М. Муравьев
Декабрист Артамон Захарович Муравьев
[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTgudXNlcmFwaS5jb20vcy92MS9pZzIvaTJ4SkVPWUlBTVduaXpWMkFOcGFOU2wzbXFEYUVEbENhZ1JDTU1sOVFVVVliRDMtUTFmNlIwSnhqdmFqWEUweGhHb1BfTElEY3k1ZjZXWnJKWTVOVE50Qy5qcGc/cXVhbGl0eT05NSZhcz0zMng0MSw0OHg2MSw3Mng5MiwxMDh4MTM4LDE2MHgyMDUsMjQweDMwOCwzNjB4NDYxLDQ4MHg2MTUsNTQweDY5Miw2NDB4ODIwLDcyMHg5MjMsMTA4MHgxMzg0LDEyODB4MTY0MCwxMjkweDE2NTMmZnJvbT1idSZjcz0xMjkweDA[/img2]
Николай Александрович Бестужев (1791-1855). Портрет Артамона Захаровича Муравьёва (1794-1846). 1838 г. Бумага, акварель. 15,5 х 12,3 см. Всероссийский музей А.С. Пушкина.
А.З. Муравьев родился 4 октября 1793 г. Его отец З.М. Муравьев (р. 1759) служил в артиллерии, в 80-х годах был «офицером при греческой гимназии» в Петербурге, а в 1788, будучи капитаном, под начальством Потемкина участвовал в осаде при кровопролитном штурме Очакова, о чем стариком любил вспоминать. В 1792 г. З.М. женился на баронессе Елизавете Карловне Поссе; в это время он жил то в Петербурге, то у отца в деревне - селе Михайловском Лужского у., а с 1794 г. в сельце Теребони Новгородского уезда. Здесь-то и протекали детские годы Артамона Муравьева.
Старшее поколение Муравьевых, насколько об этом можно судить по оставшимся после них книгам, испытало на себе влияние идей французских энциклопедистов,-заявление общее для русского образованного класса XVIII века. С материнской стороны на склад понятий Артамона Муравьева должен был влиять ранний немецкий романтизм. В Петербурге Муравьевы были близки с семьей Михаила Никитича Муравьева, одного из просвещеннейших людей начала XIX века.
Таким образом детство Артамона Муравьева протекало в атмосфере, не чуждой отвлеченных гуманитарных идей. У старшего поколения, у людей еще Екатерининской эпохи, эти идеи не претворялись в жизнь, но они будили чувства, смягчали нравы, и если у них было еще разъединение мысли и дела и если поколение это не сделало употребления из своих идей, то оно сберегло их до поры до времени и они помогли воспитанию следующего поколения, которое серьезно взглянуло на свои задачи.
До нас дошло «изустное» завещание Захара Матвеевича 1832 г., записанное со слов умирающего; в нем первая его забота о жене своего несчастного сына, томящегося в дальней Чите, ему, лишенному всех прав состояния, ничего нельзя завещать, но жене его с сыном можно, и вот он завещает им свое именье - Теребони, в котором протекло детство Артамона и которое тот хотел получить еще в 1821 г.
Потом он завещал отпустить на волю шесть дворовых людей, наиболее ему близких слуг, с детьми их. Трогательна его забота о бедных в завещании - их у него целых три категории: «мои бедные», «более бедные чужие» и наконец - «стыдящиеся бедные»; надо иметь действительно доброе сердце, чтобы угадать «стыдящуюся» бедноту, оценить у бедняка человеческое достоинство.
Из завещания мы узнаем, что у З.М. было много книг, он дорожил ими, разве иначе вспомнил бы их, утирая: церковные отдает в свою приходскую церковь, а светские оставляет своему младшему сыну. Последняя просьба умирающего к дочери и младшему сыну: «не оставить в забвении хорошо служащих» ему людей. В этом кратком и не мудром «изустном» завещании так и сквозит доброта Захара Матвеевича. Доброта эта перешла к Артамону Муравьеву, который с материнской стороны унаследовал романтизм. О том, как на склад характера Артамона Захаровича повлияли полученное им образование, среда, в которой ему пришлось вращаться, и боевые годы, - мы сейчас увидим.
После домашней подготовки Артамон Муравьев с младшим братом Александром в 1810 г. поступает в Московский университет. В Москве они жили у инспектора университета Рейнгарта. Одновременно с посещением университетских лекций были они слушателями в только что возникшем «Обществе математиков», послужившего началом известного «Учебного заведения для колонновожатых» колыбели нашего генерального штаба.
Президентом о-ва математиков был Ник. Ник. Муравьев, по отзыву современников человек выдающейся гуманности, стоицизма и широкого просвещения; он бесплатно предоставил обществу часть своего дома и обширную библиотеку и преподавал в нем военные науки. В марте 1811 г. в обществе математиков было 16 слушателей, в том числе будущие декабристы: Артамон, Михаил и Никита Муравьевы, Бурцев и Филиппович.
5 авг. 1811 г. Артамон и Александр Муравьевы были зачислены колонновожатыми и продолжали свою военную подготовку уже в Петербурге, в образованном при главном штабе училище для колонновожатых, и 27 янв. 1812 г. по экзамену были произведены прапорщиками, Артамон - в свиту его величества по квартирмейстерской части, а Александр - в инженеры. В формуляре А.З., в графе о том, какие науки знает, показано. «по-российски, по-французски и по-немецки, фортификации, артиллерии и часть математики знает».
В Петербурге Муравьевы жили с родителями и частенько бывали у своих родственников - молодых офицеров генерального штаба Александра и Николая Муравьевых, которые жили со своим двоюродным братом Александром Мордвиновым на Подгорной улице близ Смольного.
Там собиралась военная молодежь; в этот приятельский кружок входили свитские офицеры: Колычев и М.А. Ермолов, юнкер Семеновского полка Матвей Муравьев-Апостол, юнкер конной гвардии Сенявин и колонновожатые Лев и Василий Перовские. Вся эта молодежь принадлежала к культурным семьям, обладала живостью, свойственной молодежи, и получила, или получала, основательное для того времени образование. Идеалы их, может быть, еще не определились; суровые уроки жизни не вытеснили из их молодых голов романтических стремлений, которыми было так богато начало ХIХ века - таинственное одинаково привлекательно молодым людям и молодым обществам; масонство и мистицизм уже отживали свое время, а реальные политические стремления еще не созрели.
