© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Прекрасен наш союз...» » Мансуров Александр Михайлович.


Мансуров Александр Михайлович.

Сообщений 1 страница 7 из 7

1

АЛЕКСАНДР МИХАЙЛОВИЧ МАНСУРОВ

(23.11.1800 – 1826).

Выходец из старинного дворянского рода. Отец - секунд-майор Михаил Николаевич Мансуров (р. 1758); мать - Екатерина Петровна Щербачёва (ок. 1761 - 1808).

с 1816 по 1820 воспитывался в Московском университетском благородном пансионе.

В 1818-1820 был сотрудником Общества любителей российской словесности. Первые стихи и переводы появились в 1816 в пансионском альманахе «Каллиопа».  В 1818-1825 печатался в трудах ОЛРС, журналах «Вестник Европы», «Сын отечества», «Московский телеграф», альманахах.

Предполагаемый член Союза благоденствия.

Умер от неизлечимой болезни.

Брат и сёстры:

Дмитрий (р. 3.05.1799);

Варвара (р. 14.11.1802);

Анна (р. 7.01.1804);

Екатерина.

2

Александр Мансуров

Старец

(Подражание)

Сладостен воздух тихого утра,
Рдеет восток;
Свет от Авроры сени густые
Вязов проник.
В пламень багряный гор погрузился
Льдистый хребет;
Радостно солнцу жавронок в поле
Гимны поёт,
И пламенея, тихо с востока
Феб воссиял;
О лучезарный, кроткий сын Неба!
Славлю тебя.
Ты, изливая свет благотворный,
Нивы живишь.
Перлы драгие, смешанны с златом,
Блеск от росы!
Резвы Зефиры, луг облетая,
Вьются вкруг роз
Или безмолвных вод нарушают
Сладкий покой.
Гордый пернатых царь, пробудяся,
К солнцу парит;
В море лучей он омывает
Крылья свои.
В тихой прохладе всё погрузилось
В радость, восторг!..
Где ж обрету я счастье, согбенный
Тяжестью лет?
Мир сей прелестный, жизни обитель –
Гроб для меня.
Пусть разноцветный огнь возжигает
Утром восток;
Пусть угасает тихо денница,
С мраком слиясь:
Завтра восстанет и узрит, быть может,
Могилу мою.

Не позднее 1817

3

Александр Мансуров

Минутное счастье

Мы здесь, друзья! ещё ль скитаться!
Нет! пусть нас радость усладит,
Пусть холмы, рощи оживятся:
Их песнь счастливцев огласит.

Составим резвы хороводы,
Из нежных роз венок сплетём;
Но, ах! кому ж из всей природы
Его мы в жертву принесём?

И кто из всех богов правдивых
Нам больше радостей даёт?
В волнистых ли Церера нивах,
Иль Вакх её нам в чаши льёт?

Вся жизнь – судеб определенье;
В ней счастьем – боги наделят;
А наслажденья все – мгновенье;
В них жизнь и счастье люди зрят.

Что в век бы свой мы ни встречали,
Надежду ль, страх, покой ли, труд –
Мгновенья все: восторг, печали,
Как тень покажутся, пройдут.

В скале кремнистой чуть катится
И бьёт волна, во след другой,
И рано, поздно ль – сокрушится
Скала – в ней зрим мы образ свой.

Как луч при утреннем сияньи
Блеснёт и меркнет в облаках,
Как быстро в радужном мерцаньи
Он изменяется в цветах…

Так вы, дни ясные, летите…
Друзья! нас счастие не ждёт:
Минута радости – ловите,
Иль поздно – больше не придёт.


Не позднее 1817

4

Александр Мансуров

Старость

Il touche encor la terre, en montant vers le ciel.*)

Delille

Когда величие дух смертного являет?
Когда он кажется небесным на земли? –
Тогда, как чужд всего, для мира умирает
И ясным оком зрит бессмертие вдали;
Тогда, как совершив путь трудный испытанья,
С весельем, с бодростью над камнем гробовым,
Готов лететь в страну последнего желанья –
В объятья Отчие с Создателем своим.
Смотри, как, сладостным предчувствием плененный,
В час смерти, добрых друг, почтенный старец – бодр!
Как тверд в душе своей он, Верой укрепленный!
Ему отрада – мрачный одр.

