© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Муравьёв Артамон Захарович.


Муравьёв Артамон Захарович.

Сообщений 1 страница 10 из 19

1

АРТАМОН ЗАХАРОВИЧ МУРАВЬЁВ

(12.10.1793 - 4.11.1846).

Полковник, командир Ахтырского гусарского полка.

Из дворян. Родился в Петербурге. Крещён 15.10.1793 в церкви Св. Косьмы и Дамиана при Артиллерийском лазарете.

Отец - Захар Матвеевич Муравьев (1759 - 14.01.1832, похоронен при церкви с. Белое Лужского уезда), артиллерийский офицер, впоследствии действительный статский советник; мать - Елизавета Карловна Поссе (1.05.1760 – 7.12.1815).

Воспитывался в Московском университете с 1809, затем в Московском учебном заведении для колонновожатых. В службу вступил колонновожатым - 5.08.1811, прапорщик квартирмейстерской части с откомандированием в Дунайскую армию к адмиралу Чичагову - 24.01.1812, участник Отечественной войны 1812 (при преследовании французских войск), командирован в Петербург - 14.12.1812 и переведён затем в Западную армию адъютантом М.Б. Барклая-де-Толли.

Участник заграничных походов (Бауцен, награждён орденом Анны 4 ст.; Дрезден, Кульм, награждён орденом Владимира 4 ст. с бантом; Лейпциг, Париж, награждён прусским орденом За заслуги и знаком прусского железного креста), подпоручик - 26.02.1813, поручик - 4.10.1813, штабс-капитан - 18.03.1814, переведён в Кавалергардский полк - 6.05.1814, вернулся в Петербург - 18.10.1814, назначен адъютантом к генерал-лейтенанту, генерал-адъютанту гр. де Ламберту - 7.06.1815.

Командирован во Францию к оккупационному корпусу гр. М.С. Воронцова, где и оставался до 1818, ротмистр - 6.07.1818, полковник - 14.07.1820, командир Ахтырского гусарского полка - 12.12.1824 (местечко Любар, дивизионный штаб - Бердичев).

Член Союза спасения (1817), Союза благоденствия и Южного общества.

Приказ об аресте - 27.12.1825, арестован в Бердичеве в штабе начальника 3 гусарской дивизии Ф.В. Ридигера - 31.12.1825, доставлен в Петербург на главную гауптвахту - 8.01.1826, в тот же день переведён в Петропавловскую крепость («посадить по усмотрению и содержать строго, дав писать») в №1 бастиона Зотова, потребован Николаем I на личный допрос 17.01.1826, возвращён в тот же день с предписанием заковать («присылаемого злодея Муравьёва Артамона заковать и содержать как наистроже»), раскован - 30.04.1826.

Осуждён по I разряду и по конфирмации 10.07.1826 приговорён в каторжные работы вечно. Отправлен закованным в кандалы в Сибирь - 21.07.1826 (приметы: рост 2 аршина 8 3/4 вершков, «лицом бел, полнолиц, глаза карие, нос средний, острый, волосы на голове чёрные с сединами, на бороде тёмнорусые, бороду и усы бреет, корпусом дороден, имеет небольшую рану на левой ноге ниже бедра, на правой руке проколото порохом Vera, что означает имя жены его»), срок сокращён до 20 лет - 22.08.1826.

Доставлен в Иркутск - 27.08.1826, вскоре отправлен в Александровский винокуренный завод, возвращён оттуда в Иркутск - 6.10, отправлен в Благодатский рудник - 8.10.1826, прибыл туда - 25.10.1826, отправлен в Читинский острог - 20.09.1827, поступил туда - 29.09, прибыл в Петровский завод в сентябре 1830, срок сокращён до 15 лет - 8.11.1832, до 13 лет - 14.12.1835.

Ходатайства сестры гр. Е.3. Канкриной 24.06.1837 и 5.07.1839 о назначении его рядовым на Кавказ отклонялись.

По отбытии срока каторги (10.07.1839) в августе 1839 обращён на поселение в с. Елань Бадайской волости Иркутской губернии, с разрешения генерал-губернатора В.Я. Руперта прибыл в Иркутск для лечения в ноябре 1839 впредь до перевода в другое место ссылки, разрешено перевести в с. Малую Разводную - 27.01.1840, отправлен туда из Иркутска в марте 1840, умер там и был похоронен в церковной ограде с. Большая Разводная (при затоплении этого селения Иркутским морем в 1952 прах перенесён на Лисихинское кладбище в Иркутске).

Жена (с 2.11.1818) - Вера Алексеевна Горяинова (1.06.1790 - 31.05.1867, СПб., Тихвинское кладбище Александро-Невской лавры).

Дети:

Никита (9.08.1820 – 28.03.1832, СПб., Тихвинское кладбище Александро-Невской лавры);

Александр (12.09.1821 – 13.06.1881, похоронен в Череменецком монастыре Лужского уезда), действительный статский советник; женат на Екатерине Фёдоровне Энгельгардт (1820-е – 17.01.1911);

Лев (7.05.1823 – 17.06.1831, СПб., Тихвинское кладбище Александро-Невской лавры).

Брат - Александр (22.09.1794 – 1842), генерал-лейтенант, командир дивизии.

Сёстры:

Екатерина (16.10.1795 – 10.09.1879), замужем за графом (с 1829) Егором Францевичем Канкриным (26.11.1774 – 9.09.1845), генералом от инфантерии, министром финансов (1822-1844);

Мария (15.10.1796 – рубеж 1800-х);

Елизавета (13.02.1798 – 15.07.1801).


ВД. XI. С. 89-132.  ГАРФ, ф. 109, 1 эксп., 1826 г., д. 61, ч. 34.

2

Души высокое стремленье...


С батецкой землёй новгородского края связаны многие страницы истории России. Как известно, в имении Большие Теребони родился и провёл свои детские годы будущий декабрист Артамон Захарович Муравьёв. О жизненном пути этого человека рассказывает библиограф-краевед районной библиотеки Ольга Фролова:

- Личность Артамона Муравьёва, несомненно, представляет значительный интерес. Он был отнюдь не рядовым участником движения декабристов. С его именем связан ряд важнейших, ключевых моментов в истории тайных обществ.

Происходил Артамон Захарович из многочисленного старинного рода, ведущего своё начало с XVI века и давшего своей стране немало талантливых военачальников, государственных деятелей, религиозных и светских просветителей. Не случайно образование и воспитание он получил в кругу своих родственников. Первое - в школе колонновожатых Н. Н. Муравьёва, давшей хорошие знания в области математики и военных наук, которые позволили ему стать «дельным офицером». Второе - в доме его тётушки Екатерины Фёдоровны, вдовы товарища министра просвещения, писателя М.Н. Муравьёва, где он получил склонность к литературе, политическим учениям и обострённое чувство справедливости. Патрио­тическое воспитание довершила Отечественная война 1812 года. За боевые заслуги он был награждён орденами Святой Анны, Святого Владимира и прусским орденом «За заслуги». В составе оккупационного корпуса М.С. Воронцова до 1818 года Артамон Муравьёв находился во Франции, где на практике познакомился с некоторыми немыслимыми в то время в России политическими институтами и общественными отношениями.

Его возвращение на родину совпало с периодом интенсивной деятельности тайных обществ, поиском молодыми реформаторами путей и форм грядущих преобразований. И Артамон, благодаря своему родству с наиболее деятельными участниками этой работы, сразу оказался в гуще событий.

Личная жизнь также складывалась удачно. 2 ноября 1818 года Артамон Муравьёв женился на Вере Алексеевне Горяиновой, дочери действительного статского советника А.А. Горяинова. Венчание состоялось в Троицкой церкви с. Нерядова, родового имения Горяиновых в Ростовском уезде. Летом 1820 года у Артамона и Веры Муравьёвых родился первенец, названный Никитой (по-домашнему Никоша), в 1821 году - Александр, в 1823 году - Лёвушка.

Ощущение причастности к грандиозным событиям, изменяющим мир, сформированное у многих молодых людей его поколения участием в военных кампаниях и усиленное приверженностью к романтической литературе, в чём сам Муравьев признавался в письмах к жене, предопределило его вступление в тайное общество.

12 декабря 1824 года Артамон Муравьёв был назначен полковым командиром Ахтырского гусарского полка, стоявшего в местечке Любары под Киевом. В январе 1825 года он отправился к месту нового назначения и по прибытии встретился с членами Южного общества, прежде всего с Сергеем Муравьёвым-Апостолом, который «говорил ему откровенно обо всём, к обществу относящемся».

Особенности характера (пылкость, порывистость, некоторая склонность к рисовке) и склад мышления (более импульсивный, чем философский) определили место Артамона Муравьёва в декабристском движении - не столько мыслителя, сколько побудителя к активным действиям (планы цареубийства, скорейшего выступления).

Судьба распорядилась так, что в декабре 1825 года Артамону Захаровичу Муравьёву была отведена одна из главных ролей в событиях, связанных с вооружённым восстанием на юге. В качестве командира Ахтырского гусарского полка он оказался в числе наиболее влиятельных деятелей Южного общества. Однако, проанализировав кардинально изменившуюся ситуацию после подавления восстания на Сенатской площади, он решил отказаться от участия в открытом вооружённом выступ­лении, считая, такое выступление обречённым на поражение. Он не счёл возможным в сложившихся обстоятельствах жертвовать жизнью солдат и офицеров.

Артамон Захарович Муравьёв был арестован одним из первых как участник тайных обществ. Это произошло в Бердичеве 31 декабря 1825 года. На следующий же день его жена Вера Алексеевна получила записку: «Мой ангел, будь спокойна, надейся на Господа, который по божественной своей доброте не оставляет невинных. Береги себя ради детей, а я буду жить только ради тебя».

Спустя восемь дней Муравьёва доставили в Петербург, в Петропавловскую крепость. В «Росписи государственным преступникам, приговором Верховного уголовного суда осуждённым к разным казням и наказаниям» среди причисленных к первому разряду «осуждённых к смертной казни отсечением головы» значился и Артамон Муравьёв. Император Николай I приговор смягчил - Муравьёву было определено двадцать лет каторги и последующее поселение. 21 июля 1826 года Артамон Захарович, закованный в кандалы, был отправлен в далёкую Сибирь.

Вот как описывались приметы каторжника: «Лицом бел, полнолиц, глаза карие, нос средний, острый, волосы на голове чёрные с сединами, на бороде тёмно-русые, бороду и усы бреет, корпусом дороден, имеет небольшую рану на левой ноге, ниже бедра, на правой руке проколото порохом Vera, что означает имя жены его».

Каторга и поселение в Сибири стали новым этапом жизни А.З. Муравьёва. В этот период он был верным и заботливым товарищем, всегда готовым прийти на помощь. Предпочитал конкретные, рукотворные дела: работал за токарным станком, присланным женой, и помогал доктору Вольфу в изготовлении необходимых на каторге лекарств, пытался организовать предпринимательское производство по заготовке омуля и был великолепной сиделкой для всех заболевших на поселении товарищей.

Чувство вины перед родными за лишения, которые принесло им его осуждение, разлука с женой и сыновьями, смерть двоих из них, которую он вынужден был пережить вдали от близких, в значительной мере изменили его внутренний мир. Привычно-обиходное отношение к религии, свойственное воспитанным на просветительской литературе людям первой четверти XIX века, сменилось глубокой религиозностью, стремлением постичь тот урок, который, как ему казалось, послало Провидение. И все же, несмотря на все превратности, горести и тяжёлую болезнь, Артамон Захарович сохранил природное жизнелюбие, доброе отношение к окружающим и запомнился всем, кто с ним встречался в Сибири, добродушием, весёлым зара­зительным смехом, в том числе и над самим собой, готовностью прийти на помощь всем нуждающимся в этом. Скончался Артамон Захарович Муравьёв 4 ноября 1846 года и был похоронен в селе Большая Разводная рядом с А. П. Юшневским.


Жена Артамона Муравьёва - Вера Алексеевна прожила долгую жизнь (1790-1867). В последние годы она жила замкнуто, часто болела, большую часть времени проводила в имении Теребони в верховьях реки Луги, где прошли счастливые годы её жизни в кругу семьи. После смерти мужа она устроила во флигеле дома в Теребонях домовую церковь. Похоронили Веру Алексеевну на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры рядом с детьми Львом и Никитой и матерью М.И. Горяиновой.

В 1952 году при строительстве Иркутской ГЭС прах Артамона Захаровича Муравьёва был перенесён на Амурское (Лисихинское) кладбище Иркутска. На мемориальных досках памятника написано: «Декабрист Муравьёв Артамон Захарович, полковник гусарского полка, член Южного тайного общества. Умер 4 ноября 1846 г.». «Здесь покоится прах Артамона Захаровича Муравьёва, скончавшегося 4 ноября 1846 года на 53 году от рождения. Помяни мя, Господи во царствии твоём».

В Иркутском историко-мемориальном музее декабристов хранится гипсовый бюст одного из сыновей декабриста. Он передаёт черты мальчика-подростка с лицом, лишённым характерной детской округлости, с наметившимся кадыком, развитыми ключицами. Можно предполагать, что в скульптурном бюсте запечатлён облик двенадцатилетнего Никиты Артамоновича Муравьёва (1820–1832). Посмертный скульптурный его портрет выполнен в Санкт-Петербурге после 28 марта 1832 года. Скорее всего, время его изготовления приходится на 1833 год. В 1924 году бюст поступил в собрание Иркутского музея Революции, затем был передан на хранение в Иркутский крае­ведческий музей. Сейчас бюст отреставрирован и экспонируется в Доме-музее Трубецких в Иркутске. При переносе захоронения А.З. Муравьёва в 1952 году археологи также изъяли из могилы и передали в Иркутский краеведческий музей нательный образок и медальон Муравьёва. Они и сейчас там хранятся.

3

Из истории деревни Большие Теребони...

Батецкая деревенька Теребони – настоящий заповедник. Природный и культурный одновременно. Именно здесь сохранилась первозданная природа – уникальные липы. Наименование Теребони, вероятно происходит от слова «теребити». Раньше под этим действием подразумевали «разминание и расчёсывание льна».  И действительно, одним из основных занятий местных жителей было выращивание льна.

Одно из наиболее значимых и известных не только на Новгородчине, но и далеко за их пределами историческое памятное место – имение декабриста Артамона Захаровича Муравьёва, которое является визитной карточкой деревни.

Образование рода Муравьёвых связано с завоеванием Новгорода великим княжеством Московским. Иван III, желая обезопасить себя от непокорных новгородцев, выселил их в подмосковные земли, а на новгородских землях поселил своих служивых людей. Поместья были розданы в пожизненное владение, и передача их по наследству осуществлялась только в том случае, если помещик-наследник принимал все служебные обязанности своего предшественника. Поместья были свободны от налогов, но зато на них лежала наиболее ответственная повинность - государева служба. Так на земле Новгородской появились два брата Иван Муравей и Есип Пуща, ставшие впоследствии родоначальниками фамилий Муравьёвых и Пущиных.

В 1582 году  имением Большие Теребони и мызой Малые Теребони владел Ждан Степанович Муравьёв. Известно. Что его двоюродный брат Иван Никитич Муравьёв погиб в 1611 году при взятии Новгорода шведами, а другой двоюродный брат Григорий Никитич, был ладожским воеводой и умер в 1626 году.

Затем усадьба находилась во владении старшей линии Муравьёвых.

В 1781 году усадьбой владел Семен Саввич Муравьев. Усадьба располагалась на левом берегу реки Луга. На территории усадьбы стоял деревянный господский дом с «плодовитым садом». В селе Большие Теребони было 24 двора, жителей мужского пола - 57, женского пола - 54; под усадьбу было занято 6 десятин земли.

В конце XVIII века Семен Саввич Муравьев, переезжая в Тамбовское имение, продал Большие Теребони своему родственнику Захарию Матвеевичу Муравьёву.

Дом в усадьбе был деревянным, одноэтажным с красивым фасадом в 13 комнат; в одной комнате было панно с мифологическими сюжетами. В доме находилась значительная библиотека в несколько тысяч томов; имелись бюсты из гипса графини Екатерины Захаровны Канкриной, урождённой Муравьёвой, братьев декабриста Льва и Никиты в отроческом возрасте и модель памятника гр. М.Н. Муравьёва-Виленского (бронза); портреты масляными красками, в копиях Николая Назарьевича Муравьева, декабриста Сергея Ивановича Муравьёва-Апостола, А.З. Муравьёва. Меблировка в гостиной была выдержана в стиле ампир.

Время не пощадило этого памятника старины. В 1944 году немцы при отступлении разграбили и сожгли дом, разрушили каменные хозяйственные строения.

До настоящего времени от усадьбы сохранились остатки фундамента жилого дома, хозяйственного двора, церковь Казанской иконы Божьей Матери, построенная в 1904 году на месте флигеля, сооруженного в память декабриста Артамона Захаровича Муравьёва.

Церковь состоит из трех объёмов: центральный куб, алтарь и колокольня. Перекрытия в центральном кубе и апсиде сводчатые, в колокольне - плоские, деревянные. Церковь бесстолпная. Хоры поддерживаются двумя чугунными фигурными столбами. Шатры на колокольне и главе основного куба выполнены из досок и обшиты железом. Здание выполнено в красном кирпиче с расшивкой швов, стены не оштукатурены. Декор фасадов выполнен в «ложнорусском» стиле. Фасады членятся на три части лопатками и декоративными арками. Под карнизом идёт арматурный пояс. Апсида пятигранная, углы подчеркнуты лопатками, на скошенных гранях выложены восьмиконечные кресты.

Однорядная аллея красавиц-лиственниц обозначает северную границу обширной и благоустроенной когда-то усадьбы.

Сохранились отдельные элементы планировки усадьбы: круглая площадка перед фундаментом дома. По её краю проходит подъездная аллея. В центре площадки - гранитный пьедестал скульптуры в обрамлении кустов сирени. За домом, по оси от центра - круглая беседка из лип.

Библиограф-краевед информационно-методического отдела ЦБ О.И. Фролова

4

Декабрист Артамон Муравьёв

Т.Г. Любарская

Артамон Захарович Муравьёв - один из заметных, выдающихся деятелей движения декабристов. Он принадлежал к числу наиболее решительно настроенных членов Южного общества, выступавших за немедленное начало "действий". На всех этапах жизни тайного общества он принимал участие в разработке планов открытого выступления и государственного переворота.

Судьба распорядилась так, что в декабре 1825 г. А.З. Муравьёву была отведена одна из главных ролей в событиях, связанных с вооружённым восстанием на юге. В качестве полкового командира Ахтырского гусарского полка, располагавшегося в непосредственной близости от Черниговского полка, он по своему служебному положению и по роли, которую себе избрал, оказался в числе наиболее влиятельных деятелей Южного общества. От позиции А.З. Муравьёва во многом зависел ход восстания.

Однако, проанализировав кардинально изменившуюся ситуацию после подавления восстания на Сенатской площади, он принял решение отказаться от участия в открытом вооружённом выступлении, считая такое выступление обречённым на поражение. Он не счёл возможным в сложившихся обстоятельствах жертвовать жизнями солдат и офицеров вверенного ему полка.

Несмотря на его отказ от участия в открытом выступлении против правительства и на его "раскаяние", император в полной мере оценил деятельность Муравьёва-заговорщика. А.З. Муравьёв был осуждён по I разряду на максимальный срок каторжных работ.

Каторга и поселение в Сибири стали новым этапом жизни А.З. Муравьёва. В этот период он проявил лучшие черты своей личности. Был верным и заботливым товарищем, всегда готовым на действенную помощь.

В Сибири А.З. Муравьёву пришлось пережить тяжёлые испытания. Ему суждено было потерять двух сыновей, умерших от тяжёлой болезни в малолетнем возрасте. С женой и единственным оставшимся в живых сыном судьба так и не подарила ему встречу. С течением времени жизненный опыт и тяжёлый груз личных переживаний изменили характер декабриста. От прежнего радикализма, резкости в суждениях, ярких эмоциональных проявлений он пришёл к умудрённости, душевному спокойствию, стремлению помочь людям. Сибирская жизнь А.З. Муравьёва - яркий пример стоического противостояния человека тяжёлым ударам судьбы.

Изучение личности и биографии А.З. Муравьёва представляет несомненный интерес для исследователей декабризма. Он не являлся руководителем тайных обществ, не принадлежал к числу их идеологов, но вместе с тем не был и рядовым участником движения декабристов. С его именем связан ряд важнейших, ключевых моментов в истории тайных обществ: "Московский заговор" 1817 г., совещания в Лещинском лагере, "Белоцерковский план" открытого выступления осенью 1825 г., события декабря 1825 г. на юге, связанные с восстанием Черниговского полка.

Личность А.З. Муравьёва была сложна и неоднозначна. С одной стороны, это был человек энергичный, решительный, страстно увлечённый идеями преобразования государственного строя, готовый следовать "до конца" за лидерами заговорщиков. По признанию И.Д. Якушкина, у людей декабристского поколения "было столько избытка жизни при тогдашней её ничтожной обстановке, что увидеть перед собой прямую и высокую цель почиталось уже блаженством <...>". Это воодушевление двигало поступками многих современников.

В то же время, как показал ход событий, А.З. Муравьёв, человек живой, импульсивный, в сложившихся критических обстоятельствах повёл себя соответственно представлениям о целесообразности и допустимости своих действий, а не раз и навсегда усвоенным идеям.

Эти черты его личности и обусловили в конце декабря 1825 г. его отход от прежнего радикализма.

Исследователи общественной жизни европеизированного дворянского общества александровской эпохи отмечали "двойственность" в поведении передовых людей начала XIX века как характерную особенность, а также то, что людям той поры были свойственны гражданственность, увлечение философией эпохи Просвещения, культ дружбы. Лучшие люди той эпохи старались следовать "античным образцам" в поступках и манере поведения в обществе, были склонны к "театрализации" повседневной жизни. Романтизм с его делением на "низкую" и "высокую" сферы был основой их поведения.

Группе передовых людей начала XIX века (участникам тайных обществ), к которой принадлежал А.З. Муравьёв, были свойственны особенно напряжённые поиски решения вопросов дальнейшего развития России, которые подчас заставляли менять высказанное мнение на противоположное. Немалую роль при принятии решений играли христианские представления о добре и зле и дворянский кодекс чести, вступавшие порой в неразрешимое противоречие с политической необходимостью.

Ответов на многие вопросы не существовало - их ещё предстояло найти: ещё не было соответствующего исторического опыта. Все эти характерные черты времени, особенности мировоззрения и поведения людей декабристского поколения были присущи А.З. Муравьёву и влияли на его поступки.

До настоящего времени не существует подробного исследования, специально посвящённого А.З. Муравьёву. Многие поступки декабриста не нашли ещё убедительного истолкования в научной литературе. До сих пор отсутствует полноценный анализ его сложной, двойственной личности.

Единственное в историографии исследование биографии и личности А.З. Муравьёва - статья М.В. Муравьёва "Декабрист Артамон Захарович Муравьёв" - опирается на сравнительно узкий круг источников. В основном это семейные предания (которым автор доверяется полностью) и небольшое количество писем, попавших в поле зрения исследователя. Вне поля зрения остались материалы следствия 1825-1826 гг. и большая часть документальных материалов фонда А.З. Муравьёва (ИРЛИ).

В результате выводы автора часто недостаточно аргументированы, а в некоторых случаях и ошибочны. Так, например, отказ А.З. Муравьёва принять участие в восстании Черниговского полка в конце декабря 1825 г. он объясняет "слабохарактерностью" декабриста, опираясь на мнение его жены в письме от 22 января 1826 г. к великому князю Михаилу Павловичу, приложенном к статье.

Однако при сопоставлении имеющихся в нашем распоряжении источников становится ясно, что решение декабриста скорее было обусловлено многолетним опытом военного и нравственным выбором: не рисковать чужими жизнями в сложившихся обстоятельствах.

Интерес к яркой фигуре А.З. Муравьёва возник уже в конце XIX века, когда появились первые воспоминания, записки декабристов и их современников, статьи, изданные в России.

В приобретённом в 1918 г. Российской академией наук для Пушкинского Дома архиве журнала "Русская старина" находились и документы А.З. Муравьёва. Это свидетельствует о том, что его судьбой интересовался издатель журнала М.И. Семевский. Интересовался биографией декабриста и известный исследователь П.Е. Щёголев. В его фонде хранится сопроводительная записка, адресованная кому-то из коллег, с просьбой "пачку бумаг возвратить через 1-2 недели" и приписка: "Нужны для Артамона Муравьёва". Очевидно, написание работы о декабристе было в планах П.Е. Щёголева.

В последующие годы биографией А.З. Муравьёва заинтересовались историки, занимавшиеся сибирской ссылкой. По ценности собранных документальных материалов для воссоздания биографии декабриста работы Б.Г. Кубалова, Б.И. Николаевского, С.Н. Чернова остаются непревзойдёнными и поныне.

Самое пристальное внимание на А.З. Муравьёва обратила М.В. Нечкина во время подготовки к изданию документов Следственной комиссии и Верховного уголовного суда над декабристами. Работа со следственными делами декабристов позволила ей опубликовать исследование об Обществе соединённых славян, где она впервые подробно и обстоятельно восстановила ход событий второй половины 1825 - января 1826 гг. на юге.

Разумеется, в центре внимания исследователя оказались главные участники вооружённого восстания на юге Сергей Муравьёв-Апостол и Михаил Бестужев-Рюмин. Однако, понимая, что "многие пути скрестились у порога Артамона", его роль в событиях М.В. Нечкина рассматривает особенно подробно. В её статье о Союзе спасения А.З. Муравьёву также отведено значительное место.

В монографии "Грибоедов и декабристы" М.В. Нечкина подробно остановилась на свидании А.С. Грибоедова в июне 1825 г. с декабристами. Ещё ранее П.Е. Щёголев, а затем и Нечкина, сопоставив источники, пришли к выводу, что встреча Грибоедова с С.И. Муравьёвым-Апостолом, С.П. Трубецким и М.П. Бестужевым-Рюминым не была случайной. М.В. Нечкина отметила, что свидание А.С. Грибоедова с декабристами в Киеве устроил А.З. Муравьёв, его университетский товарищ. По мнению автора, участники киевских встреч хотели посвятить Грибоедова в "большой план революционного выступления, белоцерковский план" и предложить ему уговорить Ермолова с его Кавказским корпусом принять в нём участие.

Большой вклад в понимание особенностей личности, поступков и мировоззрения А.З. Муравьёва внесла публикация его следственного дела.

В монографии "Движение декабристов" М.В. Нечкина также отвела одну из центральных ролей в событиях на юге в 1825 г. Артамону Муравьёву. Более того, историк посчитала его неучастие в восстании Черниговского полка в конце декабря 1825 г. одной из главных причин поражения восстания на юге.

Критически оценил позицию А.З. Муравьёва в декабре 1825 г. и И.В. Порох, посвятивший статью восстанию Черниговского полка. Автор статьи обвинил декабриста в том, что тот "способствовал разрушению плана выступления". И.В. Порох также счёл, что попытка первого биографа М.В. Муравьёва реабилитировать А.З. Муравьёва "не выдерживает критики".

