВЦСПС и ЦК союза горнорабочих дали соответствующее распоряжение в связи с отпуском кредита Госбанком.

Выступая на показательном процессе “Lena Goldfields” в Верховном суде СССР, государственный обвинитель М.М. Ланда говорил: «Хищники, вредители и шпионы ставили себе задачей экономически ослабить СССР и ударить по индустриализации страны. Экономическое вредительство давало им надежду на успехи интервенции». И уже летом 1930 г. И.В. Сталин рассказывал депутатам XVI съезда ВКП(б) о вражеской подготовке «взрывов и поджогов, вроде тех, которые были проделаны некоторыми служащими “Лена-Гольдфильдс”». Демагогия дала долговечные всходы. В книге, выпущенной Воениздатом в 1940 г., утверждалось: «Вся хозяйственная и техническая политика фирмы “Лена-Гольдфильдс” на переданных ей в эксплуатацию предприятиях была направлена к развалу и разрушению этих предприятий. В конце концов, правительство СССР расторгло договор с фирмой “Лена-Гольдфильдс”, а еще ранее разоблаченные вредители и шпионы этой шайки предстали перед пролетарским судом». 

Работы партийных историков сохранили заданную тональность и в дальнейшем. В них можно прочесть, что «в руководстве концессии “Лена Голдфилдс” оказались люди, для которых их техническая специальность являлась второстепенной, основной же профессией их были вредительские действия против СССР» (1969 г.) и что «за ширмой крупнейшей концессии “Лена Гольдфильдс” свила себе гнездо и орудовала вредительская контрреволюционная организация» (1987 г.). Свой голос к общему хору присоединил и И.М. Майский («…английская “Интеллидженс сервис” широко использовала аппарат “Лена голдфилдс” для сбора нужных ей шпионских сведений об СССР…»), что выглядит мрачной шуткой, учитывая, что и сам мемуарист в застенках Лубянки сознался, что «все время работал на Интеллидженс сервис». 

Между тем концессионеры “Lena Goldfields” в надежде получить присужденные им деньги заручились поддержкой британского правительства. Весной и летом 1932 г. к наркому иностранных дел М.М. Литвинову с этим вопросом обращались посол Великобритании в Москве сэр Эсмонд Овей (Esmond Ovey) и министр иностранных дел сэр Джон Саймон (John Allsebrook Simon). В середине октября Британия в одностороннем порядке денонсировала англо-советское торговое соглашение. Когда в декабре начались переговоры по условиям возобновления торговых отношений, одним из требований британской стороны стало удовлетворение претензий “Lena Goldfields”. 

Новое соглашение было подписано только 16 февраля 1934 г. В том же месяце представители “Lena Goldfields” посетили советскую столицу, однако переговоры вновь прошли впустую. Концессионеры настаивали на исполнении решений лондонского суда, не признаваемых советской стороной. Тогда британские дипломаты объяснили бизнесменам, что реально рассчитывать лишь на возврат фактически затраченных 3,5 млн. ф. ст. В ноябре переговоры возобновились и достигли результата. С 1935 по май 1940 г. советская сторона перечисляла деньги  концессионерам. Но и это был еще не конец акционерных мытарств.

После поглощения Советским Союзом Прибалтики летом 1940 г. Британия отказала ему в доступе к хранящимся у нее золотым запасам центральных банков Латвии, Литвы и Эстонии. В ответ СССР объявил достигнутое соглашение по “Lena Goldfields” ничтожным. На Крымской конференции 1945 г. Черчилль напомнил Сталину о неоплаченных облигациях “Lena Goldfields”, но «дядюшка Джо» отвечал, что «не знаком с этим вопросом». Советско-британские переговоры об урегулировании взаимных финансовых и имущественных претензий возобновились в 1959 г., новое соглашение было подписано 5 января 1968 г. Согласно этому документу СССР доставалась часть прибалтийских активов, прочее же направлялось на удовлетворение исков акционеров “Lena Goldfields” и иных держателей советских обязательств вне зависимости от их гражданства.

Были ли шансы у возобновленной “Lena Goldfields” на успешную экономическую деятельность в СССР? Бежавший на Запад секретарь Политбюро ЦК ВКП(б) и личный секретарь И.В. Сталина Борис Бажанов (1900-1982) описывал историю крупнейшей советской концессии так: Когда Советы ввели свою жульническую концессионную политику, в числе пойманных на эту удочку оказалась английская компания Лена-Гольдфильдс. <…>

Компания должна была ввести все новое оборудование, драги и все прочее, наладить производство и могла на очень выгодных условиях располагать почти всем добытым золотом, уступая лишь часть большевикам по ценам мирового рынка. Правда, в договор большевики ввели такой пункт, что добыча должна превышать определенный минимум в месяц; если добыча упадет ниже этого минимума, договор расторгается и оборудование переходит в собственность Советам. <…> Компания признала это логичным, и этот пункт охотно приняла, - в ее намерениях отнюдь не было «заморозить» прииски, а, наоборот, она была заинтересована в возможно более высокой добыче. Было ввезено все дорогое и сложное оборудование, английские инженеры наладили работу, и прииски начали работать полным ходом.

Когда Москва решила, что нужный момент наступил, были даны соответствующие директивы в партийном порядке и «вдруг» рабочие приисков «взбунтовались». <…> Забастовка продолжалась, время шло, добычи не было, и Главконцесском стал напоминать компании, что в силу вышеупомянутого пункта договор будет расторгнут и компания потеряет все, что она ввезла. Тогда компания Лена-Гольдфильдс наконец сообразила, что все это - жульническая комбинация и что ее просто-напросто  облапошили. Фактические ошибки в этом рассказе найти несложно: автор служил не в Главконцесскоме. Ценность Б.Г. Бажанова как свидетеля определяется тем, что он с 1923 г. и до бегства в январе 1928 г. исполнял обязанности секретаря Политбюро и, следовательно, был прекрасно осведомлен о царивших там настроениях. 