Весь мир тогда в своём ничтожестве явился
Отшельника очам, и дряхлое чело
Весельем юности невинной расцвело. –
Пред ним протекший путь и будущий открылся!
Уже раздела нет меж небом и землей;
Их в час сей для него бессмертье сочетало;
Он видит свой конец и ведает начало...
Так солнце, облачась вечернею зарей,
Окончив поприще, взор светлый обращает
На новый утра путь – и путь свершенный им! –
С каким веселием страдалец вспоминает
Минувшие лета, и упоенный сим
Для добродетельных бесценным наслажденьем,
Возносит тихое моление к Творцу:

«Благий! Тобой я жил и с твердым увереньем,
Исполнив данный срок, склоняюся к концу.
Я от Тебя приял моё существованье,
И прииду к Тебе; Ты жизнь мою хранил,
Ты облегчил мои печали и страданье;
Все блага от Тебя, Предвечный, получил!
Несчастье, счастие – мне были в поученье:
Я днесь Teбе Твоё же возвращу; –
Не ропот, но хвалу, любовь, благодаренье
За жизнь и смерть я приношу.

Ах! сколько раз досель я к гробу приближался:
Уже недвижный взор мрак вечный покрывал...
Уж в сердце страшный хлад вливался...
Но Ты меня хранил – и я – я воскресал,
И видел лик друзей, прискорбный и унылый,
Стоящих вкруг одра, как сквозь туман густой,
И их манил к себе трепещущей рукой!..
Как мог тогда мечтать, стоявши над могилой,
Что вскоре орошу сам милый милых прах, –
Что слабою стопой их провожу к покою;
Что тихим вечером под липою родною,
Близ сени отческой, где в сельских мы пирах
Весны младые дни спокойно проводили,
Где мы веселие невинное делили, –
Что буду там один задумчивый бродить,
И буду там один лишь с Небом говорить!..
Но тусклый свод его, с дрожащими звездами,
Нередко и меня в забвенье погружал;
И я, казалося, друзья, тогда был с вами,
И я во прахе здесь небесное вкушал...
О огнь божественный! о Веры вдохновенье!
Ты можешь мира скорбь в веселье претворять! –

Очарования святого наслажденье!
Ты можешь лишь душе мир ясный даровать!
Как в дни веселия всё кажется веселым,
Всё счастливым, когда я счастлив сам –
Так мне с Тобой!.. восторг, неведомый сердцам,
В избытке счастья охладелым!..

И я, как раб сует, мечтой себя пленял, –
Однако никогда не верил упоеньям
Земных ничтожных благ; святым Твоим внушеньям
Пути к душе моей вовек не заграждал.
Я знал Тебя, источник совершенства,
Начало горней красоты!
Я знал, что нет ни правды, ни блаженства,
Когда их не даруешь Ты.
Mне свет Твой показал, что тщетно ухищренны
Мечтали мудрецы, – что мыслей острота,
Все знания людей, Тобой не озаренны –
Блестящая мечта!..

Я с небом примирен Тобою, Искупитель: –
Ты был со мною здесь, да буду там с Тобой!»...
Умолк. – И Ангел-Утешитель
Слетел к его одру и пламенной рукой
Груди хладеющей коснулся...
Взор старца просиял: он Вечного узрел;
К родным склоняясь, улыбнулся
И к горнему Вождю в объятья перешел.

Блажен, кто на пути сем кратком не смущался,
Из тленного нетленное извлек;
Кто на земли небес не отчуждался,
Кто, в бедствиях велик, без ропота протек
Всё поприще своё до меты неизбежной,
Где должен пасть во прах, чтоб в новом блеске встать!..
Он жил! – и дней конец спокойный, безмятежный
Умел с отрадами бессмертия слиять.