Однако необходимо отметить, что в оценке роли Артамона Муравьёва в событиях на юге в конце декабря 1825 г. исследователь в основном опирался на "Записки" И.И. Горбачевского и не попытался сопоставить их с другими источниками (например, следственными материалами), чем существенно упростил ситуацию.

Отказ А.З. Муравьёва поднять Ахтырский гусарский полк и действовать вместе с Сергеем Муравьёвым-Апостолом в конце декабря 1825 г. вызвал осторожный, но тяжёлый упрёк Н.Я. Эйдельмана в том, что декабрист "раскаялся ценою более дорогой, чем его жизнь".

Из исследований последнего времени, посвящённых движению декабристов и александровской эпохе, необходимо выделить работы нескольких авторов, которые касаются личности А.З. Муравьёва. Характеристики особенностей его психологии, оценки его поступков в них весьма схожи. А.З. Муравьёв, по мнению авторов современных исследований, человек экзальтированный, "с гипертрофированным воображением", склонный "к позе" и "театральности поведения", пылкий и горячий только на словах.

Все отмеченные в данных работах черты действительно были в той или иной степени свойственны этому декабристу. Однако ими далеко не исчерпывался его сложный и противоречивый характер. Авторы работ, посвящённых общим проблемам освободительного движения, давая характеристику декабристу, опирались в основном на опубликованные материалы следственного дела. В их задачу не входило давать исчерпывающую характеристику его личности и привлекать для этого весь корпус имеющихся источников, как опубликованных, так и неопубликованных.

Введение в научный оборот эпистолярного наследия декабриста позволит глубже разобраться в особенностях его личности, мотивации тех или иных поступков. В письмах мы видим человека глубокого искреннего и честного, готового прийти на помощь в трудный момент любому своему товарищу. И в то же время во все периоды жизни он не лишён склонности к эффектной позе и некоторой экзальтации.

Так, желая помочь выходящим на поселение узникам, он, не думая о последствиях, берёт деньги в долг у более состоятельных товарищей и в последние годы пребывания в Петровском Заводе испытывает душевные страдания в связи с материальными трудностями, так как понимает, что отдать долги сможет, только обратившись за помощью к родственникам. Из писем, обращённых к жене, мы видим, как он мучается угрызениями совести, понимая, что вводит её в непредвиденные, а подчас и непосильные расходы.

Благодаря сохранившимся письмам декабриста, мы можем с уверенностью сказать, что даже в годы тяжёлых испытаний, посланных судьбой, фальшь и подлость, которые приписывались Артамону Захаровичу некоторыми авторами, не являлись его душевными качествами. Во все периоды нелёгкой жизни он был человеком честным, благородным и добрым, расплатившимся за искренние увлечения молодости, как и его товарищи, всей своей жизнью.

Эпистолярное наследие декабриста - ценный, но не исчерпывающий источник. А.З. Муравьёв не вёл дневников, не оставил публицистических, художественных произведений. Поэтому мы, видимо, никогда не сможем составить полного представления о его политических взглядах, его мировоззрении в разные периоды жизни. Нам остаётся сопоставить имеющиеся в нашем распоряжении свидетельства и по возможности точнее воссоздать образ декабриста.

Вторую группу источников составляют материалы следствия над декабристами - как опубликованные, так и неопубликованные, использованные исследователями не в полной мере. Следственное дело А.З. Муравьёва невелико, но заключенные в нём показания, написанные им собственноручно, составляют существенную часть его наследия.

Однако необходимо отметить, что в предисловии к тому, содержащему следственное дело декабриста, М.В. Нечкина допустила неточность, утверждая, что Артамон Муравьёв был назначен командиром Ахтырского гусарского полка "ещё в июле 1820 г. и к моменту предполагавшегося выступления командовал полком уже шестой год и отлично его знал".

Между тем в опубликованном в этом же томе формулярном списке значится, что Артамон Муравьёв действительно получил чин полковника 14 июля 1820 г., но продолжал служить в Кавалергардском полку. Командиром Ахтырского гусарского полка он был назначен 12 декабря 1824 г., что существенно меняет вывод о мотивации его отказа от участия в восстании в конце декабря 1825 г.

Третья группа источников - материалы генеалогического и биографического характера. Сюда можно отнести документы дела о дворянстве Муравьёвых, дающие разнообразные биографические сведения, а также документы о содержании декабристов в Петропавловской крепости.

Четвёртая группа источников - это письма, записки, мемуары товарищей по тайному обществу, родственников, знакомых.

Ценным источником для воспроизведения подробностей жизни А.З. Муравьёва на поселении являются опубликованные в 1982 г. письма М.К. Юшневской к И.И. Пущину. Здесь же необходимо отметить публикацию писем братьев А.И. и П.И. Борисовых, деливших с А.З. Муравьёвым радости и невзгоды жизни на поселении. В большей части томов письменного наследия декабристов издаваемой в Иркутске серии "Полярная звезда" упоминается этот добрый и весёлый человек, пользовавшийся всеобщей любовью и уважением.

Существенно обогатил представление о мировоззрении А.З. Муравьёва опубликованный в 1965 г. перечень сохранившейся части книг из его библиотеки.

Иконография А.З. Муравьёва невелика. Выполненные неизвестным художником парадные портреты из собраний Государственного Эрмитажа и ИРЛИ относятся к периоду до декабря 1825 г. С одного из этих портретов художником Ю. Шюблером была сделана гравюра на дереве, хранящаяся в настоящее время в ИРЛИ. Здесь же хранится рисунок А.А. Ивановского, сделанный во время следствия над декабристами в 1826 г. На нём, предположительно (по свидетельству А.Е. Розена), изображён А.З. Муравьёв. В собрании ГИМа имеется портрет А.З. Муравьёва периода до декабря 1825 г.

К сибирскому периоду жизни декабриста относятся четыре его портрета работы Н.А. Бестужева (1828, 1838 и 1839 гг.), хранящиеся в настоящее время в РГБ, ИРЛИ и Всероссийском музее А.С. Пушкина. С одного из этих портретов был сделан дагерротип, хранящийся в ИРЛИ.

*  *  *

Артамон Захарович Муравьёв родился 4 октября 1793 г. (По записи в метрической книге дата рождения А.З. Муравьёва 12 октября 1793 г. Сам же Артамон в письме к жене из Петровского Завода указывает на 4 октября). "Дни три назад у Захара Матвеевича родился сын и назван по имени дедушки Артамоном, который дядюшке и братцам и сестрицам рекомендуется. Батюшка изволил крестить", - сообщал 6 октября 1793 г. Михаил Никитич Муравьёв мужу своей сестры Федосьи Никитичны Сергею Михайловичу Лунину в село Никольское, Тамбовской губернии, о радостном семейном событии.

Батюшка, который "изволил крестить", - сенатор и тайный советник Никита Артамонович Муравьёв, родной брат дедушки новорожденного - Матвея Артамоновича Муравьёва (младшего). Упоминаемый в письме дедушка, в честь которого назвали младенца, Артамон Захарович Муравьёв. Он дедушка не только автору письма, но и счастливому отцу ребёнка - Захару Матвеевичу Муравьёву, а ещё дипломату Ивану Матвеевичу Муравьёву-Апостолу, сыну Матвея Артамоновича Муравьёва (старшего).

Мальчику, родившемуся "дни три назад", он прадедушка. Прадедушка он и многочисленным его "братцам и сестрицам": шестимесячному Матвею, сыну Ивана Матвеевича, его дочерям Елизавете и Екатерине, а также Михаилу, Никите и Екатерине, детям Федосьи Никитичны и Сергея Михайловича Луниных. В ближайшие годы появятся: Никита, сын Михаила Никитича (автора письма), и Сергей, сын Ивана Матвеевича Муравьёва-Апостола. Братьям суждено было пройти вместе весь жизненный путь.

Захар Матвеевич Муравьёв (1759 - 1832), у которого родился первенец Артамон - артиллерийский офицер, в 1788 г. под начальством Г.А. Потёмкина в чине капитана участвовал в осаде крепости Очаков, о чём любил вспоминать в старости. Вышел в отставку он в генеральском чине и в 1792 г. женился на баронессе Елизавете Карловне Поссе (по первому мужу Энгельгардт), родственнице М.Б. Барклая де Толли.

Позже в одном из писем невестке он вспоминал это время: "Как Артемон родился на Фурштатской в Петербурге, много нужду терпел". В 1795-1796 гг. в семье появилось ещё двое детей: сын Александр и дочь Екатерина (будущая жена министра финансов Егора Францевича Канкрина).

Годы непредсказуемого и опасного царствования императора Павла I Захар Матвеевич, не обладавший блестящими способностями своих двоюродных братьев, провёл в кругу семьи. Семейство зимой жило в Петербурге, летом - у дедушки Матвея Артамоновича в селе Михайловском, Лужского уезда, а с 1794 г. - в сельце Теребони, Новгородского уезда, принадлежавшем Захару Матвеевичу.

Первый биограф А.З. Муравьёва отмечал, что старшее поколение Муравьёвых, "насколько об этом можно судить по оставшимся после них книгам", испытало на себе влияние французских энциклопедистов, как и большинство образованных людей XVIII века. Мать привила детям любовь к раннему немецкому романтизму.

О детских годах Артамона нам известно только то, что рассказал на следствии он сам. "Первоначально воспитывался дома у родителей, наставниками были учителя, по разным предметам, частно в городе С.-Петербурге обучавшие. Особенного в доме наставника не было".

Большое влияние на воспитание и образование Артамона и Александра Муравьёвых оказывал дядюшка Михаил Никитич Муравьёв, товарищ министра народного просвещения и попечитель Московского университета. С отцом мальчиков, двоюродным братом Захаром Матвеевичем Муравьёвым, их связывали добрые родственные отношения, возникшие в ранней молодости.

Гостеприимный дом Михаила Никитича Муравьёва в Петербурге, собиравший весь цвет тогдашнего общества, был открыт для семейства Захара Матвеевича. Частыми гостями дома были Г.Р. Державин, И.И. Дмитриев, Н.М. Карамзин, В.А. Жуковский, А.Н. Оленин, Н.И. Гнедич. Можно предположить, что подросших Артамона и Александра Муравьёвых родители отправили учиться в Московский университет по совету М.Н. Муравьёва, немало усилий приложившего к тому, чтобы университет стал лучшим в России учебным заведением.

В это время Московский университет жил по новому академическому уставу (1804), приближавшему русские учебные заведения к типу европейских, автономных университетов. Реформированный усилиями М.Н. Муравьёва университет в своих программах предполагал учёные заседания и публичные лекции.

При Московском университете в 1804-1810 гг. открылись учёные общества: истории и древностей российских, испытателей природы, физико-медицинское, математическое и Общество любителей российской словесности. Нововведением тех лет были и диспуты, на которых студенты могли, например, обсуждать достоинства греческих республик и "величие свободного Рима до парабощения его Юлием Кесарем и Августом".

М.В. Нечкина справедливо отметила, что период учёбы в Московском университете - важнейший для уяснения историков мировоззрения будущих декабристов (в Московском университете учились многие из них) - "очень неполно отражён в первоисточниках". В распоряжении исследователя скупые строки биографических анкет Следственной комиссии и служебных формуляров, небольшое количество поздних воспоминаний.

Одно из немногих исключений - дневник Николая Тургенева (студента Московского университета в 1806-1808 гг.), в котором он записывает интересные подробности университетской жизни тех лет (например, посещение 8 сентября 1807 г. годового собрания Общества испытателей природы). В дневнике Н.И. Тургенева нет упоминаний об А.З. Муравьёве, который поступил в университет годом позже, в 1809 году. Однако дневник ценен тем, что он живо и непосредственно воссоздаёт атмосферу учебного заведения, в котором учились будущие декабристы.

В одно время с Артамоном Муравьёвым в Московском университете учились Никита Муравьёв, Александр и Михаил Николаевичи Муравьёвы, а также С.П. Трубецкой, П.Я. Чаадаев, И.Д. Якушкин, А.С. Грибоедов, В.А. и Л.А. Перовские. Никто из них не оставил воспоминаний о годах, проведённых в университете. (Записки И.Д. Якушкина и С.П. Трубецкого начинаются с 1812 г., сохранившийся фрагмент записок А.Н. Муравьёва относится к периоду жизни после окончания университета в 1810 г.)

Нам остаётся обратиться к скупым строчкам из биографической анкеты, представленной Артамоном Муравьёвым следствию: "В 1809-м году я с братом отправлены были в Московский университет для слушания лекций и жил у инспектора оного, профессора Рейнгарда". Ф.Х. Рейнгард - питомец Тюбингенского, Йенского и Марбургского университетов, занимал кафедру истории в Кёльне. В Московский университет был приглашён читать лекции на отделении словесных наук. Его лекции привлекали студентов тем, что он убедительно обосновывал доктрину естественного права и защищал "неотчуждаемые права человеческой личности".

На следствии Артамон, как и многие другие декабристы, старался скрыть свой интерес к политическим идеям. Отвечая на вопрос об образовании, он особенно подчёркивал свою увлечённость математикой:

"Главнейшие предметы, в коих даже по наклонности прилегал, суть: математика и военные науки. <...> Особенно слушал лекции в математике в 1810-м году у дяди моего отставного квартирмейстерской части генерал-майора Николая Муравьёва в Москве. Сие было составлено как бы обществом из студентов физико-математического факультета и служило некоторым образом повторением лекций профессоров Московского университета по сему предмету". Дом Н.Н. Муравьёва, окончившего в своё время Страсбургский университет, учёного-математика и знатока сельского хозяйства, объединил молодых людей "муравейника" и их товарищей по Московскому университету.

Младший сын Николая Николаевича Михаил учредил в доме отца математическое общество, где читались бесплатные лекции по математике и военным наукам, и написал для него устав. Общество занималось распространением знаний по математическим наукам посредством сочинений, переводов и преподавания; "но так как из прикладных частей математики признавались в то время наиболее полезными механика и военное искусство", то на них обратили особое внимание. Целью общества было приготовить молодых людей к военной службе. Президентом общества был избран Николай Николаевич Муравьёв-старший.

"Третий из моих детей, большой любитель математики, с некоторыми из кандидатов и студентов Московского университета составил Общество математиков. Я немедля присоединился к ним и, заметив в них истинные и основательные в математике познания и даже навык и способность сообщать оные другим, решился <...> привести в действо давно предложенный мною план курса военных наук", - сообщал Н.Н. Муравьёв тогдашнему попечителю Московского университета П.И. Голенищеву-Кутузову. В программу общества также было включено "преподавание всей чистой математики" и "механика твёрдых и жидких тел".

Дружеское обращение, искренний интерес к передовым идеям, глубокие знания учредителей привлекали молодёжь и поощряли к свободному выражению мыслей и чувств. Николай Николаевич рассказывал о военных сражениях, толково объяснял различные диспозиции, тактику, устройство обороны войск. Слушая лекции Артамон и Никита Муравьёвы, только что вернувшиеся из Парижа Матвей и Сергей Муравьёвы-Апостолы, которые поселились с младшим братом Ипполитом у тётушки Екатерины Фёдоровны Муравьёвой на Большой Никитской. Бывали Лев и Василий Перовские, Пётр Колошин, Иван Бурцов. Николая Николаевича молодёжь называла любовно "Отче". В доме была прекрасная библиотека.

Вскоре математическое общество было преобразовано в школу колонновожатых (впоследствии Академия Генерального штаба), которая сыграла решающую роль в формировании мировоззрения многих декабристов.

В 1810 г. Н.Н. Муравьёв отвёз старшего сына Александра (в будущем основателя первых тайных обществ) в Петербург и определил на службу в свиту его императорского величества по квартирмейстерской части (преобразованную позже в Генеральный штаб). В ноябре 1810 г. Александр получил чин прапорщика. "В продолжение зимы прибыли из Москвы ещё двое Муравьёвых - Артамон и Алексан[др] Захаровичи, они сблизили нас с родителями своими Захаром Матвеевичем и Елисаветою Карловною, людьми добрыми, ласковыми и простыми; мы часто у них бывали", - вспоминал позже в своих "Записках" Александр Николаевич Муравьёв. К концу 1810 г. приехали в Петербург Матвей и Сергей Муравьёвы-Апостолы. Первый поступил в Семёновский полк, а второй - в Корпус инженеров путей сообщения. В 1811 г. стал колонновожатым ещё один сын Н.Н. Муравьёва, Николай (в будущем Н.Н. Муравьёв-Карский).

Корпус колонновожатых при Генеральном штабе в Петербурге был "окончательно устроен" к осени 1811 г. Александра и Николая Муравьёвых сделали дежурными офицерами и преподавателями математике при корпусе, и они эти обязанности "до самого отправления в поход исполняли с должным прилежанием".

Общение братьев Муравьёвых и их товарищей, начатое в Москве, продолжалось в Петербурге. Источник, сохранивший об этом времени подробный рассказ, - "Записки" Н.Н. Муравьёва-Карского. Он вспоминал в них о любопытных подробностях жизни "муравейника" тех лет. Например, о том, что Артамон и его младший брат Александр в Москве "были склонны к шалостям", ленились и не подавали особенных надежд, за что даже "были прозваны у товарищей деревяшками", но "впоследствии старший из них сделался внимательнее и подвинулся более младшего в изучении математики".

В Петербурге продолжалась игра в "общества". На сей раз Николай Муравьёв-младший, увлечённый "Общественным договором" Руссо, придумал новое общество. Он с товарищами должен был удалиться через пять лет на какой-нибудь остров, "населённый дикими", образовать жителей острова и основать новую республику. Товарищи его обязывались быть ему помощниками. Сочинив и изложив на бумаге законы, он уговорил следовать за собой Артамона Муравьёва, Матвея Муравьёва-Апостола и двух Перовских, Льва и Василия. Законы, сочинённые учредителем, им понравились.

Проводились собрания, были введены условные знаки для узнавания друг друга при встрече: "Положено было взяться правою рукою за шею и топнуть ногой; потом, пожав товарищу руку, подавить ему ладонь средним пальцем и взаимно произнести друг другу на ухо слово "Чока" (Сахалин)". Именно этот остров (о котором тогда ещё толком и не знали, остров ли) был выбран членами общества по совету вступившего в кружок юнкера конной гвардии А.Г. Сенявина и Л.А. Перовского для поселения на нём и создания республики. Николай Муравьёв-младший стал президентом общества.

Одежда для членов общества была придумана простая и удобная: синие шаровары, куртка и пояс с кинжалом, на груди две параллельные линии из меди в знак равенства. "Постановили, чтобы каждый из членов научился какому-нибудь ремеслу". Артамону Муравьёву назначено было быть лекарем. Увлечение медициной, возникшее в ранней юности, останется на протяжении всей его жизни.

В конце 1811 г. Н.Н. Муравьёв привёз в Петербург сына Михаила для определения и его на службу в Генеральный штаб. Михаил имел уже отличные познания в математике. Через две недели после определения на службу его произвели по экзамену в офицеры. В числе произведённых тогда 18 человек был и Артамон Муравьёв.

Из формулярного списка нам известно, что 27 января 1812 г. Артамон Муравьёв получил чин прапорщика. 31 января 1812 г. он был командирован в Дунайскую армию к главнокомандующему М.И. Кутузову, а затем "находился при главнокомандующем адмирале Чичагове", ставшем его преемником на посту главнокомандующего. Дунайская армия была направлена на соединение с 3-й армией, которой командовал А.П. Тормасов.

12 июня 1812 г. началась война с Наполеоном. Задачей объединённых армий стало сдерживание сил противника (7-го вспомогательного саксонского корпуса генерала Ж.Л. Ренье и австрийского вспомогательного корпуса фельдмаршала К.Ф. Шварценберга) и блокирование их активных действий в киевском направлении. С 10 сентября объединившиеся армии преследовали австрийские и саксонские войска до Брест-Литовского.

Далее формулярный список сообщает, что Артамон Муравьёв принимал участие 29 сентября в сражении у реки Лесной. Следующее сражение, в котором он участвовал, произошло уже с французскими войсками, при деревне Стахове. С 16 ноября по декабрь находился "при преследовании французских войск". 17 декабря был командирован с картами в Санкт-Петербург.

По возвращении Артамон Муравьёв поступил в Западную армию под командованием генерал-фельдмаршала М.Б. Барклая де Толли и состоял "по квартирмейстерской части". С 26 февраля 1813 г. участвовал в блокаде крепости Торн (Турно), где "отправлял траншей-адъютантскую должность, за что произведён подпоручиком". Крепость была взята 4 апреля. Перейдя Одер, 2 мая Западная армия присоединилась к большой действующей армии. С этого времени А.З. Муравьёв принимал участие во всех значительных сражениях: под Бауценом, Кенигсвартом, Дрезденом, Кульмом и, наконец, 4 и 6 октября в "битве народов" под Лейпцигом, за что произведён в поручики.

18 марта 1814 г. Артамон Муравьёв участвовал в битве под Парижем. Армия Барклая де Толли своевременно и решительно атаковала высоты у Роменвиля и овладела Бельвилем. За Париж М.Б. Барклай де Толли был произведён в фельдмаршалы. Артамон Муравьёв получил чин штабс-капитана. 30 апреля 1814 г. он был переведён в Кавалергардский полк "штабс-ротмистром" и по окончании кампании вернулся в Россию.

Далее формулярный список сообщает, что 7 июня 1815 г. А.З. Муравьёв был назначен адъютантом к генерал-адъютанту графу де Ламберту "и отправился во Францию". Новый поход русской гвардии был связан с бегством Наполеона с острова Эльба и возвращением в Париж. Известие о бегстве Наполеона было получено во время бала в доме Меттерниха в Вене 6 марта 1815 г. 13 марта 1815 г. державы, участвовавшие в Венском конгрессе, приняли декларацию, лишавшую Наполеона защиты законов. 25 марта союзные державы подписали новый договор против Наполеона. Русские войска были собраны в Вильно и двинулись на запад.

Участвовавший в этом походе Никита Муравьёв сообщал матушке из Гейдельберга, где находилась Главная квартира, 7 июня 1815 г..: "Я ездил отселе 4-е мили назад, где находится граф Ламберт, который расспрашивал меня об Артамоне. Он командует авангардом и вчера проходил сквозь город наш". Вскоре Артамон Муравьёв прибыл к месту назначения и вступил в должность адъютанта генерала Ламберта.

По окончании похода А.З. Муравьёв был прикомандирован к корпусу М.С. Воронцова и остался во Франции. Мы не располагаем источниками, которые дали бы нам сведения об этом периоде его жизни. Однако можно с уверенностью сказать, что он не был равнодушен к современным ему событиям и интересовался историей Франции в бурный и полный событиями период. Об этом свидетельствует книга из его библиотеки, купленная вскоре после возвращения в Россию: "Победы, завоевания, катастрофы, невзгоды и гражданские войны французов с 1792 по 1815 год". Известно также, что Артамон во время своего пребывания во Франции слушал лекции по медицине в университетах и посещал клиники, чем основательно пополнил свои познания в медицине.

По предположению О.В. Орлик, А.З. Муравьёв был членом возникшего во время пребывания корпуса М.С. Воронцова во Франции русского офицерского клуба - "легального общества, деятельности которого будущие декабристы придавали большое значение".

Быт оккупационного корпуса, который остался во Франции и в котором служил Артамон Муравьёв под начальством молодого генерала М.С. Воронцова, был необычным. Воронцов сделал решительную попытку преобразовать армейскую жизнь. Он радикально изменил систему обучения войск и обращения с солдатами; начал последовательную борьбу с "бесчеловечием" в военной службе, отменил жестокие наказания за дисциплинарные проступки, не имевшие характера преступлений, преследовал произвольное битьё солдат офицерами и их жестокое обращение с денщиками; принял меры к подъёму культурного уровня солдат обучением их по модной тогда "ланкастерской системе взаимного обучения", устроив в своём корпусе четыре училища; провёл реформу военно-судного дела, устранив из него царивший в то время начальственный произвол.

Воронцов в своих опытах видел начало общей реформы русского армейского быта и докладывал о его результатах в Петербурге, предлагая учреждение ланкастерских школ по всей армии и реформу военного суда по началам, которые он изложил в особой записке Александру I. Реформы, предложенные М.С. Воронцовым, не вызвали интереса у императора. Корпус Воронцова по возвращении в Россию в 1818 году был немедленно расформирован. Начинания его не получили общего значения, но создали своего рода школу для молодых офицеров вроде Артамона Муравьёва, будущего командира Ахтырского гусарского полка.

А.З. Муравьёв вернулся в Россию в 1817 г. Об этом он сообщает в своих ответах на вопросные пункты о службе на следствии: "<...> прикомандирован был к корпусу во Франции и был там до 1817-го года, в котором году возвратился и явился к своему генералу в Тамбов", "в июле 1818 вступил паки во фронт" в Кавалергардский полк, где служил до последовавшего в декабре 1824 г. "назначения полковым командиром Ахтырского гусарского полка". По делам службы он неоднократно приезжал в Москву летом и осенью 1817 г. В своих показаниях он сообщил: "В 1817-м году, быв адъютантом у генерал-адъютанта графа Ламберта и приехав с ним в Москву, я по родству часто бывал у полковника Александра Муравьёва, бывшего тогда начальником штаба отряда гвардейских войск".

О сложном характере передвижений Артамона Муравьёва в это время свидетельствуют письма Никиты Муравьёва. Так, в начале сентября 1817 г. он сообщил матери о том, что уже не застал Артамона в Москве, так как тот "отправился назад во Францию". Очевидно, судя по письму, Артамон уехал ещё в августе.

О приезде Артамона Муравьёва в Москву во второй половине сентября 1817 г. Никита Муравьёв в письмах не упоминает. Однако его показания на следствии, а также показания А.Н. Муравьёва прямо указывают на то, что Артамон Муравьёв был участником "Московского заговора", датируемого исследователями второй половины сентября 1817 г. и членом Военного общества.

Сам Артамон Муравьёв признался на следствии, что вступил "с самого начала в общество в Москве". Он сообщил, что после своего прибытия в Москву "часто бывал" у А.Н. Муравьёва, где встречал людей, "всегда по их способностям" им уважаемых. У А.Н. Муравьёва он мог встречаться с М.А. Фонвизиным, И.Д. Якушкиным, П.А. Катениным, не говоря уже о своём родственнике Никите Муравьёве. Он "всемерно старался к ним присоединиться, в чём наконец успел, быв ими принят в общество <...>".

Столь быстрое вступление в тайное общество (напомним, что Артамон Муравьёв только что вернулся из Франции, где находился с 1815 г.) и последующее присоединение к числу наиболее "решительных" заговорщиков можно объяснить родственными связями с влиятельными членами тайного общества и давними откровенными, искренними дружескими отношениями с некоторыми из числа активных конспираторов.

Судя по показанию Артамона на следствии, он знал о том, что готовился устав для Союза благоденствия ("Зелёная книга"), знал о его тайной (политической) цели, но принят был в Военное общество, от которого получил полномочия принимать новых членов.