Бажанов свидетельствовал, что «в Политбюро давно известно и для себя твердо установлено, что концессии эти были ни чем иным, как грубыми жульническими ловушками». Он не был склонен приписывать авторство этих «ловушек» В.И. Ленину. Ленин якобы конфиденциально говорил о сути НЭПа: Мы думали осуществить коммунистическое общество по щучьему велению. Между тем, это вопрос десятилетий и поколений. Чтобы партия не потеряла душу, веру и волю к борьбе, мы должны изображать перед ней возврат к меновой экономике, к капитализму как некоторое временное отступление. Но для себя мы должны ясно видеть, что попытка не удалась, что так вдруг переменить психологию людей, навыки их вековой жизни  нельзя.

Подтвердить или опровергнуть такое свидетельство едва ли возможно. В работах историков также встречаются попытки противопоставить позиции Ленина и Сталина по вопросу о концессиях и конкретно - о “Lena Goldfields”. Но обратимся к стенограммам выступлений В.И. Ленина по вопросу о концессиях. 26 ноября 1920 г. он говорил на собрании секретарей ячеек московской организации РКП(б): «Концессии - это не мир, это тоже война, только в другой форме, более нам выгодной. Прежде война велась при помощи танков, пушек и т. п., которые мешали нам работать, теперь война пойдет на фронте хозяйственном. Быть может, они будут стараться восстановить свободу торговли, но им не обойтись без нас. Затем они обязаны подчиняться всем нашим законам, наши рабочие могут у них учиться, а в случае войны - а к войне с буржуазией мы должны быть готовы всегда - все имущество останется нам по праву войны. Повторяю, концессии - это продолжение войны в хозяйственной плоскости…»

Публикация этой речи в главной партийной газете «Правда» рассердила Ленина: «Правда»… напечатала как раз то, что печатать не следует. <…> На партийных собраниях говорится то, что иностранным капиталистам слушать не следует. «Правда» печатается не только для членов партии, но и для заграницы. <…> Чтобы меня впредь не ставили в такое положение, я прошу то, что говорится на партийных собраниях, не печатать, а если печатать, то только после трехкратной цензуры… Однако от формулы «концессии - это не что иное, как новая форма войны» лидер большевиков не отрекся. В той же ноябрьской речи В.И. Ленин предсказывал: «Несомненно, они [концессионеры - В.Ш.] будут пытаться обмануть нас и обойти наши законы, но у нас на это есть соответствующие учреждения: ВЧК, МЧК, Губчека и т. д., и мы уверены, что одержим победу».

В декабре 1920 г., объясняя особенности концессионной политики активу московской организации РКП(б), Ленин продолжил раскрывать механизмы будущего давления на концессионеров. Признав, что ради того чтобы «заманить иностранцев», правительству пришлось «гарантировать, что вложенное в предприятие имущество концессионера не будет подвергаться ни национализации, ни конфискации, ни реквизиции», вождь успокаивал слушателей: «А вы не забыли, что нам остается суд? <…> Ни конфискаций, ни реквизиций не будет, а суд остается, и суд наш, и насколько я знаю, у нас суд состоит из выборных Советами». Иными словами, в стране Советов независимого, неуправляемого суда нет и быть не может. 

Еще одним механизмом призвана была стать рабочая стачка: «А ежели рабочие устроят стачку, и она будет разумной, мы тогда можем тайно поддерживать стачечников. Чем грозят капиталисты? “Выгоним на мостовую, будешь голодать”. А тут, быть может, им откуда-нибудь и паек подскочит, ведь это у нас в руках». Не случайно эти декабрьские откровения впервые появились в открытой печати - в журнале «Вопросы истории КПСС» - только в 1964 г. Спустя девять лет после этих речей и шесть лет после смерти самого Ленина события развивались в общих чертах по разработанному им сценарию: вслед за обвинением концессионеров в нарушениях договора и советских законов на сцену вышло победоносное ОГПУ, затем подключились послушный суд и вскормленное государственным пайком народное негодование. 

Концессии в СССР были обречены с самого начала. Сталин не был автором концессионного погрома, он лишь воплощал в жизнь «заветы Ильича». От судьбы компании обратимся к судьбам людским. Напряженная работа в “Lena Goldfields” и столь несправедливый итог подорвали душевные и физические силы А.П. Малозёмова. Правление компании выплатило ему вознаграждение в размере от 60 до 70 тыс. долларов, что было немного для менеджера такого уровня. Этих денег хватило на лечение и покупку небольшого дома близ Ниццы. Там они с Марией Умовой прожили несколько беззаботных лет. По словам Л.А. Умовой, ее тетя «по селилась на юге Франции, где с увлечением разводила гиацинты». 

Когда здоровье восстановилось, а деньги, вероятно, стали подходить к концу, Александр Платонович и Мария Алексеевна перебрались в Нью-Йорк. По свидетельству Платона Малозёмова, в США его отец, наконец, получил от матери развод и узаконил отношения со своей первой возлюбленной. Елизавета Андреевна Малозёмова окончила Калифорнийский университет в Беркли, и в 1938 г. была удостоена PhDстепени как специалист по русской литературе. В Беркли же она и преподавала с 1936 г. и до выхода на пенсию в 1950 г. Жить она продолжала в том самом доме в Окленде, который ее прежний муж приобрел для семьи сразу по приезде в Америку.

Андрей Малозёмов также пошел по гуманитарной стезе, стал историком. Зато Платон после Беркли окончил горную школу в Монтане и, таким образом, избрал профессию отца. С Платоном у А.П. Малозёмова оказались связаны последние коммерческие и в значительной степени авантюрные проекты. Кубинец с распространенной фамилией Акоста (Acosta) согласился финансировать геологические изыскания в Латинской Америке. Малозёмов-старший убедил сына, что не дело горному инженеру торговать промышленным оборудованием, чем тот зарабатывал на жизнь в “Pan American Engineering Company”. Третьим компаньоном стал Артур Корри - горный инженер из Монтаны. В 1938 г. троица отплыла в Аргентину.