Не позднее 1818

5

Александр Мансуров

Разлука

Ты далёко, кров бесценный,
Просвещенья храм святой!
Где, познаньем озаренный,
Обновился я душой.
Ты далёко! – В час разлуки
Отдаляясь от тебя,
Чувства тайной, тяжкой муки
Я скрывал внутри себя.
Мне казалось, жизнь – изгнанье!
Тяжко, тяжко сжалась грудь,
Изменило упованье,
Омрачился ясный путь,
Скрылись лёгкие виденья
Мирных, юношеских дней,
И невольное смятенье
Разлилось в душе моей.
Жребий, мой путеводитель,
Стал об руку в тишине.
Даль безвестна! – «Вождь хранитель!
Что вдали готово мне?» –
Но грядущий жребий тщетно
С робким сердцем вопрошать;
Всё в грядущем безответно
И с минувшим предрекать
Только наша совесть может!
Их всечасно поверяй!
Их ответ и путь проложит,
В нём судьбу свою читай!
Нет, минувшее не гибнет!
Воскресится и оно,
То впреди опять возникнет,
Что, мы верим, отдано
Дням минувшим без возврата.
Часто, переживши нас,
Жизнь, изменница крылата,
Нам судья – свой правды глас
Чадам поздним возвещает,
И за нас истлевший прах
Им бесстрастно отвечает
В чуждых тления делах!

Усомнился ли строптивый,
Что минувшее живёт?
Пусть от совести правдивой
Ты потребуешь отчёт!..
Верю! – мог и должен верить!
С сею верой слит покой.
С нею я дерзаю мерить
Путь, едва начатый мной.
Здесь, средь мирныя отчизны,
Посреди родных полей
Сердце чуждо укоризны,
Было чуждо и страстей!
И когда своей виною,
Гости новые земли
Обольщённые мечтою
Страсть иль скорби знать могли?

Но мечты познаньем взяты,
Тщетно молим: возврати!
И минувшие утраты
Нас догнали на пути!
Прочь же, низкое молчанье!
Кто узнал, что значит жить,
Верь, того само забвенье
Будет вдвое бременить.
Поздно! только дух презренный
Благом жизни ставит – тьму.
Но познаньем окрыленный
Не пойдёт во след ему!
Не унизит назначеньем!
Но с возвышенной душой,
Попирая искушенья,
Бодр грядёт своей стезёй!
С ним терпение святое,
И чего ему желать?
Есть ли счастие земное
Выше счастья – познавать?

Так и я им насладился!
В грудь мою вдыхал восторг!
Над ничтожным возносился!
Чувственный туман расторг!
Где ж? В тебе муз храм небесный!
У твоих же алтарей
Отрок слабый и безвестный
Счастлив был судьбой своей!
Сладость первого познанья!
В жизни новой жизни дар! –
Шаг – и новые желанья!
Шаг – и новый рвенья жар! –
У тебя тоска сомненья,
И доверенность к друзьям!
И превыше награжденья
Правда вскрытая очам!
Всё в тебе душа познала –
Муз благих и мира сень!
Тихо юность расцветала,
Под твою склонившись тень!

Вы же, бывшие вождями,
Вы, чей лик в душе моей
Врезан вечными чертами!
И бесценный круг друзей!
Мните ль вы, что в отдаленьи,
Там, где посреди дубрав
Ветер воет в запустеньи,
Погружён о вас в мечтах
Ваш сопутник – в каждом звуке
Слышит ваш привычный глас!
Сам зовёт вас – и в разлуке
Дышит вами и для вас.


Не позднее 1820

6

Александр Мансуров

Умирающий бард

Под сенью вражеских шатров,
На месте битвы, рать Фингала
Вокруг пылающих костров
С весельем шумным пировала.
Еще рука младых вождей
Гнала толпы иноплеменных;
Еще был слышен стук мечей
И вопли ратников сраженных;
Еще призывный рог вдали
Протяжным эхом повторялся
И пар кровавый от земли
По полю брани расстилался.

                       
На брег, где едкий прах с лица,
Омывши чистою струею,
Сидели барды над рекою,
Приносят юного певца:
К нему глубоко в грудь вбежала
Врагу послушная стрела;
По ней из язвы кровь текла
И щит пробитый обагряла,
На коем угасал герой.
Но, окружен певцами брани,
Он к ним хладеющие длани
Простер с последнею мольбой:
Да встретит смерть с завидной славой!
Да слышит песнь про край отцов! -
И первый из среды певцов
Выходит Рино величавой.

                       
Рино
                       
Видали ль вы, когда на бой
С холмов росистых царь Морвены,
При ясном утре, ратный строй
Ведет на вражеские стены?
Кто равен нашему царю!
Кто равен в крепости Фингалу!

                       
Видали ль вы, когда в челне,
Под легкой пеленой тумана,
Плывет царь Сельмы при луне
По бледной влаге океана?
Кто равен нашему царю!
Кто равен в красоте Фингалу!