На этой-то почве и под влиянием "Contrat social" Руссо, в этом приятельском кружке образовалось наивно-детское тайное общество под названием «Чока», что подробно описано одним из его участников Н.Н. Муравьевым-Карским в его записках. Члены общества «Чока» должны были удалиться на остров Сахалин, образовать местных жителей и учредить новую республику. - Эта юношеская утопия, создавшаяся под влиянием идей Руссо и навеянная романтизмом, была результатом безотчетного стремления к лучшим формам общежития, неудовлетворенности действительностью. Здесь знаменательно, что почти все участники этого кружка оказались впоследствии членами наших тайных обществ, с совершенно уже определенного политической окраской и реальным планом осуществления своих задач. - И «Чока» было не единственным тайным обществом среди молодых офицеров.
Конец XVIII и начало XIX в. в. могут быть названы «классическим временем тайных обществ и действительных и воображаемых»; это объясняется тем, что в то время прогрессивные стремления общества не имели другим средств для своего выражения. Участием в этот фантастическом обществе закончились юношеские годы Арт. Муравьева - 24 янв. 1812 г. он был произведен в прапорщики, а через 4 дня уже командирован в Дунайскую армию.
Как офицер квартирмейстерской части, А.З. находился при штабе адмирала Чичагова и участвовал в движении Дунайской армии на соединение с армией Тормасова. В конце декабря А.З. командирован с картами в Петербург, а по возвращении оттуда зачислен в Западную армию Барклая-де-Толли и в ее рядах участвовал в блокаде Торна, в сражениях под Кенигсвартом, Дрезденом, Кульмом, Лейпцигом и, наконец, в боях, предшествовавших сдаче Парижа, получив ряд боевых отличий; 30 апр. был переведен штабс-ротмистром в л.-гв. Кавалергардский полк и в составе этого полка совершает обратный поход в Россию.
После двухлетнего похода наступает период отдыха - A.З. жил в своей семье, полковая служба была не трудна, а светская жизнь доставляла много удовольствий и развлечений. От этого времени сохранилась записка М.С. Лунина, однополчанина и троюродного брата А.З., первый был в отпуску, а второй в командировке в Тамбовской губ. 22 окт./3 ноябр. 1814 г. Лунин писал: «Наилюбезнейший моему сердцу, друг и братец Артамон Захарович, нет четырех месяцев, как судьба соединила нас в Париже, а теперь вновь соединяет, и где же? В опустелой, дикой, гнусной Тамбовской губернии. Событие странное, но не менее того для меня приятное. Прошу навестить меня в моей степи. В Париже ходили вместе к девкам (en bonne fortune), а здесь пойдем вместе за волками, за медведями. Всякая земля имеет свои забавы, свои увеселения. Прощай, до свидания. Михаил Лунин».
Записка эта показывает, как относилась тогдашняя гвардейская молодежь к глухой русской провинции, - по сравнению с Европой русская обстановка и условия русской жизни были и дикими, и гнусными. 7 июля 1815 г. А.З. был назначен адъютантом к ген-ад. гр. де Ламберту и отправился вместе с ним во Францию, где был прикомандирован к оккупационному корпусу гр. М.С. Воронцова.
Мягкий характер и образованность Воронцова при ревностном старании нескольких лиц его штаба совершенно преобразили весь строй оккупационного корпуса - «друзья цивилизации желали, чтобы этот корпус по возвращении в Россию сохранил свою целость, чтобы послужить образцом преобразований в остальной армии».
В составе оккупационного корпуса А.З. провел три года, за это время он совершенно европеизировался в лучшем значении этого слова. Таким образом, гуманные либеральные идеи, вынесенные Артамоном Муравьевым из семьи, получили дальнейшее развитие за время его учебных лет в Москве и Петербурге и поддерживались во время прохождения им военной службы.
К французскому периоду жизни А.З. надо отнести увлечение медициной - он посещал во Франции лекции и клиники; склонность к медицине была подмечена еще его сотоварищами по обществу «Чока» (там на него возлагалась медицинская часть будущей республики) и бережно им унесена в каторгу и ссылку. В Теребонском саду сохранились следы этого увлечения в виде многолетних лекарственных растений, сто лет тому назад возделанных Арт. Муравьевым, там укоренившихся и акклиматизировавшихся.
В 1818 г. А.З. вернулся в Россию, был произведен в ротмистры и вступил в Кавалергардский полк. Среди его однополчан находились будущие декабристы: Анненков, Ивашев, Свистунов и А.М. Муравьев и «причастные» к декабристам: Васильчиков, кн. Вяземский 2, Горожанский, Депрерадович и Свиньин. Таким образом, круг его знакомства с будущими заговорщиками расширялся, идейная общность сближала их и подготовляла почву для совместной деятельности в только что возникшем тайном обществе.
По донесению следственной комиссии в начале 1818 года в «Общество военных людей» были приняты еще старые знакомые из общества «Чока» - Артамон Муравьев, находившийся тогда в Москве в составе первого эскадрона Кавалергардского полка, и оба брата Перовские, все трое вступили в «Союз Благоденствия».
2/14 ноября 1818 г. А.З. женился на Вере Алексеевне Горяиновой. - Молодые поселились в Петербурге, по летам же, поскольку позволяли лагерные сборы, проживали в Теребонях. За первые шесть лет у них родились три сына.
В 1822 г. через 9 1/2 лет службы А.З. был произведен в полковники, а 12/24 фев. 1824 г. был назначен командиром Ахтырского гусарского полка. Сперва А.З. переехал без семьи в м. Любар - место штаб-квартиры ахтырских гусар, вблизи которого находились Тульчин и Васильков, - средоточия Южного общества; здесь Арт. Муравьев вошел в близкое общение с наиболее деятельными членами Южного общества, из которых многих он знал еще по Петербургу.
В начале июля 1825 г. А.З. выехал навстречу своей семье в Киев; съехался он там со своим петербургским знакомым, а может быть и сочленом по тайному обществу, А.С. Грибоедовым; познакомил его там с Бестужевым-Рюминым, Трубецким и Сергеем Муравьевым-Апостолом; вот что по этому поводу показывал он следственной комиссии: «Желание мое видеть Сергея Муравьева тогда истинно было родственное и дружеское, касательно Грибоедова, то говоря о моем брате, как об особенно умном человеке, и зная, что Грибоедов предполагал остаться в Киеве, то хотел доставить ему этим удовольствие. С Муравьевым, Сергеем, я виделся тогда коротко, ибо он приехал в полдень, а уехал на другое утро, рано. Во время же его бытности сих нескольких часов, приехала моя жена, с которой я шесть месяцев не виделся. При мне разговор их, в котором я участвовал урывками, был общий и не касающийся до общества».
