© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Прекрасен наш союз...» » Муравьёв Михаил Николаевич.


Муравьёв Михаил Николаевич.

Сообщений 1 страница 10 из 18

1

МИХАИЛ НИКОЛАЕВИЧ МУРАВЬЁВ

(с 17.04.1865 гр., был известен как Муравьёв-Виленский)

(1.10.1796 - 29.08.1866).

Отставной подполковник.

Из дворян. Родился в Петербурге. Крещён 23.10.1796 в церкви Благовещения Пресвятой Богородицы.

Отец - общественный деятель, основатель Московского учебного заведения для колонновожатых генерал-майор Николай Николаевич Муравьёв (15.09.1768 - 20.08.1840, Москва, Новодевичий монастырь), мать - Александра Михайловна Мордвинова (30.05.1770 (или 1779) - 20.04.1809, Москва, Новодевичий монастырь).

Воспитывался с 1809 (или 1810) в Московском университете. В службу вступил колонновожатым - 23.12.1811, прапорщик свиты по квартирмейстерской части - 27.01.1812, прикомандирован к штабу 1 Западной армии - апрель 1812, переведён к штабу 5 гв. корпуса под командой вел. кн. Константина Павловича - 1.06.1812, назначен в распоряжение генерала Л.В. Беннигсена - 21.08, участник Отечественной войны 1812 и заграничных походов (Бородино - ранен на батарее Раевского), вернулся в войска в начале 1813 (Дрезден), подпоручик - 16.03.1813, переведён в Гвардии генеральный штаб - 1.08.1814, командирован на Кавказскую линию - 16.02.1815, поручик - 7.03.1816, штабс-капитан - 26.11.1817, капитан - 28.03.1820, переведён в квартирмейстерскую часть подполковником - 24.04.1820, уволен в отставку по состоянию здоровья - 13.11.1820. В 1826 за отцом, сестрой и женой состояло нераздельно имение в 400 душ в Рославльском уезде Смоленской губернии, которое заложено в Московском опекунском совете.

Член преддекабристской организации «Священная артель». Союза спасения (1817), Союза благоденствия (член Коренного совета), один из авторов его устава, участник Московского съезда 1821.

В отставке жил в имении Хорошково и Лозинцы Рославльского уезда Смоленской губернии. Узнав о восстании 14 декабря, выехал в Москву. Приказ об аресте - 27.12.1825, арестован в доме своей тёщи Н.Н. Шереметевой в Москве - 11.01.1826, доставлен в Петербург на главную гауптвахту - 15.01.1826, помещён в Военно-сухопутный госпиталь - 16.01.1826, переведён в Петропавловскую крепость в №20 бастиона Трубецкого - 17.01.1826 (к дню освобождения 2.06.1826, снова был в госпитале).

По высочайшему повелению освобождён с оправдательным аттестатом - 2.06.1826, в тот же день вместе с А.С. Грибоедовым представлялся Николаю I. Получил прогонные деньги - 8.07.1826.

Определён на службу с зачислением по армии - 8.07.1826, причислен к Министерству внутренних дел - 15.04.1827, витебский вице-губернатор, коллежский советник - 12.06.1827, могилёвский гражданский губернатор, статский советник - 15.09.1828, действительный статский советник - 5.01.1830, во время польского восстания 1830-1831 состоял при главнокомандующем Резервной армией гр. П.А. Толстом, гродненский гражданский губернатор - 9.08.1831, переименован в генерал-майоры - 18.12.1832, курский военный губернатор - 12.01.1835, директор Департамента податей и сборов - 12.05.1839, сенатор, тайный советник - 9.08.1842, управляющий Межевым корпусом на правах главного директора - 2.10.1842, переименован в генерал-лейтенанта - 21.05.1849, член Государственного совета - 1.01.1850, генерал от инфантерии - 26.08.1856, председатель Департамента уделов с оставлением в прежних должностях - 24.11.1856, министр государственных имуществ - 17.04.1857, член Комитета остзейских дел - 1.11.1857, член Главного комитета по крестьянскому делу - 19.02.1858, уволен от должности министра государственных имуществ - 1.01.1862, от должности председателя Департамента уделов - 29.11.1862, виленский, гродненский, ковенский и минский генерал-губернатор, командующий войсками Виленского военного округа, главный начальник Витебской и Могилёвской губерний - 1.05.1863, назначен шефом 101 пехотного Пермского полка - 9.07.1864, уволен от должности генерал-губернатора, возведён с потомством в графское достоинство - 17.04.1865.

Скончался в своём имении Сырец Лужского уезда, похоронен в Петербурге на Лазаревском кладбище Александро-Невской лавры.

Жена (с 26.8.1818) - Пелагея Васильевна Шереметева (8.05.1802 - 29.03.1871, СПб., Лазаревское кладбище Александро-Невской лавры), сестра жены декабриста И.Д. Якушкина.

Дети:

Николай (1820 - 1869), рязанский губернатор; женат на Людмиле Михайловне Позен (5.01.1822 – 22.05.1898);

Леонид (22.12.1821 - 13.04.1881, СПб., Лазаревское кладбище Александро-Невской лавры), герольдмейстер; женат первым браком на Елене Григорьевне Гежелинской (16.04.1830 – 2.01.1853), вторым - на Софье Николаевне Оржицкой (3.11.1835 – 26.02.1879, СПб., Лазаревское кладбище Александро-Невской лавры);

Василий (7.06.1824 - 13.04.1848, Иркутск, Знаменский монастырь);

Софья (15.09.1833 – 23.08.1880, СПб., Лазаревское кладбище Александро-Невской лавры), замужем за Сергеем Сергеевичем Шереметевым (12.02.1821 – 12.12.1884, Спб., Лазаревское кладбище Александро-Невской лавры).

Братья:

Александр (1.10.1792 - 18.12.1863, Москва, Новодевичий монастырь), отставной полковник Гвардии генерального штаба; жены: первая - с 29.09.1818 княжна Прасковья Михайловна Шаховская (22.08.1788 - 29.01.1835, Вятка, похоронена в Москве, в Симоновом монастыре); вторая - с 1841 её сестра княжна Марфа Михайловна (20.12.1799 - 25.02.1886).

Николай (известный как Муравьёв-Карский, 2.08.1794 - 18.10.1866, с. Скорняково, Задонского уезда Воронежской губернии, похоронен в Задонском монастыре), член Священной артели, генерал-адъютант, генерал от инфантерии; был дважды женат: с 22.04.1827 на Софье Фёдоровне Ахвердовой (7.05.1810 – 2.10.1830), вторым браком с 26.08.1834 на графине Наталье Григорьевне Чернышёвой (14.09.1806 - 25.02.1884 (или 1888), Москва, Новоспасский монастырь);

Андрей (30.04.1806 - 13.08.1874, Киев, Андреевская церковь), чиновник Синода, церковный писатель;

Сергей (14.04.1809 - 16 (или 13).08.1874, Москва, Новодевичий монастырь), женат с октября 1833 на Софье Ивановне Петрулевой (29.06.1811 – 4.04.1897).

Сестра - Софья (1804 - 1819), девица.


ВД. XX. С. 367-382. ГАРФ, ф. 48, оп. 1, д. 189.

2

Памяти графа Михаила Николаевича Муравьёва


Памяти графа Михаила Николаевича Муравьёва (Ко дню открытия ему памятника в г. Вильне 8 ноября 1898 г.). Издание Виленского уездного комитета попечительства о народной трезвости -  Вильна: Типография Окружного Штаба, 1898.


Жизнь и деятельность графа М.Н. Муравьёва до назначения Виленским генерал-губернатором


По Царской воле и любви русского народа к незабвенному графу Михаилу Николаевичу Муравьёву город Вильна украсился великолепным памятником.

Художник, создавший памятник, изобразил графа Михаила Николаевича исполненным величавого спокойствия. Он смотрит вдаль, прямо в глаза беспристрастного потомства и как бы озирает всю свою многотрудную государственную деятельность.

За свою энергичную деятельность в Северо-Западном крае, за те коренные изменения, какие Михаил Николаевич Муравьёв произвёл в нём относительно упрочения православно-русских начал, он бесспорно может быть отнесён к числу величайших людей в русской истории.

Уже при жизни своей, как всем известно, Михаил Николаевич Муравьёв приобрёл среди русского народа такую популярность за эту деятельность, какой раньше никто не приобретал, за исключением разве царственных особ. И не удивительно, потому что Михаил Николаевич Муравьёв своею деятельностью в Северо-Западном крае исполнил задушевные желания и осуществил политические взгляды всего истинно русского народа по отношению к этой окраине нашего государства.

Беспристрастная история уже давно разъяснила значение его великих заслуг и, вместе с народною к нему любовью, по словам нашего поэта Тютчева,

«На гробовой его покров,
Вместо всех венков, положила слова простые:
Не много было б у него врагов,
Когда бы не твои, Россия!»[1]


Хотя о Михаиле Николаевиче Муравьёве можно сказать, что он принадлежит к числу таких талантов, которые родятся, а не воспитываются, тем не менее окружавшая его с детства родная среда заронила в его душу те семена нравственного совершенства, которые высоко поставили его в потомстве и создали ему вековечную славу.

В среде своей талантливой семьи он воспринял глубокую православно-русскую религиозность, горячую, бескорыстную любовь к Престолу и Отечеству, неутомимую привычку к труду и высокие понятия о долге и чести.

Всё это вызывает сердечное желание оживить в памяти дорогие черты из жизни и деятельности графа Михаила Николаевича Муравьёва, как наиболее обрисовывающие его личность, так в особенности имеющие отношение к нашему русскому Северо-Западному краю.

Граф Михаил Николаевич Муравьёв родился в Петербурге 1 октября 1796 года. Отец его, в то время отставной капитан-лейтенант флота, состоял предводителем дворянства Лужского уезда и жил большею частью в своём имении - Сырец, проводя иногда со своею семьёю в Петербурге зимние месяцы. В одно из таких временных пребываний в столице у него родился третий сын, Михаил.

Детство Михаила Николаевича проходило сначала в имении родителей, среди сельской природы, а потом, с 1801 года, в Москве, куда переселился его отец по своим семейным обстоятельствам.

Первою руководительницею воспитания М. Н. и его братьев была мать, о которой он всегда вспоминал с благодарною памятью.

По смерти матери, воспитание М. Н. и его братьев, по необходимости и господствовавшему тогда обычаю, было поручено гувернёрам из французских эмигрантов, но главным руководителем воспитания и учителем всё-таки был их отец. Под руководством его начались первые уроки истории, математических и военных наук. Сам хороший математик и талантливый преподаватель, отец М. Н. обращал особенное внимание на эту отрасль знания.

Михаил Николаевич проявил особую талантливость в изучении математики и, не довольствуясь домашним её преподаванием, сблизился с несколькими студентами Московского университета, которые считались среди своих товарищей лучшими математиками.

Долгие зимние вечера М. Н. проводил со своими друзьями в занятиях математическими вычислениями. Такое увлечение ещё в детском почти возрасте точными науками дало практическое направление складу его ума и от исследования чисел повело к исследованию людей и явлений общественной жизни.