                       
Видали ль вы, как праздных вод
Покинув светлую равнину,
Царь угощает свой народ
И браноносную дружину?
Кто равен нашему царю!
Кто равен в крепости Фингалу!

                       
Альпин
                       
Недвижно море у брегов,
Чуть видно зыби содроганье;
Чуть слышно дремлющих валов
В заливе слабое плесканье.
О море! одному ли мне
Ты в неге беззаботной мило!
Как любит дневное светило
В твоей прохладной глубине
Покоиться в часы свободы!
Как любит раннею зарей
Смотреться месяц молодой
В твои незыблемые воды!
Как любят девы тайный путь
На брег твой скромный молчаливой;

                       
Но только голос бури грянет,
Твоя исчезнет тишина;
И от прерывистого сна
Поверхность чудная воспрянет!
Ее послышав вещий вой,
Сбегутся волны-исполины!
Одни, свирепою стопой
Ударивши о дно пучины,
Рванутся к небу и челом
До раскаленных туч достигнут!
Их жерла яркие задвигнут
И заглушат их резкий гром!
Другие, с гибельным стремленьем
И воплем бросившись на брег,
Ознаменуют свой набег
Неотразимым разрушеньем!

                       
Таков и ты, Комгалов сын!
Как море - в мире ты прекрасен!
Как море - в гневе ты ужасен,
Когда с соседственных долин,
К тебе кичливый враг приидет!
Но дрогнет сердце пришлеца,
Когда он твоего лица
Веселье грозное завидит!
В нем стихнет гордость пылких лет,
И он, страшась неровной сечи,
Забросит тяжкий щит за плечи
И обратит к тебе хребет!

                       
Оссиан
                       
Вам честь, певцы! лучами лета
Не столько грудь моя нагрета
Бывает в полуденный час,
Как вашим стройным песнопеньем!
И я невольным вдохновеньем
Одушевляюся при вас!

                       
Но, струны верные! и с вами
Я буду раздружен летами!
Спадет приметно голос мой! -
Как вешний лед на солнце тает,
Как вялый лист с дубрав слетает,
Так дни от нас бегут толпой!

                       
Уйдут! и в старости глубокой,
Победных песен звук высокой
Не тронет наш холодный слух!
Тогда не ступим в бой кровавой;
Но будем жить чужою славой,
И к детству перейдет наш дух!

                       
И так, доколе с нами младость,
Возьмем на нашу долю радость!
Смотрите, как вокруг меня
Кружится мошек рой игривый!
Они беспечны и счастливы,
А вся их жизнь не больше дня!

                       
Умрем, коль небо так судило!
Но и тебя, о дней светило,
Не равный ли нам жребий ждет?
И ты сияешь нам до срока:
Наступит он, и смерть с востока
Тебя при дряхлости сорвет!

                       
Так пели барды. - Песням их
Страдалец, с жадностью внимая,
Далеко от родного края
Угас на берегах чужих.
И вкруг холма, где прах героев
И прах певца их обрекли
В добычу вражеской земли,
Склонясь на копья, сонмы воев,
Стояли в мрачной тишине.
Подобно рощам Гармаллара,
Когда под тонким слоем пара
Они почиют при луне.

                       
1823

Примечания

Сын отечества, 1823, ч. LXXXIV, Ќ 14, с. 327-332.

Александр Михайлович Мансуров, воспитанник Московского университетского благородного пансиона, который он окончил с золотой медалью около 1820  г., начал в 1816 г. печатать в пансионских изданиях свои стихи - оригинальные  и переводные (главным образом из немецких  поэтов). Там, в частности, было опубликовано его стихотворение "Гроб Оссияна" (Каллиопа,  1817) - вольная фантазия на оссиановскую тему. В 1820-е годы Мансуров был связан с  каким-то декабристским тайным обществом (см.: Восстание  декабристов. Документы. Т. XII. М., 1969, с. 362-364). Стихотворение "Умирающий бард" было написано  им в духе декабристского оссианизма.

Н.А. Цертелев, этнограф и знаток народной поэзии, назвав "Умирающего барда" "прекрасным подражанием Оссиану", добавлял: "Чистота языка, гармония стихов и полнота картин суть  достоинства сего стихотворения" (Благонамеренный, 1823, ч. XXII, Ќ 8, с. 112-113).

