© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Муравьёв Артамон Захарович.


Муравьёв Артамон Захарович.

Сообщений 11 страница 19 из 19

11

Письмо В.А. Муравьёвой вел. кн. Михаилу Павловичу

[Санкт-Петербург,] 22 января 1826 г.

Ваше Высочество!

Несчастная жена преступного мужа, мать троих детей, которым грозит сиротство, женщина, обречённая всему, что судьба может соединить самого блестящего, чтобы её удручить, берёт на себя смелость обратиться к доброте, к столь признанному великодушию вашего сердца, не для того, чтобы просить у вас помилования своего мужа, не для того, чтобы убедить в его невиновности и докучать В[ашему] И[мператорскому] В[ысочеству] нескромной просьбой, но чтобы выполнить свой долг, чтобы не пренебречь никаким человеческим средством, дабы обеспечить его судьбу, столь несчастную, а главное, чтобы его некоторым образом оправдать в крайнем преступлении, в котором его могли считать виновным; одна мысль заставляет меня содрогаться; В[аше] В[ысочество], я смею это поддерживать: это ужасное покушение было чуждо его сердцу1.

Я основательно знаю его характер; он безволен, его можно было завлечь во всё, соблазнить его превратными представлениями о высшем благе его отечества; он вступил в заговор, образованный для низвержения существующего порядка; он обещал содействовать, но обещал более того, что мог исполнить; его осаждали, его убеждали, но как только он оставался один и он был возвращён к своему существу - доброму и чувствительному, - он раскаивался и гнушался всякими разговорами, в которые, по своей слабости, вступал. Я об этом имею достоверные доказательства, В[аше] В[ысочество], которые я считала долгом не только жены несчастного, но долгом чести сообщить В[ашему] И[мператорскому] В[ысочеству], зная всё прямодушие, отличную доброту Вашего характера и великодушие нашего великого государя, который ничего не желает более, как найти возможно менее виновных; только в намерении осветить Ваш приговор взяла я на себя смелость явиться к Вам вчера и хотела иметь счастье быть допущенной до Вас2.

Я повторяю, В[аше] В[ысочество], и Бог мне свидетель, не для того, чтобы оправдать моего мужа, сделала я попытку, не для того, чтобы докучать вам своими мольбами и рыданиями, только для того, чтобы сказать Вам о том, что могло бы представить его менее виновным в глазах трибунала, который будет его судить.

Приехав сюда, я с покорностью перенесла рок, который нас разлучил, и наказание, должное его вине; я имела утешение в том, что Государь Император соизволил не отказать мне получать о нём известия и сообщать ему таковые, но внезапно лишённая этого разрешения3, удручённая словами, сказанными Его Величеством моему зятю генералу Канкрину, которые он мне передал, я ясно увидела, что прибытие новых свидетелей, которые были первыми виновниками несчастья моего мужа, которые вовлекли его в это гибельное заблуждение: именно Муравьёвых-Апостолов и их сообщников, которые, естественно, воодушевлённые желанием пожертвовать моим мужем, чтобы отомстить за его бездеятельность и неполучение помощи, которую они надеялись от него получить во время их возмущения, они обвинили этого несчастного в тягчайшем преступлении: в решимости покуситься на жизнь своего государя.

Я не сошлюсь, В[аше] В[ысочество], на природную кротость его сердца, на крайнюю слабость его нрава, которые делали его неспособным на такие преступления, но я осмелюсь сказать, что кто никогда не был злым и жестоким, кто, наоборот, всегда давал доказательства чувствительности и соболезнования ко всему страдающему, мог ли он сразу взять на себя убийство? Делаются ли преступными в один день? Эти факты, В[аше] В[ысочество], доказывают, что он был далёк от этой жестокой, этой ужасной мысли, что он имел отвращение к замыслам восстания, к которым он, может быть, только прислушивался, и вот на чём, В[аше] В[ысочество], я полагаю мочь основать мои доказательства.

Только минувшего 25 декабря имела я несчастье стать наперсницей замыслов этого преступного общества, которого я оказалась жертвой. Будучи в течение некоторого времени свидетельницей терзаний моего мужа, я его видела грустным, беспокойным, лишающим себя пищи, избегавшим присутствие моё и своих детей; состояние это всё время ухудшалось, в особенности при получении гибельных известий 14-го4; я бросилась к его ногам, заклинала его сказать, что его погрузило в это несчастное состояние; в своём отчаянии и не будучи в силах противостоять моим мольбам, он мне во всём признался, он поведал мне, что он член тайного общества; он называл себя палачом своей жены и детей, он раскаивался, он тяготился самой жизнью. Охваченная скорбью, я его спрашивала, не поправимо ли это несчастье, не могли ли бы признание, полное раскаяние перед своим государем, не спасёт ли его, не умалит ли, по крайней мере, его вину, а он всё время повторял: "слишком поздно".

Зная, что его полк должен был на другой день присягать, я имела силу его спросить, не вовлёк ли он к несчастью некоторых из своих офицеров и каковы его предположения следующего дня.

Он мне ответил, что он единственный виновный и, раскаявшись перед Богом, он исполнит свой долг: и, действительно, полк и он во главе его принесли присягу в верности Е[го] В[еличеству] императору Николаю.

Через день, 27 декабря, я вдруг увидела, что приехали два брата Муравьёвы-Апостолы, тотчас же заперлись они с моим мужем, полчаса спустя внезапно прибыл некий Бестужев-Рюмин, пехотный офицер, по прошествии часа я увидела из всех, спешно уезжавших. Только тогда я смела приблизиться к моему мужу и спросить о причине этого посещения и стремительного отъезда. Видя его опечаленным, я умоляла его ничего не скрывать. Тогда он мне сказал, что Муравьёвы должны были быть арестованы и что Бестужев-Рюмин поспел их в том известить, что они приехали требовать выполнения его слов и умолять действовать с ними.

Мой муж находился в необычайном волнении; сознаюсь, что нерешительность была на его лице, но природные свойства его увлекли; непроизвольным движением он мне добровольно вручил записку, которую он держал в руке, сказав: "прочитай, сожги её и суди о моём раскаянии и моих угрызениях". Эту записку, В[аше] В[ысочество], я её сожгла, но если вы это пожелаете, я по памяти могу её начертать и назвать вам лица, о которых в ней говорилось, так она меня поразила и так её содержание было значительно5; не воспользоваться ею, приказать мне её уничтожить, не есть ли это доказательство искренности его раскаяния и отвращения, которое он имел к пролитию крови? Увы, я льстила себя надеждой, что это послужит к его спасению или смягчающим обстоятельством его вины, если бы она стала известной.

С этого времени до его арестования, которое последовало 31 декабря6, у него не было ни одной мысли, ни одного действия, которые усугубляли бы его вину; положение его было ужасное, отчаянное; совесть не давала ему покоя ни днём ни ночью.

Вот что тяготило моё сердце сообщить В[ашему] И[мператорскому] В[ысочеству]. Я не смею ничего прибавить, чтобы возбудить Вашу жалость к несчастной участи моей и несчастных и невинных жертв рокового заблуждения их отца. Ваше сердце, преисполненное великодушных чувств, Ваша ангельская доброта дадут Вам представление о глубине бездны, в которой я нахожусь, и, может быть, внушат Вам способ уменьшить ужас нашей будущности.

В[аше] В[ысочество], во имя столь счастливого для нас дня, дня Вашего рождения7, умоляю просить мне, что я дерзнула обратиться к В[ашему] И[мператорскому] В[ысочеству]. С глубочайшим уважением, В[ашего] И[мператорского] В[ысочества] покорная и послушная слуга

Вера Муравьёва.

Печатается по: Тайные общества в России в начале XIX столетия. С. 123-125.

1 Речь идёт об участии А.З. Муравьёва в обсуждении замысла выступления полков 1-й армии и его содействии восстанию Черниговского полка.

2 По данным М.В. Муравьёва, письмо написано после того, как вел. кн. Михаил Павлович отказался принять В.А. Муравьёву (Муравьёв М. Декабрист Артамон Захарович Муравьёв // Тайные общества в России в начале XIX столетия. Сб. материалов, статей, воспоминаний. М. 1926. С. 128).

3 Речь идёт о первоначальном позволении на переписку с женой, данном императором А.З. Муравьёву по прошению Е.Ф. Канкрина. После получения сведений о его вызовах на цареубийство и личного допроса у Николая I (17 янв.) разрешение было отменено (Муравьёв М. С. 115-116).

4 Известие о событиях 14 дек. 1825 г.

5 Речь идёт о записках, написанных С.И. Муравьёвым-Апостолом 27 дек., во время встречи с А.З. Муравьёвым в Любаре, и адресованных членам Общества соединённых славян, служившим в 8-й пехотной дивизии (М.М. Спиридову, А.И. Тютчеву). Содержание записок сводилось к уведомлению о начале восстания и приглашению к содействию.

6 А.З. Муравьёва арестовали в ночь с 31 дек. 1825 г. на 1 янв. 1826 г.

7 Вел. кн. Михаил Павлович родился 28 янв. 1798 г.

12

Письмо А.З. Муравьёва к Н.Н. Муравьёву

[Витебск. Начало февраля 1812 г.] 1)

Mes chers amis.

Me voila deja a Vitebsk, me voila deja eloigne de 625 verstes de ceux qui me sont tres chers. Vous ne pouvez pas l’ on figurer ma tristesse, et pour Id rendre plus insupportable j'ai recti la lettre de mon pere 2), qui me fait des reproches bien merites. Consolez le mes amis ce n'est qu'avec cela que vous me rendrez reconnoissant jusqu'a la mort.

J'ai ete parfaitement rexu du Grand Due a Vitebsk, qui jut oblig [e] ant au point de me proposer une подорожная de Courier. Je serai dans 5 jours a Boucharest ой Con entend les coups de canons. J'espere avoir merite tant de bienveillance de la part de Monsieur Berg 3) qu’i1 m'enverra a la premiere bataille, где может Артемон Захарьевич от маленькой пульки улыбнется и вы себе животики надорвете. J'ai oublie que j'ecris cette lettre de chez un Monsieur qui tient depuis un 1/4 d'heure une tasse de the qu 'il me propose.

Adieu mes amis. Je vous embrasse tendrement, mais n'oubliez pas

Arthemon Brisjer 4)

A mes Cousins

1) Nicolas

2) Matieu

3) Michel *)

Юровая.

Voila ma dev - [ise] **) 5)

Книга №1, лл. 55-56 об.

Сургучная печать вырвана вместе с частью текста.

Примечания:

*) Ниже зачеркнута цифра "4".

**) Перевод:

"Мои дорогие друзья.

Вот я уже в Витебске, вот я удален уже на 625 верст от тех, кто мне очень дорог. Вы не можете представить мою печаль и чтобы сделать ее еще более невыносимой, я получил письмо от моего отца, который делает упреки вполне заслуженные. Утешьте его, мои друзья, только таким образом вы сделаете меня благодарным до самой смерти. Я был прекрасно принят великим князем в Витебске, который был настолько обязателен, что предложил мне подорожную курьера. Я буду через 5 дней в Бухаресте, где слышны пушечные выстрелы. Надеюсь заслужить настолько благожелательство со стороны г-на Берга, что он пошлет меня в первое же сражение, где, может, Артемон Захарьевич от маленькой пульки улыбнется, и вы себе животики надорвете. Я забыл, что я пишу это письмо у одного господина, который держит в течение 1/4 часа чашку чая, которую он предлагает мне.

Прощайте, мои друзья, я нежно обнимаю вас, но не забывайте

Артемона Брисфора.

На обороте письма: Моим двоюродным братьям: Николаю Матвею Михаилу.

Юровая.

Вот мой дев[из] (франц. яз.).

1) Письмо датируется по содержанию и по положению в книге писем № 1 за 1803-1814 гг. Письмо А.З. Муравьёва расположено между письмами Н.Н. Муравьёва-отца от апреля и 2 ноября 1811 г. и А.Н. Мордвинова от 26 апреля 1812 г.

Артамон Захарович Муравьёв (1794-1846) - близкий родственник и воспитанник Математического общества Н.Н. Муравьёва. В августе 1811 г. А.З. Муравьёв вступил в службу колонновожатым в Свиту е. в. по квартирмейстерской части и после офицерского экзамена 24 января 1812 г. получил чин прапорщика. (Об этом вспоминает в своих "Записках" Н.Н. Муравьёв-Карский, говоря, что А.З. Муравьёв экзаменовался вместе с его братом М.Н. Муравьёвым в начале 1812 г.) В "Формулярном списке" указано, что 31 января 1812 г. А.З. Муравьёв был командирован в Дунайскую Армию в распоряжение адмирала Чичагова. Затем, находясь при Чичагове в течение всей Отечественной войны 1812 г., А.З. Муравьёв начал поход 4 августа 1812 г. из Бухареста (см. Следственное дело А.З. Муравьёва. - "Восстание декабристов. Документы", М., 1954, т. XI, стр. 92-93, 99; "Записки" Н.Н. Муравьёва-Карского. - "Русский архив", 1885, №9, стр 28). Таким образом, публикуемое письмо относится ко времени выезда А.З. Муравьёва в армию к Чичагову - к февралю 1812 г. По тону письма ясно, что речь идёт о первом дальнем выезде из дома на военную службу.