В 1809 году М. Н., имея 13 лет от роду, поступил в студенты Московского университета по физико-математическому факультету, а к концу 1810 года относится первый опыт его общественной деятельности. В это время им составлено было из студентов университета и молодых кандидатов «общество математиков», в котором сам М. Н. был вице-президентом и преподавал аналитическую и начертательную геометрию.

Наступление Отечественной войны прекратило мирную деятельность общества математиков. Молодёжь, составлявшая это общество, поступила в действующую армию, следуя примеру своего вице-президента, поступившего на службу в колонновожатые в декабре 1811 года. В этом звании М. Н. пробыл всего один месяц и был произведён по особому экзамену в прапорщики свиты Его Величества по квартирмейстерской части. М. Н. настолько выдавался своими познаниями, что, несмотря на свои юные годы, был назначен экзаменатором при Главном штабе.

Отечественная война застала М. Н. в составе 5 гвардейского корпуса в г. Свенцянах. Далее, М. Н. участвовал в отступлении нашей армии и в знаменитой Бородинской битве. В самый разгар этой битвы он был тяжело ранен в ногу и спасся от неизбежной смерти, благодаря счастливым случайностям. С большим трудом раненый М. Н. достиг Москвы. Несмотря на сильное истощение от тяжёлого похода и на опасную рану, Михаил Николаевич и в этом положении проявил необыкновенную твёрдость духа и практическую находчивость: зная, что братья, находившиеся вместе с ним при армии, будут отыскивать его, он просил на пути надписывать своё имя на избах, в которых останавливался. Эти руководящие знаки помогли братьям отыскать его и принять меры для спасения его жизни.

После произведённой в Москве операции М. Н. был отправлен братьями, в сопровождении преданного ему врача и домашней прислуги, в Нижний Новгород, куда ранее отправился его отец для формирования ополчения. Окружённый попечениями родной семьи, М. Н. быстро оправился и в начале 1813 г. был опять в действующей армии, а в августе того же года принимал участие в трёхдневном сражении под Дрезденом. Вскоре затем М. Н. был командирован с донесениями в Россию и уже более не принимал участия в последовавших военных событиях, завершившихся взятием Парижа.

После этого М. Н. поселился, по месту своей службы, в Петербурге и вёл уединённую жизнь, посвящая свободное время самообразованию и научным трудам. В период времени 1816-1817 г.г. он составил руководство под названием: «Измерение высот посредством барометрических наблюдений», предназначавшееся им для преподавания в Московском учебном заведении для колонновожатых, которое образовалось по окончании Отечественной войны из основанного им общества математиков, В 1818 г. М. Н. был уже семьянином. 26 августа этого года состоялось бракосочетание его с дочерью гвардии капитан-поручика Пелагеею Васильевной Шереметевой.

Желая заняться сельским хозяйством в имении своей жены, М. Н. просил уволить его в отставку; но начальство удержало его на службе. Вместо отставки он получил временный отпуск и вскоре возвратился к своим занятиям в училище колонновожатых.

Хотя в 1820 году, для удержания М. Н. на службе, его произвели в чин капитана гвардейского генерального штаба, а затем в подполковники свиты Его Величества по квартирмейстерской части, но всё-таки М. Н. возобновил свою просьбу об отставке, на этот раз подкреплённую ходатайством его отца, и был уволен от службы в ноябре 1820 года.

По выходе в отставку, М. Н. поселился со своей молодой женой в её имении, селе Лазицах, Смоленской губернии, в 50 верстах от г. Рославля, и ревностно занялся сельским хозяйством. Мирная деятельность его по улучшению своего благосостояния была прервана, когда Смоленскую губернию постиг сильный голод. В это время М. Н. пришлось заботиться не о своём хозяйстве, а о голодающих крестьянах. Прежде всего он занялся обеспечением продовольствия для крестьян своего имения: для этого при своём винокуренном заводе устроил мирскую столовую, в которой ежедневно получало горячую пищу по 150 человек и более; приходилось кормить крестьян и других имений, собиравшихся в Лазицах целыми толпами.

Более двадцати тысяч рублей своих денег М. Н. истратил на продовольствие голодающего населения. Кроме того, он обратил внимание и на другие местности губернии, также страдавшие от недостатка продовольствия; он собирал местных дворян, убедил их действовать в этом важном деле единодушно; по его примеру и убеждению дворяне не жалели своих средств для поддержки населения и испросили у правительства денежную помощь для той же цели в размере 50000 рублей; на призыв Михаила Николаевича о помощи голодающему населению Смоленской губернии откликнулись дворяне Московской губернии и прислали щедрые пожертвования. Правительство также обратило особенное внимание на Смоленскую губернию и командировало сенатора Мёртвого для принятия мер по обеспечению крестьян на дальнейшее время. Этот сановник приписывал успех своих действий главным образом помощи молодого помещика Муравьёва и высказывал ему особенное уважение.

В июле месяце 1826 года М. Н. Муравьёв вновь поступил на службу с прежним чином подполковника, но не получил особого назначения. Пользуясь свободным временем, М. Н. в течение этого года привёл в порядок свои заметки о гражданском управлении губерниями, которые он составил во время пребывания в деревне. Это время было хорошею школою для М. Н.: ему тогда приходилось входить в сношение с различными правительственными учреждениями губернии и с лицами разных сословий; его в одинаковой степени интересовали и администрация, и суд, и учебное дело; от его проницательного ума не укрылось всё то, что требовало исправления. Из этих заметок М. Н. составил записку и представил её Государю Императору Николаю Павловичу. Привыкший к порядку и строгий к самому себе, М. Н. Муравьёв признаёт необходимость строгого отношения ко всем и заканчивает свою записку такими словами: «никакие строгие, но справедливые меры не страшны для народа; они гибельны для законопреступников, но приятны массе людей, сохранивших добрые правила и желающих блага общего».

В этих словах и всей вообще записке, обнаруживающей глубокое знание многих потребностей государства, вырисовывается и сам будущий великий администратор. Записка М. Н. Муравьёва удостоилась Высочайшего внимания и личной благодарности Государя Императора.

Достоверно известно, что многие недостатки в административных и судебных учреждениях были исправлены в царствование Императора Николая Павловича, благодаря этой записке М.Н. Муравьёва; насколько же М. Н. был дальновиден и сведущ даже в учебной части, можно, например, видеть из того, что в этой же записке он указывает на необходимость учреждения ремесленных училищ, а это дело и в настоящее время составляет предмет особой заботливости правительства.

Записка М. Н. доставила ему известность знатока в гражданском управлении.

Министр финансов поспешил привлечь его на службу в своё ведомство и в 1827 году назначил вице-губернатором в г. Витебск. В то время вице-губернаторы назначались министерством финансов, при чём М. Н. по чинопроизводству был переименован в коллежские советники.

Отправляясь к месту своего нового назначения, в мало знакомый ему край, М.Н. Муравьёв считал необходимым ознакомиться с его историею, разноплемённым населением, его бытом и религиею, для чего собрал всё то, что написано было по этим вопросам. В особенности его заинтересовало сочинение Бантыш-Каменского «О возникшей в Польше унии». Оно выяснило ему всю жизнь русского народа в Северо-Западном крае, все бедствия и неправды, которые пришлось перенести ему под польским господством, всю его многострадальную судьбу.

Сам М. Н., уже будучи Виленским генерал-губернатором, говорил, что, живя в Витебске, читал с любопытством эту дельную и полезную книгу, познакомившую его с минувшими судьбами Православной церкви в Западной России.

Спустя год с небольшим своей службы в Витебске, М.Н. Муравьёв был назначен (в сентябре 1828 г.) Могилёвским гражданским губернатором и произведён в статские советники. В Могилёвскую губернию М. Н. явился опытным знатоком края и не менее опытным администратором. Уже в Витебске, присмотревшись к гражданскому управлению, он видел, что все должности заняты не русскими людьми, а местными уроженцами из польской шляхты, для которых, чем хуже шло управление, чем больше было неудовольствия от такого управления, тем было лучше, потому что большинство из них считали Россию и русское правительство своим врагом, и вредить такому врагу признавалось дозволенным всякими средствами и способами.

Странное и непонятное, как кажется, сопоставление: чиновник русского правительства и вместе с тем его враг? Эта несообразность разъяснится, при чтении очерка истории Северо-Западного края и характера воспитания польской шляхты, в дальнейшем описании деятельности графа М.Н. Муравьёва. Такой же и вообще подобный порядок нашёл М. Н. и в Могилёвской губернии, которая была вверена его управлению.

Для каждого честного человека ясно, что должен был испытывать М.Н. Муравьёв, как горячий патриот, при виде этой печальной картины губернского управления.

Всё, что мог исправить М.Н. Муравьёв своею властью, как губернатор, было исправлено. Но таким временным исправлением не могло окончиться дело улучшения губернского управления: под его бдительным надзором все делали своё дело честнее и добросовестнее в интересах государства и народной массы; но кто мог поручиться, что и при другом губернаторе будет такой же порядок?

А между тем М.Н. Муравьёв далеко смотрел в будущее и, в своей деятельности для полного слияния вверенной ему губернии и вообще всего Северо-Западного края с коренной Россией, находил препятствия, превышавшие его губернаторскую власть. Например, в Могилёвской и других губерниях Северо-Западного края действовали не общие для всей Российской империи законы, а Литовский Статут. Этот сборник законов был составлен в Литве при существовании полного господства шляхты или польских дворян. Всё в нём только в пользу шляхты, а простой народ, значит русский народ, - это «хлоп»[2], даже «быдло»[3] - рабочий скот.

Далее, мог ли быть терпим в Русском государстве такой сборник законов, как Литовский Статут, если он, напр., жителей внутренних губерний Империи называл «чужеземцами» и «заграничниками».

Наконец, могло ли быть терпимым воспитание местного юношества в духе ненависти и вражды ко всему русскому? А Виленский университет, в котором проповедовалась самая ослеплённая ненависть к русскому народу?

Это тем печальнее, что все школы и университет содержались на кровные русские деньги.

Всё это не укрылось от М.Н. Муравьёва, всё он оценил, но не мог исправить и уничтожить своею властью.

Вот почему М.Н. Муравьёв, в своём всеподданнейшем отчёте по управлению губернией, с честностью и прямотою истинного слуги царского и преданного сына отечества, раскрыл всё это зло и решительно настаивал на его уничтожении.

Занимал должность Могилёвского губернатора, М.Н. Муравьёв оказал и другую важную услугу своему Отечеству.

В Варшаве в это время (1831 г.) произошло восстание поляков против России. Волнение стало охватывать и поляков Северо-Западного края, проникло и в Могилёвскую губернию. В своей губернии М. Н. быстро уничтожил решительными мерами все попытки к восстанию, но другие губернии Северо-Западного края охвачены были восстанием. Михаил Николаевич Муравьёв очутился таким образом в местности военных действий. И в своём гражданском звании и чине он сумел показать в это время, что в нём не угасли способности опытного офицера генерального штаба. Он в самое короткое время устроил тайное наблюдение за всеми подозрительными. лицами и учреждениями, напр. р.-католическими монастырями, в которых часто скрывали оружие.