7

«Предполагаемые декабристы»

Следственное показание Н.С. Бобрищева-Пушкина в отношении Александра Михайловича Мансурова следует отнести к числу наиболее авторитетных. Лицо, о котором сделал показание Н. Бобрищев-Пушкин, лично предложило ему вступить в тайное общество.

Мансуров и Бобрищев-Пушкин были хорошо знакомы. Они воспитывались в одно время в Благородном пансионе при Московском университете, вместе были произведены после экзамена «в студенты университета». Мансуров, по словам Бобрищева-Пушкина, был человеком с дарованиями, «с нравственностию и с чувствами религии».

На следствии Бобрищев-Пушкин свидетельствовал: «Он и теперь известен несколько в литературном свете, ибо его стихотворения, почти все несколько в религиозном духе, можете найти в журналах московских... ныне... он если не в отставке, то служит по какой-нибудь части статской службы».

Знакомство продолжилось после окончания Бобрищевым-Пушкиным пансиона, когда он уже поступил в Училище колонновожатых («Бывши знакомы и прежде, знали многие из наших мнений и чувств»). Декабрист относил этот эпизод к 1818 - началу 1819 г.; говоря о своих встречах с товарищем, он счёл нужным сообщить: «Однажды этот упомянутый господин Мансуров приезжает ко мне и говорит, разумеется, взяв сперва с меня честное слово, что я никому не скажу того, что он будет мне говорить: "Я знаю, - сказал он мне, - твои мысли, знаю, что ты расположен ко всякому благу, которое можешь ты сделать для общества.

Итак, должен тебе сказать: существует в России некоторое соединение, весьма пагубное, которое имеет даже влияние на политические дела государства, имея предметом распространение мнений, долженствующих, наконец, разрушить всякую нравственную связь между людьми, и которое, возрастая, может возыметь, наконец, сильное и явное действие. Многие благонамеренные люди, сведав об этом, соединились также для того, чтобы в своё время противостать оному. Хочешь ли вступить в это общество?"».

Бобрищев-Пушкин, по его словам, ответил отказом на предложение Мансурова, заявив лишь о своей готовности содействовать такому обществу. Из показания следует с очевидностью вывод о конспиративном характере общества Мансурова, его нравственно-политической направленности, столь свойственной тайным обществам этой эпохи.

С одной стороны, в этом свидетельстве отчётливо видны сходные черты с пропагандистскими приёмами участников Союза благоденствия (известными по мемуарной литературе и следственным показаниям), которые использовались для привлечения новых членов. Кандидатам в качестве основной цели общества представлялась борьба против злоупотреблений, укоренившихся в обществе и охвативших бюрократическую систему государственного управления.

Обращает на себя внимание тайна - условие, на котором сообщаются сведения. Слова Мансурова напоминают конкретные положения «Зелёной книги», в частности положение об объединении добрых сил против уже объединившихся и влиятельных злых: «Когда зло очевидно и усиление оного ощутительно... тогда деятельное злу противоборствие есть необходимая для каждого гражданина обязанность».

И далее: «...господствующему злу противоборствовать можно не иначе, как отстранением личных выгод и совокуплением общих сил добродетели против порока», что является главным основанием для составления тайного общества, к которому, «без сомнения, с удовольствием приступят все благомыслящие сограждане».

В этом контексте характерным видится самоопределение лиц, которые решили объединиться против «весьма пагубного соединения»: это, по словам Мансурова, «благонамеренные люди». Очевидно, оно близко терминологии Устава Союза благоденствия («благомыслящие»). Нельзя исключить предположения о том, что Мансуров прямо основывался на содержании Устава Союза. Но это лишь предположение, которое не может заменить прямого указания на организационные или программные основы общества, в которое приглашался Н. Бобрищев-Пушкин. По словам Бобрищева-Пушкина: «Общество это... не должно быть масонское, ибо в таком случае сказал бы он просто: "хочешь ли вступить в масонскую ложу?", что обыкновенно говорят, как я слыхал, ибо масоны действия свои скрывали, а имени - никогда».

С другой стороны, Мансуров, говоря о цели своего общества, определил её как противодействие уже образовавшемуся «пагубному» объединению. Но возникает вопрос - говоря о том, что существует «некоторое соединение, весьма пагубное, которое имеет даже влияние на политические дела государства», не подразумевал ли он именно тайный союз «либералистов»? Не является ли в таком случае то общество, о котором говорил Мансуров, своеобразной реакцией на создание Союза благоденствия? Ответ на эти вопросы может дать содержание разговоров между ним и Бобрищевым-Пушкиным.