2 Захарий Матвеевич Муравьёв (1759-1832) - действительный статский советник.

3 Возможно, речь идет о Берге Григории Максимовиче (1775-1838), генерале-от-инфантерии, участнике Финляндского похода (1788-1790), Аустерлицкого сражения (1805) и других. В 1812 г. был начальником 5 пехотной дивизии в 1 корпусе Витгенштейна.

4 Это прозвище А.З. Муравьёва было известно, очевидно, только в кругу его родственников и друзей, т. к. в литературе о нём - "Брисфер" - не упоминается.

5 Сохранившаяся надпись сделана по окружности сургучной печати. Сама же печать была вырвана (и задета часть букв слова " dev[ise]"), поэтому неизвестно, что на ней было изображено. Можно предположить, что "вот мой девиз" означает, что А.З. Муравьёв все-таки имел печатку с символом, задуманным в юношеской организации "Чока" ("Всем членам назначены были печати с изображением звания и ремесла каждого"). См. "Записки" Н.Н. Муравьёва-Карского. - "Русский архив", 1885. № 9, стр. 26.

Печатается по кн.: Из эпистолярного наследия декабристов. Письма к Н.Н. Муравьёву-Карскому. Том I. Москва 1975. Под редакцией академика М.В. Нечкиной. Текст писем к печати подготовили научные сотрудники Отдела письменных источников Государственного исторического музея И.С. Калантырская, Т.П. Мазур, Е.И. Самгина, Е.Н. Советова. Комментарии И.С. Калантырской. Перевод писем с иностранных языков Е.Н. Советовой.

13

Письмо А.З. Муравьёва - М.И. Муравьёву-Апостолу*

Малая Разводная, 15 мая 1846 г.

Любезный кузен, г-н Философов1 взялся передать вам это письмо, точнее говоря, он просил его у меня, желая проездом через Ялуторовск познакомиться с вами. Примите его хорошо, это отличнейший человек, к которому я привязан всем сердцем.

Теперь моя очередь просить у вас прощения за долгое молчание, поверьте, дорогой кузен, что писать вам - слишком большое для меня удовольствие, чтобы я от него отказался по своей воле, но при моей жизни, наполненной столькими неприятностями и горестями, я часто чувствую себя неспособным связать две мысли.

Недавно Сергей Петрович2 показал мне ваше письмо, в котором вы просите его сообщить подробности о смерти вашего кузена Мишеля3. Не зная, выполнил ли он вашу просьбу, я спешу удовлетворить ваше желание.

Не помню точно дату его смерти, но думаю, что это было 3 января**. Во всяком случае, это был определённо воскресный день, потому что накануне он был в бане, которая находится почти рядом с его тюрьмой или комнатой***.

Было угарно, ибо, возвратившись к себе в номер, жаловался на головную боль. Сторож, прислуживавший ему и коему приказано было Михаилом Сергеевичем только тогда утром входить к нему, когда поспеет самовар, пришёл утром и находит его, в сапогах и халате лежащим на кровати, но обращённым к стене. (Доказательство, что после сна он вставал и оделся.) Подойдя, он ему говорит, что самовар готов, не получив ответа, посмотрел издали на него и вышел; через несколько минут снова входит уже с самоваром, поставив его и все принадлежности на стол, повторяет, что чай готов, и, не получив снова ответа, подошёл к самой кровати, громко повторяет прежние слова. Удивлённый его безмолвием, подходит ещё ближе и когда наклонился, заметил отсутствие дыхания, испугался и объявил, и его нашли мёртвым и остывшим. Приказали вскрыть, и так как доктора долго дожидались, то тело его нагое лежало где-то в сыром чулане, так что, когда брали его оттуда, дабы вскрыть, голова примёрзла к земле, и топором отрубали волосы, чтобы их отделить.

Вот всё, что мы знаем, дорогой друг. После этого рассказа добавлю лишь заверения в моей неизменной дружбе. Моё почтение кузине и всем нашим добрым товарищам.

Ваш Артамон Муравьёв.

Глубоко сочувствую Ивану Дмитриевичу, с тех пор как узнал о потере, которую он недавно понёс4.

* Оригинал письма на франц. яз.

** Помета неизвестного лица: "NB. 30 декабря 1845-го года".

*** Следующий абзац на рус. яз.

ГАРФ. Ф. 279. Оп. 1. Ед. хр. 226. Л. 3-4 об.

1 Вероятно, В.Д. Философов.

2 С.П. Трубецкой.

3 М.С. Лунин.

4 20 февр. 1846 г. умерла жена И.Д. Якушкина Анастасия Васильевна.

14

М. Муравьёв

Декабрист Артамон Захарович Муравьёв 

А.З. Муравьев родился 3/14 октября 1793 г. Его отец З.М. Муравьев (р. 1759) служил в артиллерии, в 80-х годах был «офицером при греческой гимназии» в Петербурге, а в 1788, будучи капитаном, под начальством Потемкина участвовал в осаде при кровопролитном штурме Очакова, о чем стариком любил вспоминать. В 1792 г. З.М. женился на баронессе Елизавете Карловне Поссе; в это время он жил то в Петербурге, то у отца в деревне - селе Михайловском Лужского у., а с 1794 г. в сельце Теребони Новгородского уезда. Здесь-то и протекали детские годы Артамона Муравьева.

Старшее поколение Муравьевых, насколько о6 этом можно судить по оставшимся после них книгам, испытало на себе влияние идей французских энциклопедистов,-заявление общее для русского образованного класса XVIII века. С материнской стороны на склад понятий Артамона Муравьева должен был влиять ранний немецкий романтизм. В Петербурге Муравьевы были близки с семьей Михаила Никитича Муравьева, одного из просвещеннейших людей начала XIX века.

Таким образом детство Артамона Муравьева протекало в атмосфере, не чуждой отвлеченных гуманитарных идей. У старшего поколения, у людей еще Екатерининской эпохи, эти идеи не претворялись в жизнь, но они будили чувства, смягчали нравы, и если у них было еще раз'единение мысли и дела и если поколение это не сделало употребления из своих идей, то оно сберегло их до поры до времени и они помогли воспитанию следующего поколения, которое серьезно взглянуло на свои задачи 1).

До нас дошло «изустное» завещание Захара Матвеевича 1832 г., записанное со слов умирающего; в нем первая его забота о жене своего несчастного сына, томящегося в дальней Чите, ему, лишенному всех прав состояния, ничего нельзя завещать, но жене его с сыном можно, и вот он завещает им свое именье - Теребони, в котором протекло детство Артамона и которое тот хотел получить еще в 1821 г. Потом он завещал отпустить на волю шесть дворовых людей, наиболее ему близких слуг, с детьми их. Трогательна его забота о бедных в завещании - их у него целых три категории: «мои бедные», «более бедные чужие» и наконец - «стыдящиеся бедные»; надо иметь действительно доброе сердце, чтобы угадать «стыдящуюся» бедноту, оценить у бедняка человеческое достоинство.

Из завещания мы узнаем, что у 3.М. было много книг, он дорожил ими, разве иначе вспомнил бы их, утирая: церковные отдает в свою приходскую церковь, а светские оставляет своему младшему сыну. Последняя просьба умирающего к дочери и младшему сыну: «не оставить в забвении хорошо служащих» ему людей. В этом кратком и не мудром «изустном» завещании так и сквозит доброта Захара Матвеевича. Доброта эта перешла к Артамону Муравьеву, который с материнской стороны унаследовал романтизм. О том, как на склад характера Артамона Захаровича повлияли полученное им образование, среда, в которой ему пришлось вращаться, и боевые годы, - мы сейчас увидим.

После домашней подготовки Артамон Муравьев с младшим братом Александром в 1810 г. поступает в Московский университет. В Москве они жили у инспектора университета Рейнгарта. Одновременно с посещением университетских лекций были они слушателями в только что возникшем «Обществе математиков», послужившего началом известного «Учебного заведения для колонновожатых» колыбели нашего генерального штаба.

Президентом о-ва математиков был Ник. Ник. Муравьев, по отзыву современников человек выдающейся гуманности, стоицизма и широкого просвещения; он бесплатно предоставил обществу часть своего дома и обширную библиотеку и преподавал в нем военные науки. В марте 1811 г. в обществе математиков было 16 слушателей, в том числе будущие декабристы: Артамон, Михаил и Никита Муравьевы, Бурцев и Филиппович.

5 авг. 1811 г. Артамон и Александр Муравьевы были зачислены колонновожатыми и продолжали свою военную подготовку уже в Петербурге, в образованном при главном штабе училище для колонновожатых, и 27 янв. 1812 г. по экзамену были произведены прапорщиками, Артамон - в свиту его величества по квартирмейстерской части, а Александр - в инженеры. В формуляре А.З., в графе о том, какие науки знает, показано. «по-российски, по-французски и по-немецки, фортификации, артиллерии и часть математики знает».

В Петербурге Муравьевы жили с родителями и частенько бывали у своих родственников - молодых офицеров генерального штаба Александра и Николая Муравьевых, которые жили со своим двоюродным братом Александром Мордвиновым на Подгорной улице близ Смольного.

Там собиралась военная молодежь; в этот приятельский кружок входили свитские офицеры: Колычев и М.А. Ермолов, юнкер Семеновского полка Матвей Муравьев-Апостол, юнкер конной гвардии Сенявин и колонновожатые Лев и Василий Перовские. Вся эта молодежь принадлежала к культурным семьям, обладала живостью, свойственной молодежи, и получила, или получала, основательное для того времени образование. Идеалы их, может быть, еще не определились; суровые уроки жизни не вытеснили из их молодых голов романтических стремлений, которыми было так богато начало ХIХ века - таинственное одинаково привлекательно молодым людям и молодым обществам; масонство и мистицизм уже отживали свое время, а реальные политические стремления еще не созрели.

На этой-то почве и под влиянием „Contrat social" Руссо, в этом приятельском кружке образовалось наивно-детское тайное общество под названием «Чока», что подробно описано одним из его участников Н.Н. Муравьевым-Карским в его записках 2). Члены общества «Чока» должны были удалиться на остров Сахалин, образовать местных жителей и учредить новую республику. - Эта юношеская утопия, создавшаяся под влиянием идей Руссо и навеянная романтизмом, была результатом безотчетного стремления к лучшим формам общежития, неудовлетворенности действительностью. Здесь знаменательно, что почти все участники этого кружка оказались впоследствии членами наших тайных обществ, с совершенно уже определенного политической окраской и реальным планом осуществления своих задач. - И «Чока» было не единственным тайным обществом среди молодых офицеров.

Конец XVIII и начало XIX в. в. могут быть названы «классическим временем тайных обществ и действительных и воображаемых» З); это об'ясняется тем, что в то время прогрессивные стремления общества не имели другим средств для своего выражения. Участием в этот фантастическом обществе закончились юношеские годы Арт. Муравьева - 24 янв. 1812 г. он был произведен в прапорщики, а через 4 дня уже командирован в Дунайскую армию.

Как офицер квартирмейстерской части, А.З. находился при штабе адмирала Чичагова и участвовал в движении Дунайской армии на соединение с армией Тормасова. В конце декабря А.З. командирован с картами в Петербург, а по возвращении оттуда зачислен в Западную армию Барклая-де-Толли и в ее рядах участвовал в блокаде Торна, в сражениях под Кенигсвартом, Дрезденом, Кульмом, Лейпцигом и, наконец, в боях, предшествовавших сдаче Парижа, получив ряд боевых отличий; 30 апр. был переведен штабс-ротмистром в л.-гв. Кавалергардский полк и в составе этого полка совершает обратный поход в Россию.

После двухлетнего похода наступает период отдыха - A.3. жил в своей семье, полковая служба была не трудна, а светская жизнь доставляла много удовольствий и развлечений. От этого времени сохранилась записка М.С. Лунина, однополчанина и троюродного брата А.3., первый был в отпуску, а второй в командировке в Тамбовской губ. 22 окт./З ноябр. 1814 г. Лунин писал: «Наилюбезнейший моему сердцу, друг и братец Артамон Захарович, нет четырех месяцев, как судьба соединила нас в Париже, а теперь вновь соединяет, и где же? В опустелой, дикой, гнусной Тамбовской губернии. Событие странное, но не менее того для меня приятное. Прошу навестить меня в моей степи. В Париже ходили вместе к девкам (en bonne fortune), а здесь пойдем вместе за волками, за медведями. Всякая земля имеет свои забавы, свои увеселения. Прощай, до свидания. Михаил Лунин» 4).