Впервые мысль о цареубийстве возникла среди декабристов еще в 1817 г., у Лунина, в «Союзе Спасения». В 1818 г., после известного письма Трубецкого А. Муравьеву, что «государь влюблен в Польшу», цареубийство выдвигалось А.Н. Муравьевым, Якушкиным, Шаховским и Арт. Муравьевым. Выдвигалось же оно и впоследствии, как единственный выход из все усиливавшейся реакции, но большинство членов тайных обществ колебалось в выполнении этого замысла, не колебались только Пестель, Якубович и Артамон Муравьев, но по разным побуждениям. Пестель видел в этом один из этапов выполнения намеченной программы, Якубович примешивал к этому личное дело, а Артамон Муравьев - подвиг.
Во время лагерного сбора в Лещине осенью 1825 г. у командира Алексопольского полка Повало-Швейковского, отличного офицера, по вздорной причине был отнят полк. К Швейковскому съехались С. Муравьев-Апостол, Бестужев-Рюмин, Тизенгаузен, Враницкий и Арт. Муравьев. Обсудив происшедшее, предполагая, что общество открыто правительством, решили начать восстание поднятием 3 корпуса, с которым идти на Киев, а в Таганрог послать убийцу, и Арт. Муравьев предлагал себя, но ему отвечали: «Ты нам нужен здесь, для своего полка».
Швейковский со слезами стал просить товарищей не жертвовать собой за него (?), отложить всякое действие: чувствуя всю невероятность удачи, они согласились и дали на евангелии клятву начать революцию во что бы то ни стало летом 1826 г., - тогда думали они убиением императора Александра и подать знак к повсеместным смятениям и принудить Сенат провозгласить избранную ими конституцию. Артамон Муравьев еще несколько времени упорствовал в желании не откладывать и ехать для убийства в Таганрог.
С. Муравьев-Апостол и Бестужев-Рюмин показывали следственной комиссии, что ему худо верили, считая его самохвалом, яростным более на словах, нежели на самом деле; он сам признался перед комиссией в истине приписываемых ему слов и умысла. Эту характеристику Арт. Муравьева, данную след. комиссии С. Муравьевым и Бестужевым, надо отнести к чувству досады на него за отказ в декабре 1825 г. поднять с ними знамя восстания.
Дальше мы увидим мотивы этого отказа, но до этого чувства досады Бестужев иначе смотрел на Арт. Муравьева: говоря «славянам» о членах Южного общества и перечисляя их, в том числе и Арт. Муравьева, он говорил, что «все эти благородные люди, забыв почести и богатство, поднялись освобождать Россию от постыдного рабства и готовы умереть за благо отечества».
Артамон Захарович в семейной жизни был счастлив, был на пути блестящей карьеры и, хотя и имел долги, но материально был обеспечен. Вызываясь выступить на путь террора, он от всего этого отрекался и, как это мы сейчас увидим, это было не самохвальство, а искреннее убеждение, романтическое искание подвига. Мы из официальных источников знаем, что в промежутках времени с 1818 по 1825 гг. он трижды вызывался на цареубийство, мысль эта не оставляла его. Юношей он отличался живостью, романтизм воспитал в нем жажду подвига, либеральный уклон вел его к политическому убийству. Декабрист Горбачевский, описывая собрание членов тайного общества, бывшее у С. Муравьева-Апостола, говорит, что Арт. Муравьев произносил беспрестанно страшные клятвы купить свободу кровью. «Славяне» видели в нем не только решительного республиканца, но и ужасного террориста».
Идеология цареубийства получила свое полное освещение в устах двух декабристов. В письме 19 марта 1825 г. на имя императора Николая Каховский писал: «...преступная цель была наша: истребить всю ныне царствующую фамилию и хотя с ужасным потоком крови основать правление народное. Успеть в первом мы весьма легко могли, людей с самоотвержением было достаточно. Я первый за первое благо считал, не только жизнью, честью жертвовать пользе моего отечества. Умереть на плахе, быть растерзану и умереть в самую минуту наслаждения, - не все ли равно? Но что может быть слаще, как умереть, принеся пользу? Человек, исполненный чистотою, жертвует собой не с тем, чтобы заслужить славу, строчку в истории, но творить добро для добра без возмездия».
Другой участник возмущения 14 декабря, А.П. Беляев, в свои «Воспоминания» занес: «Я и теперь сознаю в душе, что если б можно было одною своею жертвой совершить дело обновления отечества, то такая жертва была бы высока и свята, но то беда, что революционеры вместе с собой приносят, преимущественно, в жертву людей, вероятно, большей частью довольных своей судьбой и вовсе не желающих и даже не понимающих тех благодеяний, которые им хотят навязать против их убеждений, верований и желаний... Только тот подвиг высок, свят и никогда не влечет за собой раскаяния, в котором добродетельный человек жертвует своим счастьем, своими радостями, даже своею жизнью для блага людей и вообще для истины; но только своею жизнью, а не чужою, и не мятежом, не возмущением всех страстей и не разнузданней всех дурных инстинктов падшего человечества».
Арт. Муравьев, искренне убежденный в необходимости переворота и зная по своему продолжительному пребыванию во Франции, сколь дорого ей обошлась революция, жаждал именно такого подвига; он на это вызывался, и когда предложение его было отвергнуто в третий раз, он сделал попытку на свой риск покуситься на цареубийство, думая тем предотвратить междоусобие со всеми его кровавыми жертвами, - «одною своею жертвою хотел он совершить дело обновления отечества».
Более половины декабристов полагали необходимым насильственное устранение Александра I, многие вызывались на это, но только Арт. Муравьев пытался это сделать. В воспоминаниях Н.И. Шенига приведен рассказ вагенмейстера импер. Александра, А.Д. Соломки, о «замечательном происшествии, случившемся во время последней поездки государя из Петербурга в Таганрог». По маршруту был назначен ночлег в Константинограде, и император приехал туда между 1/13 и 14/26 сент., остановился в одном доме с Дибичем.
Соломка, войдя в приготовленную ему в другом доме комнату, нашел сидящим на его кровати незнакомого ему гусарского офицера в парадной форме. При входе Соломки тот вскочил и с извинением объяснил, что он полковник Арт. Муравьев, командир Ахтырского полка, и прибыл нарочно в Константиноград, чтобы искать претензию и покровительство Соломки, и под величайшей тайной открыл, что он растратил казенные деньги, и, ожидая на днях инспекторского смотра, предвидит свою гибель и потому решился на дерзкий шаг, - искать случая лично объяснить государю свое положение и пасть к ногам его с повинной головой. Но, чтобы видеть императора наедине, он не нашел другого средства, как прибегнуть к Соломке с просьбой доставить ему удобную минуту и по секрету, через камердинера, доложить о его желании государю (А.З. избегает посредничества Дибича).