Его наблюдения простирались не на одну только Могилёвскую губернию, а на весь Западный край. Отовсюду собирались к нему важные сведения, он знал, на кого можно положиться, кому пригрозить. Всё это увеличивало знакомство его с краем, со многими лицами и, вместе с тем, помогло ему оказать важные услуги правительству при усмирении польского восстания. Все эти сведения М. Н. сообщал графу Толстому, который был послан для восстановления порядка в Северо-Западном крае. Граф Толстой увидел, какого важного помощника послала ему судьба в лице М.Н. Муравьёва, вызвал его в Витебск, где тогда находился его штаб, и назначил его при штабе для особых поручений.

Чрез несколько времени на Михаила Николаевича возложено было заведование военно-полицейскою и квартирмейстерской частью и, вместе с этим, восстановление законного порядка и управления в Северо-Западном крае, уничтоженного поляками-повстанцами.

Михаил Николаевич Муравьёв объездил почти весь Северо-Западный край, уничтожал временные правительства, устроенные повстанцами, и подвергал арестованию главных зачинщиков мятежа. Ответственность за сохранение порядка он возложил на помещиков, приказав объявить им, что они «отвечают своим лицом и благосостоянием за всякое неустройство и допущение злонамеренного беспорядка».

К участникам мятежа он отнёсся милостиво и спокойно и этим облегчил участь многих; простых же людей-крестьян, помещичью дворню и мелкую шляхту, которые были увлечены в мятеж помещиками, он отпускал по домам без суда.

Такими мерами Михаил Николаевич Муравьёв восстановил спокойствие на всём пространстве Северо-Западного края.

По окончании возложенных поручений при армии, М Н. прибыл в Петербург и представился Государю Императору Николаю Павловичу.

Для полного ознакомления Государя с событиями, происходившими в Северо-Западном крае, М. Н. представил доклад под заглавием: «Записка о ходе мятежа в губерниях, от Польши возвращённых, и о причинах столь быстрого развития оного, извлечённых из сведений, почерпнутых на месте происшествия, и Подлинных допросов». В этой записке М.Н. Муравьёв прямо называет зачинщиками смуты польское дворянство и католическое духовенство и заканчивает её убеждением в необходимости изменить порядок управления, «чтобы решительными мерами, при благоразумном применении, упрочить моральное и политическое присоединение края сего к России».

Дальнейшая служба графа М.Н. Муравьёва в Северо-Западном крае продолжалась в г. Гродно в должности губернатора (с конца августа 1831 г. до начала января 1835 г.). С 1835 года он покинул Северо-Западный край и продолжал свою служебную деятельность сначала губернатором в г. Курске (1835-1839 г.г.), а потом в Петербурге управляющим межевым корпусом (назначен в 1842 г.), департаментом уделов (назначен в 1856 г.) и, наконец, к этим должностям присоединилось назначение министром государственных имуществ (1857 г.). В 1861 году М. Н. Муравьёв, по болезни, сложил с себя управление министерством государственных имуществ, а в 1862 г. вышел на время в отставку.

Отставка графа М.Н. Муравьёва недолго продолжалась: Провидению угодно было ещё раз выдвинуть этого человека на поприще государственной деятельности и притом выдвинуть его в момент важных событий, совершавшихся в нашем Северо-Западном крае. Эти события имеют тесную связь с историческою судьбою Северо-Западного края.

3

Краткий обзор главных исторических событий Северо-Западного края

Наш Северо-Западный край - губернии Минская, Могилёвская, Витебская, Гродненская, Виленская и Ковенская - край русский с древних времён и по своему населению и по принадлежности к Русскому государству. Весь этот край, кроме небольшой части Виленской губернии и почти всей Ковенской, населяют белорусы. Со времён великого князя русского Владимира Святого он составлял достояние русских князей. Во время разделения Руси на уделы, или части, здесь образовалось много небольших княжеств. Междоусобные войны между удельными князьями, а потом нашествие татар ослабили эти княжества и облегчили литовцам их завоевание.

Литовские князья - Миндовг, Гедимин, Ольгерд и Витовт почти без войны овладели всем этим краем и образовали большое Русско-Литовское княжество.

Русским его можно называть не потому только, что русский народ почти в десять раз превосходил числом литовцев, но по всему складу его жизни. Сами литовцы, сначала князья и вельможи, а потом мало-помалу и простой народ становились русскими по вере, языку, законам, управлению и образу жизни. Мирное соединение литовского народа с русским прекратил князь Ягайло-Яков. Он женился (в 1386 г.) на польской королеве Ядвиге и соединил Литву с Польшею. Ягайло сам отрёкся от своей православной веры, православного имени (в католичестве Владислав), крестил оставшихся в язычестве литовцев в католическую веру и стал теснить своих православных подданных.

С этого времени русскому православному народу стало жить тяжелее под литовским господством.

Но особенно положение православно-русского народа стало поистине тяжёлым, когда последний король из потомства Ягайлы Сигизмунд II Август соединил Литву с Польшею в одно государство на сейме в городе Люблине (1569 г.). Часть русских земель совсем отошла к Польше, а в остальных поляки стали вводить свои порядки.

Польские паны и шляхта целыми потоками устремились в русские области. Русско-литовские крестьяне были обращены в крепостных и вскоре сделались полною собственностью панов, «хлопами»[2], «быдлом»[3]. Они были обложены тяжёлыми налогами, работою и всякими оброками. Законы польские отдавали крестьян в полную власть пана; даже за убийство «хлопа»[2] пан почти совсем не подвергался наказанию.

Заодно с панами-шляхтой действовало и р.-католическое духовенство, в особенности католические монахи иезуиты.

Чтобы лишить православно-русский народ его защитников, иезуиты стали опутывать православных дворян и обращать их в католичество. Мало-помалу русские вельможи и дворяне становились настоящими поляками сначала по языку и образу жизни, а потом и по вере.

Для обращения в католичество простого западнорусского народа, свято хранившего отцовскую православную веру, иезуиты придумали церковную унию, или соединение православной церкви с католическою. Они убедили нескольких православных епископов и Киевского митрополита признать главою церкви Римского папу. На соборе в городе Бресте (1596 г.) уния была торжественно объявлена иезуитами и изменниками епископами. После этого насилием и неправдами обращали православных в унию, отнимали у них церкви, закрывали русские школы, изгоняли священников. Таким путём укоренялась уния среди православно-русского народа. Часть этого народа не вынесла тяжёлых и жестоких гонений и стала «униатами».

Несмотря на это, Литовское государство всё-таки продолжало быть русским. Повсюду слышалась русская речь, повсюду совершалось церковно-православная служба; сами князья все законы и всякие распоряжения писали на русском языке.

И теперь ещё красуются в Вильне памятники благочестивого усердия литовских православных князей, вельмож и простого народа к православной вере. Пречистинский собор, Троицкий и Святодуховский монастыри, Пятницкая и Николаевская церкви насчитывают многие сотни лет своего существования и красноречиво свидетельствуют о первоначальном господстве православия в столице Литвы. А сколько православных храмов теперь уже не существует в нашем Северо-Западном крае? Около двадцати церквей уничтожено врагами русской народности и веры только в Вильне. Народ долго хранил в своей памяти те места, где они находились; напоминают о существовании их старинные названия виленских улиц: Покровская, Преображенская, Спасская, Пречистинская и др.

Кто хочет видеть своими глазами, на каком языке обращались к своему народу литовские князья, тот может пойти в Виленский музей древностей и посмотреть на целый ряд их грамот. Все они лежат под стеклом, с старинными печатями и княжескими подписями. Не мало там и печатных книг на славянском и русском языках. Печатали их в Вильне и в других местах нашего края. Там же, рядом с музеем, в архиве для разбора древних актов ещё более всяких грамот, судебных приговоров, описей и т. п. И всё это писано на русском языке.

Не задумается ли всякий при виде этих груд русского письма, почему это так было, и не скажет ли прямо: потому, что русский язык всем был понятен и все на нём говорили.

Войдите в музей и посмотрите на надгробный камень, который стоит при входе в него. На нём прочитаете имя и фамилию знатного русского православного человека, род которого стал теперь католическим. Обо всём этом пишет история: читайте её и вы узнаете много такого, что раскроет вам глаза и научит узнавать, кто друг простого народа и кто враг. Любите русскую школу: она из слепого сделает зрячим и покажет всем прямую дорогу.

Послушайте и посмотрите, как и теперь говорит в своих семьях наш сельский народ. Давно навязывают ему всякими неправдами польский язык; но и теперь по всему нашему краю слышится белорусская речь, - родная сестра русской, московской. Трудно вырвать из сердца родное слово, и белорус-католик по вере - всё же русский по своему языку!

Западно-русский народ в своей тяжкой доле находил постоянное заступничество у Русских государей. Многие из них воевали с Литвой и Польшей и отнимали русские земли.

Наконец, великая Императрица Екатерина II освободила русский народ от польской неволи.

По трём разделам Польши все области бывшего Литовско-Русского государства - Белоруссия, Волынь, Подолия и Литва, коренные русские области, присоединены были к России. В её царствование, из них образовано было несколько губерний; введено русское управление, облегчена участь крестьян, воспрещено католическому духовенству оскорблять и обращать насильно униатов в католичество. Тогда же униаты целыми десятками тысяч стали возвращаться к православию - вере своих предков.

Другие земли Польши по этим разделам получила отчасти Австрия, но большая часть коренных польских земель с столицею Варшавою достались Пруссии.

Со времени падения своего государства, поляки не переставали думать, какими средствами его восстановить в тех пределах, которые занимала Польша до первого раздела, т. е. с Белоруссиею, Волынью, Подолиею, Литвою и даже Малороссиею, хотя эта последняя область перешла к России задолго до 1772 года. Вожди поляков вели своё дело очень ловко. Им удалось уверить Императора Павла I, что весь Западный край, т. е. возвращённые от Польши родовые русские области, имеет преобладающее польское население и привык к прежнему польскому управлению. В своём презрении к простому крестьянскому русскому населению польские паны не считали его народом, давая название народа только панам, шляхте, ксендзам.

Тогда этот край недавно ещё был присоединён к России; правительство знало его не так, как теперь; поэтому Император согласился отменить в нём русское управление, введённое его матерью Императрицею Екатериною Великою, и распорядился ввести прежние польские порядки и законы.

Ещё искуснее в этом же деле действовали поляки в царствование Императора Александра I. Все средства для этого они считали хорошими и законными; обманывали великодушное доверие русских государей и даже их высокую дружбу. Так, например, поступал польский вельможа князь Адам Чарторыйский. Свою молодость он провёл в столице Русского государства, Петербурге; в это время он приобрёл расположение и любовь великого князя Александра Павловича, когда он ещё был наследником Престола. Чарторыйский постоянно рассказывал великому князю о бедствиях Польши, растрогал его чувствительную душу и достиг того, что великий князь стал высказывать желание облегчить участь поляков, по вступлении своём на Престол. Как же отблагодарил Чарторыйский великодушного Государя Александра I?