Об этом же свидетельствовал и Никита Муравьёв. Он показывал на следствии, что Артамон Муравьёв "был уполномочен к принятию членов" в Тамбове, куда отправлялся в 1818 г. именно как представитель Военного общества.  <...> Но по возвращении его Военное общество, в коем он состоял, рушилось, он не был сам в Союзе благоденствия, Катенин также, и список принятых им членов был тот же час истреблён". Таким образом, Никита Муравьёв подчёркивал, что Артамон был членом Военного общества, а в реорганизованный Союз благоденствия принят не был.

И.Д. Якушкин сообщал в своих "Записках", что, "пока изготовлялся устав для будущего Союза благоденствия, было учреждено временное тайное общество под названием Военного. Цель его была только распространение общества и соединение единомыслящих людей". Известно, что существовали две управы, одну из которых возглавлял Никита Муравьёв, а другую - Павел Катенин. Члены Военного общества в качестве опознавательного признака принадлежности к организации вырезали на клинках своих шпаг слова "За правду".

Осенью 1817 г., вскоре после вступления в Военное общество, Артамон Муравьёв принимает участие в "Московском заговоре", но на совещаниях не присутствует. О содержании совещаний он узнаёт от Никиты Муравьёва и А.Н. Муравьёва и делает предложение совершить покушение на жизнь императора.

Никита Муравьёв сообщил следствию, что Артамон предложил совершить покушение на жизнь императора публично, на придворном балу в Грановитой палате. Разговор происходил на квартире Артамона, "причём никого не было". Покушение должно было совершиться с помощью кинжала. Из показаний Никиты Муравьёва мы узнаём также, что было две встречи: предложение совершить цареубийство сделал Артамон Муравьёв "у себя на квартире", а на квартире А.Н. Муравьёва в Хамовнических казармах повторил его. Очевидно, что, перед тем как сделать "вызов на цареубийство", Артамон должен был получить более или менее значительный объём сведений о тайном обществе и его политической цели.

Предложение "покуситься" на жизнь императора само по себе подразумевает осведомлённость Артамона о наиболее сокровенном вопросе, который обсуждался в это время руководящими участниками Союза спасения на совещаниях в Москве, получивших позднее название "Московский заговор" 1817 г. Этот вопрос о способе достижения политической цели тайного общества.

Таким образом, перед Артамоном Муравьёвым раскрылся весь комплекс важнейших программных вопросов тайного общества. Это говорит о значительной степени доверия к нему руководящих членов общества.

Понятно, что Никита Муравьёв рассказал следствию далеко не всё. Можно предположить, что он говорил Артамону о письме С.П. Трубецкого, где тот сообщал о планах императора отторгнуть от России и передать Польше ряд западных губерний, о военных поселениях и волнениях крестьян в связи с этим новшеством. А также, вполне возможно, о намерении императора, в случае сопротивления дворян освобождению крестьян "от зависимости помещиков", уехать "со всей своей фамилией в Варшаву" и оттуда прислать указ.

Это вызвало, по воспоминаниям С.П. Трубецкого, "у некоторых членов общества, бывших в Москве, <...> мысль о том, каким ужасам безначалия могла подвергнуться Россия от такого поступка", и в конечном счёте мысль о покушении.

Разговор между Артамоном и Никитой, видимо, был откровенный и эмоциональный (ведь они не только родственники, но и друзья детства). Артамон только что вернулся из Франции. Его интересовали и волновали подробности российской жизни. Наверняка он узнал и о настроениях участников московских собраний, особенно о "вызове" на цареубийство своего университетского товарища И.Д. Якушкина. В этой накалённой атмосфере и прозвучало предложение А.З. Муравьёва.

Вторая встреча состоялась на квартире А.Н. Муравьёва в шефском корпусе Хамовнических казарм. 30 апреля 1826 г. А.Н. Муравьёв отвечал следствию, что действительно осенью 1817 г. в Москве капитан Никита Муравьёв и полковник Артамон Муравьёв приезжали к нему вечером и застали его одного, что Артамон Муравьёв сделал "означенный" вызов, а Никита Муравьёв его не делал. Как показали А.Н. и Н.Н. Муравьёвы, вызов Артамона Муравьёва на "цареубийство" был отвергнут А.Н. Муравьёвым из-за неподготовленности тайного общества и безрассудности предложенных действий, невозможных "при начале общества".

Артамон Муравьёв также показывал, что осенью 1817 г. говорил о своей готовности "покуситься" на жизнь императора Никите и Александру Муравьёвым. Таким образом, все участники встреч сообщили следствию примерно одно и то же, что даёт нам право считать их показания соответствующими реальности.

А.Н. Муравьёв сообщил также Следственному комитету об эмоциональном состоянии Артамона в тот вечер: "Сей его вызов был сделан в минуту запальчивости, и он верно бы и сам на сие злодеяние не покусился, когда бы несколько успокоился". Далее он раскрыл ещё одну важную деталь: "Предложение полковника Артамона Муравьёва было последствие бывшего на квартире моей известного уже Высочайше утверждённому Комитету преступного заговора в 1817 году, о котором преступные отголоски дошли и до Артамона Муравьёва".

Из показания А.Н. Муравьёва становится ясно, что вызов на цареубийство, сделанный Артамоном Муравьёвым, - "последствие" бурного собрания на квартире А.Н. Муравьёва, где Артамона не было. На этом собрании сам А.Н. Муравьёв, зачитав письмо Трубецкого, адресованное ему, заявил, что необходимо "воспользоваться сопротивлениями, которые делали в Новгородской губернии военным поселениям", и "для отвращения бедствий, угрожающих России, прекратить царствование императора Александра".

Он же предложил бросить "жребий, чтобы узнать, кому достанется нанести удар царю". Без всякого жребия принести себя в жертву предложили И.Д. Якушкин и Ф.П. Шаховской. Об этом узнал Артамон Муравьёв. Он подтвердил в своих показаниях, что об их вызове "покуситься" на императора в 1817 г. знал. Кроме Никиты Муравьёва об этом Артамону могли сообщить и Муравьёвы-Апостолы, и сам Якушкин.

Вероятнее всего, встреча А.З. Муравьёва с А.Н. Муравьёвым произошла в конце сентября 1817 г. М.В. Нечкина датировала "Московский заговор" 1817 г. второй половиной сентября.

Уточняет время встречи Артамона с А.Н. Муравьёвым письмо Никиты Муравьёва. 27 сентября 1817 г. он сообщил матушке о приезде в Москву Сергея Муравьёва-Апостола: "Серёжа здесь с 23-го числа и всё болен". Из следственных материалов нам известно, что С.И. Муравьёв-Апостол из-за болезни не присутствовал на том совещании в Хамовнических казармах, на котором вызвался "покуситься" на жизнь императора И.Д. Якушкин. Однако он высказал в письме членам общества своё резкое отрицательное мнение на этот счёт.

Таким образом, совещание, о котором идёт речь, не могло произойти раньше 23 сентября 1817 г. Тем более невозможна до 23 сентября встреча Артамона и А.Н. Муравьёва, так как она была "последствием" этого собрания.

Исходя из имеющихся в нашем распоряжении данных, можно уверенно считать, что Артамон Муравьёв был принят в тайное общество в конце сентября 1817 г. - непосредственно перед тем, как сделал свой "решительный вызов".

Наиболее убедительным представляется вывод, что он был принят в только что учреждённое Военное общество, основателем которого являлся А.Н. Муравьёв, а одним из руководителей - Никита Муравьёв. Именно с ними, судя по следственным показаниям, более всего контактировал Артамон Муравьёв, с ними он встречался и в связи со своим "вызовом". В Союз спасения, по нашему мнению, он не вступал - по крайней мере, об этом молчат основные свидетели - А.Н. и Н.М. Муравьёвы. Возможно, Артамона уведомили о Союзе спасения в последние недели его существования, однако никаких документов, свидетельствующих о членстве Артамона в этом союзе, не найдено.

Никита Муравьёв вместе с П.А. Катениным написали на первой странице данной Артамону Муравьёву "Зелёной книги", что он уполномачивается набирать членов в 5-м резервном кавалерийском корпусе, и подписались, а на другой странице той же "книги" поместили "невинную часть общества". Притом ему запретили открывать принятым членам что-либо, кроме необходимости объединиться "отличным людям", чтобы вместе "стремиться к пользе отечества".

Приехав в Тамбов в феврале 1818 г., Артамон Муравьёв, по собственному признанию, принял в члены четыре или пять человек, внушая им, что вступают в общество масонов. Видимо, он считал, что так легче привлечь в ряды общества новых участников. Из числа этих четырёх или пяти принятых им членов Муравьёв на следствии не назвал никого, отговариваясь тем, что не помнит их имён, за исключением лишь одного - полковника, а впоследствии генерал-майора Ф.В. Акинфова, которому он оставил "книжку" с записью цели Военного общества. Акинфову он открыл в качестве цели "распространение просвещения и образование самого себя". Ф.В. Акинфов к следствию не привлекался, и его причастность к тайному обществу "по высочайшему повелению" была "оставлена без внимания".

Дальше в том же показании А.З. Муравьёв подробно рассказал о своих отлучках из Тамбова во время поездок по служебным делам в 1818 г. В том числе и о том, что заехал в деревню барона Корфа (тестя брата Александра) под Тверью и встретил там полковника В.О. Гурко. Тот показал ему "другую книжку преобразованного первоначального общества", в которой, как он говорил, "цель была ясно и пространно описана". Полковник Гурко сказал, "что общество членами очистилось и приняло иной вид". Впечатление от разговора у Артамона Муравьёва было тягостное, он "в душе оскорбился, видя себя выкинутым без извещения". И, вернувшись в Тамбов, "не хотел даже и сообщить о случившейся с обществом перемене" принятым им членам.

Все эти свидетельства говорят о том, что Артамон Муравьёв довольно активно действовал как участник Военного общества, а новости об обновлённом тайном обществе (Союзе благоденствия) узнал от ещё одного участника Военного общества, полковника Гурко, и понял, что не принят в новое общество.

В этот период участия в тайном обществе Артамон Муравьёв был одним из тех, о ком И.Д. Якушкин позже писал: "Все порядочные люди из молодёжи, бывшей тогда в Москве, или вступили в Военное общ[ество], или по единомыслию сочувствовали членам его".

Порывистый, увлекающийся Артамон Муравьёв, конечно, не хотел отстать от любимых и уважаемых им родственников и университетских товарищей. Однако объяснить решение 24-летнего гвардейского офицера, опытного военного, прошедшего войну, вступить в тайное общество только желанием следовать за уважаемыми им людьми было бы неправильно.

Образование, полученное в Московском университете, занятия у Рейнгарда и других просвещённых наставников, интерес к политическим наукам, участие в юношеском обществе "Чока", длительное пребывание за границей, постоянное общение с родственниками Муравьёвыми не могли не повлиять на решение А.З. Муравьёва вступить в тайное общество. Это решение, как нам представляется, было органичным и соответствовало его представлениям о добре и справедливости.

С другой стороны, особенности темперамента и характера Артамона Муравьёва, его импульсивность и некоторое "легкомыслие", на которое он постоянно ссылался в своих показаниях на следствии, играли немаловажную роль, например, при принятии им решения о покушении на императора. Нам, вероятно, уже не разобраться до конца, в какой степени на его решение влияло его действительно имевшее место "легкомыслие", а в какой ссылка на него была составной частью линии защиты, избранной на следствии.

М.В. Нечкина настаивала на том, что Артамон Муравьёв "не "отстал" от общества ни на одном из крутых поворотов его истории", что подразумевало участие в Союзе благоденствия, но не подтвердила своё мнение фактами. Мы не располагаем источниками, которые бы указывали на участие декабриста в тайных обществах на протяжении 1819-1824 гг.

Единственное свидетельство о принадлежности А.З. Муравьёва к декабристской организации в этот период времени - неподтверждённое другими источниками - содержится в очерке П.В. Долгорукова, написанном на основе рассказов С.Г. Волконского: "<...> находясь в Петербурге полковником Кавалергардского полка, был членом Северного общества, а с назначением своим полковым командиром Ахтырского гусарского полка перешёл в Южное общество".

В период существования тайных обществ некоторые из тех, кто был первоначально деятелен и активен, отошли от участия в их деятельности. Так, инициатор и глава первого тайного общества, родственник А.З. Муравьёва А.Н. Муравьёв в 1819 г. объявил о своём решении выйти из общества по причинам идейно-философского свойства и призвал других членов Союза благоденствия последовать его примеру. Повлияла на его решение и женитьба на П.М. Шаховской 25 сентября 1818 г.

Артамон Муравьёв неоднократно утверждал в своих показаниях, что совершенно "с Москвы от всего отошёл" и ни с кем не поддерживал отношений. В записке правителя дел Следственного комитета А.Д. Боровкова, составленной по показаниям А.З. Муравьёва, также говориться о том, что он "по осени 1818 г. приехав в Петербург, вступил во фронт и с тех пор не имел по обществу ни с кем никаких сношений до назначения своего полковым командиром <...>".

Согласно формулярному списку, он был назначен во фронт 6 июля 1818 г. с производством в ротмистры.

Следственный комитет, не имея других показаний, вынужден был поверить утверждению Артамона Муравьёва о том, что он не принимал участия в тайных обществах с осени 1818 по 1824 г. Однако это вовсе не означает, что отношения А.З. Муравьёва с участниками декабристских обществ полностью прекратились. Невозможно представить, чтобы в эти годы он не встречался с деятельными членами как Союза благоденствия, так и возникших в 1821 г. Северного и Южного обществ. Некоторые из них были его ближайшими родственниками (Никита Муравьёв, Сергей и Матвей Муравьёвы-Апостолы, Лунин), друзьями юности (Якушкин, Трубецкой и др.).

С большой долей вероятности можно предположить, что более или менее постоянные контакты с ними были, прежде всего, в период Союза благоденствия, когда переведённый в Кавалергардский полк Артамон Муравьёв окунулся в столичную жизнь и оказался в кругу своих родственников, друзей, знакомых. Вероятнее всего, он был в какой-то степени осведомлён о деятельности тайных обществ и в этот период их существования.

По всей видимости, отношение Артамона Муравьёва к тайному союзу с осени 1818 по 1824 г. имело немало сходства с положением вышедшего из тайного общества в 1818-1819 гг. И.Д. Якушкина. О связях с членами тайного общества в этот период Якушкин вспоминал: Они свободно говорили при мне о делах своих, и я знал всё, что у них делается".

Испытав чувствительный удар по личному самолюбию (в случае Якушкина - отказ от предложения "нанести удар" императору, в случае А.З. Муравьёва - оставление за рамками вновь образованного общества), и тот и другой сохраняли тесные дружеские отношения с основателями и руководителями тайных организаций, рассматривались ими как единомышленники, соратники. Так или иначе, следует заключить, что А.З. Муравьёв не состоял в тайном обществе в 1819-1824 гг., но знал о его существовании и его политической цели.

5

*  *  *

Отойдя от активной деятельности в тайном обществе, А.З. Муравьёв занялся карьерой и устройством личной жизни. 2 ноября 1818 г. он женился на Вере Алексеевне Горяиновой, дочери действительного статского советника А.А. Горяинова. Венчание состоялось в Троицкой церкви с. Нарядова, родового имения Горяиновых в Ростовском уезде (ныне Троица-Нарядово Ростовского района Ярославской области).

Матвей Муравьёв-Апостол, посмеиваясь по поводу этой женитьбы, писал Н.Н. Муравьёву-младшему в Тифлис: "Новость о женитьбе Артамона, наверное, уже проникла в ваши края <...>. Он уверил свою тёщу, что является владельцем больших имений; люди, посланные Сахаром Медовичем (так муравьёвская молодёжь называла З.М. Муравьёва, отца Артамона. - Т.Л.) с несколькими глухарями - жалким продуктом новгородских лесов - к своему сыну, были подучены Артамоном рассказывать о его больших богатствах. <...> Какие перемены в нашем кругу 1811 года - Александр, Мишель женаты. Артамон женат".

Семейная жизнь складывалась благополучно. Летом 1820 г. у Артамона и Веры Муравьёвых родился первенец, названный Никитой (по-домашнему Никоша), в 1821 г. - Александр, в 1823 г. - Лёвушка.

15 апреля 1822 г. Е.З. Канкрина писала брату: "Итак, мой друг Артемон, живи в Витебске спокойно, покуда повеления не будет в столицу или далее". Судя по обнадёживающей реплике сестры, она хлопотала о переводе Артамона в другой полк - возможно, в армию, полковым командиром. Так в итоге и произошло.

В Кавалергардском полку Артамон Муравьёв успешно продвигался по службе. 14 июля 1822 г. он получил чин полковника. Муж сестры, Егор Францевич Канкрин, министр финансов, способствовал его дальнейшей карьере. В письме от 12 сентября 1823 г., адресованном Е.Ф. Канкрину, командующий 2-й армией П.Х. Витгенштейн советовал убедить родственника вступить заблаговременно в один из подчинённых ему кавалерийских полков, чтобы при случае "не мешкая" представить его к занятию должности командира.

Необходимость этого шага он объяснял так: "Пока он находится в гвардии, получение полка не очень от меня зависит, надо просить как большую милость у царя, что я тоже при первом представившемся случае сделал, но я не вполне уверен в благоприятном результате.

12 декабря 1824 г. Артамон был назначен полковым командиром Ахтырского гусарского полка, стоявшего в местечке Любар под Киевом. Поблизости, в Василькове, располагался Черниговский полк, в котором служил Сергей Муравьёв-Апостол.

В январе 1825 г. Артамон Муравьёв отправился к месту нового назначения и по прибытии вступил в контакт с членами Южного общества, прежде всего с Сергеем Муравьёвым-Апостолом, который, как свидетельствует его показание на следствии, "говорил ему откровенно обо всём, к обществу относящемся <...>". Вскоре Артамон становится членом Южного общества.

На следствии Артамону Муравьёву и его товарищам больше всего вопросов было задано относительно его слов и поступков в 1825 г. В показаниях Сергея и Матвея Муравьёвых-Апостолов, Михаила Бестужева-Рюмина, В.К. Тизенгаузена, И.С. Повало-Швейковского и других участников событий он предстаёт энергичным, решительным, уверенным в необходимости действовать участником тайной организации вплоть до конца декабря 1825 г., когда на юге стало известно о поражении восстания на Сенатской площади в Петербурге.

Следственные материалы - наиболее насыщенный информацией источник, на который мы будем опираться, реконструируя картину деятельности Васильковской управы и степень участия в этой деятельности Артамона Муравьёва. Исследователям хорошо известно о трудностях, которые возникают при привлечении этого источника. Отличить, где подследственный излагает подлинную историю событий, а где следует избранной им тактике защиты, часто бывает крайне сложно.

Случай с Артамоном Муравьёвым в этом смысле особенный. Попытка во время следствия представить себя человеком легкомысленным, суетным, неискренним, возможно, заставила и товарищей по Южному обществу рисовать его образ не таким, каким он представлялся им в 1825 г.

Что касается избранной им тактики "говорить лишь немногое, умалчивать о многом", характерной для многих подследственных, то благодаря ей, как и во многих других случаях, картина событий, участником которых был А.З. Муравьёв, крайне неполна и нередко неверна. Однако из-за избранной многими подследственными подобной тактики Следственному комитету пришлось обратиться за показаниями к другим свидетелям и участникам событий, поэтому в распоряжении исследователей оказались точки зрения на интересующие события наиболее значительных действующих лиц.

Итак, Артамон Муравьёв на следствии демонстрировал раскаяние "с одновременным отрицанием собственной активной роли в тайном обществе и наиболее опасных фактов и показаний". Следуя этой сложной тактике до апреля 1826 г., он успешно доказывал случайность и поверхностность контактов с членами тайного общества, ограничив своё участие в обществе 1825 г.

Избранная Артамоном Муравьёвым тактика имела как сильную, так и - в значительной степени - слабую сторону. Сильная заключалась в том, что он ссылался на отсутствие всякого реального содействия намерениям заговорщиков, на то, что вся его "решительность" ограничивалась только словами, - ни действий, ни постоянного и обдуманного "умысла" не было. И даже сердце - "не участвовало". Так он писал вскоре после ареста в письме, обращённом к императору.

Но, рассказывая о важнейших подробностях своего участия в деятельности тайных обществ, А.З. Муравьёв (как и ряд других участников "решительных" совещаний, на которых обсуждались планы военных выступлений и покушения на императора) давал значительный материал для собственного обвинения и, в значительной мере, для обвинения других подследственных.

Видимо, он не вполне ясно представлял, что сама мысль о возможном покушении на жизнь императора, высказанная другому человеку, уже рассматривается следствием как тяжкое государственное преступление, не говоря уже о сделанном им "вызове" на цареубийство.

Судя по некоторым свидетельствам, он не рассчитывал на то, что ему будет сохранена жизнь. Так, в "Записках" С.П. Трубецкого есть описание встречи с Артамоном Муравьёвым в комендантском доме "в ожидании суда". Муравьёв обрадовался встрече с Трубецким, предполагая, что их ждёт одинаковый приговор и что его "судьба будет лучше", чем он ожидал.

Объяснял он свою надежду сведением, полученным его женой, - о том, что государь обещал жене Трубецкого, что последнему будет сохранена жизнь. Все эти обстоятельства следует иметь в виду, обращаясь к следственным материалам о деятельности А.З. Муравьёва в Южном обществе в 1825 г.

Следуя своей тактике, в январе 1826 г. Артамон Муравьёв сообщил, что в июне 1825 г. приехал встречать жену в Киев и встретился с Сергеем Муравьёвым-Апостолом, который дал понять, что скрывает тайну, которую хотел бы доверить ему. Именно тогда, по его словам, он был вовлечён своим родственником Сергеем Муравьёвым-Апостолом в тайное общество.

На маневрах в августе 1825 г. в Лещине он узнал о цели общества, желающего ограничить власть престола и ввести в государстве конституцию, и принял участие в его деятельности. Членами организации он назвал (кроме Сергея Муравьёва-Апостола) Матвея Муравьёва-Апостола, Михаила Бестужева-Рюмина и добавил, что слышал про Пестеля и Трубецкого.

Ещё он сказал, что средством достижения цели общества "было распространение мыслей либеральных и присовокупление новых сочленов", а также сообщил о сведении, полученном тогда от Сергея Муравьёва-Апостола: "что сигнал исполнения должен быть дан в Петербурге".

"Признаюсь, что должен был о существовании общества сказать, но мысль прослыть доносчиком меня в сем останавливала" - так объяснил он своё молчание Следственному комитету, задававшему всем подследственным по делу 14 декабря вопрос о причинах "сокрытия" тайного общества.

В ответе на вопрос следствия о "вольнодумческих и либеральных мыслях", названном им "исповедью", Артамон Муравьёв продолжал доказывать случайность и поверхность своих встреч с "южанами". Однако сообщил важную деталь. Оказывается, вскоре после приезда в Любар он получил от Сергея Муравьёва-Апостола письмо: "<...> проезжая в генваре 1825-го года Киев, даже не помнил, что их тут могу увидеть, а спешил к месту. Не сыскал бы их, может, и в июне, если бы Сергей Муравьёв не написал бы ко мне весною в Любар и не выразил бы своего удовольствия знать меня".

Это письмо не сохранилось. Не сохранилась и вся другая переписка А.З. Муравьёва за 1825 г., в том числе с братьями Муравьёвыми-Апостолами. Исключение составляют несколько писем родственников к А.З. Муравьёву. С большой долей вероятности можно предположить, что компрометирующая переписка была уничтожена им в конце декабря перед арестом.

Если бы переписка А.З. Муравьёва с товарищами по тайному обществу сохранилась, то, без сомнения, картина решающих событий, а также роль в них каждого из участников, в том числе Артамона Муравьёва, выглядели бы иначе, нежели те, которые отразились в материалах следствия.

Об этом свидетельствует сохранившееся письмо С.И. Муравьёва-Апостола полковнику В.К. Тизенгаузену, написанное в Василькове 25 февраля 1825 г. Письмо было найдено среди бумаг арестованного 6 января 1826 г. В.К. Тизенгаузена. В рапорте, посланном вместе с арестованным, начальник Главного штаба 1-й армии барон К.Ф. Толь обратил внимание И.И. Дибича на это письмо, оценив его как "весьма замечательное". Этот редкий памятник переписки декабристов содержит ряд любопытных подробностей повседневной жизни деятелей Южного общества весной 1825 г., важных для выяснения вопроса о тогдашних настроениях южан, отношениях между ними.

Из письма Сергея Муравьёва-Апостола В.К. Тизенгаузену мы узнаём об оживлённости и насыщенности личных контактов южан. "Я с радостью думаю о минуте, когда мои дела позволят мне приехать в Ржищево, - писал он, - и я постараюсь это сделать возможно скорее; я был бы в восторге, если бы вы могли тогда привести в исполнение ваше намерение поехать вместе в гусарскую дивизию повидать Артамона Муравьёва, который уже у себя в полку и которому я пишу сегодня же. Я воспользовался бы этим случаем, чтобы познакомить вас с Сергеем Трубецким, который извещает меня о своём приезде в Киев в начале будущего месяца, я уверен, что он вам понравится своим характером и мыслями".

В показании о письме (несохранившемся), посланному ему Сергеем Муравьёвым-Апостолом, Артамон Муравьёв сообщил: "Меня это очень польстило, и я в ответе обещал быть непременно и оправдать хорошее его обо мне мнение. Но и это оставил без выполнения, хотя, без сомнения, бы мог сие сделать".

Возможно, так оно и было, однако тон, которым Сергей Муравьёв-Апостол сообщал об Артамоне Муравьёве Тизенгаузену, говорит сам за себя. Автор письма слишком хорошо осведомлён о нём, что было бы совершенно невозможно без личных контактов. Как, например, Сергей Муравьёв-Апостол мог быть уверенным в гостеприимстве и испытывать "восторг" от планируемой совместной поездки с Тизенгаузеном в Любар, не имея предварительного согласия самого Артамона? Вероятнее всего, или разговор с Сергеем Муравьёвым-Апостолом, или письменное согласие на встречу имели место.

Опираясь на это наблюдение, можно заключить, что контакты Артамона Муравьёва - прежде всего, с Сергеем Муравьёвым-Апостолом - установились достаточно быстро, вскоре после его приезда к новому месту службы (располагавшемуся недалеко от Киева), уже в феврале - марте 1825 г. Затем Артамон Захарович познакомился с близким товарищем С.И. Муравьёва-Апостола М.П. Бестужевым-Рюминым и интенсивно общался с приехавшими из Петербурга С.П. Трубецким и М.И. Муравьёвым-Апостолом. Возобновил он знакомство и с полковниками В.К. Тизенгаузеном и И.С. Повало-Швейковским, сослуживцами по корпусу М.С. Воронцова.

Следственный комитет, разумеется, не удовлетворился неполными и уклончивыми ответами Артамона Муравьёва, не поверил его утверждению о "случайности" контактов с Сергеем Муравьёвым-Апостолом и другими южанами. Относительно его деятельности в Южном обществе в 1825 г. ему и его товарищам было задано множество вопросов, из ответов на которые выяснилось, что он играл одну из главных ролей в развернувшихся событиях.