Они планировали искать месторождения вольфрама в провинции Кордова, но уже на месте Александр Платонович решил, что перспективнее заняться разведками золота и меди в соседней провинции Ла-Риоха. Потребовались дополнительные инвестиции, ради которых Малозёмовы временно вернулись в США. Старшему удалось договориться о финансировании с нью-йоркской банковской конторой “Brown Brothers Harriman”, а младший убедил “Pan American Engineering Company” взяться за разработку проекта фабрики и поставить на нее оборудование. В 1941 г. Платон Малозёмов занялся строительством фабрики, в то время как его отец обустраивал шахту Эль Оро (El Oro) близ городка Чилесито (Chilecito). И вновь мировая политика вторглась в малозёмовский бизнес. 

В декабре 1941 г. телеграмма принесла в Чилесито весть о нападении японцев на американскую военно-морскую базу Пёрл-Харбор. На следующий день газеты объявили о вступлении США в войну. Аргентина пока сохраняла нейтралитет, но морские поставки стали столь рискованны и дороги, что проект потерял рентабельность. Вернувшись из очередной бесплодной поездки в Буэнос-Айрес, Александр Платонович сообщил эту безрадостную весть в Нью-Йорк. Финансисты, разумеется, были недовольны. На смену Малозёмовым прибыл некий инженер из Колорадо, но через некоторое время работы на шахте и фабрике все равно остановились.

Одним из нью-йоркских знакомых А.П. Малозёмова был вице-президент “American Smelting and Refining Company” Герман Александрович Курсель (Kursell). Вместе с этим балтийским немцем и бывшим российским подданным они учились во Фрайбергской академии. Однокашники узнали, что “United Fruit Company” владеет в Абангаресе (Abangarez), на тихоокеанском побережье Коста-Рики непрофильным производством - золотой шахтой. Шахту эксплуатировали арендаторы, от которых компания получала скромные отчисления. За обещанное повышение доходности фруктовые капиталисты в том же 1942 г. согласились передать ее в руки отца и сына Малозёмовых, Курселя и коста-риканского бизнесмена Montejo. 

До заключения контракта Малозёмовы посетили Абангарес, осмотрели шахту и взяли образцы руды для лабораторного исследования. Увиденное не понравилось Платону, который пытался отговорить отца от этой затеи. Но 62-летний горный инженер, вероятно, рассматривал ее как последний шанс на работу по специальности, а в случае успеха и на обеспеченную старость. Рассердившись, он сказал сыну, что тот волен поступать как угодно, и что справится с шахтой сам. Понимая, что здоровье отца подорвано, Платон отвечал: «Хорошо, я останусь и буду руководить предприятием, хотя и не верю в него». Они приступили к модернизации арендованного хозяйства, в том числе к обустройству фабрик - обогатительной и химического извлечения золота цианированием.

Инвестировали скудные средства, как занятые в частных фондах, так и свои собственные. Только Платон Малозёмов вложил в это дело порядка 10 тыс. долларов - практически все, что имел. Прежние арендаторы - испанец, британец, два коста-риканца и два гражданина США - были обижены, но Платон предложил им субаренду и добился доверительных партнерских отношений. Необходимые для производства грузы доставлялись морем в коста-риканский порт Лимон (Limon) на Карибском побережье, а оттуда по единственной в стране железной дороге - до тихоокеанского порта Пунтаренас (Puntarenas), затем по дороге до деревушки Лас Хунтас (Las Juntas) и еще пять миль по бездорожью на запряженных выхолощенными быками двухколесных повозках.

Автомобилей или даже четырехколесных повозок они себе позволить не могли. Из Калифорнии в Коста-Рику прилетела на американском пассажирском «Дугласе» (DC-3) Александра Харламова, невеста Платона. Расписавшись в Сан Хосе и не имея ни времени, ни средств на медовый месяц, они отправились на лошади в Абангарес. В Коста-Рике летали и свои самолеты - настолько старые и ветхие, что не разваливались только чудом. Был даже рейс из Сан Хосе в Лас Хунтас. В последнем аэродромом служил скотский выгон, и самолет, прежде чем совершить посадку, делал несколько кругов, чтобы распугать коров. Как-то Платон встречал прилетевших этим рейсом жену Александру и Марию Малозёмову (Умову). На его глазах самолет приземлился неудачно, со страшным грохотом. Чудом никто из пассажиров не пострадал.

Настал день, когда Платон Малозёмов сообщил остававшемуся в Нью-Йорке отцу, что предприятие нуждается в самом необходимом, включая цианид. С большим трудом Александру Платоновичу удалось организовать отправку грузов. Судно благополучно дошло до берегов Коста-Рики и погибло уже в порту Лимон. Случай этот вошел в историю войны примером беспрецедентной дерзости: посреди летнего дня 1942 г. немецкая подлодка вошла в акваторию порта и двумя торпедами потопила торговый пароход. Так был поставлен крест на последнем коммерческом предприятии Александра Малозёмова.

В конце 1943 г. Платон вернулся из сырости и духоты дождевых коста-риканских лесов с подорванным здоровьем, опухолью на ноге и без денег. После операции по удалению опухоли он поступил на службу экспертом по рынку цветных металлов в правительственный офис ценового регулирования (Office of Price Administration). Круг общения А.П. Малозёмова в последние годы жизни не ограничивался профессиональными интересами. Среди его нью-йоркских знакомых был, например, художник Савелий Абрамович Сорин (1878-1953), автор портретов М. Горького, А.П. Павловой, А.А. Ахматовой, Ф.И. Шаляпина, Т.П. Карсавиной, Дж. Баланчина, Н. Тэффи и др. 