Описывая характер своих бесед с Мансуровым, Бобрищев-Пушкин показал: «Видаясь, нередко говорили мы с ним о возрастающем просвещении в России, о перемене многих мнений, наконец, о возрастающем неверии, которое вследствие ложного направления, данного умам философами XVIII столетия, заразило умы... отклонило от истинного просвещения, которое само по себе весьма полезно...»

Перед нами сложное переплетение консервативной по своему характеру реакции на учения «философов» XVIII в. и убеждённости в необходимости «истинного просвещения», не поддающееся однозначной интерпретации. С одной стороны, очевидно положительное отношение к просвещению, к новым идейным понятиям, с другой - свойственное консерватизму неприятие идеологии просветителей XVIII в.

Вероятнее всего, взгляды Мансурова нужно отнести к умеренно либеральным, поскольку в них отчётливо различимо признание достижений нового времени, но при этом заметно и дистанцирование от политических и нравственно-этических систем просветителей и особенно - от политических теорий их радикальных истолкователей.

Исследователь вправе сделать вывод об умеренном либеральном идеале круга молодых людей, которых представлял Мансуров, - идеале, опирающемся на признание пользы «истинного просвещения». К сожалению, трудно в полной мере идентифицировать взгляды Мансурова, отражённые в его разговорах с Бобрищевым-Пушкиным: представлял ли он умеренные круги «либералистов» или просвещённых консерваторов, признающих просветительские идеи. От ответа на этот вопрос в значительной мере зависит разрешение проблемы: в какое именно конспиративное общество приглашал Мансуров своего собеседника.

Пока же можно с большей долей уверенности предположить, что речь шла о приглашении вступить в Союз благоденствия. Об этом свидетельствуют как изложенные наблюдения, так и конкретные факты биографии Мансурова, некоторые дополнительные обстоятельства.

Мансуров принадлежал к кругу воспитанников Благородного пансиона при Московском университете, более 20 воспитанников которого вступили в тайные общества. Это была определённая питательная среда для быстрого распространения Союза благоденствия. Стоит напомнить, что Н. Бобрищев-Пушкин являлся товарищем Мансурова по пансиону, он учился в нём до 1818 г.

Кроме Мансурова и Бобрищева-Пушкина, в 1810-е гг. в пансионе учились: младший брат Николая Павел Бобрищев-Пушкин, П.Г. Каховский, С.И. Кривцов, А.И. Черкасов (все - до 1816), А.Ф. Вадковский, И.Н. Горсткин (до 1814), А.Н. Сутгоф (до 1817), Д.А. Арцыбашев, С.П. Юшневский и И.В. Рынкевич. Ранее пансион окончили И.Г. Бурцов (до 1812), А.В. Семёнов (до 1811), В.Ф. Раевский (до 1811), В.Д. Вольховский (до 1811), Н.И. Комаров, А.И. Якубович (до 1813), а также П.П. Каверин (1808-1809), П.Н. Семёнов (до 1809), Ф.Ф. Вадковский (1810-1812), М.А. Фонвизин и Н.И. Тургенев.

Многие из них не были чужды литературной деятельности, по традиции свойственной многим из обучавшихся в пансионе: это в первую очередь В.Ф. Раевский и П.Н. Семёнов, публиковавшие свои стихотворные опыты Н.С. и П.С. Бобрищевы-Пушкины, а также Ф.Ф. Вадковский и А.И. Якубович, интересовался литературой и П.Г. Каховский. Не выпадает из этого ряда и Мансуров: он окончил пансион или, что вероятнее, университет, в 1820 г.

Близкий к кругу основателей Союза благоденствия, в частности к Муравьёвым, активно набиравший новых членов, И.Г. Бурцов получил образование в этом пансионе. К 1818 г. вошли в орбиту круга Муравьёвых и поступили в тайное общество не только Бурцов, но и А.В. Семёнов, Вольховский; в Москве в начале 1818 г. в Союз благоденствия были приняты Горсткин и Комаров, а вскоре Раевский и Н. Бобрищев-Пушкин.