А.З. Муравьёв приехал на юг в то время, когда Сергей Муравьёв-Апостол разрабатывал замысел военной революции. В начале 1825 г. в Киеве состоялся четвёртый съезд руководителей Южного общества, на котором члены Васильковской управы И.С. Повало-Швейковский и В.К. Тизенгаузен познакомили участников съезда с планами открытого выступления против правительства, разработанным С.И. Муравьёвым-Апостолом и М.П. Бестужевым-Рюминым. Этот план известен в литературе как "первый Белоцерковский план".

Авторы плана не смогли приехать в Киев. Присутствовавшие на собрании П.И. Пестель, А.П. Барятинский, А.П. Юшневский, В.И. Враницкий, В.Н. Лихарев, А.В. и И.В. Поджио, В.Л. Давыдов и С.Г. Волконский отвергли план, как преждевременный и нереальный.

План возник в конце 1824 г. Подробно он изложен в показаниях П.И. Пестеля и заключался в следующем: в конце лета 1825 г. во время царского смотра 3-го пехотного корпуса должны были начаться активные действия. Белая Церковь (имение графини Браницкой), где, предположительно, мог остановиться Александр I, должна была стать центром событий.

Авторы плана хотели поставить в караул к императору членов тайного общества, переодетых солдатами, чтобы "захватить императора" и "нанести ему удар". После цареубийства планировалось "издание двух прокламаций, одну - войску, другую - народу", затем войска должны были сосредоточиться в двух лагерях: в Киеве под командованием П.И. Пестеля и в Москве под командованием М.П. Бестужева-Рюмина.

В Москве предполагалось потребовать от Сената преобразования государства. "Северный округ" должен был поднять гвардию и флот и также сделать требование Сенату, как и 3-й корпус. Все особы императорской фамилии высылались за границу. Потом следовало "ожидать от обстоятельств, что окажется нужным к дальнейшим действиям". План этот однозначно передавал инициативу "южанам". П.И. Пестель был с ним не согласен, так как после переговоров с членами Северного общества в Петербурге в 1824 г. было решено начинать действие в Петербурге.

В литературе об этом периоде деятельности Южного общества и об отношениях П.И. Пестеля и С.И. Муравьёва-Апостола имеется несколько точек зрения. Существенными нам представляются два во многом противоположном мнения - М.В. Нечкиной и И.В. Пороха.

По мнению И.В. Пороха, летом и осенью 1825 г. во время Лещинских лагерей Сергей Муравьёв-Апостол, отказавшись от своего плана военной революции осенью 1825 г., осуществлял план Пестеля приготовить к выступлению 3-й пехотный корпус на общем смотре летом 1826 г., "когда соберутся три корпуса и будет император". Именно поэтому Сергей Муравьёв-Апостол и Михаил Бестужев-Рюмин отговаривали Артамона от высказанного им намерения немедленно начать восстание.

М.В. Нечкина (с ней согласны В.П. Павлова и О.И. Киянская) полагала, что в своих планах и решениях относительно тактики проведения восстания С.И. Муравьёв-Апостол был самостоятелен и не считался с мнением П.И. Пестеля. Главное условие Пестеля - начало революции в Петербурге. С.И. Муравьёв-Апостол считал, что действовать надо на юге, где находился он сам, а дальше "положиться на Провидение".

В январе 1825 г. он "покорился общему решению" киевского совещания, но весной 1825 г. вернулся к своему "Белоцерковскому плану" и увлёк Михаила Бестужева-Рюмина и Артамона Муравьёва. Во многом формированию самостоятельной позиции С.И. Муравьёва-Апостола и М.П. Бестужева-Рюмина, по мнению этих авторов, способствовал приехавший на юг весной 1825 г. С.П. Трубецкой. Он предпринял попытку убедить С.И. Муравьёва-Апостола и М.П. Бестужева-Рюмина не считать П.И. Пестеля лидером будущей революции и действовать самостоятельно.

По мнению О.И. Киянской, опирающейся на материалы следствия, по обоюдной договорённости с С.И. Муравьёвым-Апостолом и Бестужевым-Рюминым "Трубецкой сформулировал свой собственный план действий. План этот был копией тактических разработок Пестеля: согласно ему, первым шагом на пути к будущей революции должно было стать объединение обществ. Затем следовала военная революция, начатая одновременно в Петербурге и на юге", но роль Пестеля в этом плане уже не была центральной.

В начале Лещинских лагерей (август 1825 г.), когда у И.С. Повало-Швейковского был "отнят" полк (которым он командовал), на квартире Артамона Муравьёва было созвано совещание, на котором Артамон, Сергей Муравьёв-Апостол и Михаил Бестужев-Рюмин были настроены на немедленные действия.

И.С. Повало-Швейковский на следствии сообщил о том, что "Артамон и Сергей Муравьёвы точно хотели возмутить лагерь", когда ему было отказано от полка. Они собирались послать кого-нибудь из товарищей "во 2-ю армию, в Петербург, Москву и, кажется, к полякам, дабы начать действие". При этом никому не пришло в голову согласовать решение с П.И. Пестелем. Его собирались только уведомить о принятом решении.

В.К. Тизенгаузен показал, что был свидетелем разговора "в беседке", после обеда у Артамона Муравьёва; последний настаивал на немедленном выступлении. Он предлагал известить об этом полковника Пестеля и заставить некоторых полковых командиров 8-й дивизии принять участие в деле. При разговоре присутствовали Сергей Муравьёв-Апостол и Михаил Бестужев-Рюмин. Они были с ним согласны и начали его обнимать.

Муравьёв-Апостол, обратившись к Тизенгаузену, сказал: "Это прекрасно, я давно сего желал и всегда говорил: чем скорее, тем лучше". На предложение Тизенгаузена "отложить всё, как определено, до июня или июля месяца будущего года, т.е. 1826-го", - Сергей и Артамон почти в один голос отвечали: "Полковник, увидите, что нас поодиночке переберут".

Тогда же было решено послать к Пестелю в Линцы Михаила Бестужева-Рюмина, чтобы уведомить его о намерении участников совещания арестовать начальника штаба 1-й армии К.Ф. Толя и корпусного командира Л.О. Рота, а потом, "возмутивши" корпус, двинуться к Киеву и, овладев им, "далее действовать по обстоятельствам". Бестужев должен был узнать, каково мнение Пестеля относительно этого решения, и требовать от него "пособия и содействия".

Только категорический отказ Повало-Швейковского поднять ранее подчинённый ему Алексопольский пехотный полк заставил Сергея Муравьёва-Апостола, Артамона Муравьёва и Михаила Бестужева-Рюмина отказаться от немедленных действий. Решено было, как показывал С.И. Муравьёв-Апостол, "начинать действие при первом удобном случае, не пропуская никак сбора войск 1826-го года".

Артамон Муравьёв, судя по его словам и поступкам летом и осенью 1825 г., особенно энергично торопил события, одобряя решительные намерения С.И. Муравьёва-Апостола. Об этом свидетельствуют приведённые выше показания Тизенгаузена и Повало-Швейковского. Он был убеждён, что откладывать нельзя, что летом 1825 г. есть шанс, которым надо воспользоваться. "Белоцерковский план" выступления был ему по душе.

Итак, весной и летом 1825 г. С.И. Муравьёв-Апостол был готов осуществить "второй Белоцерковский план" после царского смотра в августе - сентябре того же года. Укреплению этого решения способствовали успехи греческой революции, возглавленной "энергичными вождями", "железная воля" которых "смогла сама по себе привести к возрождению народ разобщённый, тёмный и униженный более чем тремя веками рабства".

Декабристы видели пример успешных действий греческих повстанцев и готовы были последовать этому примеру у себя на родине. Сергея Муравьёва-Апостола поддерживали Михаил Бестужев-Рюмин и Артамон Муравьёв.

Желая содействовать распространению влияния тайного общества, Артамон взялся устроить свидание С.И. Муравьёва-Апостола с А.С. Грибоедовым (своим давним знакомым, товарищем по Московскому университету), следовавшим по делам службы в Кавказский корпус к А.П. Ермолову в июне 1825 г. Вопрос о значении этой встречи для лидеров Васильковской управы был рассмотрен М.В. Нечкиной в монографии "Грибоедов и декабристы".

Сопоставив противоречивые свидетельства участников совещаний, она пришла к выводу, что их было как минимум два: одно в гостинице (в "Зелёном трактире"), где остановились А.С. Грибоедов и приехавший встречать жену Артамон Муравьёв; другое в доме С.П. Трубецкого. Участниками были С.И. Муравьёв-Апостол, М.П. Бестужев-Рюмин, А.З. Муравьёв и С.П. Трубецкой.

Подробно исследуя обстоятельства встреч А.С. Грибоедова с членами Южного общества, М.В. Нечкина заключила, что нужны они были для того, чтобы передать через Грибоедова Ермолову, командовавшему Кавказским корпусом, предложение С.И. Муравьёва-Апостола о совместных действиях осенью 1825 года. По версии М.В. Нечкиной, А.С. Грибоедову могло быть поручено предварительное оповещение Ермолова о "Белоцерковском плане".

Причастность А.П. Ермолова к деятельности тайных обществ подтверждает записка Александра I, относящаяся к 1824 г. Она была опубликована в журнале "Русская старина" в 1883 г. М.В. Нечкина в своём исследовании её не приводит. В ней имеются строки об опасениях императора относительно существующего заговора: "Есть слухи, что пагубный дух вольномыслия или либерализма разлит или, по крайней мере, сильно уже разливается и между войсками; что в обеих армиях, равно как и в отдельных корпусах, есть по разным местам тайные общества или клубы, которые имеют притом секретных миссионеров для распространения своей партии". А.П. Ермолов в списке лиц, подозреваемых императором в "вольномыслии", значился первым.

По другой версии, предложенной современным исследователем П.В. Ильиным, "Грибоедов стал полноправным членом тайного общества" в Петербурге, ещё до поездки на юг. В июне 1825 г. он "должен был передать киевским членам информацию, прямо относящуюся к тайному обществу, и таким образом выполнить поручение принявшего его Рылеева".

Обе версии основательно аргументированы, а потому имеют право на существование. Не сомневаются авторы версий лишь в том, что свидание южан с А.С. Грибоедовым было непосредственно связано с задуманным С.И. Муравьёвым-Апостолом планом "военной революции". Каково бы ни было содержание свиданий декабристов с Грибоедовым, Артамон Муравьёв , фактически ставший организатором этих встреч, должен был принять в событиях самое деятельное участие.

На следствии он утверждал, что летом и осенью 1825 г. был не совсем искренен ("играл роль"), желая уверить товарищей в том, что "под личиною суетного и ветреного человека скрывается отчаянный". Сопоставляя факты и различные свидетельства и оценивая их, нельзя не признать, что объективно роль его была значительной.

А.З. Муравьёв - полковник полковой командир, а значит, крупная сила в рядах тайной организации. Он ручался за готовность своего полка участвовать в возмущении до конца декабря 1825 г., на его содействие твёрдо рассчитывали в своих планах руководители Южного общества. О значении, которое он приобрёл в тайном обществе, говорят слова П.И. Пестеля, переданные М.П. Бестужевым-Рюминым самому Артамону Муравьёву. На следствии он показал (со слов Бестужева-Рюмина), что Пестель, узнав о его "жаре" и "решимости", сказал: "Вот этого человека не умели в С.-Петербурге ценить".

1825 г. в жизни Артамона Муравьёва стал решающим, как и для многих его товарищей. В этом году он должен был или отказаться от конспиративной деятельности, или принять участие в делах тайного общества и разделить судьбу участников выступления против правительства.

Вероятнее всего, если слова и поступки во второй половине 1825 г. были вполне обдуманны, тем более что он был к этому времени умудрённым опытом военным, вполне понимающим степень грозившей всем опасности. Риск был велик. В случае неблагоприятного развития событий, раскрытия заговора пострадала бы семья, состоявшая к тому времени из жены и трёх малолетних детей, и карьера, которая, благодаря хлопотам Е.Ф. Канкрина, складывалась весьма успешно.

Е.З. Канкрина советовала брату 14 июня 1825 г.: "Сделай милость, не живи открытым домом, тем не наживёшь себе друзей, а лишь только пересуды, и тем избалуешь офицеров, которых надо держать в большом решпекте, а главнейшее потеряешь в глазах тех, которых ты теперь ищешь, даже у Государя". Артамон Муравьёв не последовал совету сестры и был втянут в водоворот событий, закончившихся арестом и каторгой.

Во время лагерного сбора в Лещине ему суждено было сыграть оду из главных ролей. Был ли он убеждённым сторонником решительных и безотлагательных действий или, как он сам признавался на следствии, лишь "играл роль человека отчаянного", мы попытаемся понять и, по возможности, дать ответ с помощью имеющихся в нашем распоряжении источников.

Итак, на лагерном сборе в Лещине, по мнению ряда исследователей (М.В. Нечкиной, В.П. Павловой, О.И. Киянской), которое разделяем и мы, все участники собраний были воодушевлены новым "Белоцерковским планом", предложенным С.И. Муравьёвым-Апостолом вторично весной 1825 г. Предполагаемый во время лагерного сбора царский смотр решено было использовать для "нанесения удара", т.е. для покушения на царя, а затем должна была начаться военная революция. И лишь категорический отказ И.С. Повало-Швейковского использовать в качестве повода для выступления отнятие у него полка заставил участников собрания изменить своё решение и перенести открытое выступление на смотр 1826 г. Не согласился с общим решением только Артамон Муравьёв.

Показания, данные на следствии, и подробные воспоминания в "Записках" одного из членов Общества соединённых славян И.И. Горбачевского, рисуют картину необыкновенного энтузиазма, охватившего участников совещаний, почувствовавших силу тайного общества, в Лещинских лагерях.

Но даже на фоне всеобщего воодушевления "энтузиазм" Артамона Муравьёва, настаивавшего на необходимости немедленного выступления осенью 1825 г., был особенно отмечен участниками событий. Так, В.К. Тизенгаузен на следствии вспомнил слова Артамона, который уверял всех, что сейчас у заговорщиков единственный шанс на успех, и не сомневался в том, что если не начать сейчас, то "или поодиночке, или всех вдруг заберут и перевяжут".

Отвечая на вопросы о совещаниях во время лагерных сборов в Лещине, сам Артамон Муравьёв, продолжая объяснять на следствии свои слова и действия свойствами характера, показал: "Настало время лагеря, и я сошёлся с Сергеем Муравьёвым тем, что он с Бестужевым привёз ко мне Тизенгаузена и Швейковского, и поставили меня в обязанность их разбудить, говоря, что они простывают и что они отчаиваются их расшевелить снова".

Примером успешных действий на сей раз должна была служить испанская революция 1820 г., которая, по мнению Артамона Муравьёва, началась "от взбунтовавшегося кавалерийского взвода". То, что это не соответствовало реальному ходу событий (первым восстал пехотный батальон), не смутило Сергея Муравьёва-Апостола, и он, поправив Артамона добавил: "<...> Нужды нет, ты таки это повтори, ибо оно очень хорошо".

Получив одобрение Сергея, Артамон Муравьёв принялся выполнять поручение. "Что могло мне быть приятнее сего поручения по страсти моей говорить? Вот тут-то я пустился и, как безумный, вызывался на всё; говорил, что всё можно, лишь бы только быть решительну, не зная положения дел общества. Муравьёв и Бестужев, хваля меня, приглашали продолжать, говорили, что это отлично действует".

Это показание наводит на мысль, что между С.И. Муравьёвым-Апостолом, М.П. Бестужевым-Рюминым и Артамоном Муравьёвым могла существовать договорённость, согласно которой Артамон должен был играть роль наиболее "отчаянного", радикально настроенного заговорщика. На фоне "крайних мнений" и предложений Артамона Муравьёва руководителям Васильковской управы было легче уговорить колеблющихся и умеренно настроенных полковников (Тизенгаузена, Повало-Швейковского), а также других заговорщиков, - действовать по плану, принятому в итоге по предложению Сергея Муравьёва-Апостола (начать открытое выступление во время смотра 1826 г.). По словам Артамона Муравьёва, он постоянно высказывался решительно, за скорейшее начало действий, но при этом был уверен, что С. Муравьёв-Апостол "твёрдо решился <...> ждать будущего смотра" в 1826 г.

Участниками совещаний в Лещинском лагере кроме Артамона Муравьёва были С.И. Муравьёв-Апостол, М.П. Бестужев-Рюмин, И.С. Повало-Швейковский и В.К. Тизенгаузен (на некоторых также присутствовали В.И. Враницкий и офицеры-артиллеристы - члены Южного общества), а затем присоединились увлечённые Бестужевым-Рюминым члены Общества соединённых славян. Большинству из них во время следствия были заданы вопросы о поведении А.З. Муравьёва на совещаниях в Лещинском лагере.

Сергей Муравьёв-Апостол сообщил, что при сборе корпуса в Лещине, когда был отнят полк у И.С. Повало-Швейковского, предложили начать действие, арестовав корпусного командира и начальника штаба 1-й армии, что первоначально было всеми принято. На том же собрании Артамон Муравьёв вызвался ехать в Таганрог, чтобы "истребить государя"; но его уговорили остаться со своим полком, так как присутствие командира было необходимо "для увлечения" полка при открытии действий.

На другой день, съехавшись к Артамону Муравьёву (офицеры были "приглашены на обед", а затем разговоры шли "в беседке"), по просьбе Швейковского решили действия отложить, а "начинать при первом удобном случае, не пропуская 1826-го года. А[ртамон] Муравьёв долго не соглашался на сие решение членов, требуя неотложного действия".

И.С. Повало-Швейковский, полковой командир Алексопольского пехотного полка, переведённый в Саратовский пехотный полк 31 августа 1825 г., отвечая на тот же вопрос, подробно описал разговор, происходивший в доме Артамона Муравьёва. Услышав, что Артамон вызывается ехать в Таганрог для нанесения удара императору, автор показания отговорил его от этого шага. Тогда они договорились, чтобы "всякое действие" оставить до 1826 года.

Перед выходом из лагеря Сергей Муравьёв-Апостол, Артамон Муравьёв, В.К. Тизенгаузен и М.П. Бестужев-Рюмин встретились в доме И.С. Повало-Швейковского. Артамон Муравьёв вновь вызвался ехать в Таганрог для совершения покушения на императора. Больше всего Швейковского испугала "готовность, пылко изображаемая" Артамоном Муравьёвым, которой он мог увлечь на немедленные решительные действия других.

По уверению Швейковского, для того, чтобы окончательно отклонить Артамона Муравьёва "от всякого рода нового предприятия", он "с видом решительности" заявил, что выйдет из общества, если во время смотра 1826 г. не будет открытия действий. Артамон был "очень доволен" его словами. Это дало основания И.С. Повало-Швейковскому для уверенности, "что он до того времени уже ничего не предпримет". В показаниях Повало-Швейковского позиция Артамона Муравьёва всё та же - решительные действия как можно скорее.

На том же совещании у Повало-Швейковского обсуждали вопрос о движении войск во время похода. Тизенгаузен заметил, что солдат во время похода надо кормить, а денег на это нет. Артамон и Сергей Муравьёв-Апостол предложили взять на первый раз артельные суммы. Тизенгаузен возразил, считая, что солдатскую собственность брать "никогда не должно", тем более что "не во всех полках имеются артельные деньги". Разговор кончился тем, что Артамон обнадёжил, что "доставит" деньги, "и тем прекратились рассуждения".

Михаил Бестужев-Рюмин на вопрос о Лещинских собраниях сначала ответил кратко, не сказав о роли Артамона Муравьёва ни слова. Следствие же интересовали подробности. 27 января 1826 г. Бестужев-Рюмин дополнил своё показание о совещании у Артамона Муравьёва, сообщив, что "Артамон уговаривал предпринять действия, предлагался для нанесения удара, буде у нас решительности не достанет". 12 февраля он сообщил, что не помнит разговоров, которые велись на совещании. Однако добавил: "Что же касается до духу, то всех оживлённее казался Артамон Муравьёв, но Сергей Муравьёв и я, знав Артамона за фанфарона, между собою над его предложением смеялись".

16 февраля М.П. Бестужев-Рюмин сообщил следствию ещё одну подробность Лещинских совещаний. На следующий день после совещания у Артамона Муравьёва пришёл на их с Сергеем Муравьёвым-Апостолом квартиру В.К. Тизенгаузен и, напомнив вчерашние пламенные речи Артамона о необходимости немедленных действий, спросил у Бестужева-Рюмина: "Как же начинать, когда у нас ничего не готово?".

С.И. Муравьёв-Апостол ему ответил, что "перед началом революции должны быть две вещи готовы. Первая - это хорошая конституция, ибо, изготовив её прежде восприятия действий, мы избегнем долговременности и ужасов революций английской и французской; другая вещь та, чтоб иметь под рукой значительное число войск благонадёжных".

К числу таких готовых к восстанию "войск" относили Ахтырский гусарский полк под командованием А.З. Муравьёва. Бестужев-Рюмин добавил, что не согласен с Артамоном "в немедленном начатии", но не считает, что можно безопасно откладывать предприятие "далее будущего года, тогда с большою вероятностью в успехе можем начинать".

Следственный комитет продолжали интересовать подробности Лещинских совещаний. 5 апреля 1826 г. Бестужев-Рюмин показал, что Сергей Муравьёв-Апостол и он старались уговорить Артамона Муравьёва отказаться от решительных действий до будущего смотра, когда Муравьёв-Апостол "брался возмутить" 8-ю, 9-ю пехотные и 3-ю гусарскую дивизии, а также несколько артиллерийских бригад. Он хотел немедленно отправить своего брата Матвея в Петербург с целью уговорить Северное общество на совместные действия.

Сообщённые Бестужевым-Рюминым сведения о решимости Артамона Муравьёва не откладывать выступление до будущего года не были новостью для следствия, которое уже располагало показаниями В.К. Тизенгаузена, но подтверждали и дополняли уже известное.

М.П. Бестужев-Рюмин сообщил также, что и на совещании у Повало-Швейковского перед окончанием лагеря Артамон Муравьёв уговаривал немедленно начать действия, уверяя, что "у него есть какое-то неизъяснимое, но сильное предчувствие", что "прежде нового года" все будут "перехвачены".

После совещания у Артамона Муравьёва все члены, кроме Тизенгаузена, поклялись на образе не откладывать действий далее будущего года. Артамон клялся, как все, и вновь вызвался на цареубийство, объявив о своём желании отправиться в Таганрог. Примерно тоже показал С. Муравьёв-Апостол.

Последним во время Лещинских лагерей стало совещание 13 сентября на квартире Я.М. Андреевича 2-го, на котором присутствовали члены и Южного общества и Общества соединённых славян. Это было многочисленное и бурное собрание. Закончилось оно "торжественными страшными клятвами" "умереть за свободу" и криками: "Да здравствует конституция! Да здравствует республика! Да здравствует народ! Да погибнет различие сословий! Да погибнет дворянство вместе с царским сыном!". Так описал пик воодушевления и энтузиазма, который охватил участников Лещинских совещаний к концу лагерей, член Общества соединённых славян И.И. Горбачевский.

На вопрос следствия о присоединении к Южному обществу Общества соединённых славян, в частности о совещании у Я.М. Андреевича, Бестужев-Рюмин сообщил, что взял присягу со славян и говорил речь, которую накануне читал Артамону Муравьёву. Речь тут же воспроизвёл дословно. В ней говорилось, что почти все люди просвещённые принадлежат к тайному обществу или одобряют его цель и что "многие из тех, коих правительство считает вернейшими оплотами самовластия, сего источника всех зол, уже давно ревностно нам содействуют.

Самая осторожность ныне заставляет вступить в общество; ибо все люди благородно мыслящие ненавистны правительству - они подозреваемы и находятся в беспрестанной опасности. Общество по всей многочисленности и могуществу - вернейшее для них убежище. Скоро оно <...> освободит Россию и, быть может, целую Европу. Порывы всех народов удерживает русская армия - коль скоро она провозгласит свободу, все народы восторжествуют. Великое дело свершится, и нас провозгласят героями века".

Пространные показания М.П. Бестужева-Рюмина передают напряжённую, наэлектризованную атмосферу летних совещаний в Лещинских лагерях. Остаться равнодушным в ней было чрезвычайно трудно. Что касается только что принятых в общество "славян", едва знакомых с "южанами", то и в их показаниях фигурирует Артамон Муравьёв, которого "только и заметили" среди прочих штаб-офицеров.

Лагерный сбор в Лещине закончился 15 сентября. Осенний смотр 1825 г. был отменён Александром I. Отмену царского смотра М.В. Нечкина вполне обоснованно связывала с получением в Петербурге основательной информации о тайных обществах. Участники собраний договорились "всякое предприятие оставить до 1826-го года".

Надо отдать должное организаторам Лещинских собраний: Сергею Муравьёву-Апостолу, Михаилу Бестужеву-Рюмину, Артамону Муравьёву - им удалось присоединить Общество соединённых славян к Южному обществу, благодаря чему "силы последнего значительно возросли", а также убедить и членов Южного общества, и славян готовить выступление к лету 1826 г.

Однако только у А.З. Муравьёва были предчувствия, о которых на следствии говорили участники совещаний во время Лещинских сборов. Понимая, что времени у заговорщиков нет, он считал, что успешное выступление возможно или сейчас, или никогда.

6

*  *  *

1 сентября 1825 г. Александр I выехал из Петербурга в Таганрог. 18 октября к нему с личным докладом явился начальник южных военных поселений граф И.О. Витт. В докладе сообщались подробности о деятельности Южного общества - в частности, о роли в этом обществе П.И. Пестеля. Действия правительства против тайного общества были задержаны лишь в связи с болезнью императора. Александр I умер 19 ноября 1825 г. Члены Южного общества узнали об этом в конце ноября.

Первый биограф Артамона Муравьёва предположил, что известие о смерти императора должно было повергнуть его в отчаяние. Он назвал причиной этого состояния угрызения совести, связанные с якобы совершённой А.З. Муравьёвым попыткой покушения на императора в Константинограде (Харьковская губерния), изложенной в воспоминаниях современника.

Автор статьи привёл эпизод о приезде А.З. Муравьёва в Константиноград осенью 1825 г. из воспоминаний офицера Генерального штаба Н.И. Шенига, записавшего рассказ вагенмейстера полковника А.Д. Соломки, который сопровождал императора в путешествие на юг осенью 1825 г. По маршруту был назначен ночлег императора в Константинограде между 1 и 14 сентября. Император остановился в одном доме с Дибичем.

"Соломка, войдя в приготовленную ему в другой комнате комнату, нашёл сидящим на кровати незнакомого ему гусарского офицера в парадной форме. Это был полковник Артамон Муравьёв, командир Ахтырского полка. По его словам он прибыл в Константиноград, чтобы искать покровительства Соломки, и под величайшей тайной открыл, что он растратил казённые деньги и, ожидая на днях инспекторского смотра, предвидит свою гибель и потому решился на дерзкий шаг: искать случая лично объяснить государю своё положение и пасть к ногам его повинной головой. Но чтобы видеть императора наедине, он не нашёл другого средства, как обратиться к Соломке с просьбой доставить ему удобную минуту и по секрету, через камердинера, доложить о его желании государю.

В это время фельдъегерь Годфруа позвал Соломку к Дибичу, который поинтересовался, кто у него в гостях. Соломка назвал Артамона Муравьёва. Тогда Дибич распорядился привести Муравьёва не к государю, а к нему, Дибичу.