В 1920 г. портретист эмигрировал из России и в дальнейшем жил на две страны - Францию и США. Сорин был популярен, имел заказы от членов королевских семей, аристократов, богачей. Соответственно располагал свободными деньгами, по вопросам инвестирования которых советовался с Малозёмовым. То ли в благодарность за консультации, то ли обычным порядком - за плату он написал портрет Александра Малозёмова, по мнению сына Платона, очень удачный. Также в Нью-Йорке А.П. Малозёмов свел знакомство с бывшим российским премьером А.Ф. Керенским, эмигрировавшим в Америку из оккупированной германскими войсками Франции. Этим людям было что вспомнить и обсудить: былую революционную деятельность, питерские «Кресты», закономерность или случайность большевизации России.

В 1940-е гг. Керенский был частым гостем в квартире Малозёмова и, когда настало время, приехал из Вашингтона в Нью-Йорк на его похороны. Александр Платонович скончался от рака легких 13 июля 1944 г. Елизавета Андреевна пережила бывшего супруга на 30 лет и покинула этот мир в апреле 1974 г. в городке Вэлли Коттедж в «имперском штате» Нью-Йорк (Valley Cottage, Rockland County, NY). На расположенной в этом городке «ферме» Толстовского фонда (the Reed Farm), помимо дома престарелых, имеются небольшие сдающиеся в аренду домики. Вероятно, один из них и стал последним пристанищем Е.А. Малозёмовой. Ее архив хранится в фондах Музея русской культуры в Сан-Франциско. 

Благодаря полученному в 1999 г. гранту Национального фонда развития гуманитарных наук (National Endowment for the Humanities) архив был микрофильмирован и также стал доступен исследователям в Гуверовском институте войны, революции и мира (Стенфордский университет). Среди материалов этого собрания письма литераторов русского зарубежья Д.И. Кленовского, А.М. Ремизова, И.Е. Сабуровой и др. Елизавете Андреевне довелось пережить и сына Андрея, умершего в 1952 г. Отдавая дань памяти сына, мать содействовала изданию его монографии о дальневосточной политике России на рубеже 19-20 вв. Позднее книга переиздавалась, когда уже и самой Елизаветы Андреевны не было в живых. Та же Толстовская «ферма» приютила Марию Алексеевну Умову-Малозёмову, которая после смерти мужа осталась без средств. Аренду домика за нее оплачивал сын Малозёмова Платон. 

После окончания Второй мировой войны, рассудив, что США и СССР стали союзниками, М.А. Малозёмова начала отправлять письма и посылки с кофе, шоколадом, анчоусами своей младшей сестре Екатерине Белинской, по-прежнему жившей в Ленинграде. Эти подарки из-за океана не только радовали, но и пугали Екатерину и особенно ее мужа ‒ морского офицера, коммуниста, неизменно писавшего в многочисленных анкетах о своем и жены рабоче-крестьянском происхождении и об отсутствии родственников за границей. Умерла Мария Алексеевна в январе 1987 г. в Нью-Йорке. 

Деятельность Платона Малозёмова, начиная с 1945 г., была связана с компанией “Newmont Mining Corporation”. С 1954 по 1986 гг. он последовательно занимал посты президента, главного исполнительного директора и председателя “Newmont”, которая под его руководством стала одним из лидеров мировой золотодобычи с рыночной стоимостью в 2,3 биллиона долларов. Будучи успешным менеджером, членом Палаты славы горной промышленности США, Малозёмов не порывал связей с русской диаспорой в Америке. Он был председателем совета директоров Толстовского фонда, оказавшего разнообразную помощь примерно полумиллиону (по подсчётам самого П. Малозёмова) русских беженцев. 

Платон Александрович умер от сердечной недостаточности в возрасте 88 лет в больнице города Гринвич, штат Коннектикут, 8 августа 1997 г. Отпет он был в православной церкви св. Сергия при Толстовском фонде. Похоронен П. Малозёмов на крупнейшем в США русском православном кладбище при Ново-Дивеевском Успенском монастыре в городке Нануэт (Nanuet, NY), в 30 км к северу от Манхеттена. После него остались вдова Александра (ум. 28 июня 2007), дети Алексей и Ирина (Weigel) и внуки.

25

2.4. Иван, Павел и Екатерина Умовы

Судьбы троих детей Алексея Ивановича и Марии Ивановны Умовых - Ивана, Павла и Екатерины - оказались связаны с Уралом лишь детством да воспоминаниями. Без этих персонажей картина получилась бы неполной, но, в соответствии с ураловедческим замыслом работы, фокус внимания - не на них. Поэтому последующие жизнеописания будут менее обстоятельны.

* * *

Злоключения гимназиста Вани Умова на уфимских проводах Малозёмова были, конечно, случайны и одновременно характерны для этого человека. «Мама звала его “Ваничка”, говорила, что он всегда был готов помочь другому и постоянно попадал впросак из-за своей доброты», - вспоминала Л.А. Умова. И все же на фоне бурных биографий братьев и сестер собственная судьба Ивана Алексеевича Умова выглядит вполне буднично. Второй сын управляющего Симским горным округом не пошел по стопам отца, выбрал профессию юриста.

Жить перебрался в Петроград-Ленинград, где женился на «очень красивой брюнетке» Нине, вроде бы происходившей «из богатой купеческой семьи». Во всяком случае, мостовая под ногами новобрачных от церкви до дома была устлана коврами. В советское время богатство пропало. Нина стала работать секретаршей. У Ивана Алексеевича была базедова болезнь, и в 1933 г. ему предписали хирургическое лечение. Однако следствием операции стал сепсис, а в скором времени и кончина больного. У постели умиравшего дежурили жена Нина и сестра Екатерина, но в беспамятстве он звал только первую из них. Детей у Ивана и Нины Умовых не было.

* * *

«Младший сын Павел был совсем другой, в нем не было такой доброты, как в старших братьях, был он жестковат и, видимо, эгоистичен. Еще когда дядя Павел был мальчиком, если ему что-то надо было сделать или принести, он вызывал лакея Андрея, который был значительно старше его, и отдавал распоряжение, а папа и дядя Ваня, по словам мамы, в таких случаях все делали сами».