Записка эта показывает, как относилась тогдашняя гвардейская молодежь к глухой русской провинции, - по сравнению с Европой русская обстановка и условия русской жизни были и дикими, и гнусными. 7 июля 1815 г. А.3. был назначен ад'ютантом к ген-ад. гр. де Ламберту и отправился вместе с ним во Францию, где был прикомандирован к оккупационному корпусу гр. М.С. Воронцова.

Мягкий характер и образованность Воронцова при ревностном старании нескольких лиц его штаба совершенно преобразили весь строй оккупационного корпуса - «друзья цивилизации желали, чтобы этот корпус по возвращении в Россию сохранил свою целость, чтобы послужить образцом преобразований в остальной армии» 5).

В составе оккупационного корпуса А.3. провел три года, за это время он совершенно европеизировался в лучшем значении этого слова. Таким образом, гуманные либеральные идеи, вынесенные Артамоном Муравьевым из семьи, получили дальнейшее развитие за время его учебных лет в Москве и Петербурге и поддерживались во время прохождения им военной службы.

К французскому периоду жизни А.3. надо отнести увлечение медициной - он посещал во Франции лекции и клиники; склонность к медицине была подмечена еще его сотоварищами по обществу «Чока» (там на него возлагалась медицинская часть будущей республики) и бережно им унесена в каторгу и ссылку 6). В Теребонском саду сохранились следы этого увлечения в виде многолетних лекарственных растений, сто лет тому назад возделанных Арт. Муравьевым, там укоренившихся и акклиматизировавшихся.

В 1818 г. А.3. вернулся в Россию, был произведен в ротмистры и вступил в Кавалергардский полк. Среди его однополчан находились будущие декабристы: Анненков, Ивашев, Свистунов и А.М. Муравьев и «причастные» к декабристам: Васильчиков, кн. Вяземский 2, Горожанский, Депрерадович и Свиньин. Таким образом, круг его знакомства с будущими заговорщиками расширялся, идейная общность сближала их и подготовляла почву для совместной деятельности в только что возникшем тайном обществе.

По донесению следственной комиссии в начале 1818 года в «Общество военных людей» были приняты еще старые знакомые из общества «Чока» - Артамон Муравьев, находившийся тогда в Москве в составе первого эскадрона Кавалергардского полка, и оба брата Перовские, все трое вступили в «Союз Благоденствия».

2/14 ноября 1818 г. А.3. женился на Вере Алексеевне Горяиновой. - Молодые поселились в Петербурге, по летам же, поскольку позволяли лагерные сборы, проживали в Теребонях. За первые шесть лет у них родились три сына.

В 1822 г. через 9 1/2 лет службы А.3. был произведен в полковники, а 12/24 фев. 1824 г. был назначен командиром Ахтырского гусарского полка. Сперва А.3. переехал без семьи в м. Любар - место штаб-квартиры ахтырских гусар, вблизи которого находились Тульчин и Васильков, - средоточия Южного общества; здесь Арт. Муравьев вошел в близкое общение с наиболее деятельными членами Южного общества, из которых многих он знал еще по Петербургу.

В начале июля 1825 г. А.3. выехал навстречу своей семье в Киев; с'ехался он там со своим петербургским знакомым, а может быть и сочленом по тайному обществу, А.С. Грибоедовым; познакомил его там с Бестужевым-Рюминым, Трубецким и Сергеем Муравьевым-Апостолом; вот что по этому поводу показывал он следственной комиссии: «Желание мое видеть Сергея Муравьева тогда истинно было родственное и дружеское, касательно Грибоедова, то говоря о моем брате, как об особенно умном человеке, и зная, что Грибоедов предполагал остаться в Киеве, то хотел доставить ему этим удовольствие. С Муравьевым, Сергеем, я виделся тогда коротко, ибо он приехал в полдень, а уехал на другое утро, рано. Во время же его бытности сих нескольких часов, приехала моя жена, с которой я шесть месяцев не виделся. При мне разговор их, в котором я участвовал урывками, был общий и не касающийся до общества».

Впервые мысль о цареубийстве возникла среди декабристов еще в 1817 г., у Лунина, в «Союзе Спасения». В 1818 г., после известного письма Трубецкого А. Муравьеву, что «государь влюблен в Польшу», цареубийство выдвигалось А.Н. Муравьевым, Якушкиным, Шаховским и Арт. Муравьевым. Выдвигалось же оно и впоследствии, как единственный выход из все усиливавшейся реакции, но большинство членов тайных обществ колебалось в выполнении этого  замысла, не колебались только Пестель, Якубович и Артамон Муравьев, но по разным побуждениям. Пестель видел в этом один из этапов выполнения намеченной программы, Якубович примешивал к этому личное дело, а Артамон Муравьев - подвиг.

Во время лагерного сбора в Лещине осенью 1825 г. у командира Алексопольского полка Повало-Швейковского, отличного офицера, по вздорной причине был отнят полк. К Швейковскому с'ехались С. Муравьев-Апостол, Бестужев-Рюмин, Тизенгаузен, Враницкийй Арт. Муравьев. Обсудив происшедшее, предполагая, что общество открыто правительством, решили начать восстание поднятием 3 корпуса, с которым итти на Киев, а в Таганрог послать убийцу, и Арт. Муравьев предлагал себя, но ему отвечали: «Ты нам нужен здесь, для своего полка».

Швейковский со слезами стал просить товарищей не жертвовать собой за него (?), отложить всякое действие: чувствуя всю невероятность удачи, они согласились и дали на евангелии клятву начать революцию во что бы то ни стало летом 1826 г., - тогда думали они убиением императора Александра и подать знак к повсеместным смятениям и принудить Сенат провозгласить избранную ими конституцию. Артамон Муравьев еще несколько времени упорствовал в желании не откладывать и ехать для убийства в Таганрог.     

С. Муравьев-Апостол и Бестужев-Рюмин показывали следственной комиссии, что ему худо верили, считая его самохвалом, яростным более на словах, нежели на самом деле; он сам признался перед комиссией в истине приписываемых ему слов и умысла 7). Эту характеристику Арт. Муравьева, данную след. комиссии С. Муравьевым и Бестужевым, надо отнести к чувству досады на него за отказ в декабре 1825 г. поднять с ними знамя восстания.

Дальше мы увидим мотивы этого отказа, но до этого чувства досады Бестужев иначе смотрел на Арт. Муравьева: говоря «славянам» о членах Южного общества и перечисляя их, в том числе и Арт. Муравьева, он говорил, что «все эти благородные люди, забыв почести и богатство, поднялись освобождать Россию от постыдного рабства и готовы умереть за благо отечества» 8).

Артамон Захарович в семейной жизни был счастлив, был на пути блестящей карьеры и, хотя и имел долги, но материально был обеспечен. Вызываясь выступить на путь террора, он от всего этого отрекался и, как это мы сейчас увидим, это было не самохвальство, а искреннее убеждение, романтическое искание подвига. Мы из официальных источников знаем, что в промежутках времени с 1818 по 1825 гг. он трижды вызывался на цареубийство, мысль эта не оставляла его. Юношей он отличался живостью, романтизм воспитал в нем жажду подвига, либеральный уклон вел его к политическому убийству. Декабрист Горбачевский, описывая собрание членов тайного общества, бывшее у С. Муравьева-Апостола, говорит, что Арт. Муравьев произносил беспрестанно страшные клятвы купить свободу кровью. «Славяне» видели в нем не только решительного республиканца, но и ужасного террориста» 9).

Идеология цареубийства получила свое полное освещение в устах двух декабристов. В письме 19 марта 1825 г. на имя императора Николая Каховский писал: «...преступная цель была наша: истребить всю ныне царствующую фамилию и хотя с ужасным потоком крови основать правление народное. Успеть в первом мы весьма легко могли, людей с самоотвержением было достаточно. Я первый за первое благо считал, не только жизнью, честью жертвовать пользе моего отечества. Умереть на плахе, быть растерзану и умереть в самую минуту наслаждения, - не все ли равно? Но что может быть слаще, как умереть, принеся пользу? Человек, исполненный чистотою, жертвует собой не с тем, чтобы заслужить славу, строчку в истории, но творить добро для добра без возмездия» 10).

Другой участник возмущения 14 декабря, А.П. Беляев, в свои «Воспоминания» занес: «Я и теперь сознаю в душе, что если б можно было одною своею жертвой совершить дело обновления отечества, то такая жертва была бы высока и свята, но то беда, что революционеры вместе с собой приносят, преимущественно, в жертву людей, вероятно, большей частью довольных своей судьбой и вовсе не желающих и даже не понимающих тех благодеяний, которые им хотят навязать против их убеждений, верований и желаний... Только тот подвиг высок, свят и никогда не влечет за собой раскаяния, в котором добродетельный человек жертвует своим счастьем, своими радостями, даже своею жизнью для блага людей и вообще для истины; но только своею жизнью, а не чужою, и не мятежом, не возмущением всех страстей и не разнузданней всех дурных инстинктов падшего человечества» 11).

Арт. Муравьев, искренне убежденный в необходимости переворота и зная по своему продолжительному пребыванию во Франции, сколь дорого ей обошлась революция, жаждал именно такого подвига; он на это вызывался, и когда предложение его было отвергнуто в третий раз, он сделал попытку на свой риск покуситься на цареубийство, думая тем предотвратить междоусобие со всеми его кровавыми жертвами, - «одною своею жертвою хотел он совершить дело обновления отечества».

Более половины декабристов полагали необходимым насильственное устранение Александра I, многие вызывались на это, но только Арт. Муравьев пытался это сделать. В воспоминаниях Н.И. Шенига приведен рассказ вагенмейстера импер. Александра, А.Д. Соломки, о «замечательном происшествии, случившемся во время последней поездки государя из Петербурга в Таганрог» 12). По маршруту был назначен ночлег в Константинограде, и император приехал туда между 1/13 и 14/26 сент., остановился в одном доме с Дибичем.

Соломка, войдя в приготовленную ему в другом доме комнату, нашел сидящим на его кровати незнакомого ему гусарского офицера в парадной форме. При входе Соломки тот вскочил и с извинением об'яснил, что он полковник Арт. Муравьев, командир Ахтырского полка, и прибыл нарочно в Константиноград, чтобы искать претензию и покровительство Соломки, и под величайшей тайной открыл, что он растратил казенные деньги, и, ожидая на днях инспекторского смотра, предвидит свою гибель и потому решился на дерзкий шаг, - искать случая лично об'яснить государю свое положение и пасть к ногам его с повинной головой. Но, чтобы видеть императора наедине, он не нашел другого средства, как прибегнуть к Соломке с просьбой доставить ему удобную минуту и по секрету, через камердинера, доложить о его желании государю (А.3. избегает посредничества Дибича).

В это время фельд'егерь Годфруа позвал Соломку к Дибичу. Дибич, затворив дверь, серьезным голосом спросил Соломку: «Кто у вас в гостях?». Соломка рассказал ему все, добавив, что прежде никогда не видывал Муравьева. Тогда Дибич приказал ему итти к себе и сказать Муравьеву, что он нашел удобный случай исполнить его желание, но привести Муравьева не к государю, а к нему, Дибичу.

Со свойственной ему хитростью Соломка, приняв веселый вид, возвратился к себе и с торжеством об'явил Муравьеву, что судьба ему покровительствует, случай готов и государь его ожидает. Муравьев в восторге пошел с Соломкой и был проведен к Дибичу, с которым и пробыл около получаса. Соломка же получил от Дибича приказание наблюдать за Муравьевым и не выпускать его из глаз до выезда государя, а в помощь ему он дал Годфруа, который должен был ночевать при входе Соломкиной квартиры.

Вернувшись к Соломке, Муравьев начал его упрекать за обман, при этом показал ему пакет с деньгами, сказав, что государь, узнав от Дибича о его положении, велел ему вручить 20 тыс. руб., что это благодеяние его так поразило, что он снова просит Соломку доставить ему случай видеть государя и пасть к его ногам с из'явлением благодарности.

Соломка уверил, что государь уезжает на другой день не рано, в чем ручается. Муравьев  в этой надежде лег спать; Соломка, притворившись спящим, не спускал с него глаз, а утром, расположась пить чай, успокаивал его надеждой на свидание с государем. Колокольный звон и крик народа возвестили выезд императора, и вошедший Годфруа об'явил, что государь уехал и что коляска Соломки у крыльца. Муравьев побледнел от досады, а Соломка, извинившись в неудаче, оставил его в Константинограде.

Шениг высказывает предположение, что государь был заранее предуведомлен о готовящемся покушении, потому что Дибич знал о нахождении Муравьева на квартире у Соломки. «Непонятно, - говорит Шениг, - почему он тогда не был схвачен?» Перед самым от'ездом в Таганрог Александр имел свидание с «изветчиком» Шервудом; материалы, полученные от Шервуда, Александр передал Дибичу.