Со свойственной ему хитростью Соломка, приняв весёлый вид, возвратился к себе и с торжеством объявил Муравьёву, что судьба ему покровительствует, случай готов и государь его ожидает. Муравьёв в восторге вошёл за Соломкой и был приведён к Дибичу, с которым и пробыл около получаса. Соломка же получил от Дибича приказание наблюдать за Муравьёвым и не выпускать его из глаз до выезда государя, а помощь ему он дал Годфруа, который должен был ночевать при входе соломкинской квартиры.

Что и было исполнено, несмотря на то, что, вернувшись к Соломке, Муравьёв начал его упрекать за обман, при этом показал ему пакет с деньгами, сказав, что государь, узнав от Дибича о его положении, велел ему вручить 20 тыс. рублей, что это благодеяние его так поразило, что он снова просим Соломку доставить ему случай видеть государя и пасть к его ногам с изъявлением благодарности. Но было уже поздно - император уехал".

Причину, по которой Дибич оградил Артамона Муравьёва от гнева императора, автор статьи видел в родственных отношениях Дибича с Артамоном Муравьёвым (он был женат на его двоюродной сестре баронессе фон-Торнау).

Этот рассказ, вероятнее всего, историческая легенда. Рассказ, записанный Н.И. Шенигом, был опубликован в журнале "Русский архив" в 1880 г., спустя много лет после описанных в нём событий. Он мог родиться по прочтении "Донесения Следственной комиссии", где говорилось, что именно Артамон Муравьёв осенью 1825 г. в Лещине выражал намерение отправиться в Таганрог с целью покушения на императора.

Указанный в рассказе период (с 1 по 14 сентября 1825 г.), когда Александр I мог остановиться на ночлег в Константинограде, совпадает со временем проведения Лещинских лагерей. Для поездки А.З. Муравьёва в Константиноград это было самое неудобное время, так как отлучиться из лагеря и не привлечь внимания было невозможно.

Кроме того, из показания С.И. Муравьёва-Апостола известно, что Артамон Муравьёв приезжал к нему в Васильков в ноябре 1825 г. и вновь предлагал себя для покушения на императора в Таганроге. Вряд ли он стал бы это делать, имея уже опыт неудавшегося покушения. Распространению исторической легенды, на наш взгляд, способствовали особенности экспансивного, живого, яркого характера А.З. Муравьёва.

Что касается "благодеяния" императора и выдачи денежного пожалования, то такой факт имел место, но совсем в других обстоятельствах - судя по письму Е.З. Канкриной, благодаря ходатайству её мужа. 30 сентября 1825 г. она сообщила брату: "Император велел тебе, ангел мой Артемон, выдать 10 тыс. <...> Вот тебе, мой ангел, доказательство, что Егор Францевич просил для тебя, оно и вышло".

Из следственных материалов видно, что в октябре-ноябре 1825 г. активная деятельность Артамона Муравьёва в тайном обществе продолжалась. Судя по его показаниям, а также показаниям М. Бестужева-Рюмина и С. Муравьёва-Апостола, в середине ноября 1825 г. "по дороге в Киев по делам службы" А.З. Муравьёв заезжал в Васильков к Сергею Муравьёву-Апостолу и продолжал настаивать на скорейшем выступлении (не дожидаясь 1826 г.). Он был уверен в том, "что не будет смотра и что дух корпуса, верно, государю известен, а потому не поедет".

В ответ на сообщение Сергея Муравьёва-Апостола о том, что "Пестель подозреваем или даже обвинён правительством", Артамон вновь вызвался "один отправиться в Таганрог" для совершения покушения на императора. Из показания Матвея Муравьёва-Апостола известно, что мотивировал Артамон Муравьёв свою решимость ещё и тем, "что ему доктора сказывали, что он не более четырёх лет проживёт". Сам Артамон объяснял свои слова тем, что был уверен в твёрдом намерении Сергея Муравьёва-Апостола "ждать будущего смотра" и мог "без опасения быть взяту в слове" показать себя человеком "решительным и предприимчивым".

Во время этой встречи Артамон Муравьёв видел записку "на лоскутке" от Пестеля о наделении Сергея Муравьёва-Апостола и Михаила Бестужева-Рюмина "главноначальствующими над войсками в обитаемом ими крае".

В это же время произошла встреча Артамона Муравьёва с камер-юнкером Валеским (Валевским), с которым он "однажды имел генеральный политический разговор". В результате этой встречи он "надеялся быть в сношении с поляками Волынской губернии" - в частности, договорился о последующей встрече с А.С. Яблоновским, ответственным за контакты между польскими и русскими заговорщиками, добавив в своём показании, что делал это "из преступного и ничем не извинительного ложного усердия".

Предположительно, "6-го, 7-го или 8-го" декабря А.З. Муравьёв получил "короткое" письмо от Сергея Муравьёва-Апостола, которое ему передал ротмистр Ахтырского полка Н.Н. Семичев, возвращавшийся из отпуска. В этом письме Сергей просил Артамона отложить запланированный отпуск, ибо обстоятельства переменились и "время больших событий настало"; Сергей также планировал приехать к Артамону.

Это письмо - реакция на ситуацию междуцарствия, оно отражает напряжённое ожидание событий. По всей видимости, речь шла о скором "открытии действий". Очевидно, для руководителя Васильковской управы выбор был уже сделан: смерть Александра I, вступление нового императора на престол, слухи об отказе Константина от престола, ожидавшееся проведение новой присяги Николаю Павловичу - всё это виделось решительным поводом для начала открытых действий.

Известие о полном поражении восстания в Петербурге 14 декабря дошли до "южан" в 20-х числах декабря. Надежда на задуманное в Лещине полномасштабное выступление одновременно и в Петербурге, и на юге рухнула. Наступило время окончательного выбора.

Весть о трагическом исходе восстания на Сенатской площади Матвей и Сергей Муравьёвы-Апостолы услышали от сенатского курьера, развозившего листы для присяги Николаю Павловичу, на последней станции перед Житомиром. В Житомир они отправились 26 декабря, чтобы выхлопотать Бестужеву-Рюмину у корпусного командира отпуск по семейным обстоятельствам в Москву, с тем, чтобы он заехал в Петербург за вестями о Северном обществе. Вопрос о поездке Бестужева-Рюмина отпал. Братья отправляются в Троянов к полковнику Александру Муравьёву, брату Артамона, и предлагают поднять его Александрийский полк. Получив категорический отказ, Сергей и Матвей Муравьёвы-Апостолы поспешили в Любар к Артамону Муравьёву.

Главный инициатор восстания на юге Сергей Муравьёв-Апостол сообщил следствию, что узнав 27 декабря от М. Бестужева-Рюмина в Любаре о взятии его бумаг и грозящем ему аресте, сначала хотел скрыться вместе с братом Матвеем, но потом решили собрать Черниговский полк и действовать. Они с братом уехали от Артамона Муравьёва тотчас же, чтобы избавить его "от всякой ответственности" и "без всякого положительного намерения начинать действие". Артамона Муравьёва также должны были арестовать, он об этом ещё не знал, хотя, несомненно, догадывался. Согласно журналу Следственного комитета, приказ об аресте Артамона Муравьёва был отдан 25 декабря.

29 января 1826 г. Следственный комитет обратился к А.З. Муравьёву с вопросными пунктами, в том числе и о последней встрече с братьями Муравьёвыми-Апостолами и с М. Бестужевым-Рюминым 27 декабря 1825 г. А.З. Муравьёв ошибочно указал дату встречи с братьями 24 декабря. Судя по содержанию, речь в показании шла о встрече 27 декабря. Разговор был относительно события 14 декабря в Петербурге. Сергей и Матвей Муравьёвы-Апостолы сообщили известия, слышанные ими в Житомире, а Артамон Захарович показал им газеты и приказы, полученные в последние дни, а также газету с официальным объявлением о подавлении выступления 14 декабря.

После приезда Михаила Бестужева-Рюмина с сообщением о том, что бумаги братьев Муравьёвых "взяты", Сергей Муравьёв решил остаться у Артамона, а если за ним приедут, то отдаться в руки властей. Брата Матвея и Бестужева-Рюмина он убеждал уехать из Любара. Затем они обсуждали план покушения на Николая I. План был отвергнут. Артамон предложил "им всем вместе ехать; придумать хладнокровно дорогою", что предпринять в дальнейшем. Бестужев-Рюмин предложил Артамону Муравьёву присоединиться с полком в случае начала восстания. Артамон, чтобы не обнаружить (по его словам) своё несогласие с ними и нежелание действовать вместе с ними, "дабы не остановить их", обещал содействие.

В показаниях от 5 апреля 1826 г. Сергей Муравьёв-Апостол продолжал утверждать, что возмущение Черниговского полка не было задумано заранее. В подтверждение он привёл уже упоминавшийся эпизод с Артамоном Муравьёвым, который, приехав к нему в Васильков в ноябре 1825 г., предлагал выступить с полком, "не отлагая времени". Сергей же уговаривал оставить это намерение и дождаться сбора войск следующим летом. По заверению Сергея Муравьёва-Апостола, если бы он имел твёрдое и решительное намерение начать восстание, то сказал бы, что такого-то числа он начнёт и ожидает от Артамона Муравьёва "содействия, давно предложенного".

Таким образом, Сергей Муравьёв-Апостол настаивал на том, что события развивались стихийно, восстание Черниговского полка не планировалось, Артамону Муравьёву никаких поручений он не давал. Следствие усомнилось в справедливости его утверждений и продолжало задавать вопросы участникам декабрьской встречи. Можно предположить, что в версии С. Муравьёва-Апостола есть умолчания. По-видимому, речь на встрече шла о главном: начале давно задуманных открытых действий, но в совершенно новых условиях. Артамону Муравьёву в этих новых условиях отводилась одна из главных ролей.

Предшествовали декабрьской встрече следующие обстоятельства. 13 декабря был арестован Пестель. 23 декабря "южане" узнали о восстании 14 декабря. В Петербург Пестеля отправили 26 декабря. М.В. Нечкина подробно и точно описала в своей монографии сложившуюся ситуацию. Мощное, организованное восстание, целью которого был захват власти, в этих условиях становилось уже невозможным. Без северян можно было организовать только локальное выступление отдельных полков, которые находились под влиянием членов Южного общества, на окраине империи и без поддержки в столице.

Шансов на успех выступления было крайне мало: "Такого восстания декабристы раньше никогда не задумывали". "Белоцерковские планы" предполагали одновременное выступление и на юге, и в столице (или, во всяком случае, с расчётом на содействие членов тайного общества в Петербурге). Сергей Муравьёв-Апостол, несмотря на невозможность исполнения задуманного ранее плана в новых условиях, решился поднять свой полк и стремился присоединить полки других членов Южного общества.

Роль, которую предлагали в сложившейся ситуации Артамону Сергей Муравьёв-Апостол и Михаил Бестужев-Рюмин, была значительной. По плану, предложенному С.И. Муравьёвым на декабрьской встрече, Артамон должен был поднять Ахтырский полк, идти в Троянов, увлечь за собой Александрийский гусарский полк (им командовал его брат Александр), явиться неожиданно в Житомир и арестовать всю корпусную квартиру.

На следствии Артамон утверждал, что предложил другой выход. Показав братьям Муравьёвым-Апостолам газету с сообщением о событии 14 декабря, он сказал им, "что теперь нечего делать, а надо ждать, и вместе поспешил им показать письмо генерала Ридигера". В письме было разрешение на его отпуск. Артамон предложил, воспользовавшись предоставленным ему отпуском, "ехать в Петербург, чтобы там узнать, что делается". А "при случае" добиться аудиенции у царя и познакомить его с благородными целями общества. Это предложение было отвергнуто. Довод Артамона Муравьёва о том, что полк принят им только в начале 1825 г., также не возымел действия.

С.И. Муравьёв-Апостол настаивал на присоединении Ахтырского гусарского полка к восстанию, которое он поднимет с Черниговским полком. Судя по показанию Артамона Муравьёва, в конце концов он обещал своё "содействие", то есть согласился участвовать в восстании, хотя, по его словам, понимал, что "говорил то, что не мог выполнить".

М.П. Бестужев-Рюмин, говоря на следствии об этом принципиально важном для дальнейшего развития событий разговоре, отмечал трудности при осуществлении предложенного плана: "Хотя Артамон обещал присоединиться к нам, если мы выступим, но расстояние, которое необходимо было покрыть для достижения этого соединения, было велико. Полки, которые встречались на нашем пути, не были нашими. Все эти обстоятельства нас обескуражили, и мы решили скрыться. Рассудив затем, что всё равно мы неминуемо будем открыты, мы решили попытать счастья".

А.З. Муравьёв, таким образом, ответил согласием на предложение инициаторов выступления, обещая присоединить свой полк к мятежным частям, если начнётся восстание. Но и он, и сами авторы плана сомневались в возможности это восстание начать и реализовать задуманное. Особые колебания должен был испытывать командир Ахтырского гусарского полка.

27 декабря, первоначально согласившись на участия в действиях, предложенных Сергеем и Матвеем Муравьёвыми-Апостолами и Михаилом Бестужевым-Рюминым, А.З. Муравьёв после тяжёлых колебаний решил не участвовать в восстании, как и обещал жене, узнавшей об этом предложении. 29 или 30 декабря он подал "просьбу об увольнении" на 28 дней.

У "южан" было всего несколько дней после получения известия о событиях 14 декабря в Петербурге, чтобы принять решение о своей позиции в совершенно новой обстановке. Как справедливо отметила М.В. Нечкина: "Ситуация была явно новой". Однако дальнейшие выводы она сделала в соответствии с принятой в то время идеологией, основанной на "классовом принципе". А.З. Муравьёву, решившему не участвовать в открытом выступлении против правительства, по её мнению, отводилась "центральная задача", и он её провалил. Виною тому, была "хрупкая дворянская революционность".

На наш взгляд, причиной отказа полковника Ахтырского гусарского полка А.З. Муравьёва принять участие в открытом восстании были опыт профессионального военного и здравый смысл, подсказавшие ему, что в новой ситуации надежды на успешный исход выступления практически нет. И он не счёл возможным напрасно рисковать жизнью солдат и офицеров своего полка. На следствии он показал, что, когда подполковник Ахтырского полка Арсеньев спросил его 30 декабря: "при теперешних обстоятельствах не быть ли готову", - он ему ответил, что "преступно для спасения своей кожи губить людей безвинных".

И.А. Арсеньеву удалось увести следствие от опасного для него показания. Он интерпретировал свои слова как предложение выступить в намечавшийся в это время поход против восставших "черниговцев". Но у исследователя при внимательном анализе содержания диалога сомнений не возникает. Ведь "губить людей" в походе по приказу командиров - прямая профессиональная необходимость. А уж о "спасении своей кожи" командир Ахтырского гусарского полка просто не мог сказать своему подчинённому, если только обоих не связывало участие в тайном обществе. Значит, речь шла не об обычных передвижениях армии, а о чём-то необычном, т.е. революции, находившейся в сложившихся "обстоятельствах" на грани провала.

Наконец, отвечая на вопрос Арсеньева, Артамон Муравьёв заметил, что если он согласится на это предложение, то должен будет "идти против брата родного своего" - командира Александрийского полка. Поскольку на следствии Артамон доказывал, что его брат был полностью непричастен к заговору, значит, в данном случае речь шла именно о выступлении на стороне "мятежников".

В "Записках" члена Общества соединённых славян И.И. Горбачевского есть эпизод, касающийся поведения офицеров Ахтырского гусарского полка, принадлежавших Южному обществу, командиров эскадронов Ахтырского гусарского полка ротмистров Н.Н. Семичева и Е.Е. Пфейлицера-Франка, а также поручика Никифораки и других в эти дни. Согласно "Запискам", они знали о принадлежности своего полкового командира А.З. Муравьёва к тайному обществу, но после его отказа действовать готовы были поднять полк и без полкового командира. Я.М. Андреевич, член Общества соединённых славян, 29 декабря безуспешно пытался уговорить А.З. Муравьёва присоединиться к восставшему Черниговскому полку.

После этой неудавшейся попытки он пришёл к ротмистру Малявину, где застал "многих офицеров, из коих некоторые были члены Южного общества, принятые Бестужевым-Рюминым". Им он рассказал об отказе от действий полковников А.З. Муравьёва и И.С. Повало-Швейковского. По словам мемуариста, офицеры были возмущены отступничеством полковых командиров, но вместе с тем сами не согласились выступить: "Солдаты наши не приготовлены, и большая часть офицеров ничего не знают".

Описывая давно прошедшие времена, мемуарист намеренно упростил ситуацию, передав лишь один яркий эпизод, вырванный из контекста событий декабря 1824 г. Как явствует из показаний А.З. Муравьёва об И.А. Арсеньеве, по крайней мере часть офицеров Ахтырского полка была готова поднять солдат и присоединиться к выступлению.

Для восстановления по возможности полной картины тех дней нам необходимо снова обратиться к материалам следствия.

Известно, что ротмистры Ахтырского гусарского полка Н.Н. Семичев и Е.Е. Пфейлицер-Франк были привлечены в Южное общество ещё до назначения А.З. Муравьёва полковым командиром. Они были приняты в Белой Церкви во время летних лагерей 1824 г. С.И. Муравьёвым-Апостолом и М.П. Бестужевым-Рюминым.

Став командиром Ахтырского полка и войдя в Южное общество, А.З. Муравьёв поддерживал отношения с младшими офицерами и, не смотря на отрицание таких контактов на следствии, регулярно встречался с ними именно как с товарищами по тайному обществу. Из материалов следствия видно, что он сообщал им развёрнутые сведения о Южном обществе, о "политической цели" и планах действий тайной организации, просил их содействия в том случае, если начнётся открытое восстание, и даже давал им поручения - не только как полковой командир, но и как товарищ по тайному союзу.

Так, Е.Е. Пфейлицер-Франк показал, что "в 1825 году во время сбора корпуса под Лещиным" полковник Муравьёв объявил ему о политической цели и плане военного выступления и, "в случае действия", просил содействия его эскадрона. Не говоря о конкретных "средствах и силе" общества, он дал понять, что результатом деятельности тайного общества должно быть "введение конституции". Франк дал согласие участвовать.

В день присяги Константину Павловичу (5 декабря) полковник А.З. Муравьёв был болен, и Франк, придя к нему после присяги, застал его лежащим в постели и окружённым офицерами, приглашёнными к обеду. После обеда Муравьёв позвал его в спальню и сказал, "что очень удивляется, что долго так не дают сигнала", и что он намерен откомандировать Франка под видом казённого дела в Киев, и чтобы он по дороге заехал в Васильков с письмом к С.И. Муравьёву-Апостолу. Франк ответил, что, как эскадронный командир, не может отлучиться от части, "не навлекши на себя подозрение".

Перед новой присягой Николаю (25 декабря 1825 г.), когда Ахтырский гусарский полк был собран в штаб-квартиру, полковник Муравьёв сообщил ротмистру Франку об аресте П.И. Пестеля и событии 14 декабря в столице, сказал, что "всё пропало", и прибавил, что теперь нужно "как можно дружнее держаться" и что он надеется, что подполковник Арсеньев будет с этим также согласен.

Н.Н. Семичев во время следствия долго отрицал какую-либо причастность к тайному обществу и признался только на очной ставке с А.З. Муравьёвым. Он сознался, что осенью 1825 г. на вопрос А.З. Муравьёва, "будет ли он в готовности в случае нужды", ответил, "что всегда готов выполнять его приказания". Речь шла о будущем восстании. Отправляясь в отпуск в ноябре 1825 г., он сопровождал А.З. Муравьёва (едущего в Киев по служебным делам) и имел встречу с С.И. Муравьёвым-Апостолом в Василькове. На ней обсуждали новости, смерть Александра I, тревожились об отсутствии вестей из Петербурга.

На обратном пути Семичев вновь встретился с Сергеем Муравьёвым-Апостолом и 6-8 декабря привёз от него письмо, адресованное Артамону Муравьёву "в собственные руки". При второй встрече присутствовал Матвей Муравьёв-Апостол.

Также Семичев сообщил следствию, что был в доме Артамона Муравьёва и участвовал в разговоре с приехавшими к нему братьями Сергеем и Матвеем Муравьёвыми-Апостолами 27 декабря. Это показание подтверждает свидетельство "Записок" И.И. Горбачевского. Согласно им, Семичев уговаривал Артамона Муравьёва начать восстание, заявляя даже, что главное - собрать весь полк в место его главной квартиры, а остальное возьмут на себя офицеры полка, члены тайного общества.

На основании имеющихся у нас данных мы можем заключить, что по крайней мере два эскадронных командира, офицеры Ахтырского полка, тесно связанные с А.З. Муравьёвым по тайному обществу и обещавшие ему участвовать в восстании, могли выступить. Подчинённый Артамону Муравьёву подполковник Арсеньев был также готов выступить. Полк выступить мог. Не мог выступить полковник А.З. Муравьёв.

Кроме А.З. Муравьёва отказались участвовать в восстании полковники В.К. Тизенгаузен, И.С. Повало-Швейковский и некоторые другие члены Южного общества - как правило, опытные военные, имевшие большой опыт успешных военных действий на полях сражений. Им всем (включая А.З. Муравьёва) было ясно, что в неблагоприятной обстановке конца декабря 1825 г. шансы на успех восстания крайне малы. И, будучи профессиональными военными, они не могли принять участие в бесперспективной военной операции. Соображения же политического характера, по которым поднял свой полк С.И. Муравьёв-Апостол, видимо, не владели им в такой степени.

Можно с большой долей уверенности заключить, что в конце декабря 1825 г. свойственные поведению А.З. Муравьёва черты "двойственности" и "театральности" оставили его. Светский человек, дворянин 1-й четверти XIX в., подверженный всем влияниям своего времени, для которого очень важно было мнение уважаемых им людей, экспансивный, увлекающийся заговорщик, склонный к радикальной фразе, уступил место профессиональному военному с большим опытом, приобретённым на полях сражений.

Полковник Ахтырского гусарского полка А.З. Муравьёв, опытный командир, не мог поднять своих гусар на заведомо обречённую на провал военную операцию. И здесь уже стали не важны ни мнения товарищей по тайному обществу, ни собственная репутация, ни забота о своём образе в анналах истории.

Вопрос о том, почему Артамон Муравьёв не поделился своими соображениями с Сергеем Муравьёвым-Апостолом, не может иметь однозначного ответа. Возможно, он считал это бесполезным. Сергей находился под впечатлением провала выступления на Сенатской площади и угрозы ареста и, как человек, мысливший политическими категориями, был убеждён, что без открытого выступления они всё равно погибнут, но погибнут безвестными и не станут, по определению М. Бестужева-Рюмина, "героями века".

31 декабря 1825 г. Артамон Захарович вместе с женой был у брата Александра в Троянове. Там в его присутствии Александр Захарович получил приказ о выступлении командуемого им Александрийского гусарского полка в связи с мятежом Черниговского полка. В тот же день полковник Ахтырского гусарского полка А.З. Муравьёв получил приказание прибыть к дивизионному командиру в Бердичев. В ночь с 31 декабря 1825 г. на 1 января 1826 г. А.З. Муравьёв был арестован в доме командира 3-й гусарской дивизии генерал-лейтенанта Ф.В. Ридигера в Бердичеве и отправлен в Главную квартиру 1-й армии в Могилёв.

Первый допрос состоялся в Могилёве 4 января 1826 г. На вопрос дежурного генерала 1-й армии генерал-лейтенанта Ольдекопа об отношениях с подполковником Сергеем Муравьёвым-Апостолом он ответил, что "с самого малолетства был с ним знаком и имел как с родственником дружество, но ни о каких его предприятиях и тайностях не знал". 8 января 1826 г. А.З. Муравьёв был доставлен в Петербург и помещён в каземат Зотова бастиона Петропавловской крепости.

В этот иди следующий день он был допрошен В.В. Левашовым. На первом допросе у Левашова Артамон Муравьёв предоставил следствию, как мы уже знаем, далеко не точные и неполные сведения о своём участии в тайном обществе, сообщив, что впервые узнал о нём в Киеве в июне 1825 г., а принят был Сергеем Муравьёвам-Апостолом только в августе 1825 г. в Лещине.

17 января 1826 г. коменданту крепости генерал-адъютанту А.Я. Сукину было доставлено собственноручное повеление императора о доставлении "пополудни в начале 12-го часа содержащегося Артамона Муравьёва" в Зимний дворец. Вторая записка императора, написанная уже после встречи с Артамоном Муравьёвым, гласила: "18 января 1826 г. в половине 1 ч. пополуночи. Присылаемого злодея Муравьёва Артамона заковать и содержать как наистрожайше".

Эти две записки - свидетельства о личной встрече Николая I и Артамона Муравьёва. Вызвана она была, по-видимому, поступившими к императору сведениями о "вызове" А.З. Муравьёва на цареубийство. Можно предположить, что на этом "высочайшем" допросе в Зимнем дворце Артамон Муравьёв пытался отговориться (как и в Могилёве) полным неведением, что вызвало гнев императора, значительно лучше осведомлённого о деятельности тайных обществ и роли Артамона Муравьёва в ней, чем мог предположить подследственный.

Не выдержав психологического давления, А.З. Муравьёв был вынужден признаться в своих "вызовах" на цареубийство в Лещине. Необходимо иметь в виду, что главные участники Лещинских собраний ещё не дали показаний по этому вопросу. Михаил Бестужев-Рюмин представил подробные и предельно откровенные показания о конспиративных собраниях в Лещинских лагерях только 19 января, сразу по прибытии в Петербург.

Сергей Муравьёв-Апостол, привезённый в Петербург в тот же день, молчал, потому что и в Могилёве, и в Петербурге ему не задавали вопросов о Лещинских лагерях, а сам он был не склонен рассказывать подробности о деятельности тайного общества. Николаю I, видимо, стали известны показания Матвея Муравьёва-Апостола, допрошенного Левашовым 17 января. В них он назвал Артамона Муравьёва среди участников Лещинских собраний и сообщил о его "вызове" на цареубийство.

18 января 1826 г., на следующий день после "высочайшего допроса", А.З. Муравьёв написал письмо императору, в котором умолял не причислять его "к злодеям", объясняя своё поведение тем, что лишь язык его преступен "в безрассудном и порочном толковании", но не сердце. Письмо не возымело действия. После встречи с Николаем А.З. Муравьёв был закован и лишён права переписки с родственниками. Все сохранившиеся письма из крепости после 18 января написаны и переданы тайно. Исключение составляет последнее письмо, написанное накануне отправки в Иркутск.

Основное своё показание А.З. Муравьёв давал в присутствии членов Комитета 29 января 1826 г. В журнале заседания Комитета за этот день записано: "Допрашивали Ахтырского гусарского полка полковника Артамона Муравьёва, который сознался в том, что вызвался сам лишить жизни покойного государя императора, но к тому прибавил, что сие было сделано только на словах, дабы выказаться решительным человеком, в сердце же такого злодейского намерения никогда не имел". Кроме того, он назвал новые имена членов тайного общества, о которых следствию ещё не было известно: офицеров Ахтырского гусарского полка подполковника Арсеньева, ротмистров Семичева и Франка. На арест всех названных лиц было решено испросить высочайшего повеления.

