© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Прекрасен наш союз...» » Матюшкин Фёдор Фёдорович.


Матюшкин Фёдор Фёдорович.

Сообщений 1 страница 10 из 19

1

ФЁДОР ФЁДОРОВИЧ МАТЮШКИН

(10.07.1799 - 16.09.1872).

Русский адмирал, лицейский друг и товарищ А.С. Пушкина Ф.Ф. Матюшкин родился 10 (21) июля 1799 года в Штутгарте (Германия), где его отец, Фёдор Иванович, состоял чиновником министерства иностранных дел в ранге надворного советника (с 1801 года) при русском посольстве. Сохранились датированные 1799 годом донесения Фёдора Матюшкина-старшего о передвижении войск во время итальянского и швейцарского походов русской армии, о взятии А.В. Суворовым Чёртового моста. В Штутгарте не было русской церкви, и мальчика крестили по лютеранскому обычаю. Вскоре мать, Анна Богдановна, урождённая Медер (ск. 10.07.1831), оставила сына на попечение отца и уехала в Россию наставницей в Московский Екатерининский институт.

Детство Матюшкина не было счастливым. Его отец скончался ещё в Германии. После этого мать забрала 10-летнего мальчика и поместила его в Благородный пансион при Московском университете, где он и получил начальное образование. Благодаря покровительству императрицы Марии Фёдоровны Матюшкина допустили к экзаменам в только что основанный Царскосельский лицей, в который разрешено было принимать только детей из знатных дворянских семей. Московский пансион послал в лицей семерых своих лучших учеников (Вольховский, Яковлев и др.). В их числе был Фёдор Матюшкин. В 1811 году, после успешной сдачи экзамена 12-летний Матюшкин стал лицеистом первого, как его потом называли «пушкинского» набора.

Будущие лицеисты остановились в номерах Демутовой гостиницы. В той же гостинице жил их московский знакомый – поэт Василий Львович Пушкин со своим племянником Александром. Дядя тоже привёз его в лицей. Осенью начались занятия. После лекций в лицее увлекались сочинительством, рукописными журналами, театральными постановками. Добродушный, с мягким характером, но твёрдой волей, Матюшкин сразу вызвал симпатию и товарищей, и педагогов. Его прекрасные дарования, любовь к чтению, живое воображение, прилежание отмечали все наставники. Преподаватель российской словесности Н.Ф. Кошанский писал о Матюшкине: "Одарён счастливыми способностями, его старание и прилежание происходят совершенно от чувства собственной пользы".

Его интерес к истории и географии преобладал над прочими. Адъютант-профессор географии, всеобщей и российской истории Иван Кайданов дал такой отзыв о нём: «Весьма прилежен. Уроки всегда слушает с великим вниманием и по всему приметно оказывает очень хорошие успехи». При всей живости своего характера он оставался скромен в поведении. Профессор А.П. Куницын говорил о Матюшкине, что он «с размышлением», это была немалая похвала в устах педагога. В официальном табеле, составляемом на каждого из выпускников, о Матюшкине сказано: «Весьма благонравен, при всей пылкости вежлив, искренен, добродушен, чувствителен; иногда гневен, но без грубости».

Мать Ф. Матюшкина Анна Богдановна жила в Москве и, не имея никаких капиталов, работала в должности классной дамы в Екатерининском институте для благородных девиц. За все 6 лет обучения мать ни разу не смогла навестить сына, и в дни, когда товарищей навещали родные или сами они разъезжались на вакации, Матюшкин чувствовал себя осиротевшим. Возможно поэтому его в Лицее называли ласково: «Федернелька», переиначивая на немецкий лад русское «Феденька, Федорушка».

С первых же дней все в Лицее приметили в Матюшкине ничем не объяснимую страстную любовь к морю, хотя тот, по собственному признанию, никогда не плавал на корабле. По-видимому, в этой любви был повинен и Александр Пушкин, который увлекал Фёдора своим поэтическим воображением, рисуя невиданные дальние страны. Некоторые пушкинисты полагают, что именно Пушкин заронил в сердце своего однокашника мечту о море. Специально для Матюшкина в Лицее выписывались книги по географии и мореплаванию. За любовь к морю, в Лицее он получил ещё одно прозвище "Плыть хочется".

Невысокий, крепкого сложения, с добрым, открытым лицом, внутренне собранный, с твёрдым намерением быть только моряком, Ф.Матюшкин особенно полюбился второму директору Лицея – Е.А. Энгельгардту. Чуткий педагог понимал, что Матюшкин в Лицее "как сирота": его отец умер рано, а мать не имела возможности навещать сына. Когда к воспитанникам приезжали родители, Энгельгардт уводил Матюшкина к себе. Живой и добрый нрав юноши снискал любовь всех домочадцев директора. Фёдор особенно чувствовал братскую связь с товарищами по Лицею. Дружба с Иваном Пущиным, Владимиром Вольховским, Вильгельмом Кюхельбекером, Михаилом Яковлевым и особенно с Александром Пушкиным приобрела для него большое значение. Фёдор вошёл в тот "братский союз", который не раз славила лира Пушкина.

Когда началась Отечественная война и мимо Царского Села шли войска, воспитанники с тоской и завистью провожали тех, кому выпало счастье сражаться за Отечество. Потом они услышали вести о пожаре Москвы и, наконец, заговорили о наступлении Кутузова, о бегстве Наполеона, о сражениях на полях Европы. Это было время побед и ликований. Лицеисты жили реляциями и политикой. "Газетная комната, – писал Пущин, – в часы, свободные от классов, никогда не была пуста: читались наперерыв русские и иностранные журналы при неумолкаемых толках и прениях".

В комнате Фёдора Матюшкина допоздна горел свет. Он читал до тех пор, пока дежурный гувернёр не задувал свечу. Учился Матюшкин старательно. Распределяя лицеистов по степени знания русского языка, воспитатель пометил Матюшкина пятнадцатым, а Александра Пушкина, как это ни курьёзно, шестнадцатым. Однажды Матюшкин объявил Е.А. Энгельгардту своё желание стать моряком. Директор, знавший Головнина и Крузенштерна, обещал помочь ему.

Летом 1817 года состоялся выпуск. Из Лицея Матюшкин был выпущен на гражданскую службу коллежским секретарём. Директор лицея Е.А. Энгельгардт, как и обещал, приложил все усилия, чтобы помочь ему в осуществлении мечты стать мореплавателем. При содействии Министерства народного просвещения Энгельгардт помог Матюшкину войти волонтёром в состав команды шлюпа «Камчатка», который под командованием В.М. Головнина отправлялся в двухлетнее кругосветное плавание с заходом на Камчатку и в Русскую Америку.

Попасть на корабль к строгому и требовательному Головнину считалось большой честью даже для заслуженных морских офицеров. Всё решила личная встреча с Головниным, к которому Матюшкин пришёл с рекомендательным письмом от Энгельгардта. Прочитав письмо, Головнин сказал: «Вот вас рекомендуют, а дорогой не помрёте? И скучно, доложу вам, будет, и тошнить станет от качки: пожелтеете, аппетита лишитесь, а чего ради?» И после паузы добавил: «Не испугал? Ну, короче скажу: чуть что – в Англии высажу. Поручений пока никаких вам не даю». Так исполнилась заветная мечта Матюшкина стать моряком. Его приняли волонтёром с последующим зачислением в мичманы, «если к тому стараниями его представится возможность».

Вильгельм Кюхельбекер, обрадованный за друга, что сбылись его мечты, обратился к нему с посланием в стихах. В журнале "Сын отечества", где стихотворение было опубликовано, оно имело примечание: "Воспитаннику Императорского Царскосельского Лицея, отправляющемуся ныне в путешествие кругом света со знаменитым мореплавателем нашим Василием Михайловичем Головниным на корабле "Камчатка". Стихотворение "К Матюшкину" Кюхельбекер считал впоследствии одним из лучших своих юношеских произведений:

Скоро, Матюшкин, с тобой разлучит нас шумное море:
Челн окрыленный помчит счастье твоё по волнам!
Но не забудешь друзей! Нашей мольбою храним,
Ты не нарушишь обетов святых о, Матюшкин! В отчизну
Прежнюю к братьям любовь с прежней душой принесёшь!


Перед отправкой в кругосветное плавание Матюшкин получил отпуск и поехал к матери. "Я отправился, – пишет Матюшкин, – в дорогу. Прощаясь с местом, где я, может быть, провёл счастливейшее время жизни, я не мог удержаться от слёз. Хотя я ехал в Москву, хотя я ехал к любимой мною матери, которую не видел шесть добрых лет, но я не радовался: какая-то непонятная грусть тяготила меня; мне казалось, что я оставляю Царское Село против воли, по принуждению. Из Ижоры я спешил как можно скорее, чтобы, признаюсь, мне не возвратиться назад..."

26 июля 1817 года в своём дневнике Матюшкин записал, что наконец сбылись его мечты, коими его воображение питалось несколько лет. Дневник этот, по словам Ф.Матюшкина, он "собирался вести по совету и плану Пушкина", который дал "длинные наставления, как вести журнал путешествия". Так, в июльский день 1817 года из Кронштадта в далёкое плавание ушёл военный шлюп "Камчатка", под командованием знаменитого мореплавателя В.М. Головнина. Экспедиции предстояло доставить в Петропавловск-Камчатский военные грузы и произвести в Тихом океане гидрографические работы.

Кроме того, Головнину поручалось расследовать деятельность чиновников Российско-Американской компании, притеснявших туземцев. С первых дней плавания оказалось, что Головнин был прав и Матюшкин подвержен морской болезни. Однако Матюшкин заверил капитана, что всё перетерпит, и об уходе с корабля не может быть и речи. Матюшкин не только преодолел болезнь. Он остро ощущал незнание морского дела, но упорно учился, выполняя самые трудные задания. Смелость, выносливость и исполнительность Матюшкина снискали ему доверие и симпатию капитана В.М. Головнина.

В сентябре 1817 года корабль прибыл в Портсмут. Вместе с Головниным Матюшкин посетил Лондон. Плавание от Великобритании до Южной Америки было долгим и утомительным. Дорогой "Камчатка" изведала жестокий шторм. Матюшкин писал: "Огненные хляби, разверзающиеся перед нами, казались готовыми поглотить нас..." Но 5 ноября они благополучно достигли Рио-де-Жанейро и пробыли там до 23 ноября. Новый 1818 год застал корабль у мыса Горн. Лишь в мае корабль прибыл на Камчатку. В Петропавловске Фёдору Матюшкину вручили объёмистый пакет: письма Егора Антоновича Энгельгардта. Лето "Камчатка" провела в плаваниях по Тихому океану. Фёдору Матюшкину довелось увидеть Алеутские острова, остров Кадьяк – первую факторию Российско-Американской компании, Ново-Архангельск – столицу Русской Америки, Калифорнийский полуостров.

На борту «Камчатки» Фёдор Матюшкин познакомился с будущими выдающимися мореплавателями и учёными – молодыми мичманами Ф.П. Литке и Ф.П. Врангелем. Дружбу с ними он сохранил на долгие годы. Плавание много дало Матюшкину. Он стал опытным, закалённым, профессиональным моряком. На Камчатке и в Русской Америке Головнин поручал ему поездки для ознакомления с бытом и нравами местных жителей. Дружеские отношения установились у Матюшкина с правителем Камчатки знаменитым П.И. Рикордом и его женой Людмилой Ивановной. В начале 1819 года Головнин был уже в обратном плавании на пути к родным берегам.

Путь пролегал через два океана – Индийский и Атлантический. 2 марта "Камчатка" пересекла Петербургский меридиан, обогнув таким образом земной шар. Миновали мыс Доброй Надежды, а ещё через несколько недель прибыли на скалистый остров Св. Елены, где под круглосуточной охраной британцев доживал свой бурный век Наполеон Бонапарт. В июне 1819 года были на Азорских островах. В июле перед мореплавателями открылись берега Англии, вечером 5 сентября "Камчатка" отдала якорь на рейде Кронштадта.

По окончании плавания Головнин представил Матюшкина вместе с другими офицерами к награде. Однако морское ведомство отклонило это представление, ссылаясь на то, что Матюшкин не являлся морским офицером. Несмотря на прекрасный отзыв Головнина, официальное решение о зачислении его на флот в чине мичмана было принято только в декабре 1819 года. Понимая несправедливость отказа морского ведомства, В.М. Головнин вместе с Е.А. Энгельгардтом лишь в феврале 1820 года добились того, что Фёдор Матюшкин получил орден Св. Анны 3-й степени, который к тому времени уже получили все его товарищи. Но и без ордена Матюшкин с полным правом мог сказать о себе то же самое, что говорил позже Литке: «В начале похода я не имел никакого представления о службе: воротился же настоящим моряком, но моряком школы Головнина». В конце 1819 года Ф.Матюшкину, зачисленному в 21-й флотский экипаж, предоставили отпуск. Он уехал в Москву, увидел мать, лицейских товарищей, Пушкина.