Писавшая эти строки Л.А. Умова никогда не видела своего дядю Павла Алексеевича Умова. Будучи инженером-судостроителем, он еще до Первой мировой войны (а значит, до рождения мемуаристки) вместе с группой коллег выехал в США для приемки построенных по российскому заказу военных кораблей. Затем на родине вспыхнула революция, разгорелась гражданская война, красный боевик застрелил отца, и Павел Умов принял решение не возвращаться. Связи с родней оборвались, и начали плодиться вымыслы.

«К нему туда приехали его жена Жека - Евгения с маленьким сыном». Тут правды лишь наполовину. Действительно, Евгения Викторовна Умова (1897 г.р.) последовала за мужем в Америку. Ее отец, Виктор Федорович Люба (1861-1928), был многолетним тружеником Министерства иностранных дел в таких малопривлекательных для российских дипломатов странах, как Китай и Монголия. В 1890–1891 гг. он начинал драгоманом в Урге, в 1899 г. стал первым представителем МИДа в Маньчжурии, в 1905 г. вернулся в Ургу консулом и к 1907 г. дослужился до поста генерального консула в Харбине. Однако уже в 1909 г. статский советник В.Ф. Люба оказался отстранен от должности по подозрению в растрате казенных средств. К 1911 г. разобрались, что растрату допустил не сам консул, а действовавший по его поручению штаб-ротмистр пограничной стражи. Люба был очищен от подозрений и в 1912 г. возвращен на должность консула… опять же в Ургу.

В Монголии как раз шла революция, царила «мерзость разорения и опустения» (по выражению самого В.Ф. Люба), и других претендентов на это место, вероятно, не нашлось. «Последние годы до закрытия консульских учреждений он был консулом в разных городах Китая, - сообщает некролог В.Ф. Люба, опубликованный в харбинской газете «Русское слово». - В 1920 году он поступил на службу в КВжд и был зачислен в контроль, где и прослужил до самой смерти». А вот маленький сын с Жекой Умовой в Америку не приезжал. Алексей Умов, или Алексис П. Умофф, родился 16 февраля 1918 г. уже в США, в штате Иллинойс. «Где они жили, кем и где он работал, - я не знаю». Согласно данным Федеральной переписи населения США 1940 г., семейство Умовых - Павел, Евгения и Алексей - жили в Сиэтле, штат Вашингтон.

Поскольку Сиэтл - крупный портовый город и центр судостроения на Северо-Западе, логично предположить, что П.А. Умов остался верен профессии. В этом же городе в 1940 г. его сын Алексей стал студентом Вашингтонского университета. В период учебы Алексей женился на Эллен МакМанус (Ellen McManus), родившейся в 1919 г. в Монтане, но к тому времени вместе с родителями и двумя братьями проживавшей также в Сиэтле. По словам их внука, адвоката из калифорнийской Санта-Барбары Питера А. Умофф (Peter A. Umoff), бабушка была ирландкой по отцу и русской по матери. Согласно же переписи 1940 г., родителями новобрачной были Джон МакМанус (John McManus, 1883 г.р.) и Эстер МакМанус, урожденная Вельтман (Esther McManus Weltman, 1884 г.р.).

Возможно, среди предков последней были выходцы из России, но сама она родилась в Северной Дакоте. «Сын стал летчиком и во Вторую мировую войну 1939–1945 гг. погиб в небе над Лондоном, защищая его от немецких бомбардировщиков», - писала об Алексисе Умофф незнакомая ему кузина Л.А. Умова. И вновь истины здесь только половина. 22 апреля 1942 г. Алексис, отучившись в университете всего два года, был призван в военно-воздушные силы армии США на время вой ны плюс еще шесть месяцев. Между тем Эллен то ли уже была беременна, то ли прощание молодых супругов получилось столь нежным, что 18 декабря того же года у них родился сын. Имя мальчику дали двойное - в честь русского и ирландского дедов - Пауль Джон (Paul John Umoff, 1942-2001).

Возможно, Алексису даже посчастливилось увидеть новорожденного первенца. Он был зачислен навигатором-бомбардиром в 457-ю группу бомбардировщиков, подготовка которой вплоть до начала 1944 г. велась на аэродромах штатов Вашингтон, Южная Дакота, Юта и Небраска. Однако ни его военная специальность, ни подразделение, в котором он служил, не предполагали участия в защите Лондона от немецких бомбардировок. Правда состоит лишь в том, что война ждала его в небе над Европой.

Американские бомбардировщики начали прибывать в Британию в мае 1942 г. В январе 1943 г. на конференции в Касабланке была выработана общая стратегия американских и британских ВВС (операция “Pointblank”), предусматривавшая нанесение совместных авиаударов по предприятиям военно-промышленного комплекса противника.

Большие потери подтолкнули Военное министерство США к созданию дополнительных групп бомбардировщиков. Одной из них и стала 457-я, состоявшая из четырех эскадрилий (№№748-751) и имевшая на вооружении тяжелые бомбардировщики Boeing В-17. Эти ощетинившиеся пулеметами четырехмоторные «летающие крепости» славились способностью продолжать полет, невзирая на боевые повреждения. Песенка военной поры, известная в русском варианте как «Бомбардировщики» («Бак пробит, хвост горит, / Но машина летит / На честном слове, / На одном крыле»), сочинена как раз о них. Экипаж каждой составляли 10 человек: командир, второй пилот, штурман, бомбардир, бортинженер (он же - стрелок верхней турели), стрелок-радист, стрелки подфюзеляжной и хвостовой турелей, два борт-стрелка.

У Алексиса служба на таком самолете, вероятно, вызывала особую гордость, ведь корпорация «Boeing» была из Сиэтла. В двадцатых числах января 1944 г. 457-я группа под командованием полковника Джеймса Лупера (James R. Luper) была переброшена в Британию. Местом ее дислокации стал аэродром Глаттон (Glatton), построенный в графстве Кембриджшир в 1943 г. Группа была включена в состав 94-го боевого бомбардировочного авиакрыла, которое в свою очередь являлось частью 1-й бомбардировочной дивизии. Не случайно Эрнест Хемингуэй, в том же году прибывший в Британию, писал о ней, как о «поросшем зеленой травкой авианосце» («За рекой, в тени деревьев»).