В это время фельдъегерь Годфруа позвал Соломку к Дибичу. Дибич, затворив дверь, серьезным голосом спросил Соломку: «Кто у вас в гостях?». Соломка рассказал ему все, добавив, что прежде никогда не видывал Муравьева. Тогда Дибич приказал ему идти к себе и сказать Муравьеву, что он нашел удобный случай исполнить его желание, но привести Муравьева не к государю, а к нему, Дибичу.
Со свойственной ему хитростью Соломка, приняв веселый вид, возвратился к себе и с торжеством объявил Муравьеву, что судьба ему покровительствует, случай готов и государь его ожидает. Муравьев в восторге пошел с Соломкой и был проведен к Дибичу, с которым и пробыл около получаса. Соломка же получил от Дибича приказание наблюдать за Муравьевым и не выпускать его из глаз до выезда государя, а в помощь ему он дал Годфруа, который должен был ночевать при входе Соломкиной квартиры.
Вернувшись к Соломке, Муравьев начал его упрекать за обман, при этом показал ему пакет с деньгами, сказав, что государь, узнав от Дибича о его положении, велел ему вручить 20 тыс. руб., что это благодеяние его так поразило, что он снова просит Соломку доставить ему случай видеть государя и пасть к его ногам с изъявлением благодарности.
Соломка уверил, что государь уезжает на другой день не рано, в чем ручается. Муравьев в этой надежде лег спать; Соломка, притворившись спящим, не спускал с него глаз, а утром, расположась пить чай, успокаивал его надеждой на свидание с государем. Колокольный звон и крик народа возвестили выезд императора, и вошедший Годфруа объявил, что государь уехал и что коляска Соломки у крыльца. Муравьев побледнел от досады, а Соломка, извинившись в неудаче, оставил его в Константинограде.
Шениг высказывает предположение, что государь был заранее предуведомлен о готовящемся покушении, потому что Дибич знал о нахождении Муравьева на квартире у Соломки. «Непонятно, - говорит Шениг, - почему он тогда не был схвачен?» Перед самым отъездом в Таганрог Александр имел свидание с «изветчиком» Шервудом; материалы, полученные от Шервуда, Александр передал Дибичу.
Известно, что Александр сам упорно воздерживался от активной борьбы с тайными обществами, и если меры принимались, то помимо его. Что же касается до отношения Дибича к Арт. Муравьеву, то он и помимо извещения Шервуда должен был знать о либеральном образе мыслей Муравьева, так как был женат на его двоюродной сестре, баронессе фон-Торнау; он ему не доверял, но он его щадил, - этим вероятно и объясняется, что А.З. не был арестован в Константинограде.
О своем неудавшемся покушении, да еще предпринятом вопреки принятому членами тайного общества решению, Арт. Муравьев, конечно, молчал, но слух об этом дошел и до тайного общества - 12/24 декабря, на собрании у Рылеева, кн. Щепин-Ростовский, войдя с запискою, прочитал, что «государь император, почивающий ныне в бозе, был в опасности, в Таганроге, и что двое каких-то отважных людей готовились отнять у него жизнь».
Проник слух и в народ, - до нас дошла рукопись дворового человека Федора Федорова, записавшего 51 народный слух, вызванный неожиданной кончиной Александра; под 25 слухом у него записано: «Когда государь поехал в Таганрог, то за ним гнались во всю дорогу многие господа с тем намерением, чтобы убить его; то двое и догнали в одном месте, но убить не осмелились; так народ заключает, что государь убит в Таганроге верноподданными извергами».
Как у всех слабохарактерных людей, фанатически преданных своей идее, происшедшая неудача должна была повергнуть Арт. Муравьева в состояние, близкое к отчаянию; за фанатическим подъемом должно было последовать угрызение совести к разочарование в деле, для которого он только что решался пожертвовать своей жизнью; благодеяние же того, на чью жизнь он только что покушался, усугубляло раскаяние.
Это подтверждается дальнейшим ходом событий. Вот как они рисуются по рассказам современников, членов Общества соединенных славян, и письмам Веры Алексеевны Муравьевой, жены А.З.
Ход событий по всем этим источникам совершенно согласен. После своей неудачи в Константинограде А.З. испытывал тайные терзания, был грустен, беспокоен, лишал себя пищи, избегая присутствия жены и детей. Состояние эта все ухудшалось, в особенности после получения известия о событиях 14/26 декабря, а они были вызваны смертью того, на кого он покушался.
После присяги Константину Павловичу А.З. удивился, что долго не дают сигнала к действию, и под видом командировки хотел послать ротмистра Франка 5, которого он знал, как члена тайного общества, в Васильков к Сергею Муравьеву, но Франк отказался от того, и А.З. понял, что полк не готов. Видя тревожное состояние мужа, 25 декабря Вера Алексеевна бросилась к ногам его и заклинала его сказать, что его ввергло в это несчастное состояние. В своем отчаянии, не будучи в состоянии противостоять мольбам жены, А.З. поведал ей, что он член тайного общества; он называл себя палачом ее и детей их, он раскаивался и тяготился жизнью.
Охваченная скорбью, Вера Алексеевна спрашивала его, не поправимо ли это несчастье, не могло ли бы полное признание и полное раскаяние перед государем спасти его, или по крайней мере умалить его вину, но он повторял только одно - «слишком поздно». Зная, что на другой день Ахтырский полк должен был присягать, Вера Алексеевна спросила у мужа, не вовлек ли он в заговор некоторых своих офицеров и каковы были его предположения на следующий день, на что А.З. ответил, что он единственный виновный и что, раскаявшись перед богом, он исполнит свой долг; и действительно, 26 декабря он привел ахтырских гусар к присяге.
27 декабря к А.З. приехали братья Мурювьевы-Апостолы, они тотчас же заперлись в отдельной комнате. Вскоре приехал из Василькова Бестужев-Рюмин с известием, что С.И. Муравьева-Апостола приказано арестовать и что за ним для этого мчится командир Черниговского полка Гебель. Эти слова были громовым ударом для Муравьевых.
«Мы погибли! - вскричал Матвей Муравьев. - Нас ожидает страшная участь, не лучше ли нам умереть? Прикажи подать ужин и шампанского, - продолжал он, обратясь к А.З., - выпьем и застрелимся весело». - «Не будет ли это слишком рано?» - сказал с некоторым огорчением Сергей Иванович. - «Мы умрем в самую пору, - возразил М.И., - подумай, брат, что мы четверо - самые главные члены общества». - «Я решился на другое, отвечал С.И. - Артамон Захарович может переменить вид дела», - и, оборатясь к последнему, он предложил ему немедленно собрать Ахтырский полк, идти на Троянов, увлечь с собою Александрийский гусарский полк, явиться внезапно в Житомир и арестовать всю корпусную квартиру.