Зиму 1819-1820 года Матюшкин провёл в Москве и Петербурге, но "охота к перемене мест" всё чаще овладевала им. В одном из писем к Энгельгардту Матюшкин писал: "Мне не годится жить на берегу: я там сам не свой – то ли дело на корабле. Боже мой, скоро ли я опять пойду в море..." Но в море он не пошёл. Весной 1820 года лейтенант барон Ф.П. Врангель предложил Матюшкину отправиться вместе с ним в экспедицию к берегам Ледовитого океана, для описи побережья Сибири к востоку от Колымы. Кроме того, необходимо было исследовать район к северу от побережья с целью поисков земли, известной по рассказам местных жителей. Матюшкин согласился и вскоре уже отправился в дорогу.

Экспедиция отправилась из Петербурга в конце марта 1820 года и через 10 дней прибыла в Москву. Преодолевая весеннюю распутицу и разливы рек, в конце мая моряки прибыли в Иркутск, проделав путь из Москвы до Иркутска длиной 5317 вёрст. В Томске Матюшкин останавливался у своего лицейского товарища А.Д. Илличевского. В Иркутске Врангель и Матюшкин были представлены сибирскому генерал-губернатору М.М. Сперанскому, принявшему деятельное участие в организации экспедиции. Это была трудная экспедиция. Узнав о трудностях путешествия по Колымскому краю, Врангель отправил Матюшкина вперёд для устройства экспедиционной базы в Нижнеколымске. Матюшкин выехал на север раньше основной части экспедиции, но прибыв в Нижнеколымск обнаружил, что местные власти ничего не сделали из того, что было им предписано, поставив экспедицию в крайне тяжёлое положение. Лишь стараниями мичмана Матюшкина, ставшего на время интендантом и квартирмейстером, начали строительство “обсерватории” для астрономических наблюдений, оборудовали "штаб-квартиру" и снежный погреб. Сам он выехал к устью Колымы для закупки у местных жителей рыбы – провианта для людей и собак.

В ноябре 1820 года после восьмимесячного пути через Сибирь участники экспедиции добрались до Нижнеколымска. Ранней весной 1821 года начались исследовательские походы. Завершив подготовку, Врангель, Козьмин и три казака отправились вдоль побережья к Чаунской губе, от устья Колымы на восток к Шелагскому мысу. Они должны были решить одну из задач экспедиции – установить существует ли здесь перешеек между Азией и Америкой, как утверждали некоторые географы. Сам же Матюшкин отправился в село Островное на реке Малый Анюй, где должен был встретиться со старейшинами-чукчами и расспросить их о предполагаемой к северу от устья Колымы неизвестной земле. Решение этого вопроса было второй основной задачей экспедиции. Один из старейшин нарисовал на снегу остров к северо-востоку от мыса Шелагского.

Вернувшись в Нижнеколымск 19 марта, Матюшкин 22 марта вместе с Врангелем снова выступил в поход, на этот раз по льдам Восточно-Сибирского моря к северу, к Медвежьим островам для разрешения загадки «Земли Андреева». Преодолевая гряды торосов, глубокие расщелины между ними, путешественники за 36 дней удалились на 215 км от берега и, не встретив новых земель, вынуждены были повернуть обратно и заняться описанием Медвежьих островов. По описи Матюшкина была составлена карта острова Четырёхстолбового. Летом 1821 года экспедиция обследовала Колымский регион, отряд Матюшкина провёл описание Большого Анюя, правого притока Колымы.

20 июля Ф.Ф. Матюшкин с доктором Кибером, казаком и двумя проводниками ушли в путешествие по Большому и Малому Анюю. Семьдесят дней продолжался этот поход. Только позднее время года, беспрерывные метели вынудили путешественников вернуться. В один из вечеров Матюшкин писал Энгельгардту: "Брр... холодно. Вообразите себе юрту, низкую, дымную, в углу чувал, где козак на сковороде поджаривает рыбу. В окошке вместо стёкол льдины, вместо свечи теплится в черепке рыбий жир... Несчастие делает человека лучше, я никогда не мог похвалиться сострадательностью, но признаюсь, что теперь делюсь последним с бедным. Только теперь вышла от меня юкагирка, которая принуждена была есть мёртвые тела своих детей... последнее своё дитя она с голоду и с жалости сама умертвила. Ужасно. Вы не поверите, в каком бедственном положении этот край".

Третий поход по льду был предпринят весной 1822 года от мыса Большой Баранов, восточнее устья Колымы. Им удалось пройти на север от берега более чем на 250 км, достигнув 72°02′ северной широты, откуда они были вынуждены повернуть назад, встретив открытое море. После 46-дневного скитания по льдам в мае они вернулись в Нижнеколымск. Оставшееся до зимы время Матюшкин посвятил исследованию реки Малый Анюй. На плоту, связанном ивовыми прутьями, в сопровождении лоцмана-юкагира Матюшкин совершил труднейшее плавание. Плот не слушался вёсел, задевал за камни, то вертелся среди реки, то шёл кормою вперёд, то зарывался в воду.

От толчков люди падали, цеплялись за мокрые брёвна, чтобы не свалиться в реку. Анюй местами уже покрывался тонким льдом. У острова Русского льды окончательно затёрли плот. Два дня Матюшкин и его спутники прожили в шалаше из шестов и ветвей, покрытых сверху для отепления мхом и снегом. Когда стала река, измученные собаки потащили по льду сани, то и дело проваливаясь и увлекая за собой людей. Только 24 сентября, после 94-дневного отсутствия, Ф.Ф. Матюшкин вернулся в Колымский острог.

В январе 1823 года начался последний, четвёртый по счёту, поход в Ледовитый океан, теперь от мыса Шелагский. Матюшкин в нём не участвовал. Перед ним была поставлена задача описи побережья от Чаунской губы до мыса Северный (ныне Шмидта). Отряд Матюшкина и отряд Врангеля, возвращавшийся из похода на север, встретились на побережье, и эта встреча была поистине спасительной для Врангеля. Они чудом уцелели, попав на дрейфующий лёд, но потеряли почти всё своё продовольствие, а до ближайшего склада оставалось 360 вёрст.

Во время похода Матюшкин вновь встречался с чукотскими старейшинами, которые сообщили ему, что гористая земля хорошо видна летом к северу от мыса Якан, находящегося на 176°32′ восточной долготы. Путешественники, прибыв на мыс Якан, долго всматривались на север, но земли не увидели. Спустя 25 лет эта земля была открыта американским капитаном Г. Келлеттом, а в 1867 году американский китобой Т. Лонг назвал эту землю «Землёй Врангеля». Матюшкин был обрадован честностью американца, но с таким же правом она могла называться «Землёй Матюшкина». В то время, когда Матюшкин находился у берегов Ледовитого океана, А.С. Пушкин писал:

Завидую тебе, питомец моря смелый,
Под сенью парусов и в бурях поседелый!
Спокойной пристани давно ли ты достиг –
Давно ли тишины вкусил отрадный миг –
И вновь тебя зовут заманчивые волны.
Дай руку – в нас сердца единой страстью полны.


В разъездах по тундре, походах по льдам океана прошли четыре года. Иногда Матюшкин получал тревожные письма лицейских товарищей, педагогов. "...Твоя участь, – писал ему Е.А. Энгельгардт, – правда не завидна, но иногда, право, лучше бы в юрте с юкагиром струганину есть, нежели с Карцевым, Гауеншильдом и Калиничем (преподаватели лицея) в золотых чертогах есть фазановы пастеты". В 1823 году пришло предписание Адмиралтейств-коллегии закончить экспедицию. По её результатам Врангель опубликовал книгу, в которую вошли два отчёта Матюшкина о поездках к берегам рек Большой и Малый Анюй и по тундре к востоку от Колымы, с описанием местностей и нравов жителей. Высоко оценив заслуги Ф.Ф. Матюшкина, начальник экспедиции Ф.П. Врангель назвал один из описанных им мысов (69°43'50'' северной широты и 170°47' восточной долготы) в Чаунской губе Восточно-Сибирского моря мысом Матюшкина. Позднее именем Матюшкина была названа гора на острове Врангеля в Чукотском море.

Он покидал Сибирь, увозя с собой новые карты, записи о народах почти неизвестных, рисунки неведомой природы. В его дневниках были рассказы о виденном и пережитом, зарисовки северных сияний, словарь чуванского и оздокского языков... Пушкин не раз советовал Матюшкину взяться за написание книги. Годы, проведённые на севере, Матюшкин и сам считал самыми выдающимися в его жизни, но книгу так и не написал, а его имя, заслонённое именем Врангеля, долгие годы оставалось в тени. После отпуска Фёдор вернулся к месту своей службы в Кронштадт. Он находился в подавленном состоянии: не ладилось дело с производством в следующий офицерский чин, грустно было сознавать, что все успехи экспедиции приписаны одному Врангелю.

Подвиг, который по праву выдвигал его в число выдающихся русских географов, исследователей Сибири, остался незамеченным. Весной 1824 года в письмах к Энгельгардту Матюшкин, не скрывая горечи, писал: "О чинах и наградах ни слова – что дадут, то и будет – но надежд мало. Вы знаете, Егор Антонович, как у нас туго во флоте. Скоро ли у нас по флоту будет производство по линии? и попадусь ли я в это число избранных? Через 2 месяца будет 7 лет, как я на службе, а всё ещё в первом чине – всё ещё мичман... О наших будущих наградах – признаться я с некоторого времени стал ко всему равнодушен – мне всё равно, буду ли капитан-лейтенантом или останусь мичманом – если я и мало сделал, то по крайней мере столько претерпел, что всякая награда не будет награда… Кто мне возвратит четыре года жизни? Кто мне возвратит потерянное и расстроенное здоровье? При перемене погоды у меня начались ревматизмы – в мои лета, в 24 года – ревматизмы".

И всё же Матюшкина тянуло в море. Его недавний командир и начальник по экспедиции Ф.П. Врангель грустил о том, что ему не удалось найти ту землю, которую они искали четыре года. Выручил адмирал Головнин, предложивший Врангелю кругосветное путешествие на военном транспорте «Кроткий» к берегам Камчатки: «Берите с собой Матюшкина. И дай бог вам прославить отечество новым вояжем». Матюшкин получил приглашение Врангеля почти одновременно с долгожданным известием о производстве его в лейтенанты и 25 августа 1825 года отправился в новое кругосветное плавание на военном транспорте "Кроткий", под начальством Ф.П. Врангеля. Как благословение прозвучали обращённые к Фёдору Матюшкину слова Пушкина, написанные им в Михайловском в дорогой для них день основания Лицея ("19 октября 1825 года"):

Сидишь ли ты в кругу своих друзей,
Чужих небес любовник беспокойный?
Иль снова ты проходишь тропик знойный
И вечный лёд полунощных морей?
Счастливый путь! С лицейского порога
Ты на корабль перешагнул шутя,
И с той поры в морях твоя дорога,
О, волн и бурь любимое дитя!

Ты сохранил в блуждающей судьбе
Прекрасных лет первоначальны нравы:
Лицейский шум, лицейские забавы
Средь бурных волн мечталися тебе,
Ты простирал нам из-за моря руку,
Ты нас одних в младой душе носил
И повторял: "На долгую разлуку
Нас тайный рок, быть может, осудил!"


В 1827 году, после плавания на «Кротком» пути Матюшкина и Врангеля разошлись. Десять лет совместных экспедиций не сделали близкими этих очень разных людей. Тем не менее, до конца своих дней они поддерживали добрые отношения и вели переписку. Возвращение Матюшкина на родину было горестным. Его лицейские друзья И.И. Пущин и В.К. Кюхельбекер 14 декабря 1825 года вышли на Сенатскую площадь. Состоял в Союзе благоденствия и участвовал в совещаниях "северян" лицеист первого выпуска В.Д. Вольховский. Многих его товарищей осудили за участие в восстании.

Судьба спасла Матюшкина; несмотря на то, что документов о его связи с декабристами обнаружить не удалось, в его симпатиях к восставшим нет сомнений. В письме к Энгельгардту Матюшкин, узнавший о восстании 14 декабря и участии в нём своих друзей, писал: "Егор Антонович! Верится ли мне? Пущин! Кюхельбекер! Кюхельбекер может быть; несмотря на его доброе сердце, он был несчастен. Он много терпел, всё ему наскучило в жизни, он думал, что везде видит злодеев, везде зло. Он – фанатик, он мог на всё решиться, и всё в одно мгновенье. Но Пущин. Нет, Пущин не может быть преступником. Я за него отвечаю. Он взят по подозрению, и по пустому подозрению..."

Боль за лицейских друзей, стремление спасти их – вот основная мысль этого письма. Но, с другой стороны, оно свидетельствует о том, что Матюшкин не был декабристом и ничего не знал о тайных обществах. В любом случае, участвовать в этих событиях Матюшкину не пришлось. 14 декабря 1825 года он находился на транспорте "Кроткий" у берегов Бразилии.