Он обманул его высокое доверие и не мало причинил зла Западно-Русскому краю и народу. Дело вот в чём: Император Александр I, образовав в своей империи министерство народного просвещения, назначил Чарторыйского попечителем Виленского учебного округа, т. е. поручил ему заботиться о просвещении всего Северо-Западного края. И вот каким образом он просвещал народ: на русские деньги открывал школы и велел учить в них на польском языке; Виленскую иезуитскую академию сделал университетом, в котором учили также по-польски. Но этого мало: в школах, основанных Чарторыйским во всём русском Северо-Западном крае, и в Виленском университете открыто учили ненавидеть Россию, считать её утеснительницею польского народа.

А кто кого теснил - русские поляков или наоборот? На это ответит здравый смысл каждого: почти все губернаторы в Северо-Западном крае, все чиновники в судах, канцеляриях, управлениях, учителя - все и везде были поляки. Только простой народ, русские крестьяне, были в неволе у помещиков, платили им деньги, телом и душою исполняли всякую «панщину»[4], т. е. всё то, что требовали паны-помещики. Работали на панов и в будни и в праздники, потому что для пана крестьянская вера была «хлопская»[5] вера, а крестьянский праздник - «хлопский[5] праздник». Едва, бывало, урвёт бедный человек какой нибудь день для своей работы - смотришь панские экономы и войты[6] гонят на панскую «толоку»[7], на «шарварки»[8]; выгоняют подводы возить панский хлеб и всякое добро, запроданное в купеческие амбары и склады.

Не даром бедный народ, припоминая свою тяжёлую работу и долю, пел с великого горя:

У недзельку спозаранку
У все звоны звоняць, -
Экономы з бизунами
На панщину гоняць и т. д.[9]


Несли крестьяне на панский двор свою живность - кур, гусей и другую птицу, несли холст, яйца; пряли по ночам бабы панскую пряжу; по праздникам собирали и сушили для пана грибы и ягоды. И кормил, и поил пана простой народ, а всё-таки не был для него человеком. Для пана человеком был тот, кого он мог называть паном. А разве бедный мужик в ободранной сермяге, с одною коровою на три двора, мог называться паном и, значит, человеком? Он был панский «подданный» с своим телом, душою и добром, своею женою и детьми…

Ещё лучше расскажут это старые люди. Они сами пробовали панскую ласку на своей горемычной спине…

Далее, почему внушалась такая нелюбовь к России и чем виновата была она пред Польшею? Даже польские историки говорят, что Польша погибла от своих внутренних беспорядков, от своеволия и буйства шляхты и панов.

«Ни границы, ни соседи, а наш внутренний разлад довёл нас до падения государственного существования… Польша пала вследствие отсутствия крепкой монархической власти и развития буйного и неукротимого шляхетства в ущерб народа. Польша пала от анархии». Так говорит поляк - профессор Краковского университета Бобржинский, а его даже поляки не могут заподозрить в несправедливости.

Теперь вернёмся к тому, как учили в школах смотреть на Польшу.

Как у опытного регента стройно поёт хор, так под искусною рукою Чарторыйского пели, т. е. учили в школах его учителя. По их рассказам, поляки - это первый народ в мире по уму, храбрости, великодушию и другим душевным качествам; Польша для всего народа - райская страна; под мудрыми польскими законами народ блаженствовал и т. д. Всё это слушала молодёжь и верила, как Божьему слову.

Для чего же всё это делалось? А для того, во-первых, чтобы подготовить молодых людей к давно задуманному делу, т. е. к восстановлению Польши; во-вторых, чтобы показать сначала русскому правительству, а потом и всему свету, что Северо-Западный край - польский край и всё в нём польское.

Наиболее помогали Чарторыйскому в этом деле ксендзы и вообще р.-католическое духовенство. При каждом удобном случае, - а их тысячи - внушалось ксендзами польским матерям, что следует им говорить своим детям, чему учить и верить.

Тогда же католическое духовенство с особенным старанием и хитростью старалось совращать русский народ из унии и даже православия в католическую веру.

В это время Чарторыйский и все его приспешники старались уничтожить следы всего старого русского в крае. Чарторыйский, например, ложно представил Императору Александру I, будто Пречистинская митрополитальная церковь в Вильне находится в таком состоянии, что ежеминутно может разрушиться, а потому выпросил разрешение употребить стены её на постройку анатомического театра. Старались также уничтожать старинные памятники русского письма, и много их погибло ради польских целей.

Итак, все действия Чарторыйского и большей части польских панов клонилась к тому, чтобы возбудить всех против России для восстановления «ойчизны»[10] - Польши.

Ждали только благоприятного случая, чтобы поднять восстание.

Победы французского императора Наполеона I показались самым удобным временем. Целыми толпами поляки стали поступать к нему на службу. Верно служили они Наполеону, умирали за него на полях битв и всё ждали. Наполеон же манил поляков надеждами, чтобы угрозою польского восстания не допустить Россию помогать его врагам. Наконец, Наполеон исполнил отчасти своё обещание. Победив Пруссию, он отнял у неё польские провинции, которые достались ей после раздела Польши, и устроил из них Варшавское герцогство. Тогда поляки ещё ревностнее стали помогать Наполеону и в 1812 году, когда он совершил нашествие на Россию, вместе с ним опустошали наше государство и истребляли священные предметы.

Но велика милость Божия к России! Полумиллионная армия Наполеона исчезла, как дым, а сам Наполеон, как простой беглец, поспешно ускакал во Францию. Русские войска победоносно прошли всю Европу и взяли Париж. Наполеон же, лишённый престола, печально окончил дни свои на пустынном острове далёкого моря.

Как же поступил с поляками, забывшими свою присягу в верности, великодушный Государь Александр I? Он успокоил трепещущих поляков, ожидавших строгого возмездия, и простил все их вины. Мало этого: Император Александр I осыпал их новыми милостями. Получив (1815 г.) в своё владение большую часть тех земель, которые составляли Варшавское герцогство, он образовал из них царство Польское. Этому новому своему владению Император Александр I дал такое устройство, какого ни один государь не давал завоёванной стране. Поляки в своём Царстве Польском получили свой сенат, сейм, войско и всё вообще отдельное управление. Милости Императора Александра I к Царству Польскому были так необыкновенны, что тогда уже некоторые государи Европы говорили ему, что поляки не поймут его благодеяний и заплатят неблагодарностью.

И действительно, спустя три года поляки стали волноваться и требовать присоединения к Царству Польскому тех областей, которые достались России при разделе Польши, т. е. Белоруссии, Волыни, Подолии и Литвы. Понятно, что они постоянно получали отказ, потому что исполнение их желаний было бы восстановлением Польши. Тогда поляки стали составлять тайные общества, возбуждали всех против России и, таким образом, подготовляли восстание.

В 1831 году, уже в царствование Императора Николая I, восстание произошло во всём Царстве Польском и проникло в Северо-Западный край. Усмирив восстание, Император Николай I, как опасную игрушку, отнял у поляков те особые права, которыми они не умели пользоваться, и ввёл такое же управление и законы, как в других частях России.

В манифесте своём Император Николай I даровал «полное и совершенное прощение тем подданным Царства Польского, кои возвратились к долгу повиновения», при чём было объявлено, что «никто из них не будет, ни ныне, ни впредь, подвергаем суду и преследуем за поступки за всё время бывших в Царстве Польском смятений». Особенную же милость показал Император Николай I западно-русским крестьянам, которые во время восстания сохранили искреннюю верность правительству. За несколько лет до польского восстания, чтобы избавить крестьян-униатов от притеснений католического управления, Император учредил особое управление для униатов, - униатскую духовную коллегию.

Сами униаты давно уже возвращались к вере своих предков, православной вере, тысячами и сотнями тысяч, а по усмирении польского восстания весь западнорусский народ торжественно соединился с православною церковью (1839 г.).

Таким образом разорвались путы, которые держали русский народ во власти католического духовенства многие годы, и явилась единая вера с Царём и всем русским народом. Вслед за этим Император Николай I, для защиты крестьян от помещиков, издал «инвентарные положения». Этим законом определены были крестьянские повинности и работы на помещиков.

Император Николай I простил поляков и забыл их вину, но польские паны не забыли своей «справы»[11]. Самые важные зачинщики восстания 1831 года бежали за границу и там стаж готовить новую смуту. В числе бежавших был и Адам Чарторыйский. Он поселился во французской столице, Париже, и оттуда стал заправлять этим безбожным делом. Несколько раз он посылал бунтовать поляков ещё при Государе Николае I, но его посланцы попадались в руки правительства и получали достойное наказание.

Особенно же Чарторыйский и его сообщники из поляков, как заграничные, так и жившие в России, усилили свою пропаганду к началу 60-х годов. В это время на престоле был кроткий и особенно великодушный Император Александр II. Он задумал великое дело - освободить крестьян от крепостной зависимости. Эту милость к народу Государь решил начать с нашего Северо-Западного края и предложил самим помещикам обдумать, как лучше всё это устроить. Польские помещики увидели большую опасность для своих планов в этой царской милости к народу. Они увидели, что освобождение совсем вырвет крестьян из польских рук и ещё более привяжет освобождённый народ к Царю и Отечеству. Вот поэтому паны-помещики старались помешать Царской воле и изменить её по своему.

Государь выразил желание, чтобы крестьяне были наделены землёю, а для своего управления избирали разных должностных лиц из своей же среды. Польские же помещики предлагали освободить крестьян без земли, начальниками волостей назначить помещиков, отдать в их руки суд над крестьянами; одним словом - они хотели держать русских и литовских крестьян по прежнему в своей власти.

Далее, великодушный Император Александр II, одинаково милостивый ко всем своим подданным, решил даровать новые права полякам, жившим в Царстве Польском, чтобы окончательно примирить их с Россией. Он учредил в Польше особый государственный совет и отдал вообще в руки самих поляков всё управление, кроме военного.

Как же теперь ответили поляки на милость Царя? Любовью и преданностью? - Нет. Поляки никогда не умели ценить милостей русских государей! Надеясь на бесконечную доброту и уступчивость Императора Александра II, они дерзко стали требовать присоединения к Царству Польскому и коренных русских земель: Белоруссии, Волыни, Подолии, Литвы, Киева, т. е. восстановления Польши, которую сами же паны-шляхта безумно погубили. Начались в Польше, а потом и в Северо-Западном крае приготовления к мятежу: ксендзы в костёлах призывали народ против русского правительства; по улицам ходили процессии с пением мятежных гимнов; производились покушения на жизнь высокопоставленных лиц, русских офицеров и чиновников; по всей Польше и Западным губерниям разъезжали польские «пани»[12] и собирали деньги на повстанье.

«Народный ржонд»[13] - так называлось самозваное правительство, устроенное в Варшаве - рассылал своих кинжальщиков для убийства тех, кто не хотел помогать мятежу. А за этим начался открытый мятеж. Шайки поляков напали на спящих русских солдат ночью с 10 на 11 января 1863 г., думая перебить безоружных.

В Польше и Западном крае появились повстанческие шайки; они укрывались в лесах от царских войск, но свирепствовали против мирных жителей. Сотни верных царских слуг потерпели мученическую кончину от рук мятежников. В числе их были православные священники, чиновники, отставные солдаты и простые крестьяне. Вечная память добрым страдальцам за Русскую землю!