Не ожидая ответа от Арт. Муравьева, С.И. написал две записки - одну Горбачевскому, а другую Спиридову и Тютчеву, уведомляя о начале восстания и приглашая к содействию, назначив Житомир сборным пунктом. Отдавая эти записки. А.3., он убедительно просил его отправить их тотчас с нарочным. Артамон Муравьев, взяв от него записки, после некоторого молчания начал говорить о невозможности восстания и между прочими отговорками сказал: «Я недавно принял полк и потому еще не знаю хорошо ни офицеров, ни солдат; мой полк не приготовлен к такому важному предприятию; пуститься на оное значит заранее приготовить неудачу».
Ротмистр Семичев, тоже член тайного общества, который пришел к Артамону Муравьеву за несколько минут до приезда Бестужева, при таком ответе своего командира о расположении полка не мог воздержаться от возражения: «Я думаю совершенно противное, г. полковник, - сказал он, - в этом случае нужна решимость и сильная воля; если вы не хотите сами сговориться с офицерами и солдатами, то соберите полк в штаб-квартиру; остальное нам предоставьте».
Возражение Семичева пробудило надежду у С. Муравьева, его просьба приняла вид требования; представляя участь, ожидающую членов общества, от требования он перешел к упрекам. Но А. Муравьев и слушать не хотел о возмущении: «Я сейчас еду, - сказал он с жаром, - в С.-Петербург, к государю, расскажу ему все подробно об обществе; представлю, с какой целью оно было составлено, что намеревалось сделать и чего желало. Я уверен, - продолжал он, - что государь, узнавши наши добрые намерения, оставит нас всех при своих местах, и верно найдутся люди, окружающие его, которые примут нашу сторону». При этих словах он сжег на свечке записки, писанные С. Муравьевым-Апостолом к «славянам».
А.З. глубоко заблуждался, но был искренен в своем порыве, Сергей же Иванович, не придавая его словам реального значения, не находя поддержки, потерял терпение: «Я жестоко обманулся в тебе, сказал он с величайшей досадой, - поступки твои относительно нашего общества заслуживают всевозможные упреки. Когда я хотел принять в общество твоего брата), он, как прямодушный человек, объявил мне откровенно, что образ его мыслей противен всякого рода революциям и что он не хочет принадлежать ни к какому обществу; ты же, напротив, принял предложение с необычайным жаром, осыпал нас обещаниями, клялся сделать то, чего мы даже не требовали; а теперь, в критические минуты, когда дело идет о жизни всех нас, ты отказываешься и, даже не хочешь уведомить наших членов об угрожающей мне и всем опасности. После сего я прекращаю с тобою знакомство, дружбу и с сей минуты все мои сношения с тобой прерваны!»
После минутного молчания С. Муравьев попытался еще раз уговорить Арт. Муравьева, написал новую записку в 8-ю бригаду и, отдавая ее А.З., сказал с выражением горести: «Доставь ее в 8-ю бригаду; это моя к тебе последняя просьба, одна услуга, которой я смею от тебя ожидать».
Здесь надо отметить, что ни С.И. Муравьев, ни Семичев не нашли возможным поднять Ахтырский гусарский полк, помимо его командира: они тоже не были уверены в его готовности к восстанию. Арт. Муравьев взял записку и, казалось, тронутый просьбами своего родственника и сочлена, соглашался доставить ее «славянам». Бестужев вызвался сам ехать в 8-ю дивизию и в артиллерию, прося Арт. Муравьева снабдить его подорожною и деньгами; тот, отказав и в том и в другом, советовал Бестужеву сесть на пристяжную и выехать на первую станцию, в которой взять почтовых до 8-й дивизии, но Сергею Муравьеву А.З. дал 10.000 рублей.
После этих переговоров, которые длились около часу, Муравьевы Апостолы и Бестужев спешно выехали в Черниговский полк проселочной дорогой - и безопаснейшей, и ближайшей. Сейчас же после их отъезда Вера Алексеевна пришла к тужу и спросила о причине этого посещения и стремительного отъезда. А.З. был опечален; Вера Алексеевна умоляла его ничего от нее не скрывать; тогда он ей сказал, что Муравьевы-Апостолы должны были быть арестованы и что Бестужев-Рюмин поспешил их о том уведомить; что они приехали требовать от него выполнения его слова и умоляли действовать с ними.
А.З. находился в необычайном волнении, нерешительность была на его лице, но мягкость характера и потеря веры в заговор взяли верх, и непроизвольным движением он передал жене записку, которую держал в руке, сказав: «Прочитай, сожги и суди о моем раскаянии и моих угрызениях». Вера Алексеевна прочитала записку и сожгла. Вскоре затем к А.З. приехали Гебель с жандармским поручиком Лангом - они гнались за Сергеем Муравьевым-Апостолом; под разными предлогами он задержал их на несколько часов и тем дал возможность Муравьевым-Апостолам и Бестужеву доехать до д. Трилесы; как мы увидим и дальше, А.З. не верил в успех вооруженного восстания, но не находил возможным препятствовать ему, почитая это за предательство.
Вскоре после отъезда Гебеля, к А.З. явился член «Общ. Соединенных Славян», подпоручик 8-й бригады Андреевич, получивший отказ в содействии от Повало-Швейковского; он просил у А.З. гусар и денег, но получил тоже отказ. На дальнейшие настойчивые требования Андреевича, А.З. возразил: «В последний раз говорю вам, что ваше требование не может быть исполнено, мой полк не готов», и, уйдя в другую комнату, через несколько минут вернулся и, подавая Андреевичу 400 рубл., сказал: «Я знаю, что у ротмистра Малявина продается лошадь; купите ее за эти деньги и поезжайте скорее вслед за Муравьевыми и Бестужевым, я ничего не могу для вас сделать».
Андреевич пошел к гусарским офицерам Семичеву и братьям Никифоровым, тоже членами тайного общества; гусары слушали его с негодованием; но гнев их кончился одними словами, пишет Горбачевский, они не могли тотчас приступить к действию - полк их был разбросан по деревням; «солдаты наши не приготовлены, - говорили они, - большая часть офицеров ничего не знает».
А.З. был прав - Ахтырский полк не был подготовлен, и среди его офицеров только пятеро принадлежали к обществу; а 3/15 января Семичев со своим эскадроном сражался с Черниговским полком. Командиру 3-й гус. див. г.-л. Ридигеру было приказано арестовать А.З., 31 декабря он его позвал к себе на чай и в своем кабинете отобрал у него саблю. В тот же день Артамона Муравьева отправили в Петербург. Узнав от Веры Алексеевны об участи, постигшей А.З., подчиненные его плакали вместе с ней, так как он был очень любим в полку.