Летом 1828 года Ф.Ф. Матюшкин был переведён на Черноморский флот и прибыл в эскадру адмирала графа Л.П. Гейдена. С началом русско-турецкой войны 1828-1829 годов эскадра крейсировала в Средиземном море, а Матюшкин, командуя различными военными кораблями, в качестве вахтенного начальника участвовал с эскадрой Гейдена в блокаде Дарданелл. Бриг "Кимон", которым Матюшкин командовал в 1829 году, посетил многие гавани греческого побережья, неоднократно бывал на Мальте. На кораблях средиземноморской эскадры служили в то время многие выдающиеся моряки, в том числе контр-адмирал М.П. Лазарев, будущий начальник Матюшкина по Черноморскому флоту, капитан 2 ранга А.П. Авинов, капитан 2 ранга Л.Ф. Богданович. На флагманском 74-пушечном "Азове" плавал П.С. Нахимов.

В декабре 1829 года Ф.Матюшкина назначили командиром брига "Ахиллес". За "неподражаемое мужество и храбрость против мятежников" во время греческого восстания он в 1829 году был награждён орденом Св. Владимира 4-й степени и произведён в капитан-лейтенанты. Радуясь успехам своего любимца, Энгельгардт писал знакомому: "Матюшкин, наконец, произведён в капитан-лейтенанты. Это, как говорят, самый важный шаг. Поныне он командовал судном по благосклонности начальников, а впредь будет командовать по законному праву".

30 июня 1831 года Ф.Ф. Матюшкин, в чине капитан-лейтенанта, командуя бригом «Ахиллес», в сражении с идриотами острова Парос, отличился при атаке корвета «Специя», взорванного им под огнём береговых батарей; за этот подвиг ему был пожалован бант к ордену св. Владимира 4-й степени. 16 декабря 1831 года он за проведение 18 морских кампаний был награждён орденом св. Георгия 4-й степени (№ 4615 по кавалерскому списку Григоровича – Степанова). Матюшкин пробыл на Средиземном море до осени 1832 года, а потом он вместе с эскадрой ушёл в Чёрное море. До 1833 года Матюшкин служил на кораблях Черноморского флота, участвовавших в военных действиях на стороне Греции против Турецкой империи. Вернувшись в 1834 году в Кронштадт, он некоторое время командовал фрегатом «Амфитрида», но в 1835 году снова вернулся на Черноморский флот, где прослужил почти 15 лет.

В 1837-1838 годах капитан-лейтенант Матюшкин командовал фрегатом «Браилов», который крейсировал у кавказского побережья, неоднократно перевозил десантные отряды и принимал деятельное участие в боях против горцев; в 1838 году он отличился при взятии Туапсе и Шапсухо и за отличие был произведён в капитаны 2-го ранга. Затем Матюшкин перешёл на корабль, "Варшава" и проплавал на нём добрых десять лет. В 1840 году он был произведён в капитаны 1-го ранга, а в 1849 году – в контр-адмиралы.

Осенью 1836 года Ф.Ф. Матюшкин, служивший на Черноморском флоте, приехал в Петербург и 8 ноября в доме бывшего лицеиста М.Л. Яковлева у Казанского моста на Екатерининском канале после многих лет разлуки обнял Александра Пушкина. Пушкинист Я.К. Грот со слов Матюшкина рассказал об этой встрече. "В ноябре 1836 года, – пишет Грот, – Пушкин вместе с Матюшкиным был у М.Л. Яковлева в день его рождения. Пушкин явился последним и был в большом волнении. После обеда они пили шампанское. Вдруг Пушкин вынимает из кармана полученное им анонимное письмо и говорит: "посмотрите, какую мерзость я получил". Яковлев обратил внимание на бумагу этого письма и решил, что она иностранная и по высокой пошлине, наложенной на такую бумагу, должна принадлежать какому-нибудь посольству.

Пушкин понял важность этого указания, начал розыски и убедился, что эта бумажка голландского посольства". В доме у Казанского моста поэт и моряк виделись в последний раз. Вскоре Матюшкин вернулся на Чёрное море, где на севастопольских верфях достраивался его будущий 44-пушечный фрегат "Браилов". А 14 февраля 1837 года почта принесла ему в Севастополь весть о гибели А.С. Пушкина. В письме Матюшкина к М.Л. Яковлеву (от 14 февраля 1837 года) слышен крик отчаяния: "Пушкин убит! Яковлев! Как ты это допустил? У какого подлеца поднялась на него рука? Яковлев! Яковлев! Как ты мог это допустить?.. Наш круг редеет, пора и нам убираться..." Матюшкин всегда любил Пушкина и как великого поэта, и как друга. В нарушение устава он приказал на «Браилове» дать траурный залп из всех орудий.

Зимой Матюшкин жил на берегу, по соседству с Нахимовым. Любовь к флоту и холостяцкий образ жизни сделали их друзьями. Они часто вместе коротали зимние вечера. Одному из своих знакомых Матюшкин писал: "Я живу по-старому – каждый божий день в хижине и на корабле – вечером в кругу братцев Нахимова, Стадольского..." В письме к своему приятелю по плаванию на "Камчатке" Ф.Лутковскому Матюшкин писал: "М.П. Лазарев ходил с нами в море пробовать новые корабли. "Три Святителя" и "Три иерарха" – хорошие корабли, но моя старуха "Варшава" держится лучше, чем "Три Святителя", несёт лучше паруса... Скучно становится в Чёрном... Лета идут, не знаю как Вы, а я старею... Люблю нашу службу, хоть признаться, впереди ничего не видать! Бригада, бригадное счастье, бригадные ревматизмы..."

Около 15 лет прослужил Ф.Ф. Матюшкин на Черноморском флоте, а в 1849 году в чине контр-адмирала был переведён на Балтику и назначен командиром 3-й бригады 3-й дивизии Балтийского флота. В 1850-1851 годах во время войны Дании с Голштинией он успешно блокировал тремя русскими кораблями Кильский залив. За это в 1851 году Матюшкин был награждён орденом св. Владимира 3-й степени. Этим плаванием окончилась строевая деятельность Матюшкина. Он поселился в Петербурге, но из флота не ушёл, занимая с 1852 года различные посты в морском министерстве. Назначенный тогда же вице-директором инспекторского департамента, он посвятил себя административной деятельности: участвовал в составлении нового морского устава, состоял членом морского генерал-аудиториата, цензором от морского министерства, членом разных комитетов и с 1858 года председателем Морского учёного комитета.

Во время Крымской войны 1853-1856 годов основные военные действия развернулись на Чёрном море. Но английский флот двинулся к балтийским берегам России, к Кронштадту, Петербургу, Свеаборгу. В 1854 году руководить оборонными работами морской базы в Свеаборге стал контр-адмирал и бригадный командир Ф.Ф. Матюшкин, назначенный военным губернатором крепости и главным командиром Свеаборгского порта. Энергия, талант Матюшкина ярко проявились в организации оборонительных работ. Английская эскадра, вошедшая в Финский залив летом 1855 года, в течение 45 часов жестоко бомбардировала крепость, но Свеаборг не сдался. Англичане вынуждены были прекратить военные действия на Балтике.

Поражение в Крымской войне тяжело подействовало на Матюшкина, тем более что его друзья Корнилов, Истомин, Нахимов героически погибли, обороняя Севастополь. После окончания Крымской войны 26 августа 1856 года Матюшкин был произведён в вице-адмиралы, был награждён орденами св. Станислава 1-й степени (1853), св. Анны 1-й степени (1861) и св. Владимира 2-й степени с мечами (1864).

С 30 августа 1861 года Ф.Ф. Матюшкин – член Правительствующего Сената. 9 июня 1867 года он был произведён в адмиралы. Помимо службы, он вёл педагогическую и общественную деятельность: писал учебники, организовал выставку, посвящённую Севастопольской обороне, в конце 1860-х годов сыграл главную роль в сооружении в Москве памятника Пушкину. Мореплаватель и исследователь, находившийся всю жизнь в морях и странствиях, в походах и сражениях, он, будучи председателем Морского учёного комитета, плодотворно занимался историографией русского флота. После смерти М.Яковлева к Матюшкину перешёл лицейский архив, который был свято им храним и незадолго до кончины передан академику Я.К. Гроту – лицеисту выпуска 1832 года.

Своей семьи Ф.Ф. Матюшкин не имел, как не имел и собственного дома. Его семьёй были лицейские товарищи, которых он никогда не оставлял в беде. Встав на последний якорь в Петербурге, он поселился сначала у лицейского товарища М.Л. Яковлева, а потом 15 лет в полном одиночестве прожил в Демутовой гостинице, в той самой, где встретил некогда Василия Львовича Пушкина с племянником Александром. Лишь в конце жизни Матюшкин построил собственную дачу близ Бологого, которую очень любил. Опираясь на палку, он бродил в запущенном парке и слушал переплеск озерной воды. За нехитрым хозяйством адмирала присматривал отставной матрос Андрей Романов. Один за другим уходили "под гробовые своды" его бывшие лицейские друзья; Матюшкин пережил почти всех. Когда-то Пушкин, заглядывая в будущее, пытался угадать:

Кому из нас под старость день лицея
Торжествовать придётся одному?


Тому, на кого падёт жребий судьбы, искренне сочувствовал Пушкин:

Несчастный друг. Средь новых поколений
Докучный гость, и лишний, и чужой
Он вспомнит нас и дни соединений,
Закрыв глаза дрожащею рукой.


Жребий этот пал на Фёдора Матюшкина. Один из ближайших товарищей А.С. Пушкина, русский мореплаватель, адмирал, сенатор Ф.Ф. Матюшкин умер в Бологом (по другим источникам – в Петербурге) 16 (28) сентября 1872 года от паралича в возрасте 73 лет; к тому времени в живых оставались лишь четыре его лицейских товарища. Старый слуга Андрей Романов похоронил его на Смоленском лютеранском кладбище. В 1956 году останки Ф.Ф. Матюшкина были перенесены в Некрополь мастеров искусств (Тихвинское кладбище) Александро-Невской лавры.

За всё время существования Царскосельского лицея (1811-1843 годы) из него вышло всего два мореплавателя: Ф.Ф. Матюшкин и А.А. Воронихин, закончивший Лицей в 1823 году (он умер в 1835 году в чине лейтенанта флота). И хотя в Лицее учился сын прославленного адмирала В.М. Головнина – Александр Васильевич (лицеист 1839 года выпуска), но он не продолжил дело отца, а стал министром просвещения. Фёдор Матюшкин – единственный из первенцев-лицеистов ставший мореплавателем. Он был скромным, незаметным, но неутомимым тружеником, его имя вошло в историю отечественного флота.

2

Друг Пушкина Ф.Ф. Матюшкин - декабрист

Длительная дружба связывала Пушкина с Ф.Ф. Матюшкиным. Она началась в Лицее, но не прервалась и после того, как лицеисты первого выпуска разъехались из Царского Села. Перед отправлением в 1817 г. в первое кругосветное плавание Матюшкин "получил от Пушкина <...> длинные наставления, как вести журнал путешествия". А в 1825 г., когда Матюшкин на транспорте "Кроткий" отправился во второе кругосветное плавание, Пушкин, обращаясь к нему, писал в стихотворении "19 октября":
 
Сидишь ли ты в кругу своих друзей,
Чужих небес любовник беспокойный?
Иль снова ты проходишь тропик знойный
И вечный лед полунощных морей?
Счастливый путь!.. С лицейского порога
Ты на корабль перешагнул шутя,
И с той поры в морях твоя дорога,
О, волн и бурь любимое дитя!

 
Узнав о гибели поэта, Матюшкин восклицал в письме к бывшему лицеисту М.Л. Яковлеву (от 14 февраля 1837 г.): "Пушкин убит! Яковлев, как ты это допустил? У какого подлеца поднялась на него рука? Яковлев! Яковлев! Как мог ты это допустить?..."

Лицейские друзья Пушкина И.И. Пущин и В.К. Кюхельбекер 14 декабря 1825 г. вышли на Сенатскую площадь. Состоял в Союзе благоденствия и участвовал в совещаниях "северян" в 1823 г. лицеист первого выпуска В.Д. Вольховский. Уже давно литературоведы и историки поставили перед собой вопрос: был ли декабристом друг Пушкина Матюшкин?

"Жизнеописатель обязан задаться вопросом: принадлежал ли его герой к стану декабристов, был ли он в числе деятелей тайного общества? Документов, которые без обиняков ответили бы на эти вопросы, которые прямо сказали бы: "да, принадлежал", "да, был", - таких документов нам обнаружить не удалось", - писал Ю. Давыдов в книге о Матюшкине, вышедшей в 1949 г. Эти же слова исследователь повторил и во втором издании своей книги.