Известно, что Александр сам упорно воздерживался от активной борьбы с тайными обществами, и если меры принимались, то помимо его. Что же касается до отношения Дибича к Арт. Муравьеву, то он и помимо извещения Шервуда должен был знать о либеральном образе мыслей Муравьева, так как был женат на его двоюродной сестре, баронессе фон-Торнау; он ему не доверял, но он его щадил, - этим вероятно и об'ясняется, что А.З. не был арестован в Константинограде.

О своем неудавшемся покушении, да еще предпринятом вопреки принятому членами тайного общества решению, Арт. Муравьев, конечно, молчал, но слух об этом дошел и до тайного общества - 12/24 декабря, на собрании у Рылеева, кн. Щепин-Ростовский, войдя с запискою, прочитал, что «государь император, почивающий ныне в бозе, был в опасности, в Таганроге, и что двое каких-то отважных людей готовились отнять у него жизнь» 13).

Проник слух и в народ, - до нас дошла рукопись дворового человека Федора Федорова, записавшего 51 народный слух, вызванный неожиданной кончиной Александра; под 25 слухом у него записано: «Когда государь поехал в Таганрог, то за ним гнались во всю дорогу многие господа с тем намерением, чтобы убить его; то двое и догнали в одном месте, но убить не осмелились; так народ заключает, что государь убит в Таганроге верноподданными извергами» 14).

Как у всех слабохарактерных людей, фанатически преданных своей идее, происшедшая неудача должна была повергнуть Арт. Муравьева в состояние, близкое к отчаянию; за фанатическим под'емом должно было последовать угрызение совести к разочарование в деле, для которого он только что решался пожертвовать своей жизнью; благодеяние же того, на чью жизнь он только что покушался, усугубляло раскаяние.

Это подтверждается дальнейшим ходом событий. Вот как они рисуются по рассказам современников, членов Общества соединенных славян 16), и письмам Веры Алексеевны Муравьевой, жены А.З.

Ход событий по всем этим источникам совершенно согласен. После своей неудачи в Константинограде А.3. испытывал тайные терзания, был грустен, беспокоен, лишал себя пищи, избегая присутствия жены и детей. Состояние эта все ухудшалось, в особенности после получения известия о событиях 14/26 декабря, а они были вызваны смертью того, на кого он покушался.

После присяги Константину Павловичу А.3. удивился, что долго не дают сигнала к действию, и под видом командировки хотел послать ротмистра Франка 5, которого он знал, как члена тайного общества, в Васильков к Сергею Муравьеву, но Франк отказался от того, и А.3. понял, что полк не готов. Видя тревожное состояние мужа, 25 декабря Вера Алексеевна бросилась к ногам его и заклинала его сказать, что его ввергло в это несчастное состояние. В своем отчаянии, не будучи в состоянии противостоять мольбам жены, А.3. поведал ей, что он член тайного общества; он называл себя палачом ее и детей их, он раскаивался и тяготился жизнью.

Охваченная скорбью, Вера Алексеевна спрашивала его, не поправимо ли это несчастье, не могло ли бы полное признание и полное раскаяние перед государем спасти его, или по крайней мере умалить его вину, но он повторял только одно - «слишком поздно». Зная, что на другой день Ахтырский полк должен был присягать, Вера Алексеевна спросила у мужа, не вовлек ли он в заговор некоторых своих офицеров и каковы были его предположения на следующий день, на что А.3. ответил, что он единственный виновный и что, раскаявшись перед богом, он исполнит свой долг; и действительно, 26 декабря он привел ахтырских гусар к присяге.

27 декабря к А.З. приехали братья Мурювьевы-Апостолы, они тотчас же заперлись в отдельной комнате. Вскоре приехал из Василькова Бестужев-Рюмин с известием, что С.И. Муравьева-Апостола приказано арестовать и что за ним для этого мчится командир Черниговского полка Гебель. Эти слова были громовым ударом для Муравьевых.

«Мы погибли! - вскричал Матвей Муравьев. - Нас ожидает страшная участь, не лучше ли нам умереть? Прикажи подать ужин и шампанского, - продолжал он, обратясь к А.З., - выпьем и застрелимся весело». - «Не будет ли это слишком рано?» - сказал с некоторым огорчением Сергей Иванович. - «Мы умрем в самую пору, - возразил М.И., - подумай, брат, что мы четверо - самые главные члены общества». - «Я решился на другое, отвечал С.И. - Артамон Захарович может переменить вид дела», - и, оборатясь к последнему, он предложил ему немедленно собрать Ахтырский полк, итти на Троянов, увлечь с собою Александрийский гусарский полк, явиться внезапно в Житомир и арестовать всю корпусную квартиру.

Не ожидая ответа от Арт. Муравьева, С.И. написал две записки - одну Горбачевскому, а другую Спиридову и Тютчеву, уведомляя о начале восстания и приглашая к содействию, назначив Житомир сборным пунктом. Отдавая эти записки. А.3., он убедительно просил его отправить их тотчас с нарочным. Артамон Муравьев, взяв от него записки, после некоторого молчания начал говорить о невозможности восстания и между прочими отговорками сказал: «Я недавно принял полк и потому еще не знаю хорошо ни офицеров, ни солдат; мой полк не приготовлен к такому важному предприятию; пуститься на оное значит заранее приготовить неудачу».

Ротмистр Семичев, тоже член тайного общества, который пришел к Артамону Муравьеву за несколько минут до приезда Бестужева, при таком ответе своего командира о расположении полка не мог воздержаться от возражения: «Я думаю совершенно противное, г. полкавник, - сказал он, - в этом случае нужна решимость и сильная воля; если вы не хотите сами сговориться с офицерами и солдатами, то соберите полк в штаб-квартиру; остальное нам предоставьте».

Возражение Семичева пробудило надежду у С. Муравьева, его просьба приняла вид требования; представляя участь, ожидающую членов общества, от требования он перешел к упрекам. Но А. Муравьев и слушать не хотел о возмущении: «Я сейчас еду, - сказал он с жаром, - в С.-Петербург, к государю, расскажу ему все подробно об обществе; представлю, с какой целью оно было составлено, что намеревалось сделать и чего желало. Я уверен, - продолжал он, - что государь, узнавши наши добрые намерения, оставит нас всех при своих местах, и верно найдутся люди, окружающие его, которые примут нашу сторону» 15). При этих словах он сжег на свечке записки, писанные С. Муравьевым-Апостолом к «славянам».

А.3. глубоко заблуждался, но был искренен в своем порыве, Сергей же Иванович, не придавая его словам реального значения, не находя поддержки, потерял терпение: «Я жестоко обманулся в тебе, сказал он с величайшей досадой, - поступки твои относительно нашего общества заслуживают всевозможные упреки. Когда я хотел принять в общество твоего брата 16), он, как прямодушный человек, об'явил мне откровенно, что образ его мыслей противен всякого рода революциям и что он не хочет принадлежать ни к какому обществу; ты же, напротив, принял предложение с необычайным жаром, осыпал нас обещаниями, клялся сделать то, чего мы даже не требовали; а теперь, в критические минуты, когда дело идет о жизни всех нас, ты отказываешься и, даже не хочешь уведомить наших членов об угрожающей мне и всем опасности. После сего я прекращаю с тобою знакомство, дружбу и с сей минуты все мои сношения с тобой прерваны!»

После минутного молчания С. Муравьев попытался еще раз уговорить Арт. Муравьева, написал новую записку в 8-ю бригаду и, отдавая ее А.З., сказал с выражением горести: «Доставь ее в 8-ю бригаду; это моя к тебе последняя просьба, одна услуга, которой я смею от тебя ожидать».

Здесь надо отметить, что ни С.И. Муравьев, ни Семичев не нашли возможным поднять Ахтырский гусарский полк, помимо его командира: они тоже не были уверены в его готовности к восстанию. Арт. Муравьев взял записку и, казалось, тронутый просьбами своего родственника и сочлена, соглашался доставить ее «славянам». Бестужев вызвался сам ехать в 8-ю дивизию и в артиллерию, прося Арт. Муравьева снабдить его подорожною и деньгами; тот, отказав и в том и в другом, советовал Бестужеву сесть на пристяжную и выехать на первую станцию, в которой взять почтовых до 8-й дивизии, но Сергею Муравьеву А.З. дал 10.000 рублей.

После этих переговоров, которые длились около часу, Муравьевы Апостолы и Бестужев спешно выехали в Черниговский полк проселочной дорогой - и безопаснейшей, и ближайшей. Сейчас же после их от'езда Вера Алексеевна пришла к тужу и спросила о причине этого посещения и стремительного от'езда. А.3. был опечален; Вера Алексеевна умоляла его ничего от нее не скрывать; тогда он ей сказал, что Муравьевы-Апостолы должны были быть арестованы и что Бестужев-Рюмин поспешил их о том уведомить; что они приехали требовать от него выполнения его слова и умоляли действовать с ними.

А.З. находился в необычайном волнении, нерешительность была на его лице, но мягкость характера и потеря веры в заговор взяли верх, и непроизвольным движением он передал жене записку, которую держал в руке, сказав: «Прочитай, сожги и суди о моем раскаянии и моих угрызениях». Вера Алексеевна прочитала записку и сожгла. Вскоре затем к А.З. приехали Гебель с жандармским поручиком Лангом - они гнались за Сергеем Муравьевым-Апостолом; под разными предлогами он задержал их на несколько часов и тем дал возможность Муравьевым-Апостолам и Бестужеву доехать до д. Трилесы; как мы увидим и дальше, А.3. не верил в успех вооруженного восстания, но не находил возможным препятствовать ему, почитая это за предательство.

Вскоре после от'езда Гебеля, к А.3. явился член «Общ. Соединенных Славян», подпоручик 8-й бригады Андреевич, получивший отказ в содействии от Повало-Швейковского; он просил у А.3. гусар и денег, но получил тоже отказ. На дальнейшие настойчивые требования Андреевича, А.3. возразил: «В последний раз говорю вам, что ваше требование не может быть исполнено, мой полк не готов», и, уйдя в другую комнату, через несколько минут вернулся и, подавая Андреевичу 400 рубл., сказал: «Я знаю, что у ротмистра Малявина продается лошадь; купите ее за эти деньги и поезжайте скорее вслед за Муравьевыми и Бестужевым, я ничего не могу для вас сделать».

Андреевич пошел к гусарским офицерам Семичеву и братьям Никифоровым, тоже членами тайного общества; гусары слушали его с негодованием; но гнев их кончился одними словами, пишет Горбачевский, они не могли тотчас приступить к действию - полк их был разбросан по деревням; «солдаты наши не приготовлены, - говорили они, - большая часть офицеров ничего не знает».

А.3. был прав - Ахтырский полк не был подготовлен, и среди его офицеров только пятеро принадлежали к обществу; а 3/15 января Семичев со своим эскадроном сражался с Черниговским полком. Командиру 3-й гус. див. г.-л. Ридигеру было приказано арестовать А.3., 31 декабря он его позвал к себе на чай и в своем кабинете отобрал у него саблю. В тот же день Артамона Муравьева отправили в Петербург. Узнав от Веры Алексеевны об участи, постигшей А.3., подчиненные его плакали вместе с ней, так как он был очень любим в полку.

На другой день ареста А.3. Вера Алексеевна выехала в Петербург. Ехала она очень быстро - 9 января вечером была уже у своей сестры - Любови Алексеевны Карнович, а 15-го уже получила письмо от А.З. из Петропавловской крепости, куда он был доставлен 8 января вечером, при записке Николая I на имя коменданта Сукина: «присылаемых Муравьева и фон-Вольского посадить по усмотрению в содержать строго, дав писать, что хотят». В Петербурге Вера Алексеевна нашла самое горячее участие в семьях Карновичей и Канкриных 17).

Генерал Канкрин исходатайствовал у Николая Павловича разрешение переписываться супругам Мyравьевым, но вскоре оно было отнято, а на вторичное ходатайство Канкрин получил от императора отказ «словами, которые удручили» Веру Алексеевну. Такая перемена получает некоторое освещение в 2 записках императора Николая от 17 января, - в первой из них значится: «содержащегося Арт. Муравьева прислать с г. а. Левашевым ко мне», а во второй: «присылаемого злодея Муравьева Артамона заковать и содержать как наистроже» -Муравьев был немедленно закован и раскован только 30 апреля 18).

Немало лиц, заключенных в то время в Петропавловской крепости, были по распоряжению Николая Павловича закованы, но только двое удостоились от императора эпитета «злодеи» - это Арт. Муравьев и Якушкин; очевидно, их показания очень не понравились Николаю Павловичу: вероятно, они касались их предположений на цареубийство. Арт. Муравьев был скуп на признания при допросе следственной комиссии, сознавался только после очных ставок и все-таки не дал никаких подробностей, за которыми так гонялась комиссия 19).

Декабристов в Петропавловской крепости содержали в очень маленьких казематах, сырых и скудно освещенных. Медленно тянулись дни; уныние наводили башенные куранты, отмечавшие каждые четверть часа - звук их производил содрогание в заключенных, терпение и спокойствие истощались, сердце выболело, мысли мешались 20). В первый период заключенных вызывали в комиссию, что было всегда мучительно, так как лишнее слово могло прибавить горе тому, до кого это слово коснется, но постепенно допросы сделались реже, наступило, полное одиночество, даже со стражей нельзя было говорить 21).