На другой день ареста А.З. Вера Алексеевна выехала в Петербург. Ехала она очень быстро - 9 января вечером была уже у своей сестры - Любови Алексеевны Карнович, а 15-го уже получила письмо от А.З. из Петропавловской крепости, куда он был доставлен 8 января вечером, при записке Николая I на имя коменданта Сукина: «присылаемых Муравьева и фон-Вольского посадить по усмотрению в содержать строго, дав писать, что хотят». В Петербурге Вера Алексеевна нашла самое горячее участие в семьях Карновичей и Канкриных.
Генерал Канкрин исходатайствовал у Николая Павловича разрешение переписываться супругам Мyравьевым, но вскоре оно было отнято, а на вторичное ходатайство Канкрин получил от императора отказ «словами, которые удручили» Веру Алексеевну. Такая перемена получает некоторое освещение в 2 записках императора Николая от 17 января, - в первой из них значится: «содержащегося Арт. Муравьева прислать с г. а. Левашевым ко мне», а во второй: «присылаемого злодея Муравьева Артамона заковать и содержать как наистроже» - Муравьев был немедленно закован и раскован только 30 апреля.
Немало лиц, заключенных в то время в Петропавловской крепости, были по распоряжению Николая Павловича закованы, но только двое удостоились от императора эпитета «злодеи» - это Арт. Муравьев и Якушкин; очевидно, их показания очень не понравились Николаю Павловичу: вероятно, они касались их предположений на цареубийство. Арт. Муравьев был скуп на признания при допросе следственной комиссии, сознавался только после очных ставок и все-таки не дал никаких подробностей, за которыми так гонялась комиссия.
Декабристов в Петропавловской крепости содержали в очень маленьких казематах, сырых и скудно освещенных. Медленно тянулись дни; уныние наводили башенные куранты, отмечавшие каждые четверть часа - звук их производил содрогание в заключенных, терпение и спокойствие истощались, сердце выболело, мысли мешались. В первый период заключенных вызывали в комиссию, что было всегда мучительно, так как лишнее слово могло прибавить горе тому, до кого это слово коснется, но постепенно допросы сделались реже, наступило, полное одиночество, даже со стражей нельзя было говорить.
Заключение для А.З. было очень тяжелое: сперва ему было разрешено переписываться с женой, но после царского допроса разрешение это было отнято; присылать книги не разрешали, потом его заковали, как «злодея», и по высочайшему повелению «содержали как наистроже». Первый разряд, к которому был отнесен Арт. Муравьев, был приговорен к отсечению головы, но эту казнь Николай I заменил вечной каторгой. 17 июля 1826 г. состоялось высочайшее повеление в немедленной отправке закованными, при жандармах и фельдъегере, в Иркутск к губернатору Цейдлеру - Трубецкого, Оболенского, Арт. Муравьева, Давыдова, Якубовича, Волконското и братьев Борисовых.
Первая партия декабристов выехала из Петербурга 21 июля на рассвете; на первой станции «нас ожидала, - пишет Оболенский, жена А.З. Муравьева для последнего прощания с мужем. Не более часа пробыли они вместе, лошадей переменили, и скоро ты миновали Новую Ладогу... останавливались в гостиницах. А.З. был общим казначеем и щедро платил за наше угощение; наша отрада состояла в беседе друг с другом».
Путешествие было тягостно. Арестанты от скорой езды и тряски ослабевали и часто хворали, кандалы протирали ноги им до крови. В Иркутск прибыли они после 36-дневного путешествии, 27 августа. И в пути и в Иркутске видели они много внимания и участия. «Никакими словами и никаким поступком, вспоминал Оболенский это время, - не оскорбили в нас того чувства собственного достоинства, которое неизменно нами сохранялось».
Декабристов назначили на заводы - Муравьева с Давыдовым на Александровский винокуренный, вскоре к ним присоединили и братьев Борисовых, но уже 6 октября все восемь декабристов первой партии были вызваны в Иркутск и оттуда отправлены в Нерчинск на Благодатские рудники. В инструкции губернатора начальнику Нерчинских заводов Бурнашеву ему вменялось, чтобы содержание декабристов было обеспечено - «дабы не допускать их до свободы, которую каторжане по окончании работ имеют для снискания себе вольными работами средств к содержанию». Таким образом их положение было еще более стесненным, чем у уголовных каторжан; к тому же они были закованы в ножные кандалы (весом 5 фунтов), а для уголовных это было одною из мер наказания.
Арестанты работали в подземных шахтах, с 5 утра до 11 дня. Норма выработки полагалась по 3 пуда руды на человека. После обеда - во вторую смену, но с ноября они были назначаемы на одну смену, причем приказывалось: «посылать их без изнурения и с обыкновенными льготными днями, но надзор за ними усугубить. Казарма, в которой они помещались, была обыкновенная изба, перегороженная досками на 3 маленьких чулана и кухню. Из отобранных у них денег им выдавали на закупку провизии, в чем пони должны были давать отчет. Денег оказалось весьма мало. Артельщиком ими был выбран Якубович, готовили же пищу и прислуживали караульные, которые скоро их полюбили.
Внутри своей казармы заключенные пользовались полной свободой - двери чуланов были открыты, они обедали, пили чай и ужинали вместе. «Большое утешение было для нас, - пишет Оболенский, - что мы были вместе; тот же круг, в котором мы привыкли в продолжение стольких лет меняться мыслями и чувствами, перенесен был из петербургских палат в нашу убогую казарму; все более и более мы сближались и общее горе скрепило еще более узы дружбы, нас соединявшей». Вот как Оболенский описывает А.З. в это время: «не велик ростом, но довольно тучен, с глазами живыми и выразительными; в саркастической его улыбке заметно было направление его ума, а вместе с тем некоторое добродушие, которое невольно располагало к нему тех, кто близко с ним не знаком».
Жестокость шихтмейстера Рика, назначенного для ближайшего надзора за декабристами, вызвала с их стороны протест в форме голодовки. Рик распорядился, чтобы декабристов не выпускали из их чуланов в нерабочее время, и из экономии перестал давать им свечи. Сидение взаперти в клетках, в которых можно было задохнуться, да к тому же в абсолютной темноте было пыткой, и заключенные; в виду безуспешности своего протеста, объявили голодовку, чтобы напугать Рика. Тот потерял голову, голодовку счел за бунт и вызвал Бурнашева.
Распоряжения Рика были отменены, и он был заменен честным и достойным человеком - Резановым. Но за всем тем, ни в одной рапортичке тюремных надзирателей нет дурной отметки о декабристах. В подземных работах им помогали уголовные каторжные, показывали им «весьма явственное сочувствие». Но когда их перевели на работу на воздух, их положение стало тяжелее: им давался урок перенести по 30 носилок руды, по 5 пудов каждая, за 200 шагов; не всем эта работа была под силу; которые были сильнее, заменяли товарищей, и таким образом урок выполнялся. В сентябре 1827 г. благодатских узников перевели в Читу.