Здесь необходимо отметить, что для ротмистров Ахтырского гусарского полка Е.Е. Пфейлицера-Франка и Н.Н. Семичева следствие закончилось наказанием без суда - заключением в крепость и переводом в дальний гарнизон. Что касается И.А. Арсеньева, отрицавшего свою принадлежность к тайному обществу, то трактовка его слов, предложенная самим обвиняемым и принципиально изменившая их смысл ("он только полагал сие, основываясь на словах Бестужева-Рюмина"), и показание М. Бестужева-Рюмина, также отрицавшего участие Арсеньева в тайном обществе, привели к тому, что Следственный комитет положил представить подполковника Арсеньева "к освобождению с аттестатом".

После устного допроса Артамон Муравьёв получил вопросные пункты, на которые ответил 30 января. Он продолжал настаивать на том, что принят был в тайное общество "с августа месяца прошлого 1825-го года, во время сбора войск для маневров при местечке Лещине". Следственный комитет счёл ответы уклончивыми и неоткровенными. В протоколе заседания Комитета от 1 февраля записано: "Слушали: ответы на допросные пункты Артамона Муравьёва, с большими подробностями повторяющего то же самое, что он объявил на словах. Положили: взять в соображение и в чём следует пополнить и пояснить".

1 февраля А.З. Муравьёв подал всеподданнейшее прошение с просьбой о разрешении получать от жены краткие извещения о её здоровье и здоровье детей: "Испрашиваю сию отраду для истерзанного моего сердца. Подобного для себя позволения (т.е. отправлять письма жене. - Т.Л.) я и не дерзаю просить".

Судя по тайному письму от 18 февраля, ему было отказано в просьбе. В письме А.З. Муравьёв сообщал жене о том, что товарищи его открыли "всё, вплоть до выражений, вырвавшихся у него в минуту преступного энтузиазма", просил принять участие в своей судьбе сестру и её мужа Е.Ф. Канкрина, а также всех влиятельных знакомых, сообщал способ, которым можно было бы писать "что-нибудь особое". Письмо должен был передать священник Казанского собора П.Н. Мысловский, который посещал узников Петропавловской крепости. В следующем дошедшем до нас тайном письме к жене из крепости, написанном 9 марта, он просил: "Небом заклинаю тебя, пиши мне тем же путём и пользуйся тем же способом".

15 апреля А.З. Муравьёв был допрошен по главному пункту обвинения - о цареубийстве. Эпизод, о котором его спрашивали, всплыл в показаниях Матвея Муравьёва-Апостола, самим же Артамоном Муравьёвым он до этого времени не упоминался. В своих ответах он показал, что весной 1824 года в Петербурге он заехал к мужу сестры Матвея Муравьёва-Апостола И.М. Бибикову. Не застав Бибикова дома, он зашёл к Матвею Муравьёву-Апостолу, находившемуся в это время в Петербурге и жившему в доме Бибиковых.

"Тут в разговоре, припомнив и даже смеявшись с им обществу, в Москве бывшему в [1]817 году, я ему сказал, что я совершенно с Москвы от всего отошёл и ни с кем не знаюсь". После этого Матвей Муравьёв ещё несколько раз встречался с Артамоном. Это было всё, что рассказал Артамон Муравьёв о своей встрече с Матвеем Муравьёвым-Апостолом весной 1824 г. Комитет, ознакомившись с этими ответами, констатировал, что Артамон Муравьёв "неудовлетворительно ответствует на вопросы, данные вследствие нескольких показаний, раскрывающих давнюю его принадлежность к обществу".

По версии Матвея Муравьёва-Апостола, в разговоре, состоявшемся весной 1824 г., они коснулись опасности, грозящей брату Сергею. Матвей сообщил Артамону, что от Сергея несколько почт нет писем и что он, возможно, арестован. В этих обстоятельствах Матвей считал необходимым совершить покушение на императора и начать открытое выступление. Артамон Муравьёв дал согласие на участие в действиях и предложил совершить покушение на императора, "когда его эскадрон будет в карауле во дворце". Он в это время служил в Кавалергардском полку.

Артамон Муравьёв на показания Матвея Муравьёва-Апостола о своём предложении "покуситься на государя" ответил "полным отрицанием". Очная ставка состоялась 23 апреля. Матвей подтвердил своё показание, и Артамон с ним согласился. С этим вопросом к нему больше не обращались. Тем не менее в показаниях после очной ставки Артамон Муравьёв стремился всячески ослабить значение этого эпизода. В итоговой справке об А.З. Муравьёве, составленной А.Д. Боровковым, относительно этого предложения говорилось: "<;...> совершенно не помнит, и оное кажется ему невероятным".

В результате показаний М.И. Муравьёва-Апостола следствие обратило внимание не только на эпизод весны 1824 г., но и на то, что Артамон Муравьёв вступил в тайное общество осенью 1817 г. (а не летом 1825 г., как он утверждал до сих пор) или, по крайней мере, с того времени знал о его существовании. Об этом обмолвился сам Артамон Муравьёв, сообщив о том, что в разговоре с М.И. Муравьёвым-Апостолом речь зашла о тайном обществе 1817 г.

23 апреля А.З. Муравьёву были вручены вопросы об этом обстоятельстве. Он признался, что вступил в тайное общество осенью 1817 г. и тогда же вызывался на цареубийство. Таким образом, следствию только в апреле 1826 г. стало известно, что А.З. Муравьёв - один из старейших членов тайного общества. Ответы были заслушаны в Комитете 27 апреля 1826 г.

Особое внимание следствия привлекли в ответах Артамона Муравьёва сведения о деятельности Никиты Муравьёва. Уже на другой день, 28 апреля, Артамон Муравьёв подтвердил, что в 1817 г. Никита Муравьёв разделял готовность его на цареубийство, так как они оба "считали сие нужным для скорейшего произведения переворота". Он объяснил причину своего молчания по этому эпизоду тем, "что ожидал быть спрошену <...> и не почёл бы тогда уже себя орудием гибели Никиты Муравьёва". Вопросы по этому эпизоду были заданы также Никите Муравьёву и А.Н. Муравьёву, которые отвергли данное показание.

Тактика защиты Артамона Муравьёва, выбранная им на следствии, обеспечила ему стойкую неприязнь и императора, и Следственной комиссии. Он демонстрировал раскаяние, но при этом многое скрывал, утаивал. В то же время эта тактика дала ему возможность выиграть время и тем самым уменьшить возможность следствия. В январе и феврале внимание следствия было сосредоточено на событиях 1825 г. И только после апрельского показания Матвея Муравьёва-Апостола о разговоре в Петербурге, состоявшемся весной 1824 г., всплыл факт его участия в "московском заговоре" 1817 г.

Во время следствия А.З. Муравьёв был "закован в ручные железа". В списке арестантов по делу 14 декабря, присланном 21 февраля 1826 г. военным министром коменданту Санкт-Петербургской крепости, под № 67 значился Артамон Муравьёв, полковник Ахтырского гусарского полка. Отметка рядом с фамилией гласила: "Закован в ручные железа. Не писать". Раскован он был 30 апреля 1826 г.

Свидание с женой Артамону Муравьёву было дозволено императором только после окончания следствия, 14 июня 1826 г. (в присутствии коменданта). Свидание с сестрой состоялось 18 июня.

7

*  *  *

1 июня 1826 г. Николай I подписал манифест об учреждении Верховного уголовного суда "для суждения государственных преступников". Подготовка и проведение суда были поручены М.М. Сперанскому, члену Государственного совета (кандидату во Временное правительство, если бы события развивались успешно для декабристов).

Подсудимых решено было не допрашивать. На судебном следствии каждому из них задавала вопросы специальная Ревизионная комиссия. Её интересовало, добровольно ли подписаны показания подсудимых, а также были ли даны им очные ставки. 121 подсудимый, преданный Верховному уголовному суду, был опрошен в один день - 9 июня 1826 г.

А.З. Муравьёв был осуждён по главным пунктам обвинения: "1. Возбуждение к мятежу. 2. Умысел на цареубийство. 3. Вызов на произведение цареубийства". Отнесён он был к преступникам первого разряда.

Приговор был оглашён 11 июля 1826 г. Сохранилось несколько свидетельств декабристов, которые передают атмосферу этого дня и реакцию осуждённых. Вот как описано это событие в "Записках" А.В. Поджио, одного из осуждённых первого разряда: "<...> нас 12 человек вытянули в шеренгу в зале Комендантского дома.

На правом фланге стоял Трубецкой, за ним Оболенский, 2 брата Борисовых, Спиридов, Горбачевский, Барятинский, Поджио, Арт[амон] Муравьёв, Вадковский и Бечаснов, всего 12 человек! <...> Зачем нас свели? Поставили лицом к лицу с этими судьями-истуканами, не подававшими ни один не только голоса человеческого, но и признака малейшего, хотя бы животного зверства? <...> Экспедитор спешно, бегло прочёл приговор общий: присуждение к смертной казни с отсечением головы на плахе!

Спустя минуту экспедитор дочитал приговор: "Но государь в милосердии своём и т.д. заменил смертную казнь сосланием в вечную каторжную работу". Среди осуждённых по первому разряду, которым смертная казнь была заменена вечной каторгой, был и полковник Артамон Захарович Муравьёв.

17 июля 1826 г. военный министр уведомил коменданта Петропавловской крепости о том, что император повелел "преступников, осуждённых Верховным уголовным судом, разослать по назначению".

Далее определялся порядок, куда кого следовало отправить. Пятым пунктом значилось: "<...> из числа приговорённых в каторжную работу 8-мь человек, и именно: Сергея Трубецкого, Евгения Оболенского, Артамона Муравьёва, Василия Давыдова, Якубовича, Сергея Волконского, Борисова 1-го и Борисова 2-го, отправить немедленно закованными в двух партиях, имея при каждом преступнике одного жандарма и при каждых четырёх одного фельдъегеря, в Иркутск к гражданскому губернатору Цейдлеру".

С преступниками следовало поступить "во всех отношениях по установленному для каторжников положению; чтобы он (Цейдлер. - Т.Л.) назначил для неослабного и строгого за ними смотрения надёжного чиновника, за выбор коего он ответствует, и чтобы он о состоянии их ежемесячно доносил в собственные руки Его Величеству, через Главный штаб".

Первая партия осуждённых была отправлена в Иркутск 21 июля 1826 г. "по наступлении ночи". В ней были А.И. Якубович, А.З. Муравьёв, В.Л. Давыдов и Е.П. Оболенский. Накануне вечером Артамону Муравьёву было разрешено написать несколько строк жене. Об отправке этой ночью он не знал: "Не думай, чтоб мы что-либо насчёт отправки знали. Ей-Богу, ни слова. Но думать надо, что скоро".

Воспоминание об этом вечере и последовавшем за ним долгом пути в Иркутск в памяти Е.П. Оболенского было живо и через тридцать лет. Он помнил, как их всех четырёх после полуночи собрали в Комендантском доме, как они шутили с А.И. Якубовичем относительно своих костюмов, как отметили "щегольскую одежду" А.З. Муравьёва и В.Л. Давыдова.

Запомнилась Оболенскому и встреча Аотамона Захаровича с женой Верой Алексеевной "на первой станции" за Шлиссельбургской заставой (в Пелле). Вера Алексеевна передала мужу кольцо с выгравированной датой свадьбы, медальон с прядями волос сыновей и образок, переданный ему сыном Александром. Из письма В.Л. Давыдова, посланного родственникам с дороги, известно, что В.А. Муравьёва собиралась ехать к мужу в Сибирь вместе с А.Г. Муравьёвой, но впоследствии из-за серьёзной болезни детей эта поездка стала невозможной. Оказалось, что встреча за Шлиссельбургской заставой была последней в их жизни.

По свидетельству сопровождавших жандармов, "арестанты, особенно пока по российским губерниям ехали, очень были печальны, большею частью молчали и часто плакали, а больше прочих Давыдов и Муравьёв". На станциях разговаривали между собой по-французски.

За Уралом все четверо повеселели и стали расспрашивать иногда у смотрителей на станциях о Нерчинске. Арестанты даже стали обсуждать, как им лучше устроиться на новом месте. При этом они демонстрировали "более бодрости духа, чем с начала дороги". Артамон Муравьёв был в дороге казначеем и щедро платил за угощение. Отрада их, как вспоминал Е.П. Оболенский, состояла "в беседах друг с другом".

В Иркутск первая партия прибыла 27 августа 1826 г. По распоряжению председателя губернского правления Н.П. Горлова, прибывших "государственных преступников" отправили в городскую полицию, где по его приказу с них были сняты кандалы. До приезда отсутствовавших генерал-губернатора А.С. Лавинского и иркутского гражданского губернатора И.Б. Цейдлера Н.П. Горлов решил направить их на ближайшие от Иркутска винокуренные заводы.

В донесении А.С. Лавинскому Горлов сообщил об отправлении арестантов в ночь на 29-е число того же месяца. Все арестанты были отправлены без оков, в том штатском платье, которое было на них.

В.Л. Давыдов и А.З. Муравьёв были отправлены на расположенный недалеко от Иркутска Александровский винокуренный завод. Прибыли они на завод 30 августа; был праздник. Винокур Смирнов, живший в Александровском Заводе, пригласил Муравьёва и Давыдова принять участие в пикнике на Спасском острове (обычное место отдыха жителей Усолья). Всей компанией отправились на остров, где слушали хор рабочих песенников и ловили рыбу. По просьбе винокура Смирнова Муравьёв и Давыдов были определены "подкурками" к нему.

Казалось, судьба арестантов определена. Полагая, что здесь придётся жить долго, В.Л. Давыдов и А.З. Муравьёв решили обзавестись хозяйством и, при содействии управляющего заводом подпоручика Федотова, приступили к постройке дома. Они задумали даже на свои средства выстроить каменную церковь в Александровском Заводе. План церкви и проект её фасада по наброскам декабристов видели посещавшие их офицеры Смирнов, Хоткевич и др.

Все эти подробности стали известны из дела, заведённого по доносу рядового инвалидной роты И. Антонова на ротного командира Хоткевича, который дружил с "государственными преступниками". Ещё один донос поступил от коллежского регистратора Тита Петрова, который утверждал, что "один из государственных преступников говорил ему, что они надеются скоро начать действовать". Таким образом, в связи с пребыванием декабристов в течение пяти недель на заводах Иркутской губернии начался целый ряд дел, которые могли привести к ещё большему ухудшению их участи.

В рапорте Николаю I, составленном 1 октября 1826 г., И.Б. Цейдлер сообщал, что "в течение минувшего сентября месяца" узники вели себя "скромно и занимались возложенными на них работами с усердием, показывая раскаяние в своих преступлениях", не упоминая об их местонахождении.

На следующий день, 2 октября 1826 г., фельдъегерь доставил в Иркутск распоряжение и инструкцию, составленную А.С. Лавинским (по указаниям Николая I), об осуждённых по первому разряду узниках. Поняв, что правительство уверено в том, что Трубецкой и его товарищи находятся в Нерчинских заводах, Цейдлер решил срочно отправить их туда.

8 октября С.П. Трубецкой, Е.П. Оболенский, В.Л. Давыдов, А.И. Якубович, С.Г. Волконский, А.З. Муравьёв и А.И. и П.И. Борисовы были отправлены за Байкал. Е.П. Оболенский вспоминал, что их с Якубовичем привезли снова в Иркутск, где они встретились с Трубецким и Волконским. На берегу Байкала к ним присоединились А.З. Муравьёв, В.Л. Давыдов и братья Борисовы. Переехали через Байкал на двухмачтовом, низеньком судне "Ермак" и на восьми тройках, от Посольского монастыря поехали по большому Нерчинскому тракту при двух казачьих офицерах.

22 октября 1826 г. С.П. Трубецкой писал жене, задержанной Цейдлером в Иркутске: "До сих пор ещё мы не доехали до места нашего назначения; горы, стужа, темнота ночей и болезнь одного товарища Алек[сандра] Ив[ановича] (Якубовича. - Т.Л.) тому препятствовали; последняя миновалась с помощью Божией чрез искусство Арт[амона]; послезавтра, думаю, что мы доедем до места. Бог весть, что нас там ожидает". Юношеское увлечение медициной Артамона Муравьёва наконец нашло применение. Оно ещё не раз сослужит добрую службу его товарищам по каторге за долгие годы жизни в Сибири.

26 октября 1826 г. маркшейдер Черниговцев сообщил начальнику заводов Т.С. Бурнашеву: "Все означенные 8 человек размещены по принадлежности на Благодатском руднике; все они ремесла никакого за собой не имеют, кроме российского языка и прочих наук, входящих в курс благородного воспитания; некоторые знают иностранные языки".

По воспоминаниям Е.П. Оболенского, казарма, предназначенная для вновь прибывших, представляла собой "строение 7-ми сажен длины и 5-ти ширины". В нём были две избы, первая - для караульных солдат, вторая - для арестантов. В ней по левую сторону от входа находилась "огромная русская печь"; направо вдоль всей избы устроены были "чуланы", отделённые друг от друга дощатыми перегородками; к противоположной стене от двери устроена была ещё одна комната, "наскоро сколоченная из досок".

К трём первым чуланам вели две ступени. Давыдов и Якубович заняли каждый по особому чулану, Трубецкой и Оболенский поместились вместе в третьем чулане. Волконский занял противоположную сторону, против Трубецкого. Муравьёв и двое Борисовых поместились подобным образом в своей дощатой комнате.

Чуланы были очень маленькими, а потолки столь низкими, что Трубецкой, "когда вставал, должен был нагнуться", потому что головой касался потолка. Караул состоял из горного унтер-офицера и трёх рядовых. Те же караульные готовили "кушанье, ставили самовар, служили" и скоро стали "полезнейшими помощниками".

Несколько дней арестантам дали отдохнуть, отобрали деньги и распорядились таким образом, чтобы "из выдаваемых денег" закупалась вся нужная провизия.

Для работы всех распределяли по разным шахтам. Работа на шахтах начиналась для узников в 5 часов утра. В 11 часов утра "звонок возвещал окончание работы", и узники возвращались в казарму. Урочная работа для каждого была три пуда руды в день. М.Н. Волконская, спустившаяся в шахту "на другой день по приезде в Благодатск", отметила, что там "было довольно тепло, но спёртый воздух давил грудь".

Вспоминая это время много лет спустя, М.Н. Волконская подробно описала свою первую встречу с товарищами мужа в руднике, куда она, несмотря на запрет офицера, спустилась. Там работали её дядя В.Л. Давыдов, братья Борисовы и Артамон Муравьёв. "Артамон Муравьёв назвал эту сцену "моим сошествием в ад", - запомнила она его слова, сказанные тогда.

Медицинский надзор за "государственными преступниками" почти отсутствовал; лечили их два лекарских ученика. Что касается лекарств, то кое-что они привезли с собой. Так, у Артамона Муравьёва была "даже целая небольшая аптечка".

По рапортам горных офицеров Рика, а затем Резанова видно, что многие из арестантов тяжело переносили заключение. Так, 16 февраля в рапорте было отмечено, что Артамон Муравьёв "душевно тоскует и хоть старается быть весёлым, но не в силах совершенно переменить себя и во всём покорен". 23 февраля рядом с его именем стояло: "уныл и кроток". Угнетавшая его тоска ещё более возросла в связи с получением им 27 марта письма от жены (письмо не сохранилось. - Т.Л.). "От душевной скорби здоровьем слаб", - отмечено в рапорте Резанова от 1 апреля.

Несмотря на "смятение чувств", которые вызывали письма из дома, они были главным утешением Артамона Захаровича. М.Н. Волконская писала В.А. Муравьёвой 30 апреля 1827 г.: "Письмо ваше было для него, по-видимому, несказанным благом. Ваши религиозные чувства, трогательное выражение вечной привязанности к нему вернули мир его душе. Увидев почерк своих детей, он был вне себя от радости".

Самым радостным и ярким событием во время пребывания декабристов в Благодатске был приезд Е.И. Трубецкой и М.Н. Волконской. Е.П. Оболенский много лет спустя с благодарностью отмечал, что приезд этих двух женщин "благодетельно" подействовал на узников и объединил как бы в одну семью, живущую общими заботами. А главное, с их прибытием наладилась связь с родными и близкими сердцу, оставленными в России.

Переписку с родственниками А.З. Муравьёва установила М.Н. Волконская. Большая часть писем из Благодатска, Читы и Петровского Завода, написана её рукой. В Чите к ней присоединились А.Г. Муравьёва и Е.И. Трубецкая, а после смерти А.Г. Муравьёвой - М.К. Юшневская.

В одном из первых писем жене А.З. Муравьёва Вере Алексеевне М.Н. Волконская сообщала, что для неё уже снято жильё и её ждут с нетерпением в Благодатске. Все письма из Благодатска, написанные рукой Волконской, проникнуты этим ожиданием.

Жизнь продолжалась, несмотря на личные переживания, и в тяжёлых условиях тюрьмы и каторги. Ещё в Благодатском руднике образовалась первая артель. "Артельщиком" был выбран А.И. Якубович, "как самый опытный по военно-кухонной части". Внутри казармы двери были открыты. Обедали, пили чай и ужинали вместе.

"Особенно было приятно", вспоминал Е.П. Оболенский, что "тот же круг, в котором мы привыкли в продолжение стольких лет меняться мыслями и чувствами, перенесён был из петербургских палат в нашу убогую казарму; всё более и более мы сближались, и общее горе скрепило ещё более узы дружбы, нас соединявшей".

В эту первую сибирскую зиму узников ждало и первое испытание, показавшее им, что солидарность - действенное оружие в борьбе с местным начальством за человеческие условия сосуществования. По свидетельству Е.П. Оболенского, голодовка, которую объявили декабристы в первую зиму пребывания на каторге, была связана с назначением нового горного офицера Рика для наблюдения за ними.

Рик запретил совместную трапезу и стал запирать узников в "чуланы" сразу же по возвращении с работы. Попытка объяснить ему, что в таких маленьких помещениях невозможно находиться столь долго, не увенчались успехом. Еду им должны были приносить туда же. Посовещавшись, узники решили отказаться от пищи и воды. На второй или третий день в рудник приехал начальник Нерчинских заводов Т.С. Бурнашев, и после того, как попытка запугать всех поодиночке не удалась, "чуланы были открыты, и всё пошло прежним порядком".

Летом, после приезда чиновника, присланного А.С. Лавинским из Иркутска узнать, не расстроено ли здоровье узников, они были переведены на работу "на чистом воздухе". На деле это изменение сильно ухудшило их положение. Работа была урочная и очень тяжёлая. Каждый должен был перенести "30 носилок по пяти пудов в каждой. Переход был шагов в двести". Не всем эта работа была по силам, тогда приходили на помощь товарищи.

В 11 часов звонок возвещал о начале перерыва. В час дня другой звонок снова звал на работу. Рабочий день заканчивался в 5 или 6 часов вечера. Получалось, что по новому распоряжению и время труда, и его тяжесть были увеличены вдвое. Компенсировалось это относительной свободой арестантов внутри казармы и участием дам, старавшихся всеми возможными способами скрасить существование мужей и их товарищей.

В середине лета Благодатск посетил новый комендант Нерчинских рудников С.Р. Лепарский. Многие из узников знали его давно. До этого назначения он командовал Северским конно-егерским полком и был известен как "человек очень неглупый". Все ждали перемен к лучшему, но ошиблись. В день его приезда всех узников снова заковали в кандалы, военный караул был увеличен и состоял из двенадцати казаков при унтер-офицере.

Только что прибывший в Нерчинский округ Лепарский, окружённый недоброжелателями, завидовавшие его назначению, видимо, стремился на первых порах неукоснительно следовать полученным в Петербурге инструкциям по содержанию "государственных преступников". Позже сами узники оценили его как человека, имевшего доброе сердце и поступавшего с ними "снисходительно и человеколюбиво".

Между тем новый острог, который был построен в Чите, наполнялся осуждёнными по делу 14 декабря, привозимыми из различных мест. Решено было всех узников, отбывавших каторгу в Нерчинских рудниках, отправить в Читу.

После амнистии в 1856 г. М.А. Бестужев по просьбе М.И. Семевского отвечал на вопросы о давнем 1827 г. И в частности, о "странном решении" собрать всех осуждённых по "делу 14 декабря" в одном месте. Решение императора, по его мнению, было обусловлено опасением сильного влияния декабристов на местное население и желанием установить за ними усиленный надзор.

В конце сентября 1827 г. восемь "благодатских" узников сели в приготовленные для них повозки и в сопровождении казаков вновь помчались по знакомому уже Нерчинскому тракту в направлении Читы. Деревянное строение Читинского острога, к которому они приближались, окружал высокий тын. У ворот их встречал плац-майор Осип Адамович Лепарский (племянник С.Р. Лепарского).

А.Е. Розен вспоминал о жизни в Чите много лет спустя: "В сентябре 1827 г. всех нас, кроме М.С. Лунина, оставшегося в отдельной избушке, переместили из временных острогов на новоселье - во вновь устроенный общий острог". По примеру повсеместного содержания острогов им было позволено образовать артель и из среды своей избрать старосту. Первым старостой был избран И.С. Повало-Швейковский. Артельная сумма составлялась из посильных взносов членов артели. Решительно всё делили между собою: "и горе, и копейку".

Позже на поселении А.З. Муравьёв, вспоминая жизнь в Чите и Петровском Заводе, писал братьям Борисовым: "Если Бог приведёт нам жить вместе, то по-прежнему будем, как братья, делиться". Когда священник Казанского собора П.Н. Мысловский услышал об этих подробностях жизни читинских узников от А.О. Корниловича, то признал, "что в Чите, в остроге, ведут жизнь истинно апостольскую".

Летом узники работали, в основном, на земле: сажали, поливали и пололи в огороде, который доставлял им овощи и картофель на целый год, а также занимались общественными работами (например, исправляли почтовую дорогу). В остальное время они мололи зерно ручными мельницами с жерновами в просторной избе. Каждому приходилось молоть по два пуда ржи на урок. Более сильные доканчивали уроки больных или слабосильных. Нередко во время работы пели.

Особенно ярким эпизодом читинской жизни, запомнившимся А.Е. Розену, были служба и пение в остроге в субботу перед Пасхой в 1828 году: "Никогда не забуду, как трогательна и превосходна была служба и пение в остроге в Великую субботу перед Христовым воскресением в 1828 г., когда в 9 часов вечера, по пробитии вечерней зори, после восторженного восклицания "Христос воскресе!" вдруг зазвенели цепи узников, бросившихся в объятия с братолюбивыми лобызаниями. <...>

Часовые заперли двери на замок, и мы мысленно продолжали обнимать наших отдалённых родных, благословляя ближних не по местности, но по сердцу". Эмоционального, искренне верившего в Бога А.З. Муравьёва, каким он является нам в своих письмах, присланных жене из Читинского острога, эта служба не могла оставить равнодушным.