Заключение для А.З. было очень тяжелое: сперва ему было разрешено переписываться с женой, но после царского допроса разрешение это было отнято; присылать книги не разрешали, потом его заковали, как «злодея», и по высочайшему повелению «содержали как наистроже». Первый разряд, к которому был отнесен Арт. Муравьев, был приговорен к отсечению головы, но эту казнь Николай I заменил вечной каторгой. 17 июля 1826 г. состоялось высочайшее повеление в немедленной отправке закованными, при жандармах и фельд'егере, в Иркутск к губернатору Цейдлеру - Трубецкого, Оболенского, Арт. Муравьева, Давыдова, Якубовича, Волконското и братьев Борисовых.

Первая партия декабристов выехала из Петербурга 21 июля на рассвете; на первой станции «нас ожидала, - пишет Оболенский, жена А.3. Муравьева для последнего прощания с мужем. Не более часа пробыли они вместе, лошадей переменили, и скоро ты миновали Новую Ладогу... останавливались в гостиницах. А.З. был общим казначеем и щедро платил за наше угощение; наша отрада состояла в беседе друг с другом».

Путешествие было тягостно. Арестанты от скорой езды и тряски ослабевали и часто хворали, кандалы протирали ноги им до крови. В Иркутск прибыли они после 36-дневного путешествии, 27 августа. И в пути и в Иркутске видели они много внимания и участия. «Никакими словами и никаким поступком, вспоминал Оболенский это время, - не оскорбили в нас того чувства собственного достоинства, которое неизменно нами сохранялось».

Декабристов назначили на заводы - Муравьева с Давыдовым на Александровский винокуренный, вскоре к ним присоединили и братьев Борисовых, но уже 6 октября все восемь декабристов первой партии были вызваны в Иркутск и оттуда отправлены в Нерчинск на Благодатские рудники. В инструкции губернатора начальнику Нерчинских заводов Бурнашеву ему вменялось, чтобы содержание декабристов было обеспечено - «дабы не допускать их до свободы, которую каторжане по окончании работ имеют для снискания себе вольными работами средств к содержанию». Таким образом их положение было еще более стесненным, чем у уголовных каторжан; к тому же они были закованы в ножные кандалы (весом 5 фунтов), а для уголовных это было одною из мер наказания.

Арестанты работали в подземных шахтах, с 5 утра до 11 дня. Норма выработки полагалась по 3 пуда руды на человека. После обеда - во вторую смену, но с ноября они были назначаемы на одну смену, причем приказывалось: «посылать их без изнурения и с обыкновенными льготными днями, но надзор за ними усугубить 22). Казарма, в которой они помещались, была обыкновенная изба, перегороженная досками на 3 маленьких чулана и кухню. Из отобранных у них денег им выдавали на закупку провизии, в чем пони должны были давать отчет. Денег оказалось весьма мало. Артельщиком ими был выбран Якубович, готовили же пищу и прислуживали караульные, которые скоро их полюбили.

Внутри своей казармы заключенные пользовались полной свободой - двери чуланов были открыты, они обедали, пили чай и ужинали вместе. «Большое утешение было для нас, - пишет Оболенский, - что мы были вместе; тот же круг, в котором мы привыкли в продолжение стольких лет меняться мыслями и чувствами, перенесен был из петербургских палат в нашу убогую казарму; все более и более мы сближались и общее горе скрепило еще более узы дружбы, нас соединявшей». Вот как Оболенский описывает А.З. в это время: «не велик ростом, но довольно тучен, с глазами живыми и выразительными; в саркастической его улыбке заметно было направление его ума, а вместе с тем некоторое добродушие, которое невольно располагало к нему тех, кто близко с ним не знаком» 23).

Жестокость шихтмейстера Рика, назначенного для ближайшего надзора за декабристами, вызвала с их стороны протест в форме голодовки. Рик распорядился, чтобы декабристов не выпускали из их чуланов в нерабочее время, и из экономии перестал давать им свечи. Сидение взаперти в клетках, в которых можно было задохнуться, да к тому же в абсолютной темноте было пыткой, и заключенные; в виду безуспешности своего протеста, об'явили голодовку, чтобы напугать Рика. Тот потерял голову, голодовку счел за бунт и вызвал Бурнашева.

Распоряжения Рика были отменены, и он был заменен честным и достойным человеком - Резановым 24). Но за всем тем, ни в одной рапортичке тюремных надзирателей нет дурной отметки о декабристах. В подземных работах им помогали уголовные каторжные, показывали им «весьма явственное сочувствие». Но когда их перевели на работу на воздух, их положение стало тяжелее: им давался урок перенести по 30 носилок руды, по 5 пудов каждая, за 200 шагов; не всем эта работа была под силу; которые были сильнее, заменяли товарищей, и таким образом урок выполнялся. В сентябре 1827 г. благодатских узников перевели в Читу.

В Чите только что отстроена была новая тюрьма для декабристов; казематы ее получили название по городам: один называли Москвою или дворянской комнатой, потому что большая часть ее жильцов были люди богатые, с барскими наклонностями; другую назвали Новгородом, потому что там столько же шумели и говорили о политических вопросах, как некогда на вечах, и в ней сгруппировались люди независимые; третий каземат был назван Вологдой - в нем жили члены Общества Соед. Славян, люди наименее образованные сравнительно с прочими товарищами, наконец, комната, в которой были помещены прибывшие из Благодатска, была названа Псковом, пригородом Новгорода, жильцы ее заранее отказались от голоса и об'явили себя согласными во всем с Новгородом.

В помещениях этих было тесно, но спали уже не на нарах, а на кроватях. Книг была мало, писать строго запрещалось, единственным развлечением были шахматы. После попытки декабр. Сухинова вызвать бунт в Зерентуйском руднике была издана новая инструкция, усугубившая надзор за декабристами, но понемногу начались послабления, обусловленные безупречным поведением декабристов. Работа декабристов была не тяжела - зимой каждый должен был смолоть 10 фунтов ржи на ручных жерновах, летом их занимали земляными работами. Впоследствии стали молоть сторожа, а декабристы в соседней комнате курили, играли в шахматы, читали газеты - так образовался маленький клуб. На все это Лепарский смотрел сквозь пальцы 25).

Комендант С.Р. Лепарский был человек уже преклонных лет, образованный, ловкий, тактичный и, что самое главное, человек доброго сердца (Ивашев называл его-лучший из людей). Это сочетание с одной стороны, при высоком нравственном и умственном уровне декабристов с другой, и при влиятельном и сглаживающем, и в Петербурге и в Чите, влиянии «читинских дам», создавало особую атмосферу, в которой Читинский острог преобразовался в замечательную общину, давшую возможность декабристам перенести се тягости заключения и ссылки, сохранить свои идеалы и воплотить их в том родовом типе «декабриста», который так много, через столетие, говорит нашему уму и сердцу.

Сотня людей разнообразных характеров и наклонностей сплотилась в тесное, согласное и дружеское товарищество и при всех неблагоприятных условиях оставалась тем, что в них создали идеалы, страдание и долгое научное и нравственное самосовершенствование и дружба. Только одного из своих союзников они не признавали своим, отдавая должное его уму и образованности  - это Д.И. Завалишина. Во время своего долгого заточения  и ссылки они оказывали друг другу нравственную поддержку, делились своими знаниями и средствами и были близки к тому идеальному общежитию, которое так заманчиво рисуется в человеческих утопиях. В Читинском остроге стала налаживаться та общинная артель, которая с таким совершенством выработалась окончательно в Петровском заводе - оно подробно описано в воспоминаниях декабриста Басаргина 26).

Осенью 1828 г. последовало высочайшее разрешение снять оковы с более достойных. Лепарский об'явил, что он находит всех того достойными. С этого времени заточение стало менее строгим, и тюремная община декабристов еще сильнее укрепилась в своих правах и действиях. В Читинской же тюрьме установились общие чтения и занятия, нашлись для того готовые деятели. Помимо изучения языков, читались лекции па русской и средней истории, по военным наукам, математике, астрономии, русск. литературе, химии и анатомии. Некоторые из декабристов читали на этих собраниях, в шутку называвшихся «Академией», свои переводы, статьи и литер. произведения. Об этих собраниях Якушкин писал, что эти постоянные занятия в их положении были примирительным средством и истинным для них спасением.

Беляев говорит, что всегда и все были заняты чем-нибудь полезным; «ссылка наша, целым обществом, в среде которого были образованнейшие люди своего времени, при больших средствах, которыми располагали очень многие и которые давали возможность предаваться исключительно умственной жизни, была чудесною умственной школой». В книгах уже недостатка не было, и всякий имел возможность читать лучшие сочинения по всем отраслям человеческих знаний. Некоторые упражнялись в музыке, рисовании и живописи, другие занимались ремеслами, в том числе Артамон Захарович, который был лучшим токарем. Врач, присланный из Иркутска для декабристов, оказался очень неискусным, и Лепарский, часто хворавший, стал прибегать к помощи декабриста Вольфа, бывшего штаб-лекарем главной квартиры 2-й армии.

Вольф неохотно выходил из каземата и со своими предписаниями отправлял Арт. Муравьева, страстно любившего врачевать и постоянно помогавшего Вольфу при хирургических операциях. А.3. рвал зубы, пускал кровь, перевязывал раны и наравне с Вольфом получил разрешение выхода с конвойными, когда его помощь нужна была вне каземата. Басаргин говорит, что он очень удачно пользовал.

В 1830 г. была закончена специально для декабристов построенная в Петровском заводе тюрьма. Их передвинули туда двумя партиями, пешком; это путешествие в 600 верст, обставленное наименьшими стеснениями, было очень благодетельно для заключенных.

В Петровском заводе были одиночные камеры, соседом А.3. был Одоевский. Интерес к литературе, вынесенный А.З. еще из дома его дяди М.Н. Муравьева, побудил его исправить небрежность Одоевского - часто импровизировавшего, но не записывавшего свои экспромты. Муравьев задался мыслью записывать все созданное поэтом в заточении; записи эти он начал в Чите и продолжал в Петровском заводе. Таким образом составилась целая тетрадь, где экспромты считались десятками, среди них была записана и эпиграмма на самого А.З., в которой в двух словах очерчена его служба, участие в тайном обществе, деятельность на каторге и слабость рассказывать небылицы. Вот она -

Сначала он полком командовал гусарским.
Потом убийцею быть вызвался он царским.
Теперь он зубы рвет
И врет.


Декабрист Розен писал: «Где эта тетрадь - неизвестно, но она памятна многим из товарищей. В нее старательно и четко записывалось все, что вылетало из уст поэта» 27). С глубоким сожалением должны мы поведать, что тетрадь эта, как и вся переписка А.3., все тщательно переплетенное его друзьями Борисовыми, в 1884 г. погибли.

В Петровском заводе А.З. близко сошелся с Юшневским, и последние годы их жизни их связывала самая тесная дружба, перешедшая потом на вдову Юшневского Марию Казимировну. Однообразно и томительно тянулись долгие годы заключения, казематы понемногу пустели - младшие разряды выходили на поселение, через 10 лет дождался этого и 1 разряд.

По выходе из Петровского завода, часть декабристов была расселена близ Иркутска - А.3., Юшневские и братья Борисовы были поселены в д. М. Разводной, в 5 вер. от Иркутска. Рассеянные по всей Сибири на поселении, декабристы составляли как-будто одно семейство («lа grande famille» как писал Ивашев). - переписывались друг с другом, знали где и в каком положении каждый из них находится и сколько возможно помогали один другому.

Деревня М. Разводная в 40-х годах заключала в себе домов 25-30. Свою усадебку А.3. раскинул на красивом крутом берегу Ангары, небольшой его дом с мезонином был обращен к реке; на дворе, обнесенном частоколом с тесовыми воротами, стоял небольшой домик с окнами на улицу, в нем жили братья Борисовы. В частоколе была прорезана калитка, ведущая в соседнюю усадьбу Юшневских, а пока строили их дом, они 7 месяцев жили у А.3., а Борисовы прожили у него более 2 лет.

Маленький домик, как о том рассказывают бывавшие у него кн. М.Н. Волконская и Л.Ф. Львов, был отделан и обставлен с возможным комфортом, благодаря постоянным заботам о нем Веры Алексеевны: на стенах висели портреты его жены, брата, рисунки его детей, стояли гипсовые бюсты сыновей его, умерших малолетними в далекой России. Как память о пережитом, хранил он сделанный Н.А. Бестужевым из его кандальных цепей крест с бронзовым распятием и рукавицы, в которых работал в Благодатских шахтах. Как и в тюрьме, продолжал он заниматься врачеванием и токарным ремеслом; книг у него было довольно много 28).