Боевое крещение 457-й группы состоялось 21 февраля, когда самолеты с литерой “U” на хвосте бомбили германские авиазаводы. В жизни лейтенанта Умова подобное событие произошло 8 марта, при налете на шарикоподшипниковый завод в берлинском пригороде Еркнер (Erkner). День был ясный, и летчики видели, как заводская крыша покрылась дымом, как была разрушена железнодорожная станция. На базу вернулись без потерь. Уже на следующий день Умов участвовал в бомбежке авиазавода Э. Хейнкеля в Ораниенбурге (Oranienburg), в 16 милях к северу от Берлина. Зенитный огонь повредил несколько самолетов, но в Глаттон вернулись все. До конца марта Алексис еще четырежды наносил бомбовые удары в Германии и дважды - во Франции.

Самым длительным в истории 457-й группы стал боевой вылет 9 апреля 1944 г. Целью его служили заводы в польской Гдыне, выпускавшие для Люфтваффе истребители FW-190 (FockeWulf). В воздухе предстояло провести 11 часов, большей частью над морем, что исключало возможность спасения в случае падения самолета. К тому же истребители сопровождения не были способны на столь длительные перелеты, и в решительный момент бомбардировщикам предстояло остаться без прикрытия. Из 33 участвовавших в рейде самолетов 21 поднялся из Глаттона и еще 12 - из Polebrook (351-я группа) и Deenethorpe (401-я группа).

Для защиты от вражеских истребителей В-17 летели специально разработанным строем “сombat box”, располагаясь в шахматном порядке. Но самолеты попали в плотные облака и, опасаясь столкновения, 9 из них (7 из 457-й группы) вернулись на базы. Спешно было сформировано бомбардировочное соединение «В», догнавшее передовые 24 самолета над островом Гельголанд. Над Данией тучи рассеялись и над Балтикой американцы летели уже при ясном небе. Ни вражеские истребители, ни огонь зениток, ни, наконец, дымовая завеса не смогли помешать выполнению их миссии. Когда сбросил бомбы последний В-17, завод внизу представлял собой сплошное море огня. 

Три В-17 были сбиты. Остальных германские истребители донимали вплоть до Дании, где были отогнаны американскими истребителями Р-51 Mustang. Немногим легче оказалась и следующая миссия, имевшая место уже через день - 11 апреля. Вновь летели над Северным и Балтийским морями, над Данией, вновь бомбили заводы, производившие FW-190. Только на этот раз цели располагались близ городка, который немцы называли Sorau, а поляки - Żary.

Это было десятое боевое задание Алексиса, успешное возвращение с которого, согласно поверью американских военных летчиков, сулило такое же возвращение с войны в целом. Затем он бомбил объекты во Франции и Германии, включая доки подводных лодок, железные дороги, нефтеперерабатывающие предприятия и неоднократно - центр Берлина. Разумеется, не миновал его и «день Д» - 6 июня 1944 г., начало операции “Overlord”.

В тот исторический момент 457-я группа поддерживала высадку 2-й британской армии на побережье у Арроманша (Arromanches). До конца месяца Умов еще трижды бомбил цели во Франции  (8, 14 и 25 числа), находившиеся не только в Нормандии, но и на юге страны, на канале, соединяющем Бискайский залив со Средиземным морем. Затем имя Алексиса Умова исчезло из сводок 457-й группы. К тому времени на его счету было 25 боевых вылетов, а значит, полагался отпуск.

Следующий его боевой вылет пришелся на 30 октября, когда бомбили нефтеперерабатывающий завод в городе Гельзенкирхен (Gelsenkirchen, Северная Рейн-Вестфалия). Группой руководил новый командир - 29-летний полковник Гарри Роджнер (Harris E. Rogner). В ближайшие месяцы 1944-1945 гг. интенсивность полетов Умова была сравнительно невелика: в ноябре - 2, в декабре - 1, в январе - 1, в феврале - 2. Все цели находились в Германии. Той зимой американские летчики вообще летали мало из-за плохих метеоусловий. Зато на это же время пришлось присвоение Умову очередного воинского звания: на бомбардировку нефтеперерабатывающего завода в Мерсебурге (Merseburg) он летал лейтенантом, а сортировочную станцию в Касселе (Kassel) бомбил уже капитаном.

Март с лихвой восполнил количество полетов:  группа сбросила на Германию больше бомб, чем за несколько вместе взятых предыдущих месяцев. Умов летал на задания шесть раз, бомбил германские сортировочные станции, заводы, аэродромы и морские порты. 4 апреля 1945 г. он участвовал в неудачном рейде, когда вылетели на Ротенбург (Rotenburg), в небе сменили направление на Фассбург (Fassburg), но цели были скрыты облаками, и в итоге ни одну бомбу так и не сбросили. Наконец, 11 апреля состоялся последний боевой вылет Умова. Его целью служил нефтеочистительный завод во Фрайхаме (Freiham). Бомбы упали точно, с хорошим результатом. Зенитки противника, напротив, стреляли вяло, нанеся ущерб лишь одному самолету. Последняя боевая миссия 457-й группы пришлась на 20 апреля 1945 г. Общее число таких миссий за время войны достигло 236, в 40 из которых участвовал Алексис Умов. Потери группы составили 86 самолетов и 729 летчиков убитыми, пропавшими без вести, взятыми в плен или интернированными на территориях нейтральных государств.