В Чите только что отстроена была новая тюрьма для декабристов; казематы ее получили название по городам: один называли Москвою или дворянской комнатой, потому что большая часть ее жильцов были люди богатые, с барскими наклонностями; другую назвали Новгородом, потому что там столько же шумели и говорили о политических вопросах, как некогда на вечах, и в ней сгруппировались люди независимые; третий каземат был назван Вологдой - в нем жили члены Общества Соед. Славян, люди наименее образованные сравнительно с прочими товарищами, наконец, комната, в которой были помещены прибывшие из Благодатска, была названа Псковом, пригородом Новгорода, жильцы ее заранее отказались от голоса и объявили себя согласными во всем с Новгородом.
В помещениях этих было тесно, но спали уже не на нарах, а на кроватях. Книг была мало, писать строго запрещалось, единственным развлечением были шахматы. После попытки декабр. Сухинова вызвать бунт в Зерентуйском руднике была издана новая инструкция, усугубившая надзор за декабристами, но понемногу начались послабления, обусловленные безупречным поведением декабристов. Работа декабристов была не тяжела - зимой каждый должен был смолоть 10 фунтов ржи на ручных жерновах, летом их занимали земляными работами. Впоследствии стали молоть сторожа, а декабристы в соседней комнате курили, играли в шахматы, читали газеты - так образовался маленький клуб. На все это Лепарский смотрел сквозь пальцы.
Комендант С.Р. Лепарский был человек уже преклонных лет, образованный, ловкий, тактичный и, что самое главное, человек доброго сердца (Ивашев называл его-лучший из людей). Это сочетание с одной стороны, при высоком нравственном и умственном уровне декабристов с другой, и при влиятельном и сглаживающем, и в Петербурге и в Чите, влиянии «читинских дам», создавало особую атмосферу, в которой Читинский острог преобразовался в замечательную общину, давшую возможность декабристам перенести се тягости заключения и ссылки, сохранить свои идеалы и воплотить их в том родовом типе «декабриста», который так много, через столетие, говорит нашему уму и сердцу.
Сотня людей разнообразных характеров и наклонностей сплотилась в тесное, согласное и дружеское товарищество и при всех неблагоприятных условиях оставалась тем, что в них создали идеалы, страдание и долгое научное и нравственное самосовершенствование и дружба. Только одного из своих союзников они не признавали своим, отдавая должное его уму и образованности - это Д.И. Завалишина. Во время своего долгого заточения и ссылки они оказывали друг другу нравственную поддержку, делились своими знаниями и средствами и были близки к тому идеальному общежитию, которое так заманчиво рисуется в человеческих утопиях. В Читинском остроге стала налаживаться та общинная артель, которая с таким совершенством выработалась окончательно в Петровском заводе - оно подробно описано в воспоминаниях декабриста Басаргина.
Осенью 1828 г. последовало высочайшее разрешение снять оковы с более достойных. Лепарский объявил, что он находит всех того достойными. С этого времени заточение стало менее строгим, и тюремная община декабристов еще сильнее укрепилась в своих правах и действиях. В Читинской же тюрьме установились общие чтения и занятия, нашлись для того готовые деятели. Помимо изучения языков, читались лекции па русской и средней истории, по военным наукам, математике, астрономии, русск. литературе, химии и анатомии. Некоторые из декабристов читали на этих собраниях, в шутку называвшихся «Академией», свои переводы, статьи и литер. произведения. Об этих собраниях Якушкин писал, что эти постоянные занятия в их положении были примирительным средством и истинным для них спасением.
Беляев говорит, что всегда и все были заняты чем-нибудь полезным; «ссылка наша, целым обществом, в среде которого были образованнейшие люди своего времени, при больших средствах, которыми располагали очень многие и которые давали возможность предаваться исключительно умственной жизни, была чудесною умственной школой». В книгах уже недостатка не было, и всякий имел возможность читать лучшие сочинения по всем отраслям человеческих знаний. Некоторые упражнялись в музыке, рисовании и живописи, другие занимались ремеслами, в том числе Артамон Захарович, который был лучшим токарем. Врач, присланный из Иркутска для декабристов, оказался очень неискусным, и Лепарский, часто хворавший, стал прибегать к помощи декабриста Вольфа, бывшего штаб-лекарем главной квартиры 2-й армии.
Вольф неохотно выходил из каземата и со своими предписаниями отправлял Арт. Муравьева, страстно любившего врачевать и постоянно помогавшего Вольфу при хирургических операциях. А.З. рвал зубы, пускал кровь, перевязывал раны и наравне с Вольфом получил разрешение выхода с конвойными, когда его помощь нужна была вне каземата. Басаргин говорит, что он очень удачно пользовал.
В 1830 г. была закончена специально для декабристов построенная в Петровском заводе тюрьма. Их передвинули туда двумя партиями, пешком; это путешествие в 600 верст, обставленное наименьшими стеснениями, было очень благодетельно для заключенных.
В Петровском заводе были одиночные камеры, соседом А.З. был Одоевский. Интерес к литературе, вынесенный А.З. еще из дома его дяди М.Н. Муравьева, побудил его исправить небрежность Одоевского - часто импровизировавшего, но не записывавшего свои экспромты. Муравьев задался мыслью записывать все созданное поэтом в заточении; записи эти он начал в Чите и продолжал в Петровском заводе. Таким образом составилась целая тетрадь, где экспромты считались десятками, среди них была записана и эпиграмма на самого А.З., в которой в двух словах очерчена его служба, участие в тайном обществе, деятельность на каторге и слабость рассказывать небылицы. Вот она -
Сначала он полком командовал гусарским.
Потом убийцею быть вызвался он царским.
Теперь он зубы рвет
И врет.
Декабрист Розен писал: «Где эта тетрадь - неизвестно, но она памятна многим из товарищей. В нее старательно и четко записывалось все, что вылетало из уст поэта». С глубоким сожалением должны мы поведать, что тетрадь эта, как и вся переписка А.З., все тщательно переплетенное его друзьями Борисовыми, в 1884 г. погибли.
В Петровском заводе А.З. близко сошелся с Юшневским, и последние годы их жизни их связывала самая тесная дружба, перешедшая потом на вдову Юшневского Марию Казимировну. Однообразно и томительно тянулись долгие годы заключения, казематы понемногу пустели - младшие разряды выходили на поселение, через 10 лет дождался этого и 1 разряд.