Л.А. Шур, издавший записки Матюшкина о кругосветном плавании на шлюпе "Камчатка", обратил внимание на его письмо к Энгельгардту от 19 октября 1826 г. "Егор Антонович! Верится ли мне? - писал Матюшкин, узнавший о восстании 14 декабря и участии в нем своих друзей. - Пущин! Кюхельбекер! Кюхельбекер может быть; несмотря на его доброе сердце, он был несчастен. Он много терпел, все ему наскучило в жизни, он думал, везде видит злодеев, везде зло. Он -- энтузиац-фанатик, он мог на все решиться, и все в одно мгновенье. Но Пущин. Нет, Пущин не может быть виноват, не может быть преступником. Я за него отвечаю. Он взят по подозрению, и по пустому подозрению...". "Боль за лицейских друзей, стремление спасти их - вот основная мысль этого письма. Но оно свидетельствует также, что Матюшкин не был декабристом и ничего не знал о тайных обществах", - таков был вывод Л.А. Шура.

Однако письмо Матюшкина к Энгельгардту нельзя считать исчерпывающим доказательством непричастности его автора к тайным обществам декабристов. Неясно, было ли оно отправлено (это признает и Л.А. Шур). Неясно, выражало оно истинные взгляды Матюшкина или было задумано как ловкий тактический ход, имевший целью и отвести угрозу ареста от его автора (который, по видимости, так искренне осуждал восставших), и, может быть, смягчить участь друзей, поведению которых он находил столь благоприятные для них объяснения.

А главное, кроме письма, приведенного Л.А. Шуром, имеются материалы, свидетельствующие о другом отношении Матюшкина к восстанию 14 декабря и к его друзьям-декабристам. Первые известия о восстании Матюшкин получил в Петропавловске-на-Камчатке в августе 1826 г. Историк русских полярных путешествий В.М. Пасецкий в одном из писем командира транспорта "Кроткий" Ф.П. Врангеля к Ф.П. Литке обнаружил сообщение о том, что Матюшкин, вообразив, будто "его сообщники в Петербурге овладели всем правлением, затеял было в Камчатке дурные дела" и старался вызвать недовольство команды транспорта. Позднее, в 1830-х гг., Матюшкин в письме к Ф.С. Лутковскому советовал другу сжечь свои послания: видимо, в них было что-то "предосудительное". В письмах к И.И. Пущину 1840-1850-х гг. Матюшкин признавался, что он завидует судьбе декабриста, с негодованием рассказывал об упадке русского военного флота, враждебно отзывался о Николае I. На основании поздних писем Матюшкина к Пущину В.М. Пасецкий пришел к выводу: Матюшкин "сожалел, что он не оказался в числе тех, кто вышел на Сенатскую площадь".

Книги Ю. Давыдова и В.М. Пасецкого, с одной стороны, и Л.А. Шура - с другой, определили как бы два направления в отношении последующих авторов к "декабризму" Матюшкина. Одни отрицали принадлежность Матюшкина к декабристам, другие предполагали, что он был близок к участникам первого русского революционного движения. Таким же остается положение и в настоящее время. Автор-составитель двухтомника "Друзья Пушкина" В.В. Кунин, перепечатав письмо Матюшкина к Энгельгардту от 19 октября 1826 г., весьма категорично заявил, что Матюшкин "к числу декабристов не принадлежал". С другой стороны, М.П. и С.Д. Руденские, авторы книг "Они учились с Пушкиным" и "С лицейского порога", не упоминая об этом письме, подчеркнули близость Матюшкина к декабристам.

К сожалению, сторонники близости Матюшкина к декабристам, не находя прямых свидетельств, не ограничились косвенными данными, а обратились к домыслам. Уже в первом издании книги Ю. Давыдова появились необоснованные сведения об участии Матюшкина в совещаниях офицеров Гвардейского экипажа (они были повторены и во втором издании). Единственным "доказательством" послужило личное знакомство Матюшкина с В. К. Кюхельбекером, брат которого Михаил служил в Гвардейском экипаже (но не участвовал в собраниях офицеров экипажа, основавших небольшое тайное общество), и Ф.С. Лутковским (лейтенант Ф.С. Лутковский, плававший вместе с Матюшкиным на шлюпе "Камчатка", действительно бывал на собраниях моряков-гвардейцев, но никаких сведений об участии в них Матюшкина не имеется).

В книге Ю. Давыдова были приведены и необоснованные сведения о встрече Матюшкина с К.Ф. Рылеевым в Кронштадте в июне 1825 г. 2-3 июня Рылеев действительно приезжал в Кронштадт вместе с В.К. Кюхельбекером, А.И. Одоевским, А. А. Бестужевым, Д.И. Завалишиным и Н.Н. Оржицким, но никаких данных об их встрече с Матюшкиным не имеется. Для доказательства своего предположения Ю. Давыдов обратился к дневнику В.К. Кюхельбекера, который декабрист вел в сибирской ссылке. 17 августа 1842 г., после встречи с проезжавшим по Сибири братом лицеиста и декабриста И.И. Пущина, В.К. Кюхельбекер записал: "Вчера у меня был такой гость, какого я с своего свидания с Матюшкиным еще не имел во все 17 лет моего заточения, - Николай Пущин".

Совершенно ясно, что в приведенной записи речь идет о свидании с Матюшкиным, которое произошло уже во время "заточения" В.К. Кюхельбекера; декабрист отмечает, что за "17 лет заточения" его особенно порадовали две встречи - с Матюшкиным и Николаем Пущиным. Так поняли эту запись и издатели дневника В.К. Кюхельбекера. Но Ю. Давыдов без всяких оснований решил, будто в дневниковой записи 1842 г. речь идет о встрече В.К. Кюхельбекера с Матюшкиным 3 июня 1825 г. в Кронштадте. А отсюда последовал вывод, будто Матюшкин встречался в Кронштадте и с Рылеевым: "Можно с уверенностью сказать, что 3 июня 1825 года Рылеев виделся в Кронштадте и с Федором Матюшкиным.

Вильгельм Кюхельбекер, да и другой составитель московской "Мнемозины" Одоевский не могли в тот день не повстречаться со старым другом. И не это ли было последнее свидание Матюшкина с Кюхельбекером, о котором Вильгельм вспоминал в своем сибирском дневнике?" Во втором издании книги Ю. Давыдова предположение, касавшееся дневниковой записи В.К. Кюхельбекера, превратилось в утверждение: "3 июня 1825 года - это можно утверждать - Рылеев виделся в Кронштадте и с Федором Матюшкиным. Вильгельм Кюхельбекер в тот же день повстречался со старым другом. Это и было последнее их свидание, о котором Вильгельм вспоминал в сибирском дневнике семнадцать лет спустя".

Утверждения Ю. Давыдова подхватили другие авторы. То, что у Ю. Давыдова было необоснованным предположением (пусть и высказанным с излишней уверенностью), М.П. и С.Д. Руденские и В.В. Кунин преподнесли читателям уже как твердо установленный факт. В книги М.П. и С.Д. Руденских перешли от Ю. Давыдова и встречи Матюшкина с офицерами Гвардейского экипажа А.П. Арбузовым и братьями Беляевыми, и его свидание с Рылеевым и В.К. Кюхельбекером в Кронштадте. А В.В. Кунин сообщил о приезде в Кронштадт к Матюшкину Рылеева, В.К. Кюхельбекера и А.И. Одоевского, сославшись при этом не только на книгу Ю. Давыдова, но и на книгу М.П. и С.Д. Руденских "Они учились с Пушкиным".

Но вернемся к вопросу о том, принадлежал ли Матюшкин к декабристам. И письмо Матюшкина к Е.А. Энгельгардту, и его письма к И.И. Пущину 1840-1850-х гг., и свидетельство Ф.П. Врангеля о странном поведении Матюшкина на корабле при получении первых известий о восстании, и даже предположения Ю. Давыдова о беседах Матюшкина с офицерами Гвардейского экипажа и его встрече с К.Ф. Рылеевым 2-3 июня 1825 г. - все это лишь косвенные данные, на основании которых можно что-то предполагать, но нельзя окончательно решить вопрос. Прямых свидетельств о принадлежности Матюшкина к декабристам до сих пор не было обнаружено. И после публикаций Л.А. Шура и книг Ю. Давыдова, В.М. Пасецкого, М.П. и С.Д. Руденских и В.В. Кунина вопрос о принадлежности Матюшкина к декабристам по-прежнему остается открытым.

Ю. Давыдов, который склонялся к тому, чтобы отнести Матюшкина к декабристам, не имея прямых свидетельств о вступлении своего героя в тайное общество, пояснял: "Давно замечено: представление о том, что вся жизнь документирована, ни на чем не основано".

Однако прямое свидетельство о принадлежности Ф.Ф. Матюшкина к тайному декабристскому обществу есть. Почему же его до сих пор не обнаружили исследователи? Они искали косвенные свидетельства в самых разнообразных источниках, обращались к неопубликованным архивным документам, но почему-то обошли тот главный комплекс документов, который один только мог дать четкий ответ на уже давно поставленный вопрос. Этот комплекс документов - "следственные дела" декабристов.

В апреле 1826 г., отвечая на заданный Следственным комитетом вопрос об отношениях Южного общества с Северным, М.П. Бестужев-Рюмин писал: "...Матвей Муравьев жаловался на бездейственность Северного общества, говоря, что Трубецкой, Никита Муравьев, Тургенев проводят время в беспрерывных политических прениях и тем связывают руки Оболенскому и Рылееву <...> Что Рылеев намеревался сформировать Морскую управу и уже начал принимать флотских членов. По имени помню только Матюшкина".

Почему же историки до сих пор не обратили внимания на это прямое свидетельство о приеме Ф.Ф. Матюшкина в декабристское общество? Вероятно, в какой-то мере здесь повинен составитель именного указателя к девятому тому издания "Восстание декабристов". К фамилии Матюшкина в именном указателе был приписан инициал "М", которого не было в показаниях М.П. Бестужева-Рюмина, а в скобках "пояснено": "Матюшко". Так Федор Матюшкин превратился в М. Матюшко.

В какую же "Морскую управу" был принят лейтенант Матюшкин, и как об этом узнал "южанин" Матвей Муравьев-Апостол? С июня 1823 г. по август 1824 г. М.И. Муравьев-Апостол жил в Петербурге. Здесь в 1824 г. он встретился и познакомился с Матюшкиным, возвратившимся из полярной экспедиции. Матвей Муравьев-Апостол помнил о Матюшкине и в сибирской ссылке почти через 30 лет после встреч с ним. "Со мной здесь один твой знакомец Муравьев-Апостол <...> он видел тебя у Корниловича, когда ты возвратился из полярных стран; шлет тебе поклон...", - писал И.И. Пущин Матюшкину из Ялуторовска 25 января 1852 г. "Приветствует тебя Матвей Муравьев, он помнит твои рассказы по возвращении из сибирской экспедиции", - сообщал И.И. Пущин 9 сентября 1852 г.

М.И. Муравьев-Апостол был представителем "южан" при Северном обществе. Он участвовал в совещаниях "северян" и знал об их планах. Знал он и о стремлении К.Ф. Рылеева создать "Морскую управу" Северного общества.

В конце 1823-1824 гг. на совещаниях Северного общества был принят разработанный Рылеевым план, включавший не только восстание в Петербурге, но и одновременно с ним восстание в Кронштадте и вывоз императорской семьи за границу на военном корабле. Для его исполнения Северное общество должно было создать в своем составе "Морскую управу" и иметь влияние на офицеров Балтийского флота.

В конце 1824 - начале 1825 г. в Северное общество были приняты капитан-лейтенанты Н.А. Бестужев и К.П. Торсон и лейтенант М.А. Бестужев, в 1825 г. - мичман П.А. Бестужев и лейтенант Н.А. Чижов. Рылеев привлек в общество лейтенанта В.П. Романова и вел переговоры с лейтенантом Д.И. Завалишиным. А из высказывании М. И. Муравьева-Апостола о Северном обществе, переданных М.П. Бестужевым-Рюминым, мы узнаем, что одним из первых принятых в "Морскую управу" Северного общества морских офицеров был Матюшкин.

Рылеев поручал Торсону и Н.А. Бестужеву при восстании в Петербурге "ехать в Кронштадт, где при помощи членов возмутить матрос, сменить начальство и принять город и крепость под свою команду". Подготовку корабля, на котором предполагалось вывезти за границу императорскую семью, и командование им Рылеев также поручал Торсону. Вероятно, лейтенант Матюшкин должен был и участвовать в "возмущении матрос" в Кронштадте, и быть одним из офицеров на корабле, увозящем императорскую фамилию в изгнание...

Но участвовать в этих событиях Матюшкину не пришлось. 14 декабря 1825 г. он находился на транспорте "Кроткий" у берегов Бразилии. А когда у берегов Камчатки Матюшкин получил первые неясные сведения о восстании в Петербурге, он, видимо, попытался поднять бунт на корабле, т. е. действовал так, как полагалось действовать члену "Морской управы" Северного общества.