Часы, свободные от работ, узники часто проводили за чтением. В своём распоряжении они имели журналы и газеты русские, французские, английские и немецкие, дозволенные цензурой. Прекрасные собрания книг Н.М. Муравьёва, С.Г. Волконского и С.П. Трубецкого, присланные родственниками из Европейской России, были также в распоряжении тех, кто хотел ими воспользоваться.

Приходившие в Читу газеты и журналы были распределены между многими читателями, которые передавали устно своим товарищам самые важные новости, открытия, события. Беседы с Н.М. Муравьёвым, М.К. Кюхельбекером, А.О. Корниловичем, П.С. Бобрищевым-Пушкиным, А.И. Одоевским, М.А. Фонвизиным и другими были полезнее всякой книги. Запирали узников в 9 часов вечера. Свечи иметь не позволялось. Так как столь рано уснуть было невозможно, то беседовали в потёмках или слушали товарищей. Так постепенно формировалась "каторжная академия". В письмах к жене А.З. Муравьёв просил "подобрать <...> книги по истории и мемуары", а также "несколько английских книг и французско-русский словарь".

В Чите смогли проявиться и самые разнообразные талант узников. Им позволили выстроить во дворе острога два домика, в одном поместили станки: столярный, токарный и переплётный. 4 октября 1829 г. А.Г. Муравьёва писала жене А.З. Муравьёва: "Милая кузина, у вас есть ящичек с разными инструментами, сделайте мне удовольствие, пришлите его, добавив туда нижеперечисленные предметы". Далее шло перечисление инструментов и предметов, необходимых для различных видов ручного труда: часового, токарного, переплётного и др.

Особенно полюбился Артамону Захаровичу присланный ему токарный станок, на котором он вытачивал подарки для сына и жены. Несколькими годами позже, в марте 1833 г., он писал из Петровского Завода жене: "Мой токарный станок, который я получил благодаря тебе, очень мне помогает. Теперь на досуге я работаю <...>. Благодаря щедрости некоторых из моих товарищей у меня есть книги, а чтение - это моя страсть, особенно серьёзное чтение" <...>.

В другом домике поставлены были рояль и фортепиано; туда же приходили играть по очереди на скрипке, на флейте, на гитаре. Ф.Ф. Вадковский превосходно играл на скрипке, П.Н. Свистунов на виолончели; на рояле играл А.П. Юшневский с такою беглостью, "что чем труднее были ноты, тем приятнее для него, так что он радовался тем нотам, от коих трещали его пальцы"; он также играл на скрипке, и вместе со Свистуновым, Вадковским, Крюковым 2-м составляли квартет, который 30 августа, когда было в остроге шестнадцать именинников (Александров), в первый раз играл для всех товарищей (концерт мог состояться 30 августа 1829 г.).

Живописью занимались Н.А. Бестужев (рисовал портреты), Н.П. Репин и И.В. Киреев (сняли виды Читы и внутренность острога).

В Чите Артамон Захарович обрёл "искусного" руководителя в своих занятиях медициной. Он стал помощником Ф.Б. Вольфа, бывшего штаб-лекаря при Главной квартире 2-й армии. К услугам Вольфа и его неизменного помощника прибегали не только узники, но и дамы, и сам Лепарский. Вольф, не любивший покидать тюрьму, часто с предписаниями отправлял к пациентам за пределами острога Артамона Муравьёва, "страстно любившего врачевать".

Вероятно, в Чите была написана А.И. Одоевским эпиграмма на А.З. Муравьёва: "Сначала он полком командовал гусарским, потом убийцею готовился быть царским, теперь он зубы рвёт и врёт". По свидетельству Д.И. Завалишина, у А.З. Муравьёва была специальная тетрадь, в которую он записывал стихи и эпиграммы поэта. Они "насчитывались десятками". Тетрадь, "памятная многим товарищам", по свидетельству А.Е. Розена, была утрачена.

В Чите с узников сняли кандалы. 4 августа 1828 г. М.Н. Волконская писала В.А. Муравьёвой: "Здоровье вашего мужа довольно хорошо, <...> с него сняли цепи, это весьма ощутимое физическое облегчение для него <...>". А.Е. Розен вспоминал об этом важном событии в жизни обитателей Читинского острога: "В первые ночи по снятии желез всё ещё казалось, что они на ногах, потому что ноги привыкли лежать в таком положении, чтобы не было ни очень больно, но очень холодно от них. <...> Не помню, кому из нас удалось выменять пару кандалов; из них сковали памятные вещи, доныне имею крест и кольцо полировки Якубовича".

В этот читинский период А.З. Муравьёва ждали тяжёлые переживания, связанные с вопросом о приезде жены в Сибирь. Вера Алексеевна никак не могла принять решение и выполнить обещание, данное мужу при расставании и М.Н. Волконской - перед её отъездом в Сибирь. О том, как тяжело переживал разлуку А.З. Муравьёв, говорит эпизод, описанный М.Н. Волконской в письме от 3 марта 1828 г. и повествующий о реакции Артамона Муравьёва на приезд жены В.Л. Давыдова: "Известие о приезде г-жи Давыдовой произвело на вашего мужа такое впечатление, что сердце разрывалось, глядя на него. Он забился в самый тёмный угол тюрьмы, чтобы не быть свидетелем радости моего дяди. Он сразу вспомнил, что вы должны были год тому назад приехать вместе с ней".

Что стоили все эти переживания жене, Артамон Захарович узнал, получив в августе 1829 г. её долгожданный портрет. В письме от 27 августа 1829 г. М.Н. Волконская писала: "Благодаря печальной реальности, которая открылась теперь его глазам, он видит, что стоило вашему сердцу это стремление угодить ему. <...> Как оно ему показывает все ваши страдания!".

Артамон Захарович попросил Волконскую убедить Веру Алексеевну не предаваться отчаянию, которое подрывает её здоровье, а принять окончательное решение: или приехать к мужу в Сибирь, или остаться с детьми. В письме от 17 января 1830 г. М.Н. Волконская писала В.А. Муравьёвой: "Вы пишете о правах его на вас. Он их не признает и даже если бы их имел, принял бы только то, что исходило бы от вас добровольно <...>".

Жена А.З. Муравьёва решила остаться с детьми. Как будто предчувствовала, что они в ней будут особенно нуждаться в ближайшие годы. А.З. Муравьёв пытался в эти годы участвовать в процессе воспитания детей. Однажды он даже высказал "мнение о способе воспитания, который он считает наилучшим" для своих сыновей.

Он полагал, что мальчики должны получать образование "в общественном учебном заведении", где "нет оплачиваемого человека, который льстил бы молодым людям", имея в виду домашнего учителя, "который не покидает воспитанников своих весь день, целыми годами, в конце концов начинает иногда обнаруживать дурное расположение духа, что раскрывает перед воспитанниками недостатки его характера".

Артамону Захаровичу помогали обрести душевное равновесие товарищи по несчастью и их жёны. И в первую очередь А.Г. Муравьёва и М.Н. Волконская. Они всеми возможными способами поддерживали его и старались облегчить выпавшие на его долю испытания. В письмах к В.А. Муравьёвой нередко они осторожно и тактично утешали её, находя слова, полные сопереживания и сочувствия.

14 июля 1830 г. А.Г. Муравьёва сообщила Вере Алексеевне о скором переезде в Петровский Завод. Она писала в этом письме о своих тревожных предчувствиях: "Дай Бог довезти мою дочку живой и здоровой в этот гадкий Петровский". 7 августа она сообщила ей об отъезде: "Сажусь в повозку <...>, чтобы ехать в Петровский". Предчувствие не обмануло Александру Григорьевну.

Впечатление от нового места заключения было тяжёлым. Все, кто вспоминал позже о Петровском остроге (И.Д. Якушкин, Н.И. Лорер, Н.В. Басаргин, А.Е. Розен и др.), не могли не отметить ухудшения своего положения. В новой тюрьме было темно: отсутствовали окна. Пришлось вести с администрацией настоящую борьбу, чтобы добиться к весне 1831 г. прорубки окон. В ней активнейшее участие принимали и дамы, засыпавшие родственников и высокопоставленных чиновников письмами.

Тяжёлые, удручающие обстоятельства отражались на здоровье узников и их жён, часто остававшихся в тюрьме со своими мужьями. Они нуждались в медицинской помощи. В Петровском Заводе "в одном из номеров, нарочно для того назначенном, подле номера Вольфа, помещалась аптека, в которой были все нужные медикаменты и прекрасные хирургические снаряды". "Всё это вместе с известными творениями и лучшими иностранными и русскими журналами по медицинской части выписывалось и доставлялось Вольфу дамами". А.З. Муравьёв был незаменимым помощником Ф.Б. Вольфу. Он занимал камеру № 49, Вольф - № 53; аптека располагалась в № 51.

В письме к жене, написанном А.З. Муравьёвым собственноручно в августе 1831 г. (как сказано в письме, "благодаря княгине Волконской"), он так описывал свои занятия: "Свободные часы я употребляю на чтение и, чаще, на размышления. Я очень люблю мастерить; эта работа занимает руки и глаза, и лишь очень редко нужна голова, и слава Богу, ибо голова моя часто бывает ни на что не годна. Вот почему ты мне очень помогла, прислав инструменты, токарный станок и картон. По вечерам я много и серьёзно занимаюсь медициной, которая иногда даёт мне очень и очень приятные минуты". Первый биограф А.З. Муравьёва отмечал, что Артамон Муравьёв был "лучшим токарем" среди узников ещё в Чите.

Воспоминания о медицинской деятельности Ф.Б. Вольфа и А.З. Муравьёва сохранились в Петровском Заводе и по прошествии многих лет. Так, оказавшийся здесь в 1870 г. историк, публицист и этнограф И.Г. Прыжов записал множество свидетельств местных жителей о жизни декабристов. В том числе свидетельство фельдшера Михаила Иванова, служившего при декабристах учеником "тогдашнего хорошего лекаря Янчуковского", а главное - "постоянного помощника благородного декабриста Артамона Муравьёва, занимавшегося в Заводе лечением больных".

В Петровском Заводе вскоре с одобрения коменданта возродилась артель. Был сочинён устав, которому следовали все, кто согласился в ней участвовать. Складчина позволяла артельщикам, включая тех, кому присылали из России небольшие суммы, иметь в своём распоряжении достаточно денег, чтобы прожить, не обращаясь ни к кому с просьбами о помощи. Отъезжавшие на поселение получали пособие, необходимое на обзаведение хозяйством на новом месте.

А.З. Муравьёв принимал активнейшее участие в жизни артели, часто в ущерб собственному бюджету. В его письмах неоднократно поднимался вопрос о долгах, сделанных им для внесения в общую сумму, собираемую на обзаведение хозяйством выходившим на поселение товарищам. С просьбами о присылке денег на покрытие долгов он обращался и к жене, и к сестре.

Все эти обстоятельства привели к тому, что с годами долги не удавалось отдать, несмотря на жесточайшую экономию, к которой прибег Артамон Захарович в последние годы жизни в Петровском Заводе. Вот что он писал по этому поводу жене 25 июня 1835 г.: "Ты будешь очень удивлена, и справедливо, - узнав, что в моём положении я взял в долг 3000 рублей. Вот уже три года я живу в нищете из-за здешней дороговизны, а также и потому, что надеялся выпутаться сам, не прибегая к твоей помощи. Но ничто, вплоть до самых больших лишений, не дало мне возможности заплатить эти 3000 рублей. Долг этот давнишний, первый заем был сделан в 1828 году, так как я должен был заплатить Тизенгаузену 1100 рублей, затем я дал шубу, бельё, 1500 рублей Фаленбергу <...> при отъезде его отсюда на поселение в 1831 г.".

Кроме того, в 1829 и 1830 гг. А.З. Муравьёв, подобно многим товарищам, внёс около 1000 рублей для образования капитала, предназначенного в помощь тем, кто живёт в нужде на поселении, что ещё больше осложнило его материальное положение.

В письме от 29 декабря 1835 г. Артамон Захарович поблагодарил жену за отправленные деньги, но в ответ на просьбу жены сказать откровенно, хватит ли их, чтобы расплатиться с долгами, ответил, "что этой суммы не хватит, чтобы полностью вернуть долги", потому что часть пришлось оставить на жизнь. Только через три года при помощи сестры удалось разрешить этот болезненный для декабриста вопрос.

11 января 1838 г. Е.З. Канкрина писала брату: "Мне стало известно, что ты взял в долг 3500 руб[лей]; мы высылаем тебе эту сумму благодаря посредничеству достойного генерала Дубельта и любезности гр[афа] Бенкендорфа. Эта сумма поступит к коменданту, которому поручено погасить твой долг. Я счастлива, что способствовала твоему спокойствию, дав тебе возможность выполнить обязательства".

В ГАИО хранится переписка А.Х. Бенкендорфа м Л.В. Дубельта с генерал-губернатором Восточной Сибири В.Я. Рупертом. Переписка велась в сентябре 1839 г. с целью выяснить, сколько и кому задолжал А.З. Муравьёв при выходе из Петровского Завода на поселение, "дабы, согласно ходатайству его родных, можно было сделать распоряжения к уплате кому следует заимствованных им денег".

Так или иначе, в Петровском Заводе удалось обеспечить "вещественную" сторону жизни. Это позволило ещё в большей степени, чем в Чите, обратиться к жизни духовной. Благодаря помощи дам, стало возможным и "серьёзное чтение". Пользуясь своим правом, как и раньше, дамы выписывали русские журналы и газеты. Н.В. Басаргин вспоминал, что и зарубежная печать была представлена весьма широко и в лучших образцах: французские Journal des Debats, Constitutionnel, Journal de Francfort, Revue Encyclopedique, Revue Britannique, Revue des Deux Mondes, Revue de Paris; немецкие  Preussische Staatszeitung, "Гамбургский корреспондент", "Аугсбургская газета".

Наличие прекрасной библиотеки, пополняемой русскими и иностранными журналами, а также продолжавшаяся в Петровском остроге традиция делиться знаниями с товарищами позволили окончательно обустроить "учебное заведение", не имевшее аналогов. Сами декабристы в шутку называли его "академией".

М.А. Бестужев вспоминал это время: "Всё, что в это время писалось и издавалось в России замечательного; всё, что печаталось за границею стоящего чтения, как в отдельных сочинениях, так и в периодических, мы всё получали без изъятия. Петровский Завод многочисленностью своих мастеровых избавил нас от материальных занятий, и мы погрузились с наслаждением в волны умственного океана, чуть не захлебнувшись им".

"Выдающиеся люди эпохи оказались в сибирской ссылке; ничтожества - во главе событий", - отметил в "Записной книжке" М.С. Лунин, готовя в 1840 г. материал к своей статье "Общественное движение в России в нынешнее царствование". Преувеличения здесь не было. Только выдающиеся люди могли в условиях каторжной тюрьмы создать объединение людей, живущих по христианским законам добра и справедливости.

Однако впереди у А.З. Муравьёва были невосполнимые потери. Первой и очень тяжёлой была смерть двух сыновей. Впервые тревожные вести о болезни старшего сына Никиты дошли до Читы в начале 1830 г. 17 марта А.Г. Муравьёва писала В.А. Муравьёвой о том, что и она, и Артамон Захарович тревожатся о здоровье мальчика, и как могла утешала Веру Алексеевну. Почти в каждом письме этого года, посланном из Читы, а затем из Петровского Завода, отразились беспокойство и тревога за здоровье Никиты и маленького Лёвушки.

Следующий год принёс страшное известие о смерти Лёвушки. 14 августа 1831 г. А.Г. Муравьёва писала Вере Алексеевне, что сама сообщила отцу горестную весть: "Мысль, что он никогда больше не увидит своего дорогого Лёвушку, - для него чувство новое и подавляющее".

Артамон Захарович беспокоился о здоровье жены, удручённой смертью ребёнка, и передавал через кузину, что её смерти "не переживёт никогда и ни в каком случае". С оказией Артамону Захаровичу удалось послать ей собственноручно написанное письмо (этим, как сказано в письме, "опять-таки" он был "обязан кн. Волконской") со словами поддержки и утешения.

В январе 1832 г. умер отец А.З. Муравьёва. В этом же году супругам суждено было потерять старшего сына Никиту 12 лет. Горю родителей не было предела. Однако и в этой тяжёлой ситуации из Сибири шли письма со словами поддержки Вере Алексеевне, за здоровье которой серьёзно опасался Артамон Захарович.

В конце 1832 г. вся петровская колония оплакивала смерть А.Г. Муравьёвой. В марте 1833 г. А.З. Муравьёв, воспользовавшись редкой возможностью писать собственноручно (письмо отправлялось с "оказией"), сообщал жене о своей жизни в Петровском Заводе: "<...> после смерти доброй моей кузины я почти всегда один в своём номере, и существование это совсем не кажется мне тягостным, я его предпочитаю всякому другому. По крайней мере, у себя в комнате я окружён всеми вашими портретами, а поскольку я привык жить несколько часов в день в прошлом, любимые эти образы помогают мне с большей степенью иллюзии перенестись к вам, и эти минуты - самые счастливые".

"Любимые образы" появлялись в камере А.З. Муравьёва в течение всего периода жизни в Петровском Заводе. В одном из писем к жене этого периода он сообщал: "Три твоих портрета, портреты ангелов моих и сестры и образок, который она мне вышила, суть драгоценные украшения моей камеры". В 1834 г. к этой маленькой галерее прибавились ещё портреты сына Александра и брата Александра Захаровича.

Огромной радостью для Артамона Захаровича стала присылка 13 апреля 1834 г. гипсовых бюстов его "обожаемых детей". Он нашёл единственно верные слова, чтобы утешить жену: "Что бы со мной стало, если бы ты была со мной, а они бы умерли без матери. Слава Создателю, который наставил тебя на истинный, единственный святой путь".

От тягостных дум и отчаяния спасала поддержка товарищей и, конечно, действенное участие в судьбах узников приехавших в Сибирь дам, а также отмеченное многими узниками "единообразие", которое "ничем не нарушается". Нарушало однообразие отбытие из Петровского товарищей, которым подходил срок окончания каторжных работ. Тюрьма постепенно пустела.

14 декабря 1835 г., день десятилетия царствования, император решил ознаменовать "новым опытом милосердия", сократив, в частности, осуждённым по первому разряду, в том числе А.З. Муравьёву, пятнадцатилетний срок "употребления в каторжной работе" до тринадцати лет. Для первого разряда осуждённых сроком окончания каторги становилось лето 1839 г.

Незадолго до окончания срока каторги Е.З. Канкрина попыталась выхлопотать брату перевод на Кавказ вместо поселения в Сибири. 11 августа 1837 г. она писала ему о том, что просила А.Х. Бенкендорфа получить согласие императора позволить, по желанию самого А.З. Муравьёва, отправить его по истечении срока каторжных работ "на Кавказ солдатом". Сначала А.Х. Бенкендорф передал ей положительный ответ императора, но через некоторое время последовал решительный отказ, мотивы которого не были сообщены родным декабриста и остаются нам неизвестны.

Осуждённые по первому разряду декабристы были последними заключёнными по делу 14 декабря, покидавшими Петровский Завод. А.З. Муравьёв вышел на поселение в июле 1839 г.

Е.П. Оболенский, вспоминая годы, проведённые на каторге, отметил, что главным приобретением этих лет стало "взаимное уважение", основанное "не на светских приличиях и не на привычке, приобретённой светским образованием, но на стремлении каждого ко всему, что носит печать истины и правды. Юноши, бывшие тут, возмужали под влиянием этого общего нравственного направления и сохранили впоследствии тот же самый неизменный характер. Рассеянные по всем краям Сибири, каждый сохранил своё личное достоинство и приобрёл уважение тех, с коими он находился в близких отношениях".

Во многом это была заслуга старших товарищей, своим мужеством и деятельным образом жизни подававших пример молодым. Среди старших был и А.З. Муравьёв, достойно и мужественно несший свой крест и готовый помочь товарищам при любых, даже неблагоприятных для себя обстоятельствах. "Я покорился своей участи (раньше я таким не был) и умею теперь смирять сильные чувства; и с этих пор тяжесть моего наказания уже не подавляет меня так", - писал он в одном из писем жене из Петровского Завода.

С таким драгоценным приобретением можно было начинать новую жизнь на поселении. Местом поселения А.З. Муравьёва было назначено село Елань Иркутской губернии. Министр внутренних дел сообщал военному министру в письме от 20 декабря 1840 г. о том, что "показанный в списке по № 15 Артамон Муравьёв по освобождении его 10 июля 1839 года из каторжной работы назначен был на поселение <...> в с. Иркутской губернии Елань, между тем как по списку преступник сей значится на поселении с одного и того же времени, т.е. с 10 июля 1839 г., в с. Малом Разводном".

В декабре 1840 г. А.З. Муравьёв действительно находился уже в деревне Малой Разводной. В ноябре 1839 г. он приехал в Иркутск для лечения и в марте 1840 г. был переведён в связи с плохим состоянием здоровья в деревню Малую Разводную под Иркутском, о чём был уведомлен министр внутренних дел и сделано исправление в списке осуждённых государственных преступников, находившемся у военного министра.

Начинался новый период жизни. 16 сентября 1840 г. М.К. Юшневская сообщала И.И. Пущину из деревни Жилкино о том, что А.З. Муравьёв "выстроил себе маленький скромненький домик", отмечая, что сделан он со вкусом. Вскоре и Юшневские были поселены в Малой Разводной. В том же письме Мария Казимировна объясняла своё желание поселиться рядом с А.З. Муравьёвым: "Жить за рекой неудобно - переправы через Ангару несносны" - и описала случившееся с Артамоном Захаровичем, отправившимся к ним в гости, несчастье: опрокинулась лодка, в которой он переправлялся через реку.

В эти годы А.З. Муравьёв и Юшневские поддерживали дружеские отношения со своими соседями в Оёке и Урике. Продолжали помогать друг другу, как это было в Чите и Петровском Заводе.

24 февраля 1841 г. М.К. Юшневская писала И.И. Пущину: "Все здоровы в Оёке и Урике - исключая доброго нашего Александра Поджио; он расхворался очень обыкновенными его припадками, видно, в этот раз сильнее страждет, сегодня присылали за пиявками - Ферд[инанд] Богд[анович] у него. Серг[ей] Гр[игорьевич] неотступно при нём тоже. Арт[амон] Зах[арович] сегодня к Поджио собрался, чтобы быть при нём garde-malade (сиделкой). Вы знаете, какой он необходимый человек при больном, у него ланцет в руках, которым так искусно действует - составить лекарство, всё у него и скоро, и хорошо исполняется. Дорогой он человек при больном, и я рада, что он отправился к Алек[сандру] Викт[оровичу]".

Как видно из этого письма, и в Малой Разводной А.З. Муравьёв не оставил занятий медициной. Н.А. Белоголовый - один из его сибирских знакомых (в то время ученик А.П. Юшневского) - спустя годы, став выдающимся врачом-терапевтом, вспоминал, что А.З. Муравьёв "разыскивал сам больных мужиков и лечил их, помогая им не только лекарствами, но и пищею, деньгами, всем, чем только мог".

21 апреля 1841 г. М.К. Юшневская сообщила И.И. Пущину о том, что они с мужем поселились во флигеле у А.З. Муравьёва, "состоящем из двух комнаток". Дом самого Артамона Захаровича запомнился сельчанам как "красивый серый с колоннами и террасой на реку".

Летом 1841 г. к маленькой колонии присоединились братья Борисовы, долго хлопотавшие о поселении рядом со своими верными друзьями и помощниками. Артамон Захарович благотворно влиял на нервного, впечатлительного, замкнутого Андрея Ивановича, чем существенно помогал Петру Ивановичу. "Благодаря Артамону Захаровичу дела мои поправляются - брат здоров, спокоен, а мне только того и надо", - писал Пущину П.И. Борисов.

1 сентября 1841 г. М.К. Юшневская сообщала Пущину о том, что они с мужем продолжают жить у Артамона Захаровича в "милом домике, покуда не поспеет наш дом". Целые дни проводили время "не каждый в своём углу, но вместе". П.И. Борисов охотно присоединился к обществу друзей. Хозяйство решено было вести вместе. Как в Петровском Заводе, решили жить артелью.

Распределили обязанности по желанию каждого. Мария Казимировна взяла на себя заботы по дому, огородом и парниками должен был заниматься П.И. Борисов. Артамон Захарович заботился об исправности экипажей, саней, дрожек. А.П. Юшневский, "не охотник хлопотать по хозяйству", взял на себя заботы по "трубочной части". Сообщала Мария Казимировна и подробности о занятиях - чтении, музицировании. А.П. Юшневский ещё в Петровском Заводе славился как виртуозный пианист, но в Малой Разводной больше играла на фортепиано Мария Казимировна. Иногда по вечерам составлялась игра в пикет.

В годы жизни на поселении А.З. Муравьёв поддерживал отношения с жившими по близости в Урике Волконскими, братьями Никитой и Александром Муравьёвыми, М.С. Луниным, Ф.Б. Вольфом. Он часто навещал в Оёке Трубецких, переписывался с Е.П. Оболенским и другими своими товарищами, разбросанными по отдалённым селениям и городам Сибири.

Живший на поселении в Оёке Ф.Ф. Вадковский писал И.И. Пущину 10 сентября 1842 г. об А.З. Муравьёве: "Перечитывает старые романы и беспрестанно ездит в город, в иные дома, т.е. к лицам значащим, несколько тайком от наших". Видимо, желание нравиться "лицам значащим" было присуще ему в этот период жизни. Однако большинство обитателей Оёка, Урика и Малой Разводной видели в нём добросердечного, отзывчивого товарища, готового прийти на помощь в трудную минуту.

В самых тесных дружественных отношениях А.З. Муравьёв находился с семействами Трубецких и Волконских, а также братьев Никиты и Александра Муравьёвых, которым очень нравилось бывать в Малой Разводной. Особые отношения складывались у Артамона Захаровича с детьми. Так, М.К. Юшневская отмечала, что Миша Волконский очень любит Артамона Захаровича. То же она сообщала и про Нонушку Муравьёву.

Подводило здоровье: мучил старый ревматизм. Случались и несчастья. Так, попытка М.К. Юшневской вывезти А.З. Муравьёва на покос кончилась тем, что перевернулась повозка и они оба получили травмы, а Артамон Захарович - тяжёлые. Несмотря на это, "он нас очень смешил во время своих страданий, от нетерпения бранил себя и придумывал разные вещи уморительные <...>, - сообщала И.И. Пущину Мария Казимировна.

Необходимо было позаботиться и о материальном обеспечении жизни на поселении. 11 марта 1843 г. В.А. Муравьёва в ответ на свою просьбу о разрешении мужу "ездить по всей губернии Иркутской" получила письмо А.Х. Бенкендорфа следующего содержания: "Милостивая государыня Вера Алексеевна. Получив письмо Ваше от 9 марта, я с сим вместе сообщил г. иркутскому генерал-губернатору В.Я. Руперту, что мужу вашему возможно дозволить отлучаться для промыслов в разные места Иркутской губернии. Долгом считая уведомить о сем Вас, милостивая государыня покорнейши прошу Вас принять уверение в истинном моём почтении и преданности. Граф Бенкендорф".

Разрешено было на срок не более шести месяцев отлучаться для поездок по Иркутскому и Верхнеудинскому округам, и А.З. Муравьёв занялся ловлей рыбы на Байкале и торговлей мясом.