Внук симского управляющего и праправнук декабриста в это скорбное число, к счастью, не попал. После капитуляции Германии многие экипажи получили возможность осмотреть места недавних бомбардировок. Некоторые самолеты были заняты перевозками узников войны из Австрии во Францию. История 457-й группы близилась к концу. В июне 1945 г. бомбардировщики, преодолев Атлантику, вернулись на базу в крупнейшем городе Южной Дакоты Су-Фолс (Sioux Fall). 28 августа бомбардировочная группа была расформирована. Участие Алексиса Умова во Второй мировой войне было отмечено крестом «За летные боевые заслуги» - высшей боевой наградой ВВС США. Продолжив службу в военной авиации, он вышел в отставку в 1962 г. в звании подполковника (Lieutenant Colonel).

В браке с Эллен у них родились сыновья Paul John, Stephen William, Peter Anthony и дочери Alexis Esther и Victoria Eugenia. Павел Умов пережил войну в Сиэтле, числясь лицом, подлежавшим ограниченной воинской повинности. После окончания войны судьба отмерила ему еще два десятка лет: умер он в 1965 г. Его вдова, Евгения Викторовна Умова скончалась в июне 1974 г. в Сиэтле. В 1974 г. в округе Харрис (Harris County) в возрасте 54-х лет умерла и Эллен Умофф. В декабре того же года и в том же округе 56-летний вдовец Алексис Умофф сочетался браком с 49-летней Сандрой Зиммерли (Sandra Zimmerlee, 1925 г. р.). Скончался ветеран 10 августа 1999 г. в возрасте 81 года. Последним местом его жительства стал приморский курортный городок Бэклифф в соседнем с Харрисоном округе Галвестон (Bacliff, Galveston County, Texas).

* * *

Младшую дочь Алексея Ивановича и Марии Ивановны Умовых вплоть до ее преклонных лет все величали Катюшей. Она и сама просила называть себя только так. Подобно сестре Марии, Катюша окончила Стоюнинскую гимназию в Петербурге. Жили сестры в одной - отцовской квартире до тех пор, пока Муся не уехала с Александром Малозёмовым. В голодные послереволюционные годы Катюша подрабатывала тапером в кинотеатрах. В период учебы в Институте гражданских инженеров к музыке добавилось увлечение такими предметами, как математика, теоретическая механика, сопротивление материалов и расчеты стальных конструкций.

К источникам же ее заработков добавилось репетиторство. Так, она занималась алгеброй с юным Дмитрием Шостаковичем. Добрые отношения между ними сохранились надолго, когда Д.Д. Шостакович уже стал всемирно известным композитором. Вообще Катюша умела дружить с самими разными людьми. Долгие годы вела переписку с полуграмотной хуторянкой из-под Вильнюса. Одновременно, в числе ее хороших знакомых и друзей были: организатор первых советских военных оркестров, дирижер и композитор Семен Александрович Чернецкий (1881-1950), скромный молодой человек с Украины. Вскоре новобрачного, невзирая на студенческие отсрочки, призвали в армию. Катюша метнулась в Москву, где, мобилизовав знакомства, дошла до замнаркома обороны и вернула мужа к гражданской жизни. В июле 1936 г. у супругов родился сын Алексей.

Юлиану же Иосифовичу доводилось получать повестки из военкомата и позднее. В период советско-финской зимней войны 1939-1940 гг. он таковые благополучно игнорировал. А вот в 1941 г.  сразу понял: началась иная война, его место на фронте. Тем более что фронт оказался буквально в двух шагах от дома. Став офицером Балтийского флота, Ю.И. Белинский служил в самом Ленинграде и свой фронтовой паек (кашу с мясом, масло, хлеб) регулярно отвозил жене и сыну - сначала на велосипеде, потом, ослабев, на попутках.

Алеша Белинский встретил войну и блокаду пятилетним мальчиком. Он запомнил черные комья из земли и расплавленного сахара, которые няня Саша под страхом ареста принесла с пожарища Бадаевских складов, узнал, каково на вкус мясо кошек и собак, видел, как взрослые ели сыромятные ремни и столярный клей. Катюша устроилась на работу в экспертный отдел архитектурно-планировочного управления Горисполкома. В ее обязанность входило визуальное обследование и зарисовка разрушенных зданий для подготовки к будущим восстановительным работам. Мальчик оставался дома один, но однажды был напуган сильным артобстрелом. После этого Катюша стала брать ребенка с собой. Ежедневно они бродили по пустынным улицам и осматривали руины.

Уехать из Ленинграда Катюша согласилась лишь летом 1942 г., когда мужа перевели в Кронштадт. Юлиан Иосифович отвез жену и сына на Финляндский вокзал, оттуда пригородным поездом - на берег Ладожского озера. В Сибирь они ехали в товарном вагоне с многоярусными нарами, где вместо туалета была прорублена дыра в дощатом полу. Не удивительно, что в дороге Алеша заболел дизентерией. С поезда сошли в Кирове, где находилась в эвакуации ленинградская Военно-медицинская академия.

Профессор академии полковник Я.Д. Михельсон (еще один знакомый Катюши) поселил доходяг вместе со своей семьей и спас мальчика. В Кирове же Алеша пошел в детский сад, а Катюша устроилась на работу директором рабочей столовой городской типографии. Затем мать с сыном оказались временно разлучены: в конце 1943 г. на побывку приехал отец и, ужаснувшись истощенному состоянию жены и сына, забрал Алешу с собой в Кронштадт - в бригаду торпедных катеров.

В 1944 г. Ленинград был освобожден от вражеской блокады, Катюша вернулась в город, а восьмилетнему Алеше, девять месяцев щеголявшему в матросской форме без погон, настала пора идти в школу. В дальнейшем и Катюша, и Юлиан Иосифович работали по специальности - архитекторами. Катюша трудилась под руководством лауреата Сталинской премии А.С. Никольского над проектом крупнейшего в Советском Союзе и Европе ленинградского стадиона имени С.М. Кирова. Ее увлечение музыкой из личного хобби выросло в событие городского масштаба.