Восстание окончилось неудачей. Друзей Матюшкина арестовали, сам он был далеко и оказался непричастным к декабрьским событиям в Петербурге. А командир "Кроткого" Ф.П. Врангель не донес на подчиненного: свое возмущение "дурными делами" Матюшкина он выразил только в частном письме.

А.Б. Шешин

3

В. Попов-Штарк

Фёдор Матюшкин

Мало кто знает имя русского полярного путешественника Ф.Ф. Матюшкина. Если кто и слышал о нем, то лишь как об одном из лицейских товарищей Пушкина. Матюшкин был единственным из лицеистов первого выпуска, почувствовавшим влечение к морю и избравшим себе путь моряка.

Пушкин в стихотворении „19-го октября 1825 года" писал, имея в виду Матюшкина:

Счастливый путь! С лицейского порога
Ты на корабль перешагнул шутя.
И с той поры в морях твоя дорога,
О, волн и бурь любимое дитя!

По свидетельству Я.Н. Грота, Матюшкин был одним из товарищей, к которым и в лицее и по выходе из него великий русский поэт питал неизменную дружбу. Последняя их встреча была у бывшего лицеиста М.А. Яковлева в день его именин - 8 ноября 1836 года. Через два с половиной месяца после этой встречи великий поэт лежал в гробу. Матюшкин, служа в Черноморском флоте, находился в Севастополе . Получив известие о трагической гибели любимого друга, он писал Яковлеву:

„Пушкин убит! Яковлев! Как ты это допустил? У какого подлеца поднялась на него рука? Яковлев, Яковлев! Как мог ты это допустить? Наш круг редеет. Пора и нам убираться".

Ф.Ф. Матюшкин родился в 1799 году в Штутгарте, где отец его служил советником русского посольства, рано осиротев, мальчик получил первоначальное образование в пансионе при Московском университете, а потом опекуны устроили его в 1811 году в только что открытый царскосельский лицей. Матюшкин обладал хорошими способностями, был прилежен, отличался застенчивостью и молчаливостью.Товарищи любили его. Для лишенного семьи Матюшкина круг лицейских товарищей стал второй семьей. Матюшкин высоко ценил дружбу своих сверстников и всегда с любовью вспоминал все мелочи лицейского периода, тем более что дальнейшая жизнь его была одинока: он остался на всю жизнь холостяком.

Еще в лицее Матюшкин увлекался описаниями путешествий. Скоро им овладела неутолимая жажда к странствованиям. Федор Матюшкин решил стать моряком. По окончании лицея он обращается за содействием к директору Энгельгардту. К счастью, как раз в эту пору в Петербурге снаряжалась кругосветная экспедиция на шлюпе „Камчатка" под начальством прославившегося еще по первому своему кругосветному плаванию на шлюпе „Диана " капитана второго ранга Василия Михайловича Головнина. При содействии Энгельгарда Матюшкину посчастливилось попасть волонтером на 33-пушечный шлюп „Камчатка".

Плавать под командой капитана Головнина считалось большой честью и для окончивших морской корпус, а для штатского,каким являлся лицеист Матюшкин, - и подавно. Два года и десять дней (1817-1819 ) находился в кругосветном плавании, шлюп „Камчатка". Среди судового списка „офицеров, нижних чинов и пассажиров, во все время путешествия находившихся на шлюпе", значились следующие лица: мичман Федор Литке, впоследствии начальник экспедиции для исследования Новой Земли, Фердинанд Врангель, позже также начальник экспедиции, занимавшейся исследованием полярных земель, и коллежский секретарь Федор Матюшкин.

Замечательное совпадение! В образцовой морской пловучей школе, какой являлся шлюп Головнина, сошлись и подружились три молодых человека, ставшие впоследствии выдающимися полярными исследователями: Литке, Врангель и Матюшкин.

В начале Еторого года плавания, видя старание юного „коллежского секретаря " выучиться морскому делу, Головнин „возложил на него исполнение обязанностей мичмана".

Так Матюшкин из пассажира и коллежского секретаря превратился в моряка, всецело отдавшегося избранной им профессии.

К сожалению, Матюшкин не любил писать. Он не создал ни одной книги о своих многочисленных плаваниях, в то время как Литке и Врангель оставили замечательные описания своих путешествий. Правда, после смерти Матюшкина среди его бумаг найден дневник, который он вел, находясь в плавании на „Камчатке". Но научная ценность этого дневника невелика. Его страницы наполнены юношескими восторгами морем, перемешанными с жалобами на морскую болезнь. Скоро Матюшкин прекратил вести и этот дневник. И его жизнь и дела так и остались бы неизвестными, если бы, к счастью, нам в наследие не остались его рапорты начальству, связанные с исследовательскими походами по Чукотке, относящимися к 1820-1824 годам. Эти рапорты написаны очень обстоятельно и содержат так много живых и умных наблюдений над жизнью народов Крайнего Севера Сибири, над ее природой, что дают возможность представить себе личность этого несправедливо забытого полярного исследователя.

4

Путь в Арктику

Уже через полгода по возвращении из кругосветного плавания на шлюпе „Камчатка", весною 1820 года, мичман Матюшкин был назначен в экспедицию, отправлявшуюся под начальством лейтенанта Ф. Врангеля „для исследования и точнейшего определения берегов Северного Ледовитого океана, а также для отыскания предполагаемых земель к северу от Шелагского мыса".

Лейтенант Врангель знал, кого он привлекал к большому, серьезному и ответственному делу. Он сам хлопотал о том, чтобы Матюшкин, находившийся на отличном счету во флоте, был прикомандирован к нему.

Экспедиция эта была береговая, без участия морских судов, и состояла из двух групп. Одной группе, под командой Врангеля, поручалось, выйдя из устья Колымы, обследовать и произвести съемку берегов океана от Индигирки до залива Колючинского, с возможно дальним проникновением по морскому льду к северу для отыскания проблематической Земли Андреева, другой, под начальством лейтенанта Анжу, предстояло по выходе из устья Яны обследовать группы островов Котельного, Фадеевского, Новой Сибири и сибирского побережья от Индигирки до Оленека.

В отряде Врангеля состояли: мичман Матюшкин, штурман Козьмин (тоже участник плавания на шлюпе „Камчатка"), врач и натуралист Кибер, слесарь Иванников и матрос Нехорошков.

Оба отряда экспедиции отправились из Петербурга в Сибирь 2 3 марта 1820 года, разъединившись в Москве: Врангель и Матюшкин, желая использовать еще санный путь, отправились вперед, а Анжу остался до установления летнего пути. Поехали они налегке, с одними чемоданами, на перекладных. При приближении к Уралу путников застигла весенняя распутица. Разливы рек крайне замедляли путешествие. О т Москвы до Иркутска моряки встречали несколько раз весну и зиму. Так, в Казани зеленели деревья, луга пестрели цветами, а на высотах и в долинах Уральских гор лежал еще глубокий снег.

В Иркутске моряки явились к тогдашнему генерал-губернатору M.М. Сперанскому. Тот вызвал находившегося в ссылке полярного исследователя Геденштрома, посетившего в 1811-1812 годах Ляховские и Новосибирские острова и побережье Ледовитого океана. Сведения, данные Геденштромом, оказались весьма важными и полезными: он рассказал о тяжелых условиях передвижения в Колымском крае. Поэтому Врангель отправил Матюшкина вперед, для устройства в Нижнеколымске экспедиционной базы.

В начале ноября, преодолев 11 тысяч верст, Матюшкин достиг бедной рыбацкой деревни - Нижнекольшского острога, который и стал опорным пунктом экспедиции. Несмотря на предписания якутских властей, здесь ничего для экспедиции приготовлено не было. Такую неподготовленность нижнеколымский исправник объяснил тем, что ему-де казалось „невероятным" прибытие из Петербурга экспедиции в нынешнем году - столь глухим краем была тогда Колымская область.

Матюшкину пришлось все заботы взять на себя. Он закупил у местных жителей и уложил в снежный погреб запас рыбы для людей и собак, по его распоряжению и под его надзором, при жестоких морозах, была возведена над домом „штаб-квартиры" башня для астрономических наблюдений. Успел Матюшкин съездить и к устью Колымы, чтобы собрать там сведения о размерах осенних рыбных промыслов.

Исследовательскую деятельность Матюшкина на Чукотке в 1820-1824 годах можно разделить на четыре периода:

1) поездка в местечко Островное на Малом Анюе с целью завязать дружеские отношения с чукчами - воинственным кочевым народом Крайнего Севера Сибири;

2) путешествие к востоку от Колымы до Чаунской губы;

3) плавание на плоту по Малому Анюю;

4) четырехкратные рейды в океан по морскому льду для отыскания неведомой земли.

5

Первое знакомство с чукчами

Однажды в Нижнеколымск дали знать, что в Островное прибыло 26 семейств чаунских и приморских чукчей и что вслед з а ними должны прибыть чукчи, кочевавшие у Берингова пролива.

Известие это обрадовало приказчиков, поджидавших прихода чукчей, и они поспешили в Островное в надежде хорошо поторговать. Вслед за ними отправились на двух нартах и Матюшкин с казаком и якутом, знавшим язык чукчей.

Матюшкин желал, познакомиться с чукчами, закупить у них моржовые ремни и китовые ребра для упряжки нарт и, наконец, установить с ними мирные и дружеские взаимоотношения. Чукчи тогда относились к русским недоверчиво, помня насильственные поборы казаков-завоевателей.

Через четыре дня, проделав 250-верстный путь на собаках, Матюшкин прибыл в Островное, расположенное на одном из островов, образуемых Малым Анюем. Поселок состоял из полуразвалившейся церковки и 30 домов с бревенчатым острогом эпохи завоевания Восточной Сибири казаками.

Островное кишело съехавшимися на Чукотскую ярмарку сибиряками. Острог и убогие домики, с трудом отрытые ради такого торжественного события из-под снега, чернели на ослепительно белом фоне. Возле станов с нартами, окруженными людьми, пылали жаркие костры, посылая в темно-голубое полярное небо, усеянное звездами, прямые столбы дыма, пронизанные яркими красками. Казалось , именно в этих кострах рождались звезды и, поднимаясь по дымовым столбам в неподвижном морозном воздухе, располагались в стройном порядке по небесному своду. Необычайность картины увеличивалась красными и зеленовато-белыми как бы парчевыми складками северного сияния. Они бесшумно колыхались по краям горизонта и отбрасывали на все видимое пространство какой-то неземной свет.

Сказочность обстановки дополняли тускло светившиеся ледяные оконца жилищ, до отказ а набитых приезжими. Стойбище чукчей находилось на маленьком острове, неподалеку от места торга. Оттуда доносились глухо звучащие удары шаманских бубнов, которые покрывал надрывный многоголосый вой нескольких сот ездовых собак. Чукчи расположились девятью отдельными станами, каждый старшина рода со своими домочадцами особо.

Предметами торга чукчей были меха лисиц, песцов, куниц, выдр, бобров, медвежьи шкуры, вымененные ими на Аляске. Из собственных изделий и охотничьей добычи чукчи доставили санные полозья из китовых ребер, мешки из тюленьей кожи и моржовую шерсть.

Русские для меновой торговли приготовили деревянные полозья для нарт, котлы, топоры, ножи, огнива, иглы, медную, жестяную и деревянную посуду, разноцветный бисер, табак, трубки и спирт.

В день открытия торга на одной из башенок острога был поднят флаг. „Тогда чукчи, - рапортует Матюшкин, - вооруженные копьями, луками и стрелами, в порядке стали приближаться к острогу и на косогоре расположили свои сани с товарами в виде полукружия. Русские помещались на противной стороне и с нетерпением ожидали колокольного звона, означавшего позволение начать торг. С первым ударом колокола, казалось, какая-то сверхъестественная сила охватила русскую сторону и бросила старых и молодых мужчин шумною беспорядочною толпою в ряды чукчей: каждый старался опередить других, спешил первым подойти к саням, чтобы захватить там лучшее и сбыть повыгоднее свои товары. Обвешанные топорами, ножами, трубками, нитками бисера, таща в одной руке тяжелую кладь с табаком, а в другой чугунные котлы, купцы перебегали от одних саней к другим, торговались, клялись, превознося свои товары. Крик, шум и толкотня выше всякого описания. Иной второпях оступится и упадет в снег. Другие спешат через него. Он теряет шапку, рукавицы и с непокрытой головою и голыми руками, несмотря на 30-градусный мороз , бежит дальше, стараясь усиленной деятельностью вознаградить потерянное время".

„Странную противоположность с суетливостью русских составляют спокойствие и неподвижность чукчей. Они стоят, облокотившись на копья, у своих нарт и вовсе не отвечают на красноречие „противников". Если торг кажется им выгодным, то молча берут они предлагаемые предметы и отдают свои товары. Такое хладнокровие и обдуманность, составляющие отличительную черту характера чукчей, дает им в торге большое преимущество перед русскими... Здесь имел я случай удивляться верности, с какою чукчи, не зная вовсе весов, просто рукою отгадывают тяжесть предмета и в двух пудах замечают недостаток двух, даже одного фунта". Матюшкин воспользовался ярмаркой, чтобы сблизиться с родовыми чукотскими старшинами и предупредить их о своем намерении посетить Чукотскую землю. Свидание состоялось в присутственном месте - в остроге . Явились старшины с Шелагского мыса, с Чаунской губы и из других мест.