По выходе из Петровского завода, часть декабристов была расселена близ Иркутска - А.З., Юшневские и братья Борисовы были поселены в д. М. Разводной, в 5 вер. от Иркутска. Рассеянные по всей Сибири на поселении, декабристы составляли как-будто одно семейство («lа grande famille» как писал Ивашев). - переписывались друг с другом, знали где и в каком положении каждый из них находится и сколько возможно помогали один другому.
Деревня М. Разводная в 40-х годах заключала в себе домов 25-30. Свою усадебку А.З. раскинул на красивом крутом берегу Ангары, небольшой его дом с мезонином был обращен к реке; на дворе, обнесенном частоколом с тесовыми воротами, стоял небольшой домик с окнами на улицу, в нем жили братья Борисовы. В частоколе была прорезана калитка, ведущая в соседнюю усадьбу Юшневских, а пока строили их дом, они 7 месяцев жили у А.З., а Борисовы прожили у него более 2 лет.
Маленький домик, как о том рассказывают бывавшие у него кн. М.Н. Волконская и Л.Ф. Львов, был отделан и обставлен с возможным комфортом, благодаря постоянным заботам о нем Веры Алексеевны: на стенах висели портреты его жены, брата, рисунки его детей, стояли гипсовые бюсты сыновей его, умерших малолетними в далекой России. Как память о пережитом, хранил он сделанный Н.А. Бестужевым из его кандальных цепей крест с бронзовым распятием и рукавицы, в которых работал в Благодатских шахтах. Как и в тюрьме, продолжал он заниматься врачеванием и токарным ремеслом; книг у него было довольно много.
Жил А.З. скромно, столовался все время у Юшневских, внося им за это по 70 руб. ассиг. в месяц. И Юшневские и Муравьев были большие хлебосолы и любили принимать у себя гостей, преимущественно декабристов, но бывала у них и иркутская интеллигенция и приезжие из России.
Для А.З. было большим горем, что жена не могла за ним последовать в Сибирь. Как известно, женам декабристов разрешалось следовать за мужьями, но без детей, а у Муравьева было 3 сына, требовавшие родительского попечения. В таком положении Вера Алексеевна была не одна: М.К. Юшневской в 1827 г. было отказано следовать за мужем вместе с дочерью.
А.В. Якушкиной, благодаря заступничеству Дибича, Николай Павлович разрешил отправиться в Сибирь с детьми, но Бенкендорф затормозил дело, а на возбужденное ею в 1832 г. новое ходатайство по высочайшему повелению Бенкендорф же ее уведомил, что «сначала дозволено было всем женам государственных преступников следовать в Сибирь за своими мужьями, но как сим дозволением вы в свое время не воспользовались, то и не можете ныне оного получить, ибо вы нужны теперь для ваших детей».
О том, как на эту вынужденную и вечную разлуку смотрел А.З., сохранились свидетельства в переписке Веры Алексеевны. 18 октября 1829 г. из Читы ее кузина А.Г. Муравьева писала ей: «Твой муж глубоко чувствует, как тебе тягостно не соединиться с ним, но он не желает, чтобы ты покинула детей, хочет, чтобы ты действовала, как сама рассудишь; все, что ты сделаешь, будет хорошо, он знает твое сердце и твою любовь к нему - это его поддерживает», а 1 июля 1830 г. А.В. Ентальцева писала: «А.З. здоров, но разлука с вами для него самое величайшее мучение. Он любит несказанно, не подумайте, моя милая, нежная Вера Алексеевна, что я хочу убедить вас к скорейшему приезду, нет, это чуждо моему намерению, знаю обязанности ваши, знаю, что присутствие ваше необходимо детям-младенцам, повторяю - не оставляйте детей... Муж ваш сказал мне однажды - «О, Вера, Вера, как я ее люблю, о пусть где бы она не жила - только бы жила».
В 1831 г. у Веры Алексеевны умер ее младший сын - Лев, в следующем старший, Никита; понятно, что она не могла и мыслить расстаться с единственным оставшимся в живых сыном и всецело отдалась его воспитанию. В 1831 г., после смерти младшего своего сына, встречается она с кн. А.Н. Голицыным и, будучи религиозна, легко подпадает под мистическое влияние голицынского кружка и постоянно посещает его со своей родственницей М.С. Волоцкой; собирались у Голицына, в кружок входили: гр. Салтыкова, Плещеева, гр. Виельгорская, Турчанинова, сестра Голицына - Кологривова, Ю.П. Бартенев; по «дневникам» последнего мы и знаем об этом кружке.
В дневнике за 1838 г. Бартенев говорит о Вере Алексеевне: «У нее есть расположение к религии, она любезна, умна, князь отдыхает с ней». С годами религиозность усиливается у Веры Алексеевны, и после смерти А.З. она устраивает в Теребонях домовую церковь.
А.З. мечтал, чтобы его в ссылке посетил сын, хотя посещение декабристов родственниками было воспрещено, но бывали изъятия (так, Волконского посетила его сестра, к Бестужевым приехали сестры, правда, под условием вечно оставаться с ними на поселении), и А.З. ждал сына, когда совершенно неожиданно стряслась новая беда. Александр Артамонович Муравьев по окончании артилл. академии 11 августа 1844 г. был произведен в подпоручики 13 конно-легкой батареи, но 3 августа 1845 г. уже уволен по прошению, а случилось это вследствие следующего обстоятельства, сохраненного в семейном предании.
На высочайшем смотре император Николай обратил внимание на видного Александра Артамоновича и спросил, как его фамилия; тот ответил. «А из каких Муравьевых?» - продолжал Николай Павлович. - «Сын декабриста Артамона Муравьева», - последовал ответ. Николай Павлович отвернулся и отъехал, а Александр Артамонович на другой же день подал в отставку и по настоянию матери уехал за границу. А.З. был очень огорчен, что его сын, вместо того, чтобы приехать к нему, уехал за границу; письмо Веры Алексеевны разъяснило ему необходимость этого.
Жизнерадостный характер А.З. позволял ему бороться с тягостями ссылки, разлуки, смерти близких, но когда рушилась последняя надежда - видеть единственного оставшегося в живых сына, то «характер его много переменился», о чем писал он жене; Вера Алексеевна усомнилась в этом, но Юшневская впоследствии подтвердила эту перемену.
Зимой 1846 г. от ушиба у А.З. сделалась гангрена. Умирал он в полном сознании, указывая, как реализовать его имущество, чтобы расплатиться с долгами, прощался с друзьями, жалел сына и заочно благословлял его. На могиле его, близ церкви в Б. Разводной, поставлено надгробие по его же рисунку, сделанному им для памятника Юшневского, там же покоится прах и других «первых борцов за русскую свободу».