Не станем в подробности описывать эти печальные события: они всем более или менее известны, а правдивые о них рассказы каждый может найти во многих книгах.

В это тяжёлое для нашего края время Император Александр II призвал М.Н. Муравьёва для усмирения в нём мятежа и восстановления порядка.

4

Деятельность графа Михаила Николаевича Муравьёва, как генерал-губернатора Северо-Западного края

По выходе в отставку, Михаил Николаевич Муравьёв жил в Петербурге частным человеком. О нём в это время как бы все забыли. А между тем в это время восстание в Северо-Западном крае всё более и более разгоралось. В Литве в это время был генерал-губернатором Владимир Иванович Назимов, человек в высшей степени честный, благородный, но слишком добрый и мягкий, - а потому не предпринимал энергичных мер к подавлению восстания. Впрочем, он, вследствие расстроенного здоровья, скоро подал в отставку; отставка была принята, и место его занял Михаил Николаевич Муравьёв.

Назначение Михаила Николаевича на пост Виленского генерал-губернатора, по словам одного из ближайших его родственников, совершилось так: брат Михаила Николаевича Андрей Николаевич, служивший в Азиатском департаменте, 23-го апреля 1863 года отправился к директору этого департамента Николаю Павловичу Игнатьеву, чтобы взять отпуск в Киев. Будучи в весьма хороших отношениях с Николаем Павловичем Игнатьевым, они разговорились между собою о бедственном состоянии дел в Северо-Западном крае. Во время этого разговора Андрей Николаевич, между прочим, заметил, что если бы брата его Михаила Николаевича послать туда, то мятеж скоро был бы усмирён, так как Михаил Николаевич хорошо знает этот край по личному опыту.

Игнатьев, зная ум, силу воли и энергию М.Н. Муравьёва, вполне согласился с Андреем Николаевичем, но при этом спросил его: «Скажите, пожалуйста, как же сделать, чтобы вашему брату вручить управление Литвою, - ведь он, если ему предложить это, не согласится». Андрей Николаевич поспешил ответить на это так: «Правда, брат не согласится принять управление Литвою, если ему предложено будет каким-нибудь министром, но есть другой способ для этого, и он не откажется: пусть сам Государь пришлёт к нему фельдъегеря и скажет ему: „Муравьёв! Отечество в опасности, спасай его нам, как честный человек и верный сын Отечества“.»

Между тем, как происходил этот разговор, к Н.П. Игнатьеву явился курьер с требованием его к канцлеру Горчакову с бумагами, которые немедленно нужно везти к Государю Императору. Николай Павлович стал собираться и укладывать нужные бумаги в портфель. Андрей Николаевич Муравьёв начал прощаться с Игнатьевым и при этом сказал ему: «Вот ценная минута, воспользуйтесь ею и предложите брата канцлеру». Они расстались.

Николай Павлович Игнатьев, действительно, как теперь известно, воспользовался этою минутою: он сказал Горчакову о Михаиле Николаевиче Муравьёве, а тот Государю. 28-го апреля 1863 года Михаил Николаевич был приглашён к Государю Императору, где ему было объявлено, что он назначается генерал-губернатором в г. Вильну с неограниченною властью для прекращения восстания.

Поблагодарив Государя за оказанную честь и доверие, Михаил Николаевич, по выходе из дворца, стал немедленно собираться в путь.

1-го мая последовало официальное объявление о назначении Михаила Николаевича Муравьёва на новую должность, а 12-го мая М. Н., помолившись в Казанском соборе и приложившись к чудотворной иконе Казанской Божией Матери, находящейся в сём соборе, выехал по железной дороге в г. Вильну.

«Провожавших М. Н., говорит очевидец, было множество: сочувствие к нему было большое, на него были устремлены взоры всех, на него все надеялись».

14 мая, в 7 часов пополудни, Михаил Николаевич прибыл в Вильну и остановился во дворце. На следующий день утром съездил в Духовский монастырь поклониться Святым Виленским мученикам, а оттуда заехал к известному иерарху православной русской церкви, митрополиту Иосифу Семашке, у которого пробыл около часу.

По возвращении от митрополита, М. Н. сделал общий приём военным и гражданским чиновникам. Он весьма ласково приветствовал военных и благодарил их от имени Государя за труды и верность Престолу и Отечеству; но с строгою и сильною речью обратился к гражданским властям, из которых громадное большинство были поляки. Он напомнил им об их обязанностях, высказал свой взгляд на управление и требовал, чтобы все лица, несогласные с его взглядами на дело, немедленно выходили в отставку.

После приёма военных и гражданских чинов, М.Н. Муравьёв принял православное духовенство; к нему он так же ласково отнёсся, как и к военным, и обещал им полную поддержку как нравственную, так и материальную.

На третий день своего приезда, т. е. 16-го мая, М. Н. принял католическое духовенство. Оно явилось к нему вместе со своим епископом Красинским. Михаил Николаевич и католическому духовенству, как и к гражданским чиновникам, обратился с строгою и сильною речью, которую закончил следующими словами: «Я буду милостив и справедлив к честным людям, но строг и беспощаден к тому, кто будет уличён в крамоле. Ни знатность происхождения, ни сан, ни связи, ничто не спасёт крамольника от заслуженного наказания».

«Общее впечатление, произведённое генерал-губернатором при приёме, говорит очевидец, было самое сильное. Все видели пред собою человека твёрдого и проницательного; тут уже не приходилось шутить и надо было переходить или в тот или в другой лагерь».

С прибытием М.Н. Муравьёва в г. Вильну, началась кипучая деятельность: все стали работать, начиная от мелкого чиновника и кончая самим генерал-губернатором.

Михаил Николаевич вставал в 6 часов утра; в 7 часов садился за работу и продолжал заниматься без перерыва до 5 часов вечера; в 5 ч. обедал; три часа отдыхал, а затем в 8 часов вечера снова садился за работу и не отрывался от неё до часу ночи.

Первые дни своего пребывания в Вильне М.Н. Муравьёв посвятил заботам об улучшении состояния войск, находившихся в пределах Северо-Западного края. Прежде всего он улучшил их материальное положение, потом постарался поднять их упавший дух и затем правильно распределил их по губерниям и уездам, для скорейшего уничтожения бродивших мятежных шаек. По словам очевидцев, войска с первых же дней приезда Михаила Николаевича Муравьёва в Вильну, привязались к нему в высшей степени, особенно гвардейцы, и готовы были идти на всё.

После этого М.Н. Муравьёв, с целью скорейшего подавления восстания, издал так называемую полицейскую инструкцию. Суть её в следующем:

Военное положение вводилось по всему Северо-Западному краю.

Устраивались сельские караулы по деревням и сёлам, для надзора за проезжающими и для ограждения жителей от нападения мятежников.

Приказывалось в три дня обезоружить всех помещиков, шляхтичей, ксендзов и католических монахов.

Предписывалось войскам разыскивать и истреблять мятежные шайки.

На имения помещиков, духовных лиц и монастырей, содействующих прямо или косвенно мятежу, налагается секвестр и самые хозяева предаются военному суду.

Обнародовав свою военно-полицейскую инструкцию, Михаил Николаевич занялся рассмотрением виновности тех лиц, которые арестованы были ещё при Назимове и подвергались суду. Немедленно приказал постановить приговоры и привести в исполнение.

Во второй месяц своего пребывания в Вильне, Михаил Николаевич Муравьёв занялся рассмотрением просьб тех служащих лиц польского происхождения, которые ещё при Назимове изъявили желание выйти в отставку.

Дело вот в чём: в начале мая 1863 года большая часть мировых посредников и предводителей дворянства из поляков, а также масса чиновников-поляков, служивших в разных ведомствах, подали прошения об отставке.

В этих просьбах было употреблено много дерзких выражений против русского правительства. Цель подачи прошения была, конечно, одна: усилить смуту.

Назимов был испуган этим общим заговором чиновников, оставлявших службу, а потому, оставил эти просьбы без разрешения. Но Михаил Николаевич Муравьёв, рассмотрев эти просьбы и зная настоящую цель этой манифестации, ответил на неё по-своему; он немедленно отрешил от должностей всех подавших прошения, а тех из них, которые употребили дерзкие выражения в своих просьбах, или были замечены в тайных заговорах против правительства, приказал арестовать и предать военному суду.

Меры, принятые против чиновников, произвели всеобщий страх. Чиновники-поляки десятками стали являться к Михаилу Николаевичу Муравьёву и просить прощения. Многие из прощённых чиновников сделались очень преданными правительству и энергично содействовали усмирению восстания.

В то же время Михаил Николаевич Муравьёв сделал воззвание ко всем мятежникам, призывая их смириться и просить прощения. Мера эта имела выдающийся успех: мятежники тысячами стали являться из лесов. Им всё было прощено. С них брали только, так называемую, очистительную присягу и затем водворяли на прежних местах.

Благодаря такого рода энергичной деятельности М.Н. Муравьёва, а также быстрому уничтожению шаек и поимки важных преступников, мятеж стал быстро утихать, а к ноябрю и совсем утих.

Между тем о действиях Михаила Николаевича Муравьёва и его необыкновенной энергии сделалось известным всей России. Имя его, как великого человека, стало повторяться миллионами уст русского народа, и портреты его появились в сотнях тысяч домов и преимущественно простого народа. Посылались со всех концов России благодарственные адреса с приложением ценных подарков. Первый благодарственный адрес был прислан из Москвы, от знаменитого русского иерарха, митрополита Филарета, с приложением дорогой иконы Архистратига Михаила. Глубоко тронули Михаила Николаевича эти адресы, особенно первый. Относительно этого адреса он сам говорит в оставленных им записках: «Адрес митрополита Филарета был для меня небесным даром; он поддержал нравственные силы мои и укрепил в борьбе с крамолою».

В тоже время о деятельности М.Н. Муравьёва сделалось известным и за границею. Но там его деятельность представлена была в страшно искажённом виде: там он, благодаря польским выселенцам и польским газетам, очерчен был мрачными красками и изображён каким-то чудовищем, человеком с демоническою натурою, которая только и жаждет крови. По этому поводу из-за границы приехало много иностранных агентов, чтобы воочию убедиться в справедливости тех рассказов, которые распространены по Западной Европе о Михаиле Николаевиче Муравьёве. В числе прибывших, между прочим, особенно замечательны были два лица: корреспондент английского журнала «Daily News»[14] Дей и член английского парламента О’Брейн. Последний приехал с своим секретарём. Г-ну О’Брейну дано было от английского парламента официальное поручение подробно исследовать, что делается в Северо-Западном крае России.

Иностранные агенты жили по несколько месяцев в Северо-Западном крае. Всё видели и всё изучали, и, по возвращении на родину, поместили целый ряд статей, в которых восторженно отзывались о Михаиле Николаевиче Муравьёве и деятельность его представили одною из мудрых во внутренней политике государства.

Между тем приближался конец 1863 года. Край был совершенно усмирён, и по нем мог ездить всякий, не подвергаясь нападению, о чём Михаил Николаевич донёс Государю, и при этом просил уволить его от должности по расстроенному здоровью.