Угостив и одарив их табаком, Матюшкин объявил, что русским правительством ему поручено осмотреть берега Ледовитого моря для того, чтобы найти легчайший путь привозить русским и чукчам на кораблях табак, железо и другие необходимые товары. Для этого ему придется приближаться к их кочевьям и даже пересекать их, но он надеется, что это не послужит причиной недружелюбных действий с их стороны, и предлагает им дружбу и щедрую оплату за все услуги, которые могут от них понадобиться.

Старшины заверили русского моряка, что не только примут его дружески, но и окажут всяческую помощь. Как бы в подтверждение своих добрых намерений старшина Камакай пригласил Матюшкина посетить их народные игрища, устраиваемые по поводу ярмарки недалеко от острога.

На это редкое зрелище собрались, конечно, все местные жители и все приезжие. Игры состояли из гонок оленьих упряжек и состязаний в пешем беге. Призом победителей являлись бобровый и песцовый меха и пара великолепных моржовых бивней.

Несмотря на глубокий снег и свою тяжелую мешкообразную меховую одежду, придававшую чукчам неуклюжий вид, участники пешего бега на пятнадцать верст проявили такую ловкость и проворство, что вызвали бурный восторг как у русских, так и у своих сородичей. Особо поразили собравшихся необыкновенная быстрота упряжного бега оленей и мастерское управление ими чукчей.

Матюшкин, с интересом наблюдавший игрища, закончившиеся раздачей призов и угощением их участников вареной олениной, отмечает замечательное спокойствие и порядок среди чукчей не только во время игр, но и при угощении: „не замечалось ни толкотни, ни споров, и каждый из них вел себя тихо и благопристойно". Побывали чукчи и в гостях на квартире русского моряка в остроге. Он угощал их чаем с леденцами, баранками и табаком. Женщины, польщенные ласковым приемом хозяина, устроили пляски: пятнадцать закутанных в неуклюжие, широкие меховые платья чукчанок медленно топтались на месте, едва передвигая ноги и  размахивая руками; они не привели Матюшкина в то восхищение, которое вызвал этот танец среди самих гостей. Чукчи ушли в наилучшем расположении духа, приглашая Матюшкина приезжать к ним в тундру.

На шестой день увеселения окончились. Чукотские старшины перед отъездом в обратный путь пришли к Матюшкину проститься, после чего шестью караванами, окутанными облаками пара, потянулись на восток, а приезжие русские направились восвояси.

Островное опустело. Погас свет в ледяных оконцах. Остыли черные на белом снегу угли кострищ. Лишь небесный свод попрежнему мерцал бесчисленными звездами, да зеленоватые занавеси сполохов бесшумно колыхались по краям горизонта. Смолкло недавнее и недолгое оживление. Жители вновь забрались в свои тесные жилища. Свежий снег стал засыпать следы недавнего многолюдья, на смену которого явились из тундры стаи голодных песцов, с жадностью уничтожившие все кости и остатки, валявшиеся грудами вокруг домов и станов. Островное погрузилось в сонное оцепенение до следующей ярмарки через два года, а Матюшкин вернулся в Нижнеколымск, унося в своей памяти необычайную картину полярного торжища.

6

Путешествие по Большому Анюю и Малому Анюю

20 июля 1821 года Матюшкин с доктором Кибером, казаком и двумя проводниками отправился к устью Большого Анюя, впадающего несколькими рукавами в Колыму против Нижнеколымского острога. Нагрузив карбас всем необходимым для путешествия, пошли на веслах вверх по Большому Анюю. Берега реки были однообразны и пустынны, но чем дальше, тем они становились круче, скалистее, а растительность их разнообразнее: в долинах встречались душица, богородская трава, а местами и низкорослый кедр, зябко прикрывающий от холодов свой ствол спущенными ветвями.

На третий день карбас, свернув по протоке в Малый Анюй, достиг урочища Плотбища, где стада диких  оленей переправлялись обычно в это время вплавь через реку. Местное юкагирское население, терпевшее голод, да и приплывшие сюда на ветках русские с робкой надеждой ожидали появления оленей, кто в наскоро построенных землянках, кто под открытым небом: от этого промысла зависело существование всего населения края, так как осенний улов рыбы был незначителен. Время переправы оленей через Анюй представляло здесь то же, что для земледельцев умеренной полосы жатва, а для южан - сбор винограда. Олени мигрировали дважды в год: весною - из лесов в ягельные северные тундры, спасаясь от жалящего гнуса, и осенью, при возвращении под зимнюю защиту лесов. Отъевшись за лето, они были нагуленными и жирными.

Такую охоту на оленей на переправе Матюшкин и наблюдал во время этого путешествия.

Для переправы олени обыкновенно спускаются к реке по руслу высохшего или маловодного протока, выбирая место, где противоположный берег отлог.

Сначала весь табун сбивается в сплошную массу, а вожак выходит вперед, поднимая высоко голову и внимательно осматривая условия переправы. Убедившись в безопасности, вожак бросается в воду и плывет наискось течения реки. За ним кидается весь табун, и в несколько минут поверхность реки покрывается живым лесом оленьих рогов. Тогда в погоню за ними устремляются охотники, скрывавшиеся до той поры в лодках с подветренной стороны под нависшими над водой кустарниками, за кронами наклонившихся деревьев и за камнями. Двое-трое опытных охотников, вооруженные длинными копьями, врезаются в массу плывущих оленей и стараются отрезать отдельные косяки, коля направо и налево. Обыкновенно бывает достаточно одного удара, чтобы нанести животному смертельную рану. Но и колка оленей сопряжена с большой опасностью: самцы яростно кусаются, бодаются и лягаются, а самки обыкновенно стараются вскинуть передние ноги в лодку, и если им удается опрокинуть лодку, то гибель охотника почти неизбежна. Спастись в таком случае можно лишь вцепившись в загривок нераненого животного и выбравшись вместе с ним на берег.

Хороший опытный охотник менее чем в полчаса накалывал до сотни и более оленей. По существующему обычаю, только убитые в реке животные составляли общую собственность, доплывшие же до другого берега раненые принадлежали добившему их охотнику. „Оленья охота на переправе, - пишет Матюшкин, - представляет нечто необыкновенное. Шум нескольких сот плывущих оленей, болезненное харканье раненых и издыхающих, глухой стук сталкивающихся рогов, обрызганные кровью покольщики, крики и восклицания других охотников, старающихся удержать табун, обагренная кровью поверхность реки - все это вместе составляет картину, которую трудно себе вообразить".

Неудавшуюся оленью охоту Матюшкин наблюдал в местечке Лабазном. Здесь люди тоже напряженно ожидали переправы оленей. Приход оленей был единственной темой разговоров собравшегося населения. И вот, на правом берегу реки, против Лабазного, показался бесчисленный табун, покрывавший все прибрежные высоты. Ветвистые рога животных колыхались подобно зарослям сухого кустарника под порывами ветра.

Все пришло в движение. Радостное ожидание обильной охоты оживило осунувшиеся лица собравшихся. Удача промысла была несомненна.

Но вдруг раздались вопли: „Олень пошатнулся!" И действительно, напуганный многолюдней, табун дрогнул, отпрянул от берега и скрылся в горах... „Ужасна была картина всеобщего уныния и отчаяния, женщины и дети стенали громко, другие бросались на землю и с воплями взрывали снег, как будто приготовляя себе могилу. Старшины и отцы семейства стояли молча, неподвижно, устремив безжизненные взоры на те возвышенности, за которыми исчезла их надежда".

Продолжая свое путешествие по извилинам Малого Анюя, Матюшкин в середине августа достиг горы Обром. Он решил взобраться на вершину горы, чтобы познакомиться с физико-географическим ландшафтом этой части страны.

В сопровождении встреченного им эвенка, согласившегося сопровождать его, через три часа подъема оленьими тропами они достигли снежной вершины Оброма.

Багровые лучи солнца - предвестники приближающейся бури - окрашивали верхушки гор розовым светом, кругом виднелись бесчисленные радуги. Местами, подобно островам среди океана туманов, торчали черные обнаженные зубчатые вершины утесов.

И вдруг налетел сильный порыв восточного ветра. Он завыл в ущельях, заклубились, поднялись гигантскими столбами к небу песок и снег. Разразилась горная вьюга. Лишь к ночи по более отлогому склону горы Матюшкин с проводником спустился к реке, где стоял его пловучий дом-карбас.

Так как горный хребет Обром являлся конечной географической точкой этого путешествия, Матюшкин решил возвратиться в Нижнеколымск, несколько изменив свой прежний маршрут для большего охвата исследуемой местности.

На протяжении всего 70-дневного путешествия Матюшкин вел маршрутную съемку пройденного пути, делал геологические сборы, а спутник его, доктор Кибер, оказывал медицинскую помощь местному населению. Часть обратного пути, когда встали реки, им пришлось сделать на собачьих упряжках.

7

К Чаунской губе

Летом следующего 1822 года, в конце июня, начальник экспедиции поручил Матюшкину пройти и сделать опись области, лежавшей к северо-востоку от Колымы. В компании купца Бережного, собравшегося с вьючным караваном к Чаунскому заливу для поисков мамонтовой кости и меновой торговли с чукчами, Матюшкин отправился в путь.

Двигаясь все время на восток, путники часто были принуждены переправляться через быстрые ручьи и пробираться сквозь непролазную тайгу. Однажды, при переправе через небольшой ручей, они заметили огромный мамонтовый бивень, торчавший со дна. Судя по  его размерам, в нем было не менее двух с половиной пудов. Но за отсутствием пешней извлечь его из донного льда, в который он прочно вмерз, не удалось, и ценную находку пришлось оставить на месте.

Пробираясь через густой лес, путники увидели воздушное юкагирское кладбище, устроенное на сучьях величественных лиственниц. О древности захоронения говорили плахи гробов, носившие следы обработки каменным орудием.

Берега реки Погындены, которых удалось достигнуть каравану, представляли уже совершенно иной край с другим климатом: вместо однообразных серо-пепельных лиственниц и беспрерывных топких болот, здесь они увидели прекрасные зеленые лужайки, высокоствольные деревья, высокие берега, покрытые душистыми травами, а множество дикого лука дало приятную приправу к пище путешественников.

Отсюда караван направился к северу. На этом этапе они пересекли реку Филатову, протекающую между горными цепями, и достигли Шероховатого Камня, после чего подошли к реке Федотихе.

Здесь кончался высокоствольный лес и начинался ивовый кустарник, переходивший постепенно в стелющийся ерник. Близость океана давала себя чувствовать леденящими порывами ветра, туманом и снегопадом. На реке Березовой путешественникам выпала удача: Бережной снова нашел мамонтовый бивень, который на этот раз удалось извлечь из прибрежного откоса, а Матюшкин подстрелил жирного лебедя. Моряк считал эту добычу более ценной, чем находку своего спутника, потому что их запасы уже истощились и состояли из небольшого количества сухарей.

На следующий день им повезло еще больше: рано утром на привале их разбудил громкий крик стада диких гусей, плескавшихся невдалеке в озере. Это были линные гуси, не способные летать; собаке удалось их выгнать на берег, и людям каравана представился случай набить палками 75 птиц. Этот вид гусиной охоты, в сущности, мало чем отличался от массовой поколки оленей. Пополнив запасы гусятиной, караван отправился дальше. Матюшкин, пользуясь благоприятной погодой, спешил достигнуть морского берега. Взя в полуденную высоту солнца, он нашел, что они всего в 5 верстах от моря. И действительно, переправившись на правую сторону реки Березовой и перейдя цепь невысоких холмов, они увидели море.

„Твердый, блестящий, белый лед, - говорит Матюшкин, - покрывал море до краев горизонта, и только в заливах была вода. Ночью сильный ветер развел волнение и выбросил на берег огромные льдины. Холод был весьма чувствителен".

Далее путь каравана на восток продолжался вдоль побережья. Обходя болотистые устья многих ручьев и рек, впадавших в море, и занимаясь по пути гусиной и песцовой охотой, путешественники наткнулись на кладбище ископаемых животных: все пространство от подошвы земляного холма до самого морского берега, на расстоянии полуверсты, было усеяно костями.

Бережной, конечно, обрадовался этому открытию, надеясь, что тут-то он насобирает мамонтовой кости. Но оказалось, что здесь давно уже побывали промышленники и все бивни выбрали.

Тогда, возложив надежду на торговлю с чукчами, купец отправился разыскивать их стоянки.