Почти все - воспитанники Московского пансиона и университета, особенно связанные с Училищем колонновожатых. Отсюда берут своё начало контакты Николая Бобрищева-Пушкина с Бурцовым и Комаровым, которые сыграли определяющую роль в его вступлении в Союз благоденствия на юге (то же произошло в случае с В.Ф. Раевским, принятым его товарищем по пансиону Н.И. Комаровым).

1818 г. - начало 1819 г. - время бурного распространения тайного общества в Москве, когда активными усилиями А.Н. Муравьёва и Петра И. Колошина в Союз вступили десятки новых членов, причём активно привлекались воспитанники Благородного пансиона и Училища колонновожатых (Горсткин, Комаров, Каверин, Басаргин, Тучков и др.). Очевидно, определяющую роль в этом случае играли давние связи, возникшие ещё в период совместного обучения.

Помимо Бобрищева-Пушкина, Мансуров, по-видимому, был знаком и с другими участниками Союза благоденствия, в ту пору уже вступившими в тайное общество. Так, он жил на квартире у Басаргиной, родственницы Н.В. Басаргина, учившегося в эти годы в Училище колонновожатых и принятого в Союз чиновником Бруннером.

Анализируя указание Н.С. Бобрищева-Пушкина и его описание обстоятельств предложения Мансурова, необходимо иметь в виду и внутреннее состояние самого показывающего. «Откровенное» показание было дано в конце марта 1826 г., после многомесячного запирательства, на исходе длительного заключения в «ручных железах» (раскован только 10 апреля), на фоне нарастающего, по собственному определению Бобрищева-Пушкина, «изнеможения» (вскоре он заболеет душевной болезнью).

В этой ситуации некоторые акценты в его показаниях могли сместиться. Например, аргументы Мансурова, призванные обосновать вступление в тайное общество, противодействующее влиятельным «неблагонамеренным» лицам, злоупотреблениям чиновников и т. п., под пером Бобрищева-Пушкина вполне могли трансформироваться в яркий образ союза против организованного и тайного объединения злых сил, стремящегося «разрушить всякую нравственную связь между людьми».

Какие ещё аргументы могут дополнительно укрепить мнение о том, что Мансуров приглашал Бобрищева-Пушкина именно в Союз благоденствия? Гражданственные убеждения декабристского характера Мансурова находят своё подтверждение в его литературных произведениях. А.М. Мансуров - рано умерший поэт элегического направления, его признавали одним из наиболее талантливых в новом поколении. Его стихотворение «Умирающий бард» является, по оценке современного исследователя, «ярким выражением декабристского оссианизма».

Известен поэтический отклик Мансурова на поэму А.С. Пушкина «Руслан и Людмила», в котором поэт критически оценивал её «в духе декабристских требований». В поэзии Мансурова отчётливо различаются «гражданские мотивы» и «вольнолюбие». Таким образом все имеющиеся косвенные данные, характеризующие мировоззрение Мансурова, недвусмысленно говорят в пользу его принадлежности к декабристскому союзу.

Составители справки о Мансурове в биографическом словаре «Русские писатели», авторитетные специалисты по истории литературы С.А. Фомичёв и Л.Д. Клейн, высказали предположение о принадлежности Мансурова именно к Союзу благоденствия, а Ю.Д. Левин полагал, что он был связан с одним из декабристских тайных обществ. С этой интерпретацией показания Н. Бобрищева-Пушкина можно согласиться, однако, как уже было отмечено, дать окончательный ответ затруднительно, поскольку на основании имеющегося свидетельства нельзя придти к однозначному ответу на вопрос - в какое именно общество приглашал Мансуров Бобрищева-Пушкина.

Имя Мансурова, несмотря на то что оно было неоднократно названо в показаниях Н.С. Бобрищева-Пушкина, а на полях его показания ещё раз зафиксировано помощником делопроизводителя Следственного комитета В.Ф. Адлербергом, что свидетельствует о проявившемся к нему интересе следователей, однако, не упоминается более в вопросах Комитета, как и в чьих-либо показаниях. Оно не нашло отражения ни в следственных документах, ни в «Алфавите» Боровкова. Сомнения, возникающие при решении вопроса, в какое тайное общество Мансуров предлагал вступить Бобрищеву-Пушкину, заставляют включить Мансурова в группу предполагаемых декабристов.

П. Ильин


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Прекрасен наш союз...» » Мансуров Александр Михайлович.