На своё донесение Михаил Николаевич Муравьёв удостоился получить Высочайший рескрипт, в котором Государь благодарил его за усмирение мятежа и просил его остаться ещё на несколько времени генерал-губернатором Северо-Западного края. Исполняя волю Государя Императора, Михаил Николаевич согласился. С этого времени он занялся внутренним устройством Северо-Западного края, в смысле упрочения в нём православно-русских начал.

Приступая к внутреннему переустройству Северо-Западного края, Михаил Николаевич Муравьёв, прежде всего, обратил внимание на присутственные места, именно: на служащих. Так как в это время в присутственных местах много было свободных вакансий, то он вызвал из внутренней России множество опытных чиновников и вручил им разные должности.

Затем Михаил Николаевич Муравьёв занялся обеспечением крестьян.

В начале 1863 года низший земледельческий класс в крае состоял, главным образом, из бывших помещичьих крестьян, освобождённых от крепостной зависимости манифестом 19 февраля 1861 года, и государственных крестьян.

Первые представляли собою бедную, тёмную, забитую и угнетённую народную массу, в большинстве случаев обездоленную польскими помещиками в отношении земельных наделов. Дело устройства помещичьих крестьян было поручено здесь, как и везде, мировым посредникам, которые избирались местным дворянством из своей среды.

Мировые посредники губерний Западного края, помимо того, что преследовали - главным образом - интересы помещиков, действовали ещё как агенты подготовлявшегося мятежа (1863 г.), возбуждая крестьян против русского правительства. Впоследствии, напр., оказалось, что крестьянам отводились совсем не те земли, которыми они пользовались раньше, и в значительно меньшем количестве; было не мало и таких случаев, что крестьян совсем лишали земли, назначали им непосильную барщину, а во многих местах, пользуясь темнотой народной массы, помещики сохранили крепостное право в течение двух лет и после 19 февраля 1861 года.

Все эти действия помещиков объяснялись крестьянам, как действия по распоряжению русского правительства. Когда же самоволие помещиков доходило до крайних пределов, и крестьяне, несмотря на свою забитость, поднимали голос, помещики, поддерживаемые мировыми посредниками, доносили кому следует, что крестьяне бунтуют, требуя немедленно для усмирения бунта войско, которое, конечно, высылалось и делало своё дело…

Мировые посредники и помещики до того запутали крестьянский вопрос, что Виленский генерал-губернатор Назимов, при первом появлении в Гродненской губернии вооружённых мятежников, вошёл к Государю с особой запиской, в которой указывал на необходимость немедленно прекратить обязательные отношения крестьян к помещикам, чрез замену этих отношений определённым денежным оброком. На это ходатайство последовал Высочайший указ (1-го марта 1863 г.), которым прекращались обязательные отношения между помещиками и поселёнными на их землях временно-обязанными крестьянами посредством выкупа сими последними земель их надела, с содействием правительства, по губерниям: Виленской, Ковенской, Гродненской и Минской, а также в Динабургском (ныне Двинском), Дриссенском, Люцинском и Режицком уездах Витебской губернии.

Но положение дел неожиданно осложнилось в сильной степени тем обстоятельством, что большинство мировых посредников и уездных предводителей дворянства, подготовив дело восстания, просили генерал-губернатора уволить их от службы. В своих прошениях они говорили, что не могут больше служить русскому правительству, которое само возмущает крестьян против помещиков, что в результате нужно ожидать всеобщей резни и т. д.

Неизвестно, какой оборот это дело приняло бы, если бы не был назначен в Вильну генерал-губернатором Северо-Западного края М.Н. Муравьёв, который, явившись к месту назначения, сумел быстро разобраться в запутанных делах вверенного ему края, и, в силу данной ему власти, повёл дело умело и энергично. Он сразу увидел, что польский мятеж есть затея польских панов: если в польских мятежнических бандах попадались крестьяне, то они, большею частью, были принуждены к тому силою или склонены обещанием больших материальных выгод; но в общем народная масса относилась к мятежу безучастно, была предана русскому правительству, радовалась поражению русскими войсками мятежников и, по мере возможности, содействовала уничтожению мятежников. Он увидел также, что главная сила в крае заключается именно в этой народной массе, которая была забита, угнетена и крайне обижена помещиками на счёт земельных наделов. Необходимо было, поэтому, пойти на помощь крестьянам и, прежде всего, устроить их на счёт земли.

И Михаил Николаевич Муравьёв взялся за это дело. Он распорядился всех мировых посредников и уездных предводителей дворянства, подавших прошения об увольнении, немедленно отрешить от должности; должности же мировых посредников он распорядился даже совсем на время закрыть. Спустя три месяца после своего назначения в Вильну, М.Н. Муравьёв учредил особые поверочные комиссии из чиновников русского происхождения, которым дано было право переделывать незаконно составленные уставные грамоты, возвращать несправедливо отнятые от крестьян земли, наделять безземельных крестьян, делать переоценку оброков, согласно с действительною стоимостью участков и проч.

Такие действия М.Н. Муравьёва по крестьянскому вопросу, в связи с другими его действиями и распоряжениями в крае, произвели сильный страх среди польских помещиков и вызвали открытые нападки на образ его действий по крестьянским делам, в виду чего он счёл нужным лично представить Государю записку, в которой разъяснялись некоторые вопросы, касавшиеся устройства вверенного ему края. Со взглядом М.Н. Муравьёва по крестьянскому вопросу нельзя было по существу не согласиться, и Государь одобрил план его деятельности, так что и дальнейшие действия в области этого вопроса шли по пути указанному графом Муравьёвым.

Положение государственных крестьян, ко времени прибытия графа М.Н Муравьёва в Вильну, было несколько лучше по сравнению с бывшими помещичьими, хотя в общем положение это нужно признать неудовлетворительным: государственные крестьяне, разбросанные небольшими посёлками среди помещичьих владений, мало чем отличались от бывших помещичьих крестьян, по степени развития своего самосознания, и даже подчинялись польскому влиянию, так как управляющими их были обыкновенно поляки, равно как и ближайшие к ним административные лица были тоже польского происхождения.

Все государственные крестьяне, с учреждением в России в 1837 году министерства государственных имуществ, были представлены в заведование этого министерства, которое первым делом позаботилось дать начало самостоятельному развитию крестьянского хозяйства на казённых землях; с этою целью министерство предприняло люстрацию казённых земель и перевод крестьян на оброчное положение, в ущерб даже казённым интересам.

Меры эти проводились министерством настолько энергично, что к 1847 году все государственные крестьяне были переведены на оброк.

Со вступлением на престол Императора Александра II, после Севастопольской кампании, когда государственная казна была сильно истощена, министерство государственных имуществ должно было изыскивать средства, для увеличения государственных доходов, и с этою целью, между прочим, решило увеличить оброк государственных крестьян. Для этого в западных губерниях России оказалось нужным произвести поверочную люстрацию, которая была закончена только через пять лет (1863 г.) и поставила крестьян по сравнению с прежним временем в весьма невыгодные условия.

Дело в том, что самые люстрационные работы производились большею частью чиновниками из поляков, которые, подготовляя мятеж 1863 года, действовали пристрастно по отношению к крестьянам, с целью подорвать в них уважение и преданность к России. Многие из этих чиновников, оказавшихся, по исследованию графа М.Н. Муравьёва, деятельными участниками мятежа, были удалены от должностей, а многие и совсем удалены из края. Для исправления же их работ, были составлены новые люстрационные комиссии из лиц русского происхождения, которые должны были исправить крестьянские наделы.

Рядом с устройством в западных губерниях помещичьих и государственных крестьян М.Н. Муравьёв, для усиления в крае русского землевладельческого класса, положил начало водворению здесь русских поселенцев.

В записке, поданной Государю 14 мая 1864 года, он говорит, что, в интересах усмирения мятежа и умиротворения края, необходимо заселять его русскими, в том числе и старообрядцами, а также отводить землю отставным солдатам, которых помещики изгоняют из селений. Для русских поселенцев предполагалось отводить как казённые, так и особенно конфискованные и секвестрованные имения, а также земли, оставшиеся после выселения в центральные губернии России неблагонадёжных в политическом отношении лиц с их семействами из непривилегированного сословия.

После Высочайшего одобрения и утверждения этой записки Михаил Николаевич Муравьёв исходатайствовал для русских поселенцев некоторые льготы по отношению разных повинностей.

Так, русские поселенцы в Северо-Западном крае в течение трёх лет освобождались от платежа оброка за земли и от всех других повинностей, даже от рекрутской. Русским переселенцам отводились преимущественно земли, оставшиеся после выселения неблагонадёжных семейств, а из казённых и других свободных земель (конфискованные и секвестрованные) отводились только пограничные с Царством Польским да в лесах, где были гнёзда мятежников.

Непродолжительность службы М.Н. Муравьёва в Северо-Западном крае была причиною того, что вопрос о поселенцах не мог осуществиться в тех широких размерах, в каких он предполагал.

Далее, М.Н. Муравьёв обратил внимание на состояние православия в Северо-Западном крае.

Прежде всего он улучшил материальное состояние лиц православного духовенства, как главных проводников русских начал среди польско-католического населения. Для этой цели он исходатайствовал у правительства на содержание духовенства ежегодной прибавки четыреста тысяч рублей. Кроме того, наделил их достаточным количеством земли и приказал построить для духовных лиц казённые помещения.

Затем, для поднятия православия, М.Н. Муравьёв исходатайствовал у правительства огромную сумму денег на приведение в более благолепный вид православных храмов в Северо-Западном крае, которые, как известно, до 1863 года находились в самом печальном положении, тогда как костёлы блистали своею внешностью.

Приступая к обновлению православных храмов в Северо-Западном крае, Михаил Николаевич начал с города Вильны. В этом городе он поправил и обновил четыре храма, именно:

Пречистинский собор. Это, как известно, один из древнейших православных храмов в г. Вильне. Храм этот построен Ольгердом (в православии Алексеем) в 1346 году, где он и сам похоронен. В 1609 году храм этот был отнят у православных и отдан униатам. В 1800 году в нём прекращено было богослужение и самый храм обращён был в хлебный магазин, а потом - по ходатайству польского магната Адама Чарторыйского - в анатомический театр, и наконец - в еврейскую кузницу.

В настоящее время этот храм, благодаря М.Н. Муравьёву, представляет один из величественных храмов в Северо-Западном крае.

Пятницкую церковь. Эта церковь основана первою супругою Ольгерда Мариею Васильевною в 1345 году. Она тоже была отнята у православных и находилась в развалинах.

Николаевскую церковь. Это самая древнейшая из православных церквей в Вильне: она уже была при Гедимине, т. е. в 1316 году.

Кафедральный Николаевский собор.

В других городах Северо-Западного края, а также в сёлах и деревнях Михаил Николаевич Муравьёв много воздвигнул новых храмов и массу старых ремонтировал. К сему времени, между прочим, относится восстановление при церквах древних православных братств и попечительств.