Продолжая двигаться дальше, караван очутился, наконец, на холме, с которого в расстоянии верст ста на восток показались высокие горы Вайваннин, Гейла, Раутан и Шелагский мыс. Островерхие утесы, обрамлявшие восточные и южные берега Чаунской губы, ясно рисовались на горизонте, и Матюшкин мог запеленговать некоторые из них. Приближаясь к Чаунской губе, путники были свидетелями замечательного атмосферного явления, характерного для полярных стран.

Вот как описывает его сам Матюшкин: „С самого утра дул сильный восточный ветер. В полдень показалось прекрасное небесное явление, и проводники наши сочли его за предвестие непогоды: около солнца появились четыре побочных солнца, соединенных между собою радугами ярких цветов.

Кроме того, через само солнце и через два побочных проходила горизонтальная радуга, длиною около 80, а на оконечностях ее стояли перпендикулярно  к горизонту две небольших радуги с обратными, весьма слабыми цветами. Явление продолжалось два часа и потом исчезло. Ветер мало-помалу стих, а с тем вместе пошел снег и началась метель".

Едва исчез этот чудесный мираж Арктики, как путешественники натолкнулись на небольшое обсохшее озеро. На дне его лежал довольно толстый и гладкий слой льда, а на высоте от 4 до 6 футов над ним находился другой, пространство же между ними было пусто. Верхний слой был покрыт землею, на которой росла трава и местами стлался даже ерник. Тут Матюшкину естественно вспомнился случай, рассказанный ему начальником экспедиции Врангелем.

Когда тот ехал так же караваном через Якутию, направляясь к Нижнеколымску, ему пришлось следовать узкой долиной вдоль берега реки Догдо, впадающей в Яну. Осматривая окрестности, Врангель отстал от своих спутников, намереваясь догнать их по прямой дороге, казавшейся ему короче. Она вела через реку, по льду. Но едва отъехал он несколько шагов от берега, как лед проломился и лошадь исчезла под льдом... Несмотря на тяжелую шубу, Врангелю удалось во-время перескочить на твердый панцырь реки и пешком перейти на другую ее сторону.

Лошадь не показывалась из воды, и он полагал, что животное погибло. Но якуты-проводники, заметив его несчастье, со смехом поспешили к нему на помощь, уверяя, что сейчас извлекут коня. Когда они шестами разломали у берега лед, Врангель увидел свою лошадь свободно гулявшей под льдом, - оказалось, что речная вода вытекла и образовала между льдом и дном пустоту.

Находка Матюшкина была явлением того же порядка, с той лишь разницей, что речной лед разрушается в половодье, а здесь, на обсохшем озере, верхний ледяной слой, не растаяв однажды за короткое полярное лето, успел покрыться землей и даже растительностью.

Найдя Чаунскую губу свободной от морского льда, Матюшкин сделал заключение, что отмели, находящиеся при входе в нее, являлись для льда преградой. В море, недалеко от берега, он заметил уединенный дымчато-серый утес, похожий издали на корабль, идущий в пол-ветра. Матюшкин обошел всю губу и заснял очертания берега, положив их на карту.

Продвигаясь далее вдоль берега моря, Матюшкин пытался проникнуть в область кочевий, но скоро проводник признался, что совершенно не знает, где искать чукчей и их землю.

Не будучи подготовленным к походу в глубокое зимнее время, Матюшкин решил вернуться обратно в Нижнеколымск после шестинедельного похода к Чаунской губе. Так и не поторговав с чукчами, принужден был повернуть назад и Бережной.

На возвратном пути, идя другим маршрутом, караван попал все-таки в пределы чукотских кочевий: на берегу реки Тауншево он натолкнулся на чукчанское стойбище. Путники поспешили туда, но юрты оказались пустыми, хотя ветер не успел еще развеять пепел с мест кострищ.

Встречали они также становища и в других местах, видели домашних оленей, но, тем не менее, сами чукчи были неуловимы. Они скрывались при приближении купеческого каравана.

Путь через горную часть страны был тяжел и опасен, и караван несколько раз находился на краю гибели. К тому же и продовольствия осталось очень мало, а дикие олени, хотя и встречались, но были настолько осторожны при встрече с людьми, что мгновенно скрывались.

Несчастье всего этого похода состояло в том, что, поскольку хозяином каравана являлся Бережной, Матюшкину приходилось до известной степени подчиняться избираемому им маршруту. Такая зависимость была, конечно, следствием того, что врангелевская экспедиция не была достаточно обеспечена средствами, чтобы нанимать людей и содержать собственные караваны.

Выбранный маршрут оказался неудачным. Караван заблудился: вместо лесистых берегов Анюя, где путников ожидали защита от непогоды, жареные на вертеле гуси и жирная уха, он с большим трудом достиг подошвы высокого горного кряжа и остановился на небольшой равнине, поросшей травой. Дикий лук и какие-то коренья, вырытые сопровождавшими его якутами из мышиных нор, послужили всем единственной пищей.

Видя, что надо спасать людей, Матюшкин согласился вывести караван. По наблюдениям и предположениям Матюшкина, они находились в двух днях пути от Малого Анюя. На третьи сутки он обещал привести караван к реке. Эти три дня пути оказались самыми тяжелыми и самыми голодными.

Пока истомленные и голодные люди молча и угрюмо сидели на одном из привалов около костра, один из якутов отозвал Матюшкина в сторону и, показывая изпод полы одежды утку, которую, отстав от товарищей, случайно убил камнем, сказал ему: „Возьми, тайон, и съешь один, ты сильно устал". Матюшкин поблагодарил якута за его добросердечие и бросил утку в общий котел.

„Хотя похлебка наша была очень водяниста и каждому из нас досталось по самому незначительному кусочку утки, - вспоминал Матюшкин, - однако свежая пища несколько подкрепила наши силы. Зато, кроме перьев, от утки ничего не осталось: не только внутренности, даже кости ее были нами съедены".

Голод донимал людей каравана, и Матюшкин рисует тяжелое состояние своих спутников, не упоминая ни слова о том, как переносил он его сам.

Так добрались они до цепи высоких холмов, с трудом взобрались до их вершины, и тут перед их глазами развернулась обширная долина с разбросанными по ней группами деревьев.

„Как на море после долгого и трудного плавания, - говорит Матюшкин, - крик „Земля! Земля!" возбуждает радость и деятельность на корабле, так и здесь вид деревьев подействовал будто электрический удар на утомленных людей. „Лес ! Лес!" - раздалось со всех сторон, и мы радостно погнали лошадей вперед. Малый Анюй, а с ним и конец наших страданий, были недалеко". И действительно, в первом же озере , встреченном на пути, удалось в поставленную на ночь сеть поймать трех крупных и несколько мелких рыб. Лишениям путников пришел конец.

Подойдя к соединению Анюя с р. Шитучиной, спустили сеть. Через час сеть стала тонуть... Ее поспешили вытащить и нашли в ней до двухсот рыбин. Их варили, жарили, и, благодаря крепкому морозу, удалось даже заготовить строганину. В последующие ловы удалось за одну ночь выловить 800 рыбин, а еще через несколько дней - 2000 рыбин.

Такой обильный улов объяснялся тем, что караван вышел на Анюй как раз в то время, когда рыба, выходя из мелких притоков, промерзающих иной раз зимой до самого дна, ищет глубоких мест.

Весь улов путники не могли унести с собой, поэтому, помня весь ужа с голода, Матюшкин распорядился устроить склад мороженой рыбы для тех обитателей края, которые не будут иметь такой удачи.

На двух соседних лиственицах была построена сайба; в нее и было сложено около пяти тысяч рыб, которым, в виду наступивших морозов, не грозила порча. Подле сайбы поставили большой деревянный крест в качестве указателя.

Впоследствии два чуванца рассказали Матюшкину в Нижнеколымске, что целое семейство их соплеменников, выгнанное голодом на Анюй в поисках рыбы, не нашло ее, но, заметив крест-указатель, а по нему и сайбу с рыбой, питалось ею в течение нескольких месяцев. В свою очередь, в дальнейшем своем пути, найдя такую же сайбу с оставленным ушедшими чуванцами запасом меховой одежды, путники позволили себе взять из нее по меховой рубашке, паре рукавиц и сапог, оставив там в обмен достаточное количество табаку, пороха и свинца для пуль.

Здесь был поставлен второй крест, ребром перекладины указывавший направление к сайбе с рыбой. „Такие простые указатели попадаются весьма часто в странах, где кочуют сибирские народы, - замечает Матюшкин. - Несмотря на видимую недостаточность подобных указателей, они бывают совершенно понятны для туземцев и всегда достигают своего назначения".

Пересекая несколько раз Анюй, караван продвигался на запад и чем чаще встречал чукчей, тем больше выяснялось бедственное их положение: по берегам обоих Анюев и Колымы свирепствовал голод. Оленья охота и рыбные промыслы были осенью неудачны, и как анюйцы, так и колымчане с трепетом ждали наступления голодной зимы.

8

На плоту по Малому Анюю

Оставшееся до зимы время Матюшкин решил посвятить исследованию и описанию Малого Анюя до Нижнеколымска, на протяжении 500 верст.

Облегченно расстался он со своим случайным спутником Бережным и предпринял своеобразное плавание вниз по реке на плоту. Это т способ передвижения был совершенно новым для полярного путешественника. Из осиновых бревен, связанных ивовыми прутьями, построили плот, снабдив его двумя веслами с широкими лопастями. Наступил сентябрь, когда Матюшкин пустился в плавание на этом нескладном пловучем сооружении. На этот раз его спутником и лоцманом явился подросток-юкагир, за услуги которого он отдал его отцу свое ружье и огнеприпасы.

Парнишка был неплохим стрелком из лука и даже сумел сразить с плота стрелою дикого оленя, показавшегося на берегу. Привязав тушу оленя на буксир к плоту, продолжали плавание до скалы Черевок, около которой находилось летовье юкагиров. Но ни людей, ни огня здесь не оказалось, что было тем досаднее, что ни у Матюшкина, ни у парнишки не оказалось огнива. Пришлось провести зябкую ночь в пустом юкагирском балагане.

Плот оказался не только неудобным, но и мучительным средством передвижения: он не слушался весел, беспрестанно задевал з а камни и то вертелся среди реки, то шел кормою вперед. На крутых порогах плот зарывался в воду, и она окатывала пассажиров. При толчках то и дело приходилось падать на четвереньки, цепляться за мокрые бревна, чтобы не упасть в реку.

На третий лишь день они увидели на берегу дым и, радуясь, поспешили туда в надежде встретить людей. Не тут-то было: и здесь людей не оказалось, но зато в остатках костра, оставленного охотниками или рыбаками, нашлось несколько еще тлеющих угольков; они выручили исхолодавшихся и мокрых плотовщиков. Разведенный костер обогрел их, обсушил, дал возможность сварить оленину.

Дале е пошли места, уже знакомые Матюшкнну по предыдущему его путешествию с доктором Кибером: гора Обром, на которую он делал восхождение, еще далее - Плотбище и другие селения. Но тогда в них теплилась жизнь, а теперь от них веяло смертью: в опустевших хижинах гнездились лесные птицы, кругом рыскали голодные волки, а прежние обитатели их рассеялись по тундре в поисках пищи. Если кому-нибудь из них случалось подстрелить оленя, он съедался людьми без остатка, вплоть до шкуры, даже кости шли в пищу, так как их сушили и перетирали в муку. Таким образом даже голодному волку не оставалось чем попользоваться после человека.

В поселке Матюшкин встретил знакомую семью юкагира Коркина, еще в прошлом году гостеприимно угощавшего его и Кибера. Теперь этих людей нельзя было узнать, - до того они изголодались и истощали. Тем не менее, и на этот раз Коркин оказал Матюшкину помощь, предоставив в его распоряжение свой карбас вместо пришедшего в полную негодность плота. Опасаясь ледостава, Матюшкин торопился закончить свое путешествие. В поселке Молоткова он взял в карбас семь собак с нартой. Скоро они пригодились.

Когда начался ледостав и продвижение карбаса сделалось невозможным, путешественники построили на Русском острове, поросшем высокоствольным лиственным лесом, шалаш из шестов и ветвей. Это легкое сооружение они покрыли сверху слоем мха и снега и затем облили водой. По словам Матюшкина, „получилось  довольно прочное и теплое жилище", в котором и поселился бывший лицеист со своим юным лоцманом. А когда окреп лед на реке, стало возможным продолжать путь, на этот раз в собачьей упряжке. Не обошлось и без происшествия: пришлось выкупаться в проломе треснувшего льда; к счастью, все обошлось благополучно.

24 сентября вернулся Матюшкин в Нижнеколымск, совершив 94-дневное путешествие на лошадях, на плоту и на собаках.

9

В поисках неизвестной земли

Экспедиция Врангеля 1820-1824 годов, как известно, имела целью „осмотр берегов Ледовитого моря от Индигирки до залива Колючинского и отыскание предполагаемой неизвестной земли". Поиски ее велись с большой настойчивостью и производились с большим риском для жизни их участников.