Поселенцы предполагали, что полученное А.З. Муравьёвым разрешение позволит другим "свободнее выпросить и для себя, кому надо будет, такое позволение для промыслов". Однако 24 июля 1843 г. П.А. Муханов сообщал И.И. Пущину из Усть-Куды с грустной иронией о напрасных ожиданиях А.З. Муравьёва. Местное начальство получило предписание, в силу которого декабристы не имели права отлучаться из мест их поселения.

"И поэтому Артамонус возвратился вспять, а все мы теперь сидим у окошек или занимаемся промыслами и действуем, как лошадь на корте. Для многих эта созерцательная жизнь не доставляет большого утешения, ибо что же любопытного под окошками нашими! Ты видишь, что твой Туринск выгоднее нашей сельской жизни. И довольно странно просить у высшего начальства дозволения ехать в г. Иркутск на два часа для покупки сапог и заказа штанов - как изъятия из общего постановления".

Судьба поселенцев продолжала зависеть от настроения начальства. Окончательно правила, по которым "государственным преступникам" было разрешено отлучаться из "мест водворения", были приняты Комитетом министров в начале 1845 г. По сути, ничего не изменилось. Отлучки за черту мест водворения разрешались на трёхдневный срок и не иначе "как по выдаваемым особо каждый раз билетам". На более длительные отлучки требовалось разрешение "через генерал-губернаторов, от шефа жандармов".

Помогал выжить оптимизм, присущий А.З. Муравьёву. Некоторый доход приносил рыбный промысел, которым он увлёкся, живя на берегу Ангары. 24 сентября 1843 г. М.К. Юшневская сообщила И.И. Пущину о том, "что Арт[амон] З[ахарович] не жалуется покуда, поправился заметно, дай бог, чтобы зиму провёл хорошо. Теперь он нетерпеливо ожидает возвращения своего судна из Ангарска, дай бог, чтобы поболее омулей ему привезли, иначе плохо. Ар[тамон] З[ахарович] сегодня из Усть-Куды от М[арии] Н[иколаевны] уедет к Труб[ецким], завтра ждут его домой".

На поселении ждали тяжёлые расставания и невосполнимые потери. В ночь с 26 на 27 марта 1841 г. в Урике был арестован М.С. Лунин. А.З. Муравьёв был среди тех, кто провожал его в Акатуй. В мае 1843 г. из Малой Разводной Юшневская сообщила Пущину о смерти Н.М. Муравьёва. 30 апреля его похоронили "у самой церкви в Урике". Артамон Захарович "ужасно плакал", - отметила Мария Казимировна. 10 января 1844 г. на похоронах Ф.Ф. Вадковского в Оёке во время заупокойной службы внезапно умер А.П. Юшневский, с которым А.З. Муравьёв был особенно близок в годы жизни на поселении в Малой Разводной.

Весной 1844 г. в составе комиссии по ревизии Восточной Сибири, возглавляемой сенатром И.Н. Толстым, в Иркутск приехали молодые чиновники, которые посетили многих декабристов. Артамон Захарович писал В.Л. Давыдову: "Вчера вечером почти вся молодёжь, принадлежащая к свите сенатора, остановилась у меня на ночлег, на обратном пути из Кяхты". Один из молодых людей, В.Д. Философов, оставил в своём дневнике словесный портрет А.З. Муравьёва: "Прекрасная фигура, седые длинные волосы и усы. Любезность, ум и доброта. И всё это погребено в глуши сибирской деревушки".

Суждено было А.З. Муравьёву встретиться также с сыном своего родственника и друга детства М.Н. Муравьёва Леонидом, совершавшим кругосветное путешествие. 12 января 1846 г. он писал М.И. Муравьёву-Апостолу: "Сын Михаила Муравьёва совершил кругосветное путешествие и возвратился из Охотска по суше. Он сразу же приехал повидать меня, и я могу только радоваться такому проявлению дружбы и внимания <...>".

Познакомился А.З. Муравьёв и с сибиряками. Так, увлечение медициной свело его с Иваном Сергеевичем Персиным, врачом Пограничного управления Иркутской губернии, который часто обращался к нему за советами по медицинской части. Артамон Захарович познакомил его со своими товарищами, и знакомство это вскоре переросло в дружбу со многими из них.

В круг знакомых декабриста входили и представители местного образованного общества. Особенно он был дружен с иркутским купцом Василием Николаевичем Басниным. Это был коренной житель Иркутска, о котором современник (молодой путейский чиновник, приехавший в Иркутск по делам службы) писал: "Такие люди в таком обществе встречаются - как оазис в пустыне, и радуешься, что есть где осветиться душе".

Василий Николаевич Баснин принадлежал к известной сибирской купеческой семье Басниных. С 1821 г. он участвовал в деятельности семейного торгового дома. Один из образованнейших людей своего времени, он занимался историей и ботаникой, собирал книги, произведения живописи, гравюры, ноты, разнообразные документальные материалы (рукописи, карты, чертежи) по истории Сибири.

Библиотека Баснина была доступна всем желающим. В.Н. Баснин поддерживал связи со многими ссыльными декабристами, оказывал им всестороннюю помощь, переписывался с А.Н. Муравьёвым, С.Г. Волконским, по его заказу П.И. Борисов выполнил серию акварельных рисунков "Птицы Восточной Сибири". Портреты членов семьи Баснина написал Н.А. Бестужев.

В 1846 г. А.З. Муравьёв сделал по просьбе В.Н. Баснина переводы надписей с английского и французского языков к коллекции его гравюр, акварелей и рисунков. Возвращая собрание Баснину, он приложил к нему нарисованный им карандашом свой портрет. "Руки в карманах, перо за ухом, лицо и позиция довольная. Кончено", - было написано под портретом самим Артамоном Захаровичем. Баснин к этой подписи приписал: "4 ноября 1846 г. в 9-ть часов вечера кончилась и жизнь его".

Судя по письмам А.М. Муравьёва матери Екатерине Фёдоровне из Урика, интересовавшейся жизнью племянника, Артамон Захарович в последние годы жизни на поселении часто болел, здоровье его пошатнулось от долгих страданий и лишений, особенно часто мучили его ангины и впоследствии ревматизм.

Однако плохое здоровье не помешало ему занимать активную жизненную позицию и не лишило чувства юмора. Ф.Ф. Вадковский в письме И.И. Пущину поселенческого периода отметил, что Артамон Муравьёв "остёр и зол более чем когда-либо". Изменился он только незадолго до смерти, когда рухнула его надежда встретиться с единственным сыном Александром. О произошедшем свидетельствует письмо А.З. Муравьёва к Я.Д. Казимирскому, написанное 9 ноября 1845 г.

В первые годы жизни в Сибири у Артамона Захаровича была надежда на встречу с женой, которая собиралась приехать к нему. Многие письма, адресованные жене, посвящены именно этому очень важному для А.З. Муравьёва вопросу. Однако Вере Алексеевне не удалось осуществить своё желание приехать к мужу, так как серьёзно заболели дети. Оставить их она не смогла. Смерть в 1831 и 1832 гг. сыновей Лёвушки и Никиты заставила её навсегда отказаться от поездки в Сибирь. С этих пор Артамон Захарович мог мечтать только о встрече с сыном в далёком будущем, когда сын станет взрослым.

Жена А.З. Муравьёва Вера Алексеевна прожила долгую жизнь (1790 - 1867). Одним из глубоких увлечений её в зрелые годы стал мистицизм. В последние годы она вела замкнутый образ жизни, часто болела, большую часть времени проводила в имении Теребони в верховьях реки Луги, где прошли счастливые годы её жизни в кругу семьи. После смерти мужа Вера Алексеевна устроила во флигеле дома в имении Теребони домовую церковь.

В доме в Больших Теребонях были собраны портреты многочисленного рода Муравьёвых. Там же оказалась и библиотека Муравьёвых, собиравшаяся несколькими поколениями. В настоящее время сохранившаяся часть библиотеки А.З. Муравьёва находится в библиотеке ИРЛИ. В.А. Муравьёва была похоронена на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры рядом с детьми Львом и Никитой и матерью М.И. Горяиновой.

Александр Артамонович Муравьёв, до 15 лет воспитывался дома. По ходатайству Е.Ф. Канкрина он был принят в 1836 г. в Артиллерийское училище и закончил его в 1842 г. В 1844 г. после окончания Артиллерийской академии он был произведён в подпоручики и прослужил в гвардии до 1845 г. В конце 1845 г. в чине поручика Александр внезапно вышел в отставку. Указ Николая I об увольнении А.А. Муравьёва с военной службы был подписан 1 февраля 1846 г.

В семейном предании эта отставка связывалась с посещением императором Николаем Павловичем полка, в котором служил Александр. Увидев бравого красавца офицера, император спросил его, кто он такой. На что тот ответил: "Александр Муравьёв, сын Артамона Муравьёва". Император отвернулся и спешно уехал. После этого родственники посоветовали Александру подать прошение об отставке и уехать на некоторое время за границу, что и было сделано. Поездка в Сибирь, по мнению родственников, могла бы вызвать ещё большее неудовольствие императора.

Вернувшись на родину, Александр Муравьёв поступил в Императорскую Академию художеств. 13 мая 1852 г. он получил свидетельство на звание художника и вскоре уехал в имение, доставшееся ему от отца в наследство, - с. Большие Теребони, Новгородского уезда. Дальнейшая его жизнь была связана с Новгородом и его окрестностями. Он был несколько лет председателем Новгородской казённой палаты.

Женился Александр на Екатерине Фёдоровне Девиер (урождённой Энгельгардт), владелице имения Средний Наволок, располагавшегося по соседству. В 1872 г., продав Большие Теребони родственнице, вдове Валериана Николаевича Муравьёва Надежде Фёдоровне и её сыну Михаилу Валериановичу, Александр Артамонович окончательно переселился в поместье жены, куда перевёз и семейную библиотеку.

Умер он 13 июня 1881 г. и погребён в Череменецком монастыре Лужского уезда Петербургской епархии. Сын его, внук А.З. Муравьёва, Георгий Александрович Муравьёв (р. 1875), прожил короткую жизнь. Он умер, не дожив до 30 лет, в Ницце, где и был похоронен. Георгий Муравьёв был последним потомком по мужской линии этой ветви рода Муравьёвых.

Осенью 1846 г., во время одной из деловых поездок, А.З. Муравьёв получил серьёзные ушибы в результате падения с перевернувшейся повозки. У него началась гангрена, с которой справиться не удалось. 2 декабря 1846 г. С.П. Трубецкой писал И.Д. Якушкину: "Ты узнаешь, любезный друг, из письма моего к Матвею, что мы лишились одного из товарищей.

Тяжело было видеть страдания Арт[амона] Зах[аровича], и для него нельзя жалеть, что он покинул здешний мир. Но умер он спокойно и говорил мне, что всякому желает так умирать". Сообщая о горестном событии Н.Д. Фонвизиной 6 января 1847 г., И.И. Пущин отметил, что Артамон Захарович "умер сознательно, с необыкновенным спокойствием. Сам потребовал священника и распорядился всеми своими делами".

Похоронен А.З. Муравьёв был в церковной ограде деревни Большой Разводной под Иркутском. На памятнике написано: "Здесь покоится прах Артамона Захаровича Муравьёва, скончался 4 ноября 1846 г. на 53 г. от роду". На цоколе надгробия надпись: "Помяни мя Господи во царствии твоем".

В 20-е годы XX в. иркутский историк Б.Г. Кубалов "в присутствии сельской власти и технического надзора" произвёл вскрытие могилы А.З. Муравьёва. Он обнаружил "в своде" памятника "гипсовый бюст красивого юноши" прекрасной художественной работы первой четверти XIX в.

Б.Г. Кубалов считал, что это скульптурный портрет одного из умерших детей А.З. Муравьёва. Однако два его сына умерли совсем ещё детьми (Лёвушка - восьми лет, Никита - двенадцати). Александру, единственному сыну, оставшемуся в живых, в 1834 г., когда были присланы бюсты, исполнилось 13 лет. Возможно, сохранившееся до наших дней скульптурное изображение имеет его черты, стилизованные по моде того времени под античный образец.

За могилой А.З. Муравьёва в Сибири до отъезда в Россию в 1855 г. ухаживала М.К. Юшневская, сохранившая о нём самые светлые воспоминания. В 1952 г. в связи со строительством Иркутской ГЭС и затоплением стоявших на берегу Ангары деревень прах декабристов А.П. Юшневского и А.З. Муравьёва был перенесён на Амурское (Лисихинское) кладбище Иркутска. Мраморный бюст одного из сыновей, обнаруженный в своде надгробия А.З. Муравьёва, был передан в Иркутский музей декабристов.

8

Артамон Захарович Муравьёв

Артамон Захарович Муравьёв (03.10.1793 – 04.11.1846.- с. Малая Разводная Иркутской губ.), полковник, командир Ахтырского гусарского полка, член Союза спасения, Союза благоденствия и Южного тайного общества.

Его отец – Захарий Матвеевич Муравьёв (1759-1832), действительный статский советник, был человеком высокообразованным, передовых взглядов.

Артамон Захарович с молодых лет воспитывался в атмосфере просветительских идей, сначала дома, в с. Теребони Новгородского уезда, а затем – в Московском университете. Но наибольшее значение для становления декабристской идеологии Артамона Захаровича имело обучение и воспитание в Училище для колонновожатых, основанное генерал-майором Николаем Николаевичем Муравьёвым-старшим, отцом будущих трёх декабристов – Николая, Александра и Михаила.

Это учебное заведение дало стране 24 декабриста. Основал его Николай Николаевич сначала как частное учебное заведение на свои средства, но с официальным признанием его как государственного военного училища. Позднее оно переросло в академию Генерального штаба России.

Подробные и интересные воспоминания об Училище для колонновожатых оставил декабрист Н.В. Басаргин, его воспитанник. По его свидетельству в Училище господствовал дух товарищества, взаимного уважения и постоянного желания взаимопомощи: «…в нашем заведении между взрослыми воспитанниками существовала такая связь и такое усердие помогать друг другу, что каждый с удовольствием готов был отказаться от самых естественных для молодости удовольствий, чтобы передавать или объяснять товарищу то, что он или нехорошо понимал, или когда случайно пропускал лекцию. Сами даже офицеры на дому своём охотно занимались с теми, кто просил их показать что-нибудь непонятное им. Случалось даже обращаться за пояснениями к самому генералу, и он всегда с удовольствием удовлетворял нашу любознательность».

И далее: «Без преувеличения можно сказать, что все вышедшие из этого заведения молодые люди отличались - особенно в то время – не только своим образованием, своим усердием к службе и ревностным исполнением своих обязанностей, но и прямотою, честностью своего характера».

В этой атмосфере товарищества зародилась идея «Юношеского собратства» - тайного общества, цель которого состояла в социальном преобразовании общества. Это была фактически самая ранняя преддекабристская организация. Во главе её стоял юный, шестнадцатилетний прапорщик Николай Муравьёв.

Он и его товарищи, увлечённые идеей всеобщего равенства и республиканскими настроениями в духе Ж.-Ж.Руссо, задумали, как вспоминал позже Н.Н.Муравьёв, «удалиться через пять лет на какой-нибудь остров, взять с собой надёжных товарищей, образовать жителей острова и составить новую республику по планам «Социального договора» Руссо».

В число надёжных товарищей входил и Артамон Муравьёв. Каждый из членов этой организации – «Чока» (Сахалин) должен был овладеть конкретным ремеслом для воспитания и образования жителей острова, будущих республиканцев. Артамону назначено быть лекарем.

М.В. Нечкина подчёркивает, что как бы наивны ни были мечты передовых дворян, но они стремились «не воспроизвести старый крепостной строй самодержавной России на отдалённом острове, не отправиться конквистадором на захват новых владений с целью приобретения несметных сокровищ, личного обогащения, любопытных авантюр – нет, иная мечта обуревала юношей: создать истинных граждан из диких жителей острова и образовать там республику в духе Руссо на основе равенства людей».

Окончив училище, Артамон Захарович вступил в службу 05.08.1811 г. прапорщиком квартирмейстерской части с откомандированием в Дунайскую армию к адмиралу П.В. Чичагову. Затем был зачислен в Западную армию адъютантом командующего генерала М.Б. Барклая-де-Толли, участвовал в преследовании отступавшей наполеоновской армии и затем – в европейских походах русской армии 1813-1814 гг.

За сражение под Бауценом Артамон Муравьёв был награждён орденом Анны 4-й степени; за сражение под Кульмом – орденом Владимира 4-й степени с бантом; за сражение под Лейпцигом и Парижем – прусским орденом «За заслуги» и знаком прусского железного креста.

Прошёл путь повышения по службе: подпоручик – 26. 02.1813 г.; поручик – 04.10.1813 г.; штабс-капитан – 18.03. 1814 г.; переведён в Кавалергардский полк – 06.05.1814 г.

В октябре 1814 г., находясь в служебной командировке в Тамбовской губернии, встретился там с кузеном Михаилом Луниным. На обоих братьев тяжёлое впечатление произвело состояние разорённой войной губернии. Она была «опустелой, дикой».

07.06.1815 г. А.З. Муравьёв был назначен адъютантом к генерал-лейтенанту графу де Ламберту. Затем был командирован во Францию в оккупационный корпус графа М.С. Воронцова.

К этому периоду относится его увлечение медициной. А.З. Муравьев посещал специальные лекции, клиники, знакомился с видными французскими медиками и при необходимости оказывал медицинскую помощь окружающим.

В 1817 г. мы видим Артамона Захаровича в Москве, где тогда собрался царский двор и русская гвардия на торжества по случаю 5-й годовщины окончания Отечественной войны 1812 года. В полном составе там находилась и первая декабристская тайная организация Союз спасения или Общество истинных и верных друзей отечества, членом которого был Артамон Муравьёв.

Участники Союза спасения тогда, в 1817 г., были чрезвычайно возбуждены спорами о внутреннем устройстве России и «способах действия»: как уничтожить крепостное рабство, как установить представительный строй. К тому же организаторы Союза спасения получили из Петербурга письмо С.П. Трубецкого, которое извещало о страшной опасности, нависшей над Россией. Дело в том, что Александр I намеревался восстановить Польшу под своим владычеством в границах 1772 г. и отторгнуть от России правобережную Украину и Белоруссию (исконно русские земли).

Патриотические чувства декабристов были оскорблены, и единственным желанием было «ускорение» смены императоров на престоле путём цареубийства и последующим предъявлении требований о всеобщем освобождении крестьян, уничтожении абсолютизма и установлении представительного строя.

Совещания участников Союза спасения проходили ежедневно в напряжённой атмосфере в Хамовнических казармах. Декабристы предлагали убить императора, ненависть к которому возросла многократно. Среди добровольцев, вызывавшихся на свершение акта цареубийства, был и Артамон Муравьёв (кроме него – И.Д. Якушкин, Никита Муравьёв и Фёдор Шаховской).

Однако декабристы осознали, что террористическим актом насущные проблемы не решить. Все требовало длительной и тщательной подготовки, более разветвлённой и законспирированной сети самого тайного общества; в целом, большой подготовительной работы с вовлечением в неё широкого круга убеждённых участников. Так возникла идея создания новой декабристской организации, а в качестве переходной организации в Москве тогда было создано Военное общество, членами которого были все из «муравейника».

В 1818 г. уже активно работала новая декабристская организация – Союз благоденствия, членом которой стал и ротмистр Артамон Муравьёв.

Одной из целевых установок тайной декабристской организации было привлечение новых участников и многообразная конкретная подготовительная работа к будущему восстанию против самодержавия. Она требовала активности военных в плане распространения грамотности, просвещения среди солдат армии и гвардии, формирования «общественного мнения» и развития благотворительности среди всех слоёв населения России.

Артамон Муравьёв развернул активную образовательно-просветительскую работу в 7-м карабинерном полку 2-й армии, а с 1820 года, будучи уже полковником, в Ахтырском гусарском полку (его командиром он стал в 1824 г.).

По свидетельству В.Ф. Раевского, во многих полках 2-й армии, дислоцировавшейся на Украине и в Молдавии, «…были открыты и активно действовали школы взаимного обучения, или ланкастерские. Была развита свобода слова. О правительстве толковали не стесняясь. Я узнал о многих значительных лицах, принадлежащих к обществу», в т.ч. и об «Артамоне Муравьёве – командире полка».

Огромное впечатление на будущих декабристов, в т.ч. и на Муравьёва, произвели европейские революции 1820 г. в Испании, Неаполитанском королевстве, а также волна крестьянских, казачьих и солдатских волнений в самой России: восстание на Дону (январь-весна 1820 г.); восстание рабочих на казённом Березовском золотопромывательном заводе (март–сентябрь 1820 г.); восстание солдат лейб-гвардии Семёновского полка (октябрь 1820 г.); волнения крестьян в 13-ти губерниях России. Передовые дворяне, все, кто мыслил, кто наблюдал российскую действительность, не могли не сочувствовать своему народу и не способствовать изменению существующего положения дел.

События, связанные с восстанием декабристов на Сенатской площади в Петербурге, застали Южное тайное общество, участником которого был А.З. Муравьев, в состоянии ожидания действий. Однако руководители Южного общества - П.И. Пестель и А.П. Юшневский, были арестованы по доносу А.И. Майбороды ещё накануне, 13 декабря 1825 г., и находились под следствием.

Начался фактический разгром Южного тайного общества. Артамон Муравьёв был арестован в Бердичеве в штабе начальника 3-й гусарской дивизии Ф.В. Ридигера 31 декабря 1825 г. и доставлен в Петербург на главную гауптвахту 8 января 1826 г. В тот же день был переведён в Петропавловскую крепость в бастион № 1 с предписанием: «Посадить по усмотрению и содержать строго, дав писать».

После личного допроса императором Николаем I (17 января 1826 г.) последовала более строгая резолюция: «присылаемого злодея Муравьёва Артамона заковать и содержать как наистроже».

В докладе Верховного уголовного суда императору Николаю I о полковнике Артамоне Муравьёве сказано: «Умышлял на цареубийство троекратным вызовом на совершение оного, участвовал в умысле произвесть бунт, привлекал в тайное общество других и приуготовлял товарищей к мятежу», отнесён был к государственным преступникам первого разряда и приговорён к смертной казни.

По конфирмации императора от 10 июля 1826 г. «полковника Артамона Муравьёва (и других из этой же когорты – М.С.), даровав им жизнь, по лишении чинов и дворянства сослать вечно в каторжную работу».

Отправили Артамона Муравьёва в Сибирь закованным в кандалы 21 июля 1826 г., а 27 августа того же года доставили в Иркутск. Срок вечной каторги по повторной конфирмации был сокращён до 20 лет. Основные каторжные работы и содержание проходили в Читинском остроге, а затем, когда в 1830 г. была построена специальная тюрьма, вместе с другими декабристами А. Муравьев был перемещён в Петровский завод.

При последующих конфирмациях срок каторги был сокращён до 13 лет. В сибирских суровых условиях жизни А.З. Муравьёв чувствовал себя плохо. Он постоянно болел и единственным его желанием было перемещение рядовым в «тёплую Сибирь – на Кавказ, где в то время шли войны». Он сам дважды (в 1837 и 1939 гг.) ходатайствовал об этом, а также его сестра графиня Е.З. Канкрин, жена министра финансов России, но безрезультатно.

По отбытии срока каторги 10.07.1839 г. А.З. Муравьёв в августе того же года был переведен на поселение в с. Елань Бадайской волости Иркутской губернии. Это место находилось в четырёх верстах от с. Урик, где жили на поселении кузены Никита и Александр, поэтому они довольно часто виделись.

Артамона Захаровича мучили грудная жаба (гипертония) и ревматизм. Однако он сумел построить себе красивый дом на берегу р. Ангары, в котором часто собирались друзья-декабристы. Общение с ними помогало легче переносить болезни и саму ссылку.

27 января 1840 г. А.З. Муравьёв был переведён на новое место поселения - с. Малую Разводную Иркутской губернии. Туда он прибыл в марте 1840 г. Отсюда он ездил на проводы кузена Михаила Лунина в Акатуй. Это была их последняя встреча. Она состоялась ночью, в тридцати верстах от Иркутска. С М.С. Луниным приехали прощаться, кроме Артамона, М.Н. Волконская, А.И. Якубович, Н.А. Панов и петербургский чиновник, находившийся тогда там по служебным делам - Л.Ф. Львов.

Дом Н.А. Панова стоял недалеко от тракта, по которому везли Михаила Лунина, и Николай Алексеевич в ожидании провоза декабриста дважды ставил самовар. Друзья, наконец, встретили Лунина, напоили чаем, обогрели, дали тёплое пальто, в подкладке которого М.Н.Волконская зашила для него деньги, и со слезами отправили в путь, ставший для декабриста последним.

Артамон Захарович Муравьёв на новом месте ссылки продолжал болеть, где и скончался 4 ноября 1846 г. Похоронен в церковной ограде с. Большая Разводная. В 1952 г. при затоплении этого селения Иркутским морем прах декабриста был перенесён на Лисихинское кладбище г. Иркутска.

М.И. Серова, доктор исторических наук.

9

Всеподданнейшее прошение А.З. Муравьева с просьбой о переписке от 1 февраля 1826 г.

Всемилостивейший Государь!

Дерзость моя велика, но и милосердию Вашего Императорского Величества нет предела. Из сострадания к несчастнейшему супругу и отцу дозвольте жене моей хотя изредка извещать меня о своём здоровье и 3-х несчастных моих сирот. Повергаясь к священным стопам вашего величества и обливаясь слезами позднего, но живейшего раскаяния, испрашиваю сию отраду для истерзанного моего сердца. Подобного для себя позволения я и не дерзаю просить. Не откажите мне в сем, августейший монарх. Могущий Боже да воздаст Вам за таковую милость к преступнику.

Вашего Императорского Величества

Верноподданнейший Артемон Захаров сын Муравьев.

ГАРФ. Ф. 48. Оп. 1. Ед. хр. 305. Л. 8.

10

Прошение полковника Артамона Муравьева в высочайше учрежденный Комитет от [15] мая 1826 г.

Да не причтется дерзновению моему, и не должной смелости просьба моя. Чувствуя глубоко всю величину преступлений моих и зная, что причина, меня к сему приведшая, не только меня не извиняет, но даже делает еще преступнее, а потому лишает по всей справедливости всякой надежды на малейшее ко мне снисхождение, я не осмелился бы никогда на поступок мой, если бы к сему не приведен был священным желанием сохранить невинную жену мою, мать троих моих сынов. Три месяца с половиною как жена моя в совершенном неведении обо мне, страшусь, чтоб скорбь не изнурила бы совершенно здоровье ее.

Из милосердия прошу себе позволение в нескольких словах извещать ее о себе. Я готов купить милость сию лишением себя отрады получать таковое об ней, ибо не лицемерство, а точное убеждение привело меня сказать, что не милости, а наказания заслуживаю. Вышеизложенная священная причина да будет моим ходатаем.

Полковник Муравьев 3.

ГАРФ. Ф. 48. Оп. 1. Ед. хр. 305. Л. 152.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Муравьёв Артамон Захарович.