Жил А.3. скромно, столовался все время у Юшневских, внося им за это по 70 руб. ассиг. в месяц. И Юшневские и Муравьев были большие хлебосолы и любили принимать у себя гостей, преимущественно декабристов, но бывала у них и иркутская интеллигенция и приезжие из России.

Для А.3. было большим горем, что жена не могла за ним последовать в Сибирь. Как известно, женам декабристов разрешалось следовать за мужьями, но без детей, а у Муравьева было 3 сына, требовавшие родительского попечения. В таком положении Вера Алексеевна была не одна: М.К. Юшневской в 1827 г. было отказано следовать за мужем вместе с дочерью.

А.В. Якушкиной, благодаря заступничеству Дибича, Николай Павлович разрешил отправиться в Сибирь с детьми, но Бенкендорф затормозил дело, а на возбужденное ею в 1832 г. новое ходатайство по высочайшему повелению Бенкендорф же ее уведомил, что «сначала дозволено было всем женам государственных преступников следовать в Сибирь за своими мужьями, но как сим дозволением вы в свое время не воспользовались, то и не можете ныне оного получить, ибо вы нужны теперь для ваших детей» 29).

О том, как на эту вынужденную и вечную разлуку смотрел А.3., сохранились свидетельства в переписке Веры Алексеевны. 18 октября 1829 г. из Читы ее кузина А.Г. Муравьева писала ей: «Твой муж глубоко чувствует, как тебе тягостно не соединиться с ним, но он не желает, чтобы ты покинула детей, хочет, чтобы ты действовала, как сама рассудишь; все, что ты сделаешь, будет хорошо, он знает твое сердце и твою любовь к нему - это его поддерживает», а 1 июля 1830 г. А.В. Ентальцева писала: «А.З. здоров, но разлука с вами для него самое величайшее мучение. Он любит несказанно, не подумайте, моя милая, нежная Вера Алексеевна, что я хочу убедить вас к скорейшему приезду, нет, это чуждо моему намерению, знаю обязанности ваши, знаю, что присутствие ваше необходимо детям-младенцам, повторяю - не оставляйте детей... Муж ваш сказал мне однажды - «О, Вера, Вера, как я ее люблю, о пусть где бы она не жила - только бы жила» 30).

В 1831 г. у Веры Алексеевны умер ее младший сын - Лев, в следующем старший, Никита; понятно, что она не могла и мыслить расстаться с единственным оставшимся в живых сыном и всецело отдалась его воспитанию. В 1831 г., после смерти младшего своего сына, встречается она с кн. А.Н. Голицыным и, будучи религиозна, легко подпадает под мистическое влияние голицынского кружка и постоянно посещает его со своей родственницей М.С. Волоцкой; собирались у Голицына, в кружок входили: гр. Салтыкова, Плещеева, гр. Виельгорская, Турчанинова, сестра Голицына - Кологривова, Ю.П. Бартенев; по «дневникам» последнего мы и знаем об этом кружке.

В дневнике за 1838 г. Бартенев говорит о Вере Алексеевне: «У нее есть расположение к религии, она любезна, умна, князь отдыхает с ней». С годами религиозность усиливается у Веры Алексеевны, и после смерти А.З. она устраивает в Теребонях домовую церковь.

А.З. мечтал, чтобы его в ссылке посетил сын, хотя посещение декабристов родственниками было воспрещено, но бывали из'ятия (так, Волконского посетила его сестра, к Бестужевым приехали сестры, правда, под условием вечно оставаться с ними на поселении), и А.З. ждал сына, когда совершенно неожиданно стряслась новая беда. Александр Артамонович Муравьев по окончании артилл. академии 11 августа 1844 г. был произведен в подпоручики 13 конно-легкой батареи, но 3 августа 1845 г. уже уволен по прошению, а случилось это вследствие следующего обстоятельства, сохраненного в семейном предании.

На высочайшем смотре император Николай обратил внимание на видного Александра Артамоновича и спросил, как его фамилия; тот ответил. «А из каких Муравьевых?» - продолжал Николай Павлович. - «Сын декабриста Артамона Муравьева», - последовал ответ. Николай Павлович отвернулся и от'ехал, а Александр Артамонович на другой же день подал в отставку и по настоянию матери уехал за границу. А.З. был очень огорчен, что его сын, вместо того, чтобы приехать к нему, уехал за границу; письмо Веры Алексеевны раз'яснило ему необходимость этого.

Жизнерадостный характер А.З. позволял ему бороться с тягостями ссылки, разлуки, смерти близких, но когда рушилась последняя надежда - видеть единственного оставшегося в живых сына, то «характер его много переменился», о чем писал он жене; Вера Алексеевна усомнилась в этом, но Юшневская впоследствии подтвердила эту перемену.

Зимой 1846 г. от ушиба у А.З. сделалась гангрена. Умирал он в полном сознании, указывая, как реализовать его имущество, чтобы расплатиться с долгами, прощался с друзьями, жалел сына и заочно благословлял его. На могиле его, близ церкви в Б. Разводной, поставлено надгробие по его же рисунку, сделанному им для памятника Юшневского, там же покоится прах и других «первых борцов за русскую свободу».

Примечания

1. Ключевский. «Курс Рус. истории», т. V, ст. 149.

2. «Рус. Арх.» 1885 г., IX, стр. 25-27. Записки Муравьёва-Карского.

3. Пыпин. «Общ. движение в Рос. при Александре I», изд. 2-е, стр. 362.

4. Из рукописей «Пушкинского дома» при Рос. Академии Наук, шифр Nº 1001 (внутри Nº 483).

5. Н.И. Тургенев, «La Russie», 1I, 514, 515.

6. Донес. след. комис., 48, 49; Берсенев. «С.И. Муравьёв-Апостол», стр. 43, 44.

7. Донес. след. комис., стр. 50.

8. Записки декабриста Горбачевского. «Рус. Арх.» 1882 г., кн. 1, стр. 440.

9. Ib. стр. 440, 450.

10. Бороздин. «Из писем и показаний декабристов», стр. 23.

11. «Рус. Стар.», 1881 г., т. ХХХ, стр. 508, 509.

12. «Рус. Стар.», 1800 г., март, стр. 316, 317.

13. Довнар-Запольский. «Мемуары декабристов», стр. 230.

14. «Рус. Стар.» 1897 г. Шильдер, «Похоронный год», стр. 22.

15. Рассказы декабристов Соловьёва, Быстрицкого и Мозалевского в Лондонском изд. «Записок декабристов», в 2 и 3 статье «Белая Церковь». «Записки неизвестного» (Горбачевский). Об общ. соед. слав. «Рус. Арх.», 1882 г., кн. 1, стр. 484-490.

16. Александр Захарович Муравьёв командовал тогда Александрийским гусарским полком, стоявшим в Троянове.

17. Сестра А.3. - Екатерина Захаровна Муравьёва, с 1816 г. за Егором Францевичем Канкриным.

18. Щёголев. «Николай I и декабристы», стр. 4, 11, 12.

19. Довнар-Запольский. «Тайное общ. декабристов», стр. 134; «Мемуары декабристов», стр. XIII.

20. Беляев. «Воспоминания», «Рус. Стар.» 1881 г., т. ХХХ, стр. 507.

21. Записки дек. Оболенского, в книге «Общ. движ. в России в перв. половине XIX в.», стр. 250.

22. Записки кн. Волконской, 2 изд., стр. 142-4.

23. Записки декабриста Е. Оболенского, стр. 271.

24. Записки кн. Волконской, стр. 58-60.

25. Максимов. «Государ. преступники». «Отечеств. Записки 1869 r., т. CLXXXVI, стр. 561-2, 572.

26. XIX в. ч. I и Максимов.

27. Кубасов. «Декабр. Одоевский», труды Пушкинского дома при Рос. Ак. Наук, стр. 9.

28. Воспоминания Л.Ф. Львова напечатаны в «Рус. Арх.» за 1885 г., март, стр. 362-365. Они требуют осторожности при пользовании - в декабр. книжке «Рус. Арх.» за тот же год, стр. 553, напечатана заметка Ефимова, вносящая в них много существенных поправок.

29. «Рус. Стар.» 1902 г. Апр., стр. 46, 47.

30. Оба письма хранятся в «Пушкинском доме», шифр Nº 1001 (внутри Nº 483).

15

Письма А.3. Муравьёва   

В портфелях Академии Наук (Собрание Пушкинского Дома шифр № 1001, внутр. 483) сохранились четыре письма М.К. Юшневской 1836 г., написанные ею под диктовку декабриста Ар. З. Муравьёва его сыну и жене. Эти письма ценны, с одной стороны, потому, что до нас не дошли ни одной строчки писаний Артамона Муравьёва, с другой - потому, что они выявляют принципы диктовавшего. Он высоко ставит - знание, прилежание, кротость, прямоту.

По его мнению, образование нужно не только для себя, но и для того, чтобы быть полезным гражданином. - Несмотря на галломанию, царившую в русском образованном обществе александровских времен, когда и он принадлежал к этому обществу, несмотря даже на несколько лет, проведенных им во Франции, Артамон Захарович не только высоко ставит знание отечественного языка, но считает это для русского «священной обязанностью». Эти наставления сыну дополняют характеристику Артамона Муравьёва, данную нами в его биографии.

1.

24 апр./6 мая 1836 г. 

[После обычных приветствий М.К. Юшневская пишет под диктовку Артамона Захаровича Муравьёва]: 

«Благодарю тебя, друга моего, за письмо твое от 5/17 марта и еще более за успехи, которые ты оказал на бывшем испытании. Мне не нужно уверять тебя, что радость моя, верно, равнялась твоей и что я благодарил господа, помогшего тебе доказать доброй твоей маменьке, равно как и наставникам, уменье твое употреблять время и заслуживать их попеченье о тебе. - До сих пор, друг мой, добрый Александр, ты не можешь совершенно постигать, какую пользу принесут тебе впоследствии сведения, в молодости тобою приобретенные, а потому теперь трудись из послушания и довольствуйся наградою за труды мыслью, что прилежанием доставляешь родителям своим отраду. Я чувствую себя не очень здоровым, вот причина краткости этого письма. - Ты, друг мой, все пишешь мне по-французски, а мне очень бы хотелось знать, каково ты владеешь отечественным языком, хотя заранее уверен, что ты им особенно занимаешься, понимая, как священна обязанность для русского знать свой языка».

16

2.

Петровский завод.

11/23 дек. 1836 г.

Со слов А.3. Муравьева, М.К. Юшневская писала: «Через несколько дней минет 11 лет, как я с тобой, друг мой, обожаемый Сашенька, живу розно. Несмотря однакоже на это, любовь моя к тебе - так же пламенна, как бы мы и на день с тобою не расставались.

Все, что только до тебя касается, близко моему сердцу, а потому радуюсь, когда говорят о тебе с похвалою, и скорблю сильно, если слышу что-либо противное. Ты, как я полагаю, ступил уже на новое поприще и по милости доброй, попечительной твоей матушки избрал для себя училище, где можешь, приобретя обширные сведения, сделаться отрадою своим родителям и полезным гражданином. - Употреби, друг мой, с пользой время, которое тебе осталось, подкрепляя себя беспрерывно в трудах своих мыслью, что ты, этим упрочивая собственное свое счастье, доставишь также родителям своим отраду. Все единогласно отдают полную справедливость доброте твоего сердца, равно как и врожденным способностям, а потому труд твой будет легок и успех несомненен, если сам захочешь.

Я был сильно болен, и в минуты, когда полагал навеки закрыть глаза, не переставал молить о тебе бога. Возвратясь же к жизни, благодарил провидение в надежде, что может быть, по беспредельному его милосердию, суждено мне дожить и насладиться счастием видеть (тебя) таким, каким желаю. - Оправдай, дорогой мой, надежды мои - прилежанием, кротостью, послушанием и прямотою; со слезами о том умоляю тебя, как твой друг и отец, имеющий мало отрадных минут в своей жизни. Сегодня я не имел возможности просить написать особенно к доброй твоей маменьке, а потому поручаю тебе обнять ее крепко и нежно за меня.

Прощай, друг мой, пиши ко мне часто и подробно. Благословляю тебя мысленно и не престану молить спасителя о твоем счастье. Прощай. За меня также, любезный Александр, обнимите вашу добрую и почтенную маменьку, также и бабушку».

Мария Юшневская.

17

3.

(Перевод с французского).

Петровский завод. 

25 дек. 1836 г. - 6 янв. 1837 г.

Блестящий экзамен, который только что выдержал наш возлюбленный Александр, должен был тебе доставить, дорогая и добрейшая Вера, мгновения истинного счастья и достойно вознаградить тебя за все заботы и беспокойства, которые тебе доставило его воспитание. Я не говорю о моем удовлетворении - оно неописуемо, так как это было единственное мгновение истинного счастья, испытанного мною за все время моего несчастья. Да не оставит его господь на его новом поприще и да внушит ему любовь к занятиям. Что же касается до его убеждений, то я уверен, что он их сохранит такими, какими почерпнул при тебе.