После этого Михаил Николаевич Муравьёв обратил внимание на народное образование, на школы. Зная хорошо, что школа после религии имеет громадное значение в деле упрочения православно-русских начал в Северо-Западном крае, М.Н. Муравьёв совершенно преобразовал её: из польской сделал русскую. Прежде всего вырвал учебные заведения из рук католического духовенства. Затем уволил (с пенсиями, впрочем) от службы в учебных заведениях всех преподавателей польской национальности и сделал распоряжение, чтобы во всех заведениях шло преподавание исключительно на русском языке, не исключая и Закона Божия, а также, чтобы и вся переписка шла на русском языке. Особенно же душевное внимание он обращал на образование и воспитание крестьян; при его щедрой денежной поддержке и указаниям, учебным начальством открыт целый ряд народных училищ даже в самых глухих углах Северо-Западного края. Таким образом положено было крепкое начало народного развития в духе православной веры и любви к Царю и Отечеству.

Вслед за этим М.Н. Муравьёв обратил внимание на книги и брошюры и другие предметы, распространённые среди народа. Оказалось, что большинство их имело целью пропаганду в чисто польско-латинском духе. Поэтому Михаил Николаевич Муравьёв распорядился выписать для распространения в народе Северо-Западного края десятки тысяч православных молитвенников, для православных, и учебников для школ, написанных в русском духе, картин духовного содержания, портретов Государя Императора и Государыни Императрицы и т. п.

Независимо от этого, Михаил Николаевич Муравьёв обратил внимание на самую внешность городов Северо-Западного края; так, между прочим, он приказал во всех городах Северо-Западного края уничтожить все вывески на польском языке, заменив их русскими надписями; запретил говорить по-польски в присутственных и общественных местах, и в тоже время распорядился, чтобы в магазинах счета велись на русском языке.

Все эти распоряжения, несмотря на свою, по-видимому, маловажность, имели громадное значение: они, по справедливому замечанию одного писателя, укрепили в сознании народа, в массе населения, православно-русские начала, силу русской власти и преобладание русских начал.

И действительно, благодаря вышеозначенным распоряжениям Михаила Николаевича Муравьёва, Северо-Западный край менее чем в два года из польско-латинского сделался православно-русским.

Но непомерные труды и заботы сильно расстроили здоровье Михаила Николаевича Муравьёва: он всё чаще и чаще стал подвергаться болезненным припадкам (он страдал астмою), а потому снова решился просить об отставке. Государь согласился (это было в конце марта 1865 года), но просил указать достойного себе преемника. Михаил Николаевич Муравьёв указал на К.П. Кауфмана, который и заступил его место.

После оставления должности Генерал-губернатора Северо-Западного края, Михаил Николаевич Муравьёв не долго жил: в ночь на 29-ое августа 1866 г. он скончался.

О последних днях жизни Михаила Николаевича Муравьёва передают следующее. 26-го августа 1866 года М. Н. Муравьёв выехал из Петербурга в свою деревню Сырец, для освящения храма, построенного им на собственные средства в память воинов, павших при усмирении польского восстания 1863 года. 28-го было торжественное освящение церкви; М. Н. Муравьёв был в церкви, горячо молился и благодарил Бога за благополучное окончание возложенного на него Высочайшею властью дела в Северо-Западном крае. После обеда сам вместе с семейством посадил вокруг вновь освящённого храма несколько деревьев в воспоминание освящения его. В 5 часов принимал служебные доклады, положил резолюции, и распорядился, чтобы на другой день, т. е. 29 августа, ехать в Петербург. Проводя вечер в семействе до 12 часов ночи, М. Н. Муравьёв чувствовал себя совершенно здоровым и лёг спать; но ему уже не суждено было встать: он отошёл в вечность.

Здесь представлена сотая доля того, что совершил Михаил Николаевич Муравьёв в течение своей жизни на пользу Государства. Но уже из этого краткого очерка жизни и деятельности графа М.Н. Муравьёва видно, что ему пришлось жить в тяжёлое для нашего Северо-Западного края время.

Прежде всего, не малым бедствием для края было нашествие Наполеона, внёсшего в него беспорядок, смуту, разорение. Затем край волнует тайная латино-польская крамола и два открытые восстания, сопровождавшиеся дымом пожаров, потоками крови, жестокостью не щадившею даже братьев. Бедствия эти ближайшим образом обрушивались на простой народ: горели его сёла, деревни, истреблялись посевы, потоптанные мятежниками и правительственными войсками, гибло народное хозяйство, гибли молодые рабочие силы, увлекаемые в мятеж силою, обманом и угрозами.

Не лучше для народа было и в короткое мирное время под духовным гнётом ксёндза, пугавшего страхом ада, и под крепостным игом пана, считавшего своего хлопа[2] вещью, «быдлом»[3].

Даже и после того, как его озарил луч свободы, он, освобождённый, не переставал быть рабом своего пана, не желавшего примириться с новым положением вещей. Весь этот злой вихрь бедствий и насилий, окутывавший в то время жизнь западнорусского крестьянина, вносил с собою непроглядную тьму невежества: без русской грамоты (за небольшим исключением), без опытных русских руководителей народ не имел ясного представления о своём племенном происхождении, и только что выведенный из унии, он не знал, как и где молиться, у кого искать защиты. Видя вокруг себя чиновников поляков, слыша всюду польскую речь, он в простоте души думал, что продолжается та же Польша, три века владычества которой оставили самый мрачный след в его памяти.

Но явился в этот многострадальный русский край Михаил Николаевич Муравьёв, и стих вихрь, наступила тишина, началась новая жизнь для сельского населения. Михаил Николаевич любил народ и знал его, проведя в деревне первые, самые впечатлительные годы детства. Как мы видели, он не раз проявлял свою любовь, будучи смоленским помещиком, Могилёвским, Гродненским губернатором и, наконец, начальником всего края. Грозный к мятежникам из панов и шляхты, он был снисходителен к увлечённым ими крестьянам: им посылались увещания, призывавшие к мирным занятиям; все, приносившие повинную, получали полное прощение, а помогавшие в открытии мятежных шаек - щедро награждались.

Вместе с тем, восстанавливая в крае попранные русские начала, он устраивал быт крестьян согласно с новыми русскими законоположениями, освобождавшими народ от барщины и открывавшими права гражданства. Эти положения имели самое благотворное влияние на прежнего забитого «хлопа»[2], сообщая ему сознание человеческого достоинства и чувство самостоятельной свободной жизни, как залог дальнейшего развития. Благодаря заботам начальника края, заблестели в нём восьмиконечные кресты на новых православных храмах, а русские чиновники, русская школа и книга разъяснили народу его русское происхождение и послужили ручательством, что здешний край будет таким же русским, каким он был до польского владычества.

Признательный за все эти благодеяния, западнорусский простой народ, ещё в бытность М.Н. Муравьёва в Вильне, начал по деревням и сёлам устраивать часовни и храмы в честь Архистратига Михаила, имя которого носил облагодетельствовавший их начальник края, а когда началась подписка на памятник ему, то в общую сумму постоянно текли крестьянские трудовые копейки, слагавшиеся в тысячи рублей.

Теперь памятник готов, и спадшее с него ныне покрывало делает его доступным для созерцания и поучения нам и последующим поколениям.

Простой русский человек, кто бы ты ни был, белорус, или литвин, православный, или католик! Тебе Господь Бог дал ум, способный ценить и понимать, что для тебя делается, вложил в тебя сердце, способное чувствовать благодеяния. И ты должен понимать, что во всём твоём печальном прошлом для тебя нет благодетелей выше русских венценосных Государей и поставленных ими высших начальников. Между ними первое место в твоей памяти должен занимать граф Михаил Николаевич Муравьёв, со времени управления которого началась твоя новая жизнь. Поспеши же теперь к воздвигнутому ему памятнику! Смотря на него, ты припомнишь, что слыхал о графе М. Н. Муравьёве от старых людей и что вычитал из книжек, припомнишь и многому научишься. Он всю жизнь был верным слугою Царю и Отечеству, не щадя для них трудов, сил и здоровья. Выше всего для него была любовь к родине, закон, порядок, верность долгу и принятой присяге. О том же напоминает его памятник и западнорусскому народу, призывая всех русских подданных к верности Престолу, к свободному труду, основою которого служит разумная и трезвая жизнь…

Вспомнив всё это, обратись сердцем к Богу и скажи: «Вечная память русским почившим Государям и незабвенному графу Михаилу Николаевичу Муравьёву!»

Теперь же, когда правительственною властью все образованные люди нашего края призываются содействовать народному благосостоянию путём развития просвещения и трезвости, когда явились чайные, читальни, ты, простой человек, особенно должен помнить сердечные заботы о тебе Правительства, и, полный благодарного и радостного чувства, из глубины души воскликнуть:

Боже, Царя храни!
Сильный, Державный,
Царствуй на славу, на славу нам!


Примечания

1. Ф.И. Тютчев. На гробовой его покров.

2. польск. chłop - холоп.

3. польск. bydło - общее название животных семейства полорогих.

4. польск. pańszczyzna - феодальная повинность.

5. польск. chłopska - холопская.

6. польск. wójt - начальник местной администрации.

7. польск. tłoka, белор. талака - совместная работа, добровольная в своей основе, взаимопомощь.

8. польск. szarwark, белор. шарваркі - повинность, заключающаяся в постройке и ремонте дорог, мостов, имений.

9. белор. У нядзельку з пазаранку
Ва ўсе званы звоняць, -
Эканомы з бізунамі
На паншчыну гоняць и г. д.

-
В воскресенье спозаранку
Во все колокола звонят, -
Экономы с кнутами
На панщину гонят и т. д.

10. польск. Ojczyzna - Отчизна.

11. польск. sprawa - дело.

12. польск. pani - вежливое обращение к женщине.

13. польск. Rząd Narodowy - Народное Правительство.

14. англ. "Daily News" - «Ежедневные новости».

5

О происхождении прозвища Михаила Муравьёва

Александр Федута

В истории многие видные государственные деятели остаются не только под именем, но и под прозвищем, которое не всегда совпадает с официозной их репутацией. Классическим примером такой посмертной судьбы является граф Михаил Николаевич Муравьев-­Виленский, совершивший блистательную государственную карьеру, увенчанную общественным признанием: подписи под поздравительным адресом М.Н. Муравьеву по инициативе дочери председателя Комитета Министров, графини Антонины Дмитриевны Блудовой, собирались в высших эшелонах российской власти - причем несмотря на его явную оппозиционность официальному курсу правительства, - а телеграммы с поздравлениями шли буквально со всей России.

В защиту Муравьева, против его оппонентов, выступали лучшие поэты Империи - Федор Иванович Тютчев и Петр Андреевич Вяземский. После его смерти в «усмиренной» им Вильне был открыт музей и поставлен памятник. Однако все эти почести, в глазах их инициаторов - вполне заслуженные, оказались перечеркнуты в истории клеймом «Вешателя». Это связано было с легендой о вступлении М.Н. Муравьева в должность гродненского губернатора. Вот как излагает ее современник Муравьева, бесспорно, информированный, однако не беспристрастный князь Петр Владимирович Долгоруков, политический эмигрант, генеалог и историк правящей элиты Российской империи: «Он после взятия Варшавы (в 1831 г. - А.Ф.) назначен был военным губернатором в Гродно, и тут его природная свирепость, подстрекаемая желанием угодить Николаю, превратила его в лютого тирана несчастных поляков. Только что приехав в Гродно, он узнал, что один из тамошних жителей спросил у одного из чиновников: “Наш новый губернатор родня ли моему бывшему знакомому, Сергею Муравьеву-­Апостолу, который был повешен в 1826 году?”. Муравьев вскипел гневом (кажется, было не из-­за чего) и воскликнул: “Скажите этому ляху, что я не из тех Муравьевых, которые были повешены, а из тех, которые вешают!”».