В Доме архитектора в Ленинграде Катюша организовала регулярные концерты, - писала Л.А. Умова. - Договаривалась о выступлениях с хорошими музыкантами, часто приезжими. Сама на этих концертах была конферансье, тщательно готовила свой текст. Эти концерты скоро завоевали популярность и пользовались большим успехом. Многие молодые пианисты и певцы, выступавшие на них, со временем ста ли знаменитыми (например, Нестеренко). Была Катюша и завсегдатаем концертов в филармонии и консерватории, которые часто посещала в сопровождении такого же меломана Ивана Сергеевича Анитова, сына бывшего управителя Миньярского завода.  

Алексей Юлианович Белинский пошел по стопам родителей: окончил Ленинградский инженерно-строительный институт, стал архитектором. С 1961 по 2003 гг. он работал в Ленинградском научно-исследовательском институте по разработке генеральных планов и проектов застройки городов  (ЛенНИИП). Участвовал в разработке генеральных планов Ленинграда и Таллинна, транспортных схем этих городов, а также Минска, Новороссийска, Сочи и Астаны. Стал кандидатом технических наук, успешно защитив диссертацию по транспортным проблемам при реконструкции крупных городов.

Когда Алексей женился и у него появился сын Михаил, родители перебрались из Ленинграда в соседний Сестрорецк, на берег Финского залива. Катюша надеялась, что Миша будет жить у них, но семья Алексея распалась, и вскоре невестка с внуком эмигрировали в США. Между тем, по словам Л.А. Умовой, «отрыв от ленинградской квартиры практически лишил Катюшу частых походов на концерты», которые были так важны для нее. Умерла Екатерина Алексеевна Умова в 1986 г.

26

Заключение

Пройдя по следам Бригенов-Умовых с конца 18 века до конца 20-го, мы исчерпали замысел этой книги. В центре нашего внимания находилась не проблема, а, скорее, процесс - воплощение региональной и страновой истории в жизни одной династии. Выводы и поучения здесь представляются излишними. Эти люди жили в России и с Россией, их жизни были частью ее истории. История же выдалась сложной, драматической, а нередко и трагической, т. е. вполне обычной российской. Соответственно сложились и их жизни: три десятилетия провел на каторге и в ссылке А.Ф. Бриген, от пули боевика погиб А.И. Умов, неправомерному осуждению подвергся А.А. Умов. Были и те, чьи судьбы с Россией разошлись - П.А. Умов и М.А. Умова-Малозёмова. Осуждать, как, впрочем, и хвалить - не дело историка. Однако и он не лишен эмоций, поэтому автор с удовольствием отмечает, что все герои этого повествования прожили отмеренные им годы достойно. Достойно доброй людской памяти.

Главным событием Дня металлурга в уральском городе Аша в 2005 г. (15 июля) стало открытие памятника: на гранитном постаменте поднялась отлитая в чугуне фигура Алексея Ивановича Умова, основателя градообразующего предприятия и самого города. Изначально было решено, что заводской забор не должен скрывать монумент от горожан. Место памятнику выбирали в ходе свободной дискуссии, развернутой на страницах городских газет. Мнения высказывались разные: у дворца культуры металлургов, у заводоуправления, у центральной проходной... В итоге нашли, пожалуй, оптимальное решение: памятник установили в сквере, между двумя зданиями заводоуправления - старым (в котором теперь музей) и современным.

Умов стоит, скрестив руки на груди, задумчиво глядя в сторону своего детища - с таким трудом построенного завода. К могилам же Алексея Ивановича и Марии Ивановны Умовых, что были в ограде церкви Дмитрия Солунского в соседнем городе Сим, время отнеслось немилосердно. В период воинствующего атеизма, в 1920–1930-е гг., храм утратил колокольню и купол. В дальнейшем освященные стены служили пристанищем и пожарному депо, и складу, и заводскому цеху. Лишь в 1991 г. здание было передано Челябинской епархии. Поднялись над ним и новые небольшие куполки. Однако старых могил подле храма больше нет.

Старший сын Алексея Ивановича и Марии Ивановны Умовых Алексей Алексеевич и его жена Наталия Ивановна (урожд. Андржеевская) покоятся на Широкореченском кладбище Екатеринбурга. Там же похоронены все три их дочери - Мария Алексеевна и Людмила Алексеевна Умовы, Наталия Алексеевна Будрина. Сохранилась и могила самого декабриста: на Волковом православном кладбище Санкт-Петербурга лежит на земле серая плита, на которой без лишних сантиментов выбито: «Александр Федорович фон дер Бригген скончался 27-го июня 1859 года». Более многословна мемориальная доска в бывшем украинском, а ныне брянском селе Понуровка на стене оставшегося от имения  Миклашевских каменного флигеля:

«В селе Понуровка Стародубского уезда жили участники декабристского движения 1825 года против самодержавия и крепостничества: член «Измайловского общества» полковник Александр Михайлович Миклашевский и член «Союза благоденствия» полковник Александр Федорович Бригген».

Отец десятерых детей (пятеро от Миклашевской, пятеро от Томниковой), Александр Бриген со временем оказался прародителем многочисленных потомков. Нашлись среди них и те, кто всерьез заинтересовался своими родовыми корнями. Праправнучка декабриста, петербурженка Наталия Федоровна Мартынова (1939-2010)2 писала статьи о Бригенах-Умовых, участвовала в съемках телепередачи «Подвиг любви бескорыстной» о жене декабриста С.М. Бриген (урожд. Миклашевской), выступала с сообщениями на заседаниях Декабристской секции Музея истории Санкт-Петербурга. На Урале, в Екатеринбурге таким хранителем и популяризатором родовой истории прежде была Людмила Алексеевна Умова, ныне же эстафету приняла ее внучатая племянница и полная тезка Людмила Алексеевна Будрина.

Запечатленная в камне и на бумаге, обнародованная в публикациях или хранимая в семейных архивах, живет память о декабристе Александре Федоровиче фон-дер Бригене и его внуках-правнуках, история рода продолжается. История рода в истории России и Урала и история страны и края в истории одного рода, одной династии.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Бриген Александр Фёдорович.