Если бы, дорогой друг, пришлось тебе взгрустнуть, видя себя разлученной с ним, да утешит тебя сознание, что этим ты создала его будущее счастье; я нисколько не сомневаюсь, что ты не хуже моего знаешь преимущества, которые наш Александр извлечет, завершая свое образование в публичном учебном заведении; таким образом, жертва, которую ты только что сделала, должна показаться тебе легкой, тем более, живя близ него и имея всегда возможность иметь о нем известия.

Я уже писал тебе в предыдущем письме, что твой выбор во всех отношениях совершенно счастливый: артиллерийское училище заключает в себе все возможные преимущества как по изучаемым там наукам, так и по роду службы, который требует от каждого, даже в будущем, постоянного изучения. Я умоляю тебя, дорогой друг, сообщить мне все подробности об этом учреждении, хотя я имею о нем представление, но оно недостаточно, чтобы удовлетворить мое любопытство.

Прощай, дорогая и добрая Вера, передай от меня приветствия добрейшей М-llе Sophie.

При этом мое письмо Александру.

Нежно целуя вас, добрейшая и дорогая Вера Алексеевна, остаюсь навсегда вам совершенно преданная

Мария Юшневская.

18

4.

(Перевод с французского).

Петровский завод.

25 декабря 1836 г. - 6 января 1837 г.

Чего бы я ни дал, дорогой и любезный Александр, высказать тебе, хотя бы отчасти, счастье, которое я испытал - читая твои два письма от 18/30 окт. и 29 ок./11 ноября; в особенности последнее, написанное уже после того, как ты сдал экзамен, оно мне дало такое счастье, которого я не испытывал со времени нашей разлуки. - Да вознаградит тебя господь, мог возлюбленный сын, за добро, которое ты мне сделал; да примет он мою благодарность за то, что сохранил тебя и создал тебя таким, как ты только что себя показал.

Я двадцать раз перечитал фразу, в которой ты говоришь, что, войдя в конференц-залу, вся твоя будущность предстала пред тобою, и подумав о своей матери-ангеле и мне, ты пришел в ужас от одной мысли о печали, которую причинил бы хам, если бы не выдержал своего экзамена. Бог, который видит твое благословенное намерение - жить только для утешения своих родителей, не сомневайся, поможет тебе выполнить эту задачу. -

Не забывай только, дорогой друг, что вся твоя будущность зависит от твоего прилежания, не забывай также, что ты уже не один учишься, и если бы ты по небрежности не шел вровень со своими товарищами, твои преподаватели не остановятся, и ты один будешь принужден отступать. Помимо потерянного времени - такое унижение! Я об этом говорю, чтобы предупредить тебя, но от меня далеко опасение, что это могло бы случиться; это было бы не знать тебя. Пиши мне, дорогой и любезный Александр, так часто, как это тебе возможно, я не хотел бы быть чуждым малейшего, что тебя касается, и я хотел бы мочь помогать тебе своими советами.

Прощай, дорогой, добрый друг, да сохранит тебя господь, я обнимаю тебя, благословляя. Прощай, если ты увидишь М-r Жерара 1), скажи ему, что моя признательность к нему непоколебима так же, как высокое уважение. Я вас поздравляю, М-r Александр, примите мои искренние поздравления с успехом, только что вами достигнутым, да поддержит вас господь в будущем.

Преданная вам Марья Юшневская.


1) Воспитатель Александра Артамоновича Муравьёва.

19

Л. Шинкарев

Вторые похороны декабристов

В середине июля 1952 года иркутскому археологу П.П. Хороших поручили произвести раскопки в деревне Большая Разводная, на правом берегу Ангары. Просили выполнить задание быстро и постараться не привлекать к себе внимания местного населения, тем более что у жителей в ту пору были дела поважнее, чем глазеть на земляные работы. Скоро весь берег со старыми лиственничными избами, уже заброшенными огородами, пыльной проселочной дорогой скроется на дне Иркутского водохранилища и над замшелыми крышами в зеленоватой воде засеребрятся рыбы. Деревня переезжала на новое место, до раскопок ли в хлопотные дни!

И если археолог Хороших почувствовал некоторую растерянность, как бы душевную неготовность к раскопкам, то причиной тому была не странность поставленного условия, а исключительность самого поручения. На плане деревни Большая Разводная уже кто-то обозначил кружочком церковь - там в ограде могилы Артамона Муравьева и Алексея Юшневского, - а за крайним порядком изб, за огородами, тот же карандаш обвел маленькое старое кладбище, где хоронили Петра и Андрея Борисовых.

- Прах декабристов надо спасти. Могилы раскопать, истлевшие гробы заменить, перевезти прах в Иркутск и захоронить на городском кладбище. Есть мнение о раскопках не распространяться. Вам понятно, Павел Павлович?

- Где могилы Борисовых - тоже известно?

- Пока нет ... Придется искать.

В помощники Хороших назначили антрополога А.И. Казанцева, профессора медицинского института, тоже застигнутого врасплох таинственным и небывалым в его долгой практике заданием.

Прежде чем отправиться на раскопки, Хороших и Казанцев, два старых иркутских интеллигента, засели за книги, переворошив библиотеки в обеих квартирах и подняв на ноги знакомых библиографов. Не знаю, что они читали и о чем говорили между собой, но могу представить, как не терпелось им воскресить в памяти исторические события, с детских лет для них святые, и как они были счастливы опять и ближе прежнего войти в мир молодых тогда людей, воинов-сподвижников, любивших Россию так, что несчастья не отучили их желать ей добра.

Стояло жаркое лето 1826 года, когда из Петербурга выехали первые фельдъегерские тройки, охраняемые жандармами; в кибитках сидели закованные в кандалы декабристы, по четыре узника в кибитке. После семимесячного заключения в Петропавловской крепости, после полуночной гражданской казни на крепостном плацу, после горестных прощаний с родными и другими участниками восстания, ожидавшими своей судьбы, первым группам декабристов с перевала через Уральские горы открылись синие леса, гряда за грядой, а за ними где-то на реках Тобольск, Колывань, Томск, Красноярск ... Доблестные участники войны 1812 года, русские офицеры, лучшие из дворян, они с робкой благодарностью и даже потрясенно замечали доброе отношение к себе сибирского населения, о котором до той поры знали разве что понаслышке, и с надеждой всматривались в печально известный край - что их там ждет?

Одно время генерал-губернатором Западной Сибири был Пестель, которого Герцен называл не иначе как «Настоящим римским проконсулом, да еще из самых яростных. Он завел открытый систематический грабеж во всем крае, отрезанном его лазутчиками от России. Ни одно письмо не переходило границы нераспечатанным, и горе человеку, который осмелился бы написать что-нибудь об его управлении». Сын же генерал-губернатора, идеолог Южного общества П.И. Пестель, автор знаменитого конституционного проекта «Русская правда», видел будущую Сибирь краем развитым и свободным: по его мнению, на первых порах предстояло распространить среди сибирских народностей земледелие, поднять их социально-экономический уровень до уровня российского народа, ибо только в этом случае они сумеют воспользоваться правами, которых декабристы добивались для народов России.

Не для всех декабристов Сибирь была землей чужою и далекой Г.С. Батеньков и В.И. Штейнгейль, сибиряки по рождению, связывали надежды на общественные перемены также и с Северной Азией, видя в мечтах ее великую будущность. Иные декабристы в разное время путешествовали по восточным окраинам России и тоже прониклись живым участием к судьбам туземного населения. Желая их перевода на оседлость, строили планы социальных преобразований, обдумывали законопроекты, способные развеять отчужденность аборигенов от непривычного уклада жизни, чтобы «утвердить Сибирь как верную спутницу России и, присоединенную некогда в качестве дикой и пустынной, еще раз присоединить как образованную и прогрессивную: иначе она истощится и сделается бесполезною, будет даже в тягость».

В истории Сибири никакая другая общность ссыльнокаторжных не оставила такой чистый, глубокий, незарастающий след, какой проложили декабристы. никто, пожалуй, не двинул вперед с такою радостью и с таким упоением, как они, интеллектуальную жизнь в Иркутске, Чите, Тобольске и в других местах поселения, где их скромные домашние очаги задавали уровень духовным исканиям целых губерний. Испив до дна горькую чашу страданий на Нерчинской каторге, на рудниках и заводах, они вышли на поселение с просветленной мечтою - своими руками, сколько хватит им cил, начать переустройство края с самых простых шагов.

Раевский в Олонках затеял выращивать огурцы в парниках и стал учить этому крестьян, а потом, говорят, он едва ли не первым в Прибайкалье получил на своем огороде арбузы. Муравьев-Апостол принялся выращивать под Вилюйском, на холодной якутской земле, картофель. Трубецкой, Поджио, Якубович стали разрабатывать золотые россыпи по берегам сибирских рек. Николай Бестужев обследовал Гусиное озеро в Бурятии и открыл месторождение бурого угля... Декабристы лечили больных, открывали школы, изучали природные ресурсы. И когда волею судеб оказываешься у сибирских могил, перед каменными плитами с их именами, мысли о прошлом проецируются в сегодняшний день и возвращаются вопросом к твоей собственной совести.

Перед этими могилами становится стыдно словоблудия, надутости, многозначительности ничтожных поступков, когда существует освященное веками простое нравственное правило - делать на земле добро и не поступать дурно, не быть среди трудящихся людей паразитом. Прекрасно обозначил эту человеческую обязанность Л.Н. Толстой: «... как можно меньше заставлять других служить себе и как можно больше самому служить другим».

Но вернемся к Хороших и Казанцеву, когда они сидели над старыми книгами и старались найти что возможно о четырех декабристах, оказавшихся на поселении под Иркутском в небольшой ангарской деревушке, вытянутой над рекою восемнадцатью подслеповатыми избами.

Что они узнали тогда?

Генерал Алексей Петрович Юшневский, член Южного тайного общества, был арестован в Тульчине, увезен в Петербург и приговорен к смертной казни отсечением головы. Эту меру заменили ссылкой в каторжные работы. Храбрый воин, образованный человек, отличный музыкант, он приводил в замешательство иркутских крестьян своею выносливостью и неизменно ясным невозмутимым лицом. Когда на деревенской улице кто-нибудь из старичков сочувствовал генералу, он отвечал с кроткой улыбкой:

- Всякий умеет жить, когда ему хорошо, но надо уметь жить, когда трудно.

К нему в Сибирь приехала жена Мария Казимировна разделить горести его жизни. Юшневский был сдержан в выражении эмоций и не слишком-то любил говорить о себе, но в одном из писем брату не выдержал, сорвалось: «Мы живем в такой крайности, что не постигаю, как дальше существовать будем».

Держишь в руках письма Юшневского и диву лаешься, как в этой глухой таежной деревушке, забытой богом, ему хватало духа следить за новостями в мире науки и высказывать суждения, поражающие своею прозорливостью. «Ты обещал показать опыты светописи, - пишет Юшневский брату. - Вероятно, ты прочитал уже где-нибудь известия о новых опытах над действием света профессора Мезер, деланных в присутствии Гумбольдта и Энке. Подлинно, дойдут скоро до тоrо, что откроют средство удерживать изображение предмета, видимого в зеркале...»

Подумать только, это написано в отрезанной от мира сибирской деревне, 5 апреля 1843 года, примерно в то самое время, когда Европа узнала об открытии Луи Даггера, сумевшего закрепить, наконец, естественный свет на твердой пластинке и получить изображение предмета так, как он отражается в зеркале, - начиналась эра даггеротипии, или фотографии.

Юшневский учил крестьянских детей и первым на иркутской земле начал выращивать кукурузу.

В январе 1844 года Юшневский отправился в деревню Оёк на похороны декабриста Ф.Ф. Вадковского, старого своего друга; не сменяясь, нес на плече гроб до церкви, и, когда гроб поставили на катафалк, во время заупокойной, он поклонился земле и упал замертво.

Артамон Захарович Муравьев тоже был членом Южного общества. Тучный, жизнерадостный, добродушный человек, первоклассный гастроном, изысканный гурман и щеголь - таким он остался в памяти близких ему людей. Раскатистый хохот Муравьева был заразителен для всех, кто оказывался с ним рядом. «Его все любили за беззаветную и деятельную доброту, - вспоминал Н.А. Белоголовый, - он не только платонически сочувствовал всякой чужой беде, а делал все возможное, чтобы помочь ей; в нашей деревушке он скоро сделался общим благодетелем, потому что, претендуя на знание медицины, он разыскивал сам больных мужиков и лечил их, помогая им не только лекарствами, но и пищею, деньгами, - всем, чем только мог. Между прочим, он изучил и зубоврачебное искусство...»