Чукчанский старшина из Чаунского залива рассказывал Врангелю, что „между мысом Эрри (Шелагским) и Ир-Кайпио (Северным), близ устья одной реки, с невысоких прибрежных скал в ясные летние дни бывают видны на севере, за морем, высокие, покрытые снегом горы, но зимою однако же их не видно. В прежнее время, вероятно оттуда, приходили с моря большие стада оленей, но, преследуемые чукчами и волками, теперь они не показываются". По мнению старшины, виденные им с берега материка горы находятся не на острове даже, а на такой же обширной земле, как и его родина - Чукотка.

Эту-то землю и отыскивала экспедиция.

Всего ледовых рейдов было четыре. Самым дальним был тот, когда исследователи проникли на 250 верст к северу от материкового берега. Дальнейший путь преградили огромные полыньи, пересекавшие путь, чудовищные нагромождения торосов, рассол, покрывавший поверхность льда.

Более успешными по своим результатам были обследование и съемка Медвежьих островов, когда Матюшкин проявил большую настойчивость и старание. Так,  для описи Четырехстолбового острова он объехал его на нартах кругом, и позже по его описи была составлена карта этого острова со всеми его физико-географическими особенностями.

Матюшкин был незаменимым участником экспедиции. В отчете Врангеля часто встречаются фразы, вроде: „Накануне направил я Матюшкина на двух нартах с провизией на пять дней в северо-восточном направлении для исследований".

Врангель, описывая третий рейд по морскому льду, говорит, что, не решаясь продолжить путь дальше и намереваясь уже вернуться, он все же, „желая устранить причины упрека себе в поспешности (возвращения), поручил Матюшкину, на усердие и распорядительность которого можно было совершенно положиться, ехать в пустой нарте с двумя проводниками к северу с тем, чтобы более увериться: можно или нет проникнуть еще далее?"

Последний отправился 10 апреля.

Об этом рейде Матюшкина Врангель сообщает: „Он переходил через множество высоких, почти неприступных торосов, переправлялся через открытые полыньи и, несмотря на легкость пустой нарты, переехал еще только 10 верст в прямом северном направлении. Наконец, разломанный лед и открытое море перерезали ему дорогу. Здесь был он свидетелем явления, возможного только в полярных странах, с которым обыкновенный ход льда даже на величайших и быстрейших реках не имеет никакого подобия: Ледовитое море свергало с себя оковы зимы. Огромные ледяные поля, поднимаясь почти перпендикулярно на хребтах бушующих волн, с треском сшибались и исчезали в пенящейся пучине и потом снова показывались на изрытой поверхности моря, покрытые илом и песком.

Невозможно представить себе что-нибудь подобное сему ужасному разрушению. Необозримая мертвая, одноцветная поверхность моря колеблется; ледяные горы, как легкие щепки, возносятся к облакам; беспрерывный громовой треск ломающихся льдин смешивается с плеском бушующих волн, и все вместе представляет единственную в своем роде, ни с чем несравнимую картину. Итак, путь на север был нам отрезан. Возвращаясь, Матюшкин во многих местах не находил более следа своих саней и видел только большие пространства, покрытые водой". Так, со слов Матюшкина, живописал его ледовую разведку начальник экспедиции, воздержавшийся от нее сам.

Далее в его описании мы встречаем: „Апреля 19-го отправил я Матюшкина с поручением исследовать старые торосы и поискать еще прохода на север. Он возвратился с известием, что хотя и трудно, но возможно однако же проникнуть в сем направлении далее. Мы тотчас же собрались в путь".

„Матюшкин и штурман Козьмин 25-го апреля, рано по утру, отправились на одной легкой нарте искать прохода на восток".

Когда исследователи вернулись, наконец, из этого грудного рейда, то, - по словам Врангеля, - радостно поздравляли друг друга со счастливым окончанием трудов. „С истинным удовольствием исполняю я здесь сладостную для меня обязанность выражением искренней благодарности моим ревностным спутникам: мичману Матюшкину и штурману Козьмину за их неутомимое усердие в продолжение всей разведки. Только их деятельности и терпению обязан был я тем, что наши проводники, следуя их примеру, охотно и без ропота переносили все труды и опасности".

„Апреля 9-го, - записывает Врангель, - небо покрылось темными тучами; сильный западный ветер поднял метель; холод значительно усилился. Матушкин поспешил воспользоваться благоприятным временем [морозом] и поехал на трех нартах, с провиантом на 15 дней, к северу в море, а я с Козьминым и доктором Кибером, на четырех нартах, с запасом на 13 дней, продолжал опись берега".

„Апреля 23-го оставили мы мыс Ир-Кайпий, направили путь на запад и достигли на следующий день места, откуда Матюшкин предпринял путешествие по льду для отыскания предполагаемой северной земли. Здесь нашли мы большой деревянный крест, на котором была прибита записка Матюшкина, уведомлявшая нас, что огромные полыньи со всех сторон пересекали ему дорогу по морю, так что после многих тщетных попыток он принужден был обратиться назад, удалившись от берега не более, как на 16 верст".

Все эти факты свидетельствуют , что Матюшкин проявил необычайную энергию и большое мужество, когда проходил во время полярной экспедиции „вечный лед полунощных морей".

Но сказанным не ограничивалась роль Матюшкина в экспедиции. Как человек хорошо рисующий, он сделал целый ряд зарисовок полярных сияний. В „Прибавлениях" к путешествию Врангеля приложено 13 литографированных рисунков северных сияний, сделанных Матюшкиным с натуры карандашом. Кроме того, он составил весьма обстоятельное „Собрание слов чуванского и омокского языков".

10

Находки Матюшкина

Во время пребывания своего на Шелагском мысу Матюшкин встретился с тем же чукотским старшиной Камакай, который через переводчика рассказывал ему много занимательного о своей стране и народе и, в связи с этим, припомнил, что еще отец передавал ему, что в тундре, к востоку от устья Веркона, чукчи натолкнулись однажды на остатки хижины, построенной русскими, спасшимися с разбитого у этих берегов большого корабля. Чукчи нашли в ней несколько человеческих скелетов и черепов, обглоданных волками и песцами, а также немного провизии, табаку и большие паруса, которыми была обтянута вся хижина. Неподалеку от нее лежали наковальня и другие железные вещи.

Сведения эти заинтересовали, конечно, молодого моряка и вызвали в нем желание посетить тундру. И действительно, он нашел в указанном месте остатки хижины, которая по типу постройки могла принадлежать только русским. Повидимому, она не была построена наспех, а представляла собой прочное зимовье. Хотя Матюшкин не нашел каких-либо новых признаков для определения, когда и кто построил зимовье, но самое время (1764-1765 годы), когда, повидимому, случилось рассказываемое старшиной происшествие, привело его, знавшего историю исследований Арктики, к догадке, что здесь именно нашел свой конец смелый русский мореплаватель Никита Шалауров, посещавший в означенный период эту часть Ледовитого океана. Шалауров в своем упорном стремлении пробиться на восток и выйти в Тихий океан вторично обогнул Шелагский мыс, потерпел у пустынных берегов кораблекрушение и принужден был зимовать в четвертый раз за все многострадальное свое плавание.

Имя этого исследователя северо-восточного прохода было известно по всей Сибири и заняло прочное место в летописях полярных путешествий. Все говорило за то, что это зимовье было его последним приютом. Вторая находка Матюшкина была весьма оригинальна своим происхождением и местонахождением.

Однажды он отправился в пробный рейд на собачьей упряжке из острога в сторону тундры. Подражая окрикам каюров, моряк, вооруженный остолом (длинным шестом), гнал свою упряжку по плотной снеговой пелене тундры. Для свежих собак, не изнуренных еще походами, было пустяком пересечь равнину и доставить своего пассажира к опушке редколесья в 10 верстах от острога.

Это был лиственничный лес. Но он имел жалкий вид: худосочные, тонкие, с искривленными стволами деревца его вмерзли в тундровую топь. Проехать через этот лес призрачных, уродливых деревьев ничего не стоило. Наконец, что-то замелькало сквозь редкие стволы деревьев. Что-то черное, большое... Скалы в тундре?.. - Огромные гранитные валуны?..

Не может быть. Здесь, в тундре, нигде не видно было камней, валунов, скал.

Матюшкин направил упряжку к странным черным силуэтам в окружении серо-пепельных стволов лиственниц.

Приблизившись к ним, моряк, не веря своим глазам и помня о проказах полярных миражей, делающих иногда из мухи слона, стал угадывать в профиле этих силуэтов очертания корабельных корпусов... И действительно, подъехав к ним вплотную, он увидел два корабельных корпуса, находившихся неподалеку один от другого. Один из них был довольно крупным, другой поменьше. Они были похожи на туши черных китов, выброшенных на берег морским прибоем.

Привяза в собачьи упряжки к деревьям, моряк пошел осматривать кладбище кораблей. Один из них стоял на иле, поддерживаемый окружающими лиственницами, другой лежал на боку, но оба были в довольно хорошем состоянии и не носили следов разрушения, хотя рангоут их был поломан. На корме судов он прочел их названия: „Па...с" и „Я....а". Матюшкину, знавшему судьбу полярной экспедиции Биллинсгаузена-Сарычева, работавшей здесь за 50 лет до того, нетрудно было восстановить эти названия. Это были „Паллас" и „Ясашна" - корабли этой экспедиции.

Вдавив своей тяжестью зыбкий покров тундры, корабли покоились на подстилавшем ее слое вечной мерзлоты. Раскрытые люки зияли пустотой. То, что кузова кораблей не сгнили и не разрушились за истекшие полвека, объяснялось отсутствием в полярных областях бактерий, что позволяет древесине сохраняться очень долгие годы и превращаться не в прах, а в окаменелость.

Но как они сюда попали? Пока что это было загадкой.

Наступала колымская весна. Отшумели зимние пурги. Миновала стужа. Матюшкин с прибывшим в декабре Врангелем успели уже совершить санную экспедицию к Баранову Камню и Шелагскому мысу, пробыв в пути 57 дней и пройдя туда и обратно 1355 верст. Вернувшись в Нижнеколымск, они готовились к новым походам. Все жители острога рассеялись уже по лесам и тундрам на промыслы. В местечке оставались только два постоянных жильца: инвалид-казак и старуха-мещанка, встретившая, но обыкновению, моряков вкусным горячим пирогом. Своими услугами и заботами она старалась загладить у них воспоминания о только что пережитых трудах и лишениях.

10 мая пошел первый дождь, но вскоре после того выпал глубокий снег. 17 мая в местах, прогреваемых солнцем, показалась молодая трава, радуя глаз своей зеленью. 22-го тронулся по Колыме лед, сковывавший ее в том году 259 дней. Река вышла из берегов, - стала затоплять поселок и вынудила моряков оставить избу и переселиться со всеми собаками, вещами, снаряжением и припасами на ее плоскую крышу.

Здесь , привязав к астрономической башне карбас и ялик, как на уединенной скале среди бушующего моря,ожидали они конца наводнения. В случае угрожающей опасности при дальнейшем подъеме воды, решено было спасаться на карбасе и ялике на Пантелеевскую сопку, представлявшую даже при самой высокой воде надежное убежище. Обыкновенно перед уходом на летние промыслы жители Нижнеколымска выставляли все свое движимое имущество на крыши, и теперь на них можно было видеть ящики, бочонки, сани и прочую рухлядь. Казак-инвалид со старухой спасались на крыше избы, отстоявшей в недалеком расстоянии от „штаб-квартиры" моряков, с астрономической башни которой прекрасно видно было, что поделывали эти единственные постоянные обитатели поселка. У них тоже был челнок, плававший на привязи на уровне плоской крыши.

Инвалид не дремал. Наученный горьким опытом голодовок, он приспособился своей мережкой ловить рыбу, закидывая ее в „колымское море", широко разливавшееся по тундре и уходившее в безбрежную даль. Половодье - самое лучшее время для лова рыбы, и дед то и дело закидывал мережку, временами вытаскивая трепещущую серебром добычу.

Запасливые старики имели на своем „острове" топливо, поэтому, без опасения „спалить" избу, разводили костер и варили себе в подвешенном на треноге котле уху. Моряки, не евшие горячего уже три дня, завидовали находчивости деда и бабки.

И только теперь, невольно обозревая „море колымское" и видя всю мощь и силу разлива, они разгадали тайну кладбища кораблей.

В от так же случилось однажды весной наводнение, быть может еще более грандиозное. Суда биллингсовской экспедиции, стоявшие у Среднеколымска, сорвало с якорей и понесло вниз по Колыме.

Так, не разлучаясь, корабли плыли до Нижнеколымска, где их и занесло течением в сторону тундры. Зацепившись на исходе половодья за верхушки лиственичного леса, они остановились, а когда вода спала, то мирно опустились среди леса на землю. Здесь и нашли они свой вечный покой, никем не тревожимые и кем и забытые, в том самом положении, в каком нашел их зимой Матюшкин.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Прекрасен наш союз...» » Матюшкин Фёдор Фёдорович.