Декабристы Борисовы были в числе организаторов и руководителей Общества соединенных славян - бедные армейские офицеры, простого происхождения, без связей в высшем свете. Это они подняли войска в Новоград-Волынске и поспешили на помощь восставшему Черниговскому полку. На допросах никто из них не выдал товарищей по тайному обществу, каждый старался взять вину на себя, чтобы не подвергать смертельным мукам брата. Оба они до конца следствия держались мужественно и с большим достоинством. В своих ответах на вопросы следствия Андрей Борисов писал: «...законы ваши неправые, твердость их находится в силе и предрассудках».

Борисовы были на редкость похожи: невысокого роста, худощавые, с большими задумчивыми глазами. Они никогда не расставались, и эта неразлучность привела к невероятному сходству натур. Говорили тихо, вполголоса, только Петр чуть громче брата - служба в артиллерии, оглушительные пушечные залпы сделали его глуховатым. Братья нежно любили друг друга, взаимное общение доставляло им спокойствие и радость.

Природа Забайкалья увиделась им сквозь щели тюремной ограды. Изнуренные каторжными работами, они собирали травы и коренья в короткие часы прогулок по двору, все это несли в камеру, - рисовали, описывали.

Петр Борисов был прекрасным художником, его рисунки сибирской флоры - безупречно точные, красочные, яркие - вызывали такой интерес товарищей по каторге, что все почитали за честь отыскать и принести в камеру братьев что-нибудь для их гербариев. Скоро на подоконниках, на табуретках, на полу лежали ценнейшие гербарии сибирских растений, альбомы с рисунками, чучела прибайкальских птиц.

По свидетельству декабристов, Андрей Борисов увлекся насекомыми Сибири и разработал для них новую классификацию. В то время никто не понял этого настоящего научного открытия. Мелко исписанные бумаги пылились в тюремной камере. Товарищи по каторге вспоминали о них много лет спустя, когда Парижская Академия наук приняла совершенно такую же классификацию насекомых, даже не подозревая о работах декабриста на сибирской каторге.

Борисовым не хотелось, чтобы многолетние наблюдения за растительным и животным миром Прибайкалья пропали зря, и они затевают переписку с Петербургом, шлют посылки. в Ботанический сад с тем бескорыстием и добротою, которыми отличалась вся их страдальческая жизнь. Управление Благодатского рудника по-своему истолковало неустанные хлопоты братьев. «Андрей Борисов страдает помешательством в уме», - появилась запись в служебных бумагах каторги.

В деревне Малая Разводная Борисовы жили уединенно. И здесь их изба была завалена коробками с сибирскими коллекциями. Чтобы как-то поддержать братьев, ссыльные декабристы добились для Петра Борисова официального научного поручения: описать сибирских муравьев. Петр принялся за дело с кропотливостью настоящего исследователя. Он написал большой труд, иллюстрировал его своими рисунками. Но труд так и не был издан. А рисунки, говорят, купил за бесценок проезжий чиновник, их награвировали на стали в Англии, а потом воспроизвели в одном из петербургских альбомов, не указывая имени художника.

Однажды в Сибирь приехала ревизия сенатора Толстого, наслышанная о краеведческих интересах Борисовых и об их художественном даровании. Один чиновник из свиты сенатора, задумав иллюстрировать отчет о поездке, заказал ссыльным братьям рисунки сибирской фауны и флоры. И снова настали для братьев счастливые рабочие дни. Все, кто видел новые рисунки Петра Борисова, говорили, что он превзошел самого себя. А когда и этот труд был завершен, чиновник бессовестно обсчитал Борисовых и увез альбомы в Петербург - они затерялись среди прочих бумаг царской администрации.

В те годы Петр Борисов давал уроки математики сыновьям иркутских купцов, чтобы прокормить себя и больного брата. В числе учеников оказался и юный Николай Белоголовый, будущий известный русский врач, друг Боткина, знакомый с Герценом, Огаревым, Салтыковым-Щедриным. Он лечил и описывал болезнь Тургенева, у него на руках умирал Некрасов.

Записки Белоголового полны величайшей признательности своим учителям-декабристам. Петр Борисов сыграл в судьбе мальчика особую роль, пристрастив его к природе и к естественным наукам. «По окончании уроков, - читаем в воспоминаниях Белоголового, - он, если день был хороший, тотчас же брал нас с собой на прогулку в лес. и для нас это составляло великое удовольствие: в лесу мы не столько резвились на просторе, сколько ловили бабочек и насекомых и несли их к Борисову, и он тут же определял зоологический вид добычи и старался поделиться с нами своими сведениями. Иногда он приводил нас к себе в свой крохотный домик, и тогда, лишь только мы переступали порог комнаты. несчастный брат его, никогда не снимавший с себя халата и не выходивший на воздух, порывисто вскакивал из-за переплетного станка и убегал в соседнюю комнату, так что мы никогда не видели его лица. В жилище Борисова нас всегда манила собранная им небольшая коллекция сибирских птиц и мелких животных, а также великое множество его собственных рисунков, за работой которых он просиживал все часы своих досугов. В этой страсти он находил для себя источник труда и наслаждения в своей однообразной и беспросветной жизни».

До крайности застенчивый, Петр Борисов старался ничем не выдать страданий и тоски, чтобы не огорчать больного брата и всех, кто оказывался тогда с ним рядом. Но не выдержал скрытых и мучительных напряжений. Однажды ночью, когда при свече он разбирал цветы, - сердце остановилось, голова его рухнула на стол, безжизненно опустились руки. В комнату вбежал Андрей, увидел, что произошло, в страхе и в отчаянии хотел было поджечь дом, а потом, подавленный безысходным горем, повесился - в той же комнате, заваленной цветами, гербариями, чучелами птиц.

«Каждый из них в отдельности, - писал о декабристах Н.А. Белоголовый, - и все вместе взятые - они были такими живыми образцами культуры, что естественным образом поднимали значение и достоинство ея в глазах всякого, кто с ними приходил в соприкосновение, и особенно в тех, в ком бродило смутное сознание чего-то лучшего в жизни, чем то животное прозябание и самоопошливание, какими отличалась жизнь тогдашнего провинциального захолустья».

Как обошлось время с Юшневским, Муравьевым, Борисовыми? молча думали Хороших и Казанцев (так они оба потом рассказывали мне), когда грузовая машина с надписью на борту «посевная», громыхая лопатами и ломами, неслась по старой байкальской дороге, оставляя за собой клубы пыли, - что сохранила сибирская сырая земля?

Грузовик въехал в Большую Разводную ранним утром, остановился у церкви. Хороших и Казанцев вошли в ворота и близко от ограды увидели могилу Алексея Петровича Юшневского. На могиле памятник с чугунной доской. «Мне хорошо» (слова покойного) - выбито на чугуне.

Копали долго. Горка земли вырастала у церковной ограды. Павел Павлович Хороших извлек из ямы бревна перекрытий, замерил глубину и нанес размеры раскопа на миллиметровую карту. И только опустившись до пояса, он почувствовал под ногами каменистее выпуклое основание.

- Гроб, наверное? - предположил Казанцев.

- Кирпичная кладка.

Долго долбили холодный грунт.

Они оказались на прочном каменном основании, и приходилось бить камень ломом, отбивать кирпич от кирпича, чтобы расчистить раскоп и копать дальше, отбрасывая лопатой на поверхность комья холодной земли. Хороших уже с головой скрылся в раскопе. когда лопата снова звякнула о каменный пол. Глубина была примерно 1,6 метра от поверхности. И опять спустили в яму ломы и стали долбить камень, который поддавался с трудом; связующий кирпичи раствор не уступал камню. В русских селениях так не хоронили - скорее всего, Мария Казимировна просила крестьян устроить глубокий склеп сообразно католическим традициям.

В каменном склепе на бревнах и на кирпичах стоял деревянный гроб с металлическими ручками. Гроб был обит зеленым глазетом так называют парчу с шелковой основой и золотым или серебряным стежком. Покойник лежал на подушке из черного шелка. Судя по всему, он был похоронен в черном сюртуке и в суконных клетчатых брюках, на ногах кожаные полvботинки. На шее Юшневского висел золотой крестик. Гроб плохо сохранился, и прах покойного переложили в новый.

Крестьяне прослышали о раскопках у церкви, набежали взрослые и дети, предлагали свои услуги, да только мешали копать, пришлось искать милиционера, чтобы оттеснить толпу от края могилы.

Второй раскапывали могилу Артамона Захаровича Муравьева.

Сдвинули в сторону сложенный из серого камня памятник с чугунной доской: «Здесь покоится прах Артамона Захаровича Муравьева. Сконч. 4 ноября 1846 года на 53 году рожд.». В письме М. К. Юшневской из Малой Разводной в Европейскую Россию проскользнуло упоминание о потайной нише. где якобы был установлен скульптурный бюст сына Муравьевых. В 1924 году историк Б. Г. Кубалов предложил вскрыть нишу. В ней обнаружили прекрасную гипсовую скульптуру работы неизвестного мастера первой четверти XIX века - головку юноши. Бюст передали в Иркутский художественный музей.

Под каменными плитами была черная земля с кусками разбитого кирпича и серого песчаника. Только на глубине 60 сантиметров от поверхности оказалось перекрытие из лиственничных бревен толщиной в двадцать пять - двадцать восемь сантиметров. Бревна подняли, сложили в сторонке и снова копать, то и дело натыкаясь лопатой на обломки красноrо кирпича.

- Передохнул бы ты, Пал Палыч, - сказал Казанцев.

- Странная могила ... Давай продолжать!

На глубине примерно 80 сантиметров оказалась подземная арка, сложенная из кирпичей, ребром к ребру. Впечатление было такое, что арка тоже прикрывала таинственный склеп. Разобрали кирпичи, снова застучали лопатами, пока не уткнулись во второе перекрытие - из бревен; они были потолще бревен верхнего перекрытия. Бревна хорошо сохранились, наверное, холод полутораметровой глубины предохранял их от гниения.

Под этим перекрытием обнаружился выложенный из кирпича склеп и на глубине два метра двадцать сантиметров на каменной кладке стоял деревянный гроб, тоже обитый светло-зеленым глазетом. На боковых досках гроба сохранилась надпись из наклеенных бумажных букв: «Святый боже...» - дальше не разобрать.

Подняли крышку гроба.

Вот записанный мною рассказ П.П. Хороших:

«Голова Артамона Захаровича Муравьева покоилась на небольшой шелковой подушечке. Лицо было укрыто сеткой из черных шелковых нитей, теперь уже истлевших. Все тело под оранжевой шелковой шалью, которая тоже плохо сохранилась. Его хоронили, как видно, в черном сюртуке и в ботфортах. На шее оказалась ладанка на плетеном шелковом шнурке. В ладанке золотой овальный медальон с прядью волос жены, сыновей? Тут же была и крошечная серебряная иконка с изображением Спасителя».

Рассказ А.И. Казанцева:

«Я увидел мумию, стянутую сухой черной кожей. На голове сохранились редкие русые волосы. Лицо чуть поросло щетиной, короткая бородка. О выражении лица я затрудняюсь что-нибудь сказать, но мне оно показалось спокойным и умиротворенным. Левое плечо покойника было переломано и потом срослось. Одна нога тоже была переломана. Эти детали окончательно подтвердили, что перед нами Артамон Захарович Муравьев: из литературы известно, что он однажды упал с экипажа и сломал ногу, а в другой раз руку ... Сомнений у меня не было».

Прах Муравьева тоже перенесли в новый гроб.

Напоследок предстояло раскопать могилу братьев Борисовых на запущенном сельском кладбище, где лебеда поднялась выше крестов. Хороших и Казанцев ходили из конца в конец холмистой земли, приподнимали кресты, стараясь разобрать стертые временем надписи, но могила не находилась, и тогда позвали на помощь разводнинских стариков - может быть, они наведут на след.

Старики кряхтели, задерживались то у одного холмика, то у другого, но наверняка сказать ничего не могли. Кто знает, где порешили крестьяне хоронить самоубийцу и брата самоубийцы - в церковной ограде не положено было, а здесь они затерялись среди прочих могил.

Хороших спросил стариков:

- В какой стороне самая старая часть кладбища?

- Однако, в той стороне, катару мы обошли.

- Может, крест с той могилы унесло в бурю?

- Отчего же ... Тут много крестов поломало.

И они шли дальше меж зеленых холмиков, приподнимая из бурьяна черные перекладины, но братья Борисовы, как в горемычной жизни своей, так и на деревенском кладбище, не хотели выделяться и остались меж разводнинских крестьян, уравненные сырою землей.

Археолог Хороших так и не нашел могилы братьев Борисовых, теперь она навеки скрылась в волнах Иркутского моря, где-то в местах, над которыми проносится белоснежная «Ракета», курсирующая на линии Иркутск - Лиственничное. Зимой, в январе или феврале, когда заливы водохранилища схватываются льдом, на той же акватории сидят по воскресным дням закутанные в тулупы рыболовы, долбят лунки, поддергивают лески с крючками: может быть, клюнет...

А два грузовика с гробами Муравьева и Юшневского в июле 1952 года прошли путь до Иркутска - там похоронили декабристов во второй раз.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Муравьёв Артамон Захарович.