Очерк П.В. Долгорукова был впервые опубликован в его бюллетене «Будущность» (1860. № 5. 25 декабря. С. 35–40; 1861. № 6. 15 января. С. 43-45). В 1864 г. он выпущен с дополнениями брошюрой в Лондоне. Нет сомнения в том, что именно с подачи Долгорукова могла получить хождение столь развернутая версия появления рядом с фамилией бывшего гродненского губернатора прозвища «Вешатель». Это прозвище употребляет уже Александр Иванович Герцен в 1859 году, обращаясь к полякам: «Неужели вам не приходило на мысль, читая Пушкина, Лермонтова, Гоголя, что, кроме официальной, правительственной России, есть другая, что, кроме Муравьева, который вешает, есть Муравьевы, которых вешают». И в последующем редактор «Колокола», не стесняясь в выражениях, бичует тогдашнего министра и будущего «литовского проконсула», но самой употребительной характеристикой остается все та же («Муравьевы, которые вешают») и ее различные вариации. Однако ни один из его оппонентов из проправительственного лагеря (Петр Александрович Валуев, Николай Алексеевич и Дмитрий Алексеевич Милютины, Александр Аркадьевич Суворов-­Рымникский и др.) в известных нам эго­текстах не употребляет прозвища «Вешатель».

Версия происхождения прозвища, изложенная П.В. Долгоруковым, однако, на наш взгляд, может быть апокрифичной. По сути, у Муравьева, заступавшего на пост гродненского губернатора, не было никакой необходимости демонстрировать свою «свирепость» таким диким образом. Несмотря на то что по следствию о движении декабристов проходили многие его близкие друзья и родственники, сам Михаил Муравьев покинул ряды тайного общества еще в 1821 году, при этом на волне противостояния Павлу Ивановичу Пестелю. Кроме того, обеление Михаила Николаевича в глазах императора никак не было связано с необходимостью отречения от родственных и дружеских связей: того же не требовали, например, от брата Пестеля и иных продолжавших службу родственников декабристов. Напротив, семейный клан Муравьевых был чрезвычайно дружным; в этом отношении показательны наблюдения одного из видных современных исследователей декабризма, П.В. Ильина:

«Сам Муравьев занял на следствии четкую и бескомпромиссную позицию, от которой не отступил до конца расследования. Описывая собственное участие в тайном обществе, Муравьев настаивал на своем кратковременном “заблуждении”, утверждал, что занятия общества ограничивались распространением “добрых нравов” и просвещения, что после 1821 г. никакими сведениями о тайном обществе он не располагал и в действиях его не участвовал. […] С помощью своих ответов Михаил Муравьев оказал вполне определенное воздействие на членов Комитета; этому способствовали и показания его родственников, состоявших в тайном обществе». То есть Михаил Муравьев вряд ли выбрался бы из следственной паутины, если бы не дружная позиция его родни. Вместе с тем, на наш взгляд, мы имеем дело со случаем, когда, как говорят, «дыма без огня не бывает».

Свет на происхождение «легенды о Вешателе» проливает небольшой фрагмент из критической заметки декабриста А.Е. Розена «Заметка барона Андрея Евгеньевича Розена, декабриста, относительно жизнеописания графа Михаила Николаевича Муравьева и его автобиографии, напечатанной в “Русской Старине” в конце прошедшего и в начале наступившего 1883 года». Заметка посвящена пояснению истории противостояния «муравьевского клана» в декабристском движении с П.И. Пестелем - в том числе пояснению причин отхода группы членов ранних декабристских организаций от активного в них участия: бывший декабрист Розен использовал для утверждения своей концепции публикации муравьевского биографа­апологета Д.А. Кропотова. А завершает ее А.Е. Розен следующим пассажем: «Надо воздать справедливость и Мих. Н. Муравьеву, что он […] действовал всегда прямо и, быв назначен губернатором в Гродно, выказал себя начистоту пред созванным дворянством: “Suum cuique!” <Каждому свое (лат.) - А. Ф.>»

Нет сомнений, что розеновское «Каждому свое!» - если, конечно, мы имеем дело с точным цитированием высказывания Муравьева, а не с вольным пересказом его выступления престарелым декабристом, - содержательно совпадает с легендой: новоприбывший гродненский губернатор действительно дистанцируется от казненного родственника - или, по крайней мере, не желает рассуждать на тему своего родства (хотя бы потому, что следом неизбежно возникала и тема участия самого Михаила Николаевича в тайном обществе). Однако эмоционально при этом мы видим совершенно иную картину, нежели та, которую рисует язвительное перо Петра Долгорукова. Прежде всего, отличие в обстоятельствах произнесения фразы: согласно версии Долгорукова, Муравьев узнает о вопросе не названного по имени жителя Гродненской губернии, свирепеет и велит передать «этому ляху» о своем «принципиальном отличии» от С. И. Муравьева­Апостола и других своих, едва не лишившихся жизни родственников.

По версии, обозначенной Розеном, Муравьев не угрожает заочно ничтожному и зависящему от него «тамошнему жителю», а «выказывает себя начистоту пред созванным дворянством» - то есть обращается как равный к равным. Вероятно, вопрос был действительно задан в какой-­то приличествующей случаю форме (вопрос в версии Долгорукова задается совершенно неприлично), отчего губернатор не «свирепеет», а говорит на хорошо понятном собравшимся языке (католическая в большинстве своем, польско­литовская шляхта хорошо владела латынью), причем отвечает знакомым всем цицероновским афоризмом - то есть нейтрально, подчеркивая не столько собственную позицию в отношении к наказанию, сколько свой статус справедливо оправданного. Михаил Муравьев противопоставляет не себя лично казненному родственнику, а Жребий и, соответственно, монаршую волю, уготовившую ему и Сергею Муравьеву-­Апостолу разные судьбы.

Правда, приведенный А.Е. Розеном латинский афоризм, возможно, использованный М.Н. Муравьевым для ухода от столь неприятного ему напоминания, наполняется дополнительным смыслом, если учесть последующую судьбу вполне нейтрального латинского высказывания. Начертанный на вратах фашистского концлагеря Бухенвальд (уже на немецком языке - «jedem das Seine» в новом, ХХ веке, в качестве насмешки над находящимися в нем узниками), он в смысловом отношении вполне стоит той репутации, которую создали бывшему заговорщику, а позднее «человеку литовской бойни» его противники из либерального лагеря.

Однако следует признать, что повод для подобного прозвища был дан М.Н. Муравьевым задолго до 1863–1864 гг. - причем именно в бытность его гродненским губернатором. Мы склонны связывать репутацию «вешателя» с происшедшей в 1833 году в Гродно казнью эмиссара польской эмиграции Михала Волловича. Воллович был повешен 21 июля (2 августа) по приговору военного суда. Воллович, как известно, был приговорен к четвертованию, однако по инициативе Муравьева приговор был смягчен: четвертование заменено повешением.

Как утверждает автор монографии, специально посвященной этому эпизоду польского национально-­освободительного движения, «казнь произвела ужасающее впечатление. Как сообщает <виленский генерал­-губернатор Н.А.> Долгоруков в рапорте военному министру гр<афу А.И.> Чернышеву, прошла она очень торжественно (со всевозможною торжественностью). Среди толпы присутствовавших царила мертвая тишина. “Все были до такой степени потрясены, что, несмотря на такое огромное скопление, абсолютно все люди пребывали в безмолвствии”».

Судя по всему, именно это «народ безмолвствует», а вовсе не хамская автохарактеристика, якобы высказанная в ответ на невинный вопрос безвестного литовского жителя, так громко и отозвалось позднее в прозвище бывшего гродненского губернатора Михаила Муравьева. Тем более, что одной казнью Волловича - пусть даже и столь шокировавшей - расправа над участниками конспиративных сетей, существовавших на бывших землях Речи Посполитой, не ограничивалась: вспомним, как несколько позже, уже после отъезда М.Н. Муравьева из западных губерний, был казнен другой эмиссар польско­-литвинской эмиграции Шимон Конарский. В том случае, если наша версия правомерна, мы получаем ответ на вопрос, кто именно придумал прозвище Михаилу Николаевичу.

В предисловии к новому изданию польского перевода записок Муравьева Збигнев Подгужец пишет: «Это не поляки, но современники русские наградили его кличкой “Вешатель”». Эта точка зрения не вполне, на наш взгляд, соответствует действительности. Да, наиболее яркими «промоторами» муравьевского прозвища  выступили русские П.В. Долгоруков и А.И. Герцен. Но вот придумали его, скорее всего, именно поляки: был повод. Можно, однако, сказать, что поводом для появления клейма «вешателя» стала не небывалая суровость М.Н. Муравьева, а, скорее, не вполне удачная его попытка проявить некоторую мягкость - в чем как раз не было ничего исключительного.

Следует помнить, что в николаевскую эпоху «спектр возможных решений продолжал колебаться от закрытия дела по воле монарха без всяких последствий для обвиняемого (так сказать, высочайшего досудебного помилования) до осуждения согласно букве устаревших законов. Эта проблема остро встала при кодификации военно­-уголовного законодательства, но почти обязательная и, на первый взгляд, абсурдная практика, когда высшие инстанции (которые, в отличие от низших военных судов, не обязаны были опираться на Военные артикулы) смягчали первоначальный суровый приговор, все­-таки не была изменена».

Впрочем, подобная практика, видимо, существовала и раньше как по нетяжким преступлениям, так и впоследствии по политическим, что, в частности, нашло свое отражение в воспоминаниях Я.И. Костенецкого: “Военный суд <…>, на основании еще петровских артикулов, приговорил кого четвертовать, кого колесовать, а кого только повесить, но всех вообще лишить живота и предать смертной казни. Я и все мы знали, что это решение - только кукольная комедия, со времен Петра постоянно разыгрываемая нашими прежними военными судами и потому нисколько не были смущены таким бесчеловечным решением”».

Правда, «кукольные комедии» далеко не всегда завершались игрушечными страстями: людей реально предавали смертной казни. И с этой точки зрения деятельность гродненского губернатора Михаила Муравьева исключением не была. Но и прозвище «вешателя» появлялось далеко не у всех российских чиновников.

6

Михаил Николаевич Муравьёв

Михаил Николаевич Муравьев (1.10.1796 – 28[29].08.1866), граф Виленский, вошел в историю как выдающийся военный и государственный деятель, борец за русское дело в Северо-Западном крае (Литве и Белоруссии). Представитель старинного, хотя и не титулованного рода, известного с XV века, Михаил Муравьев, подобно всем своим предкам, верой и правдой служил России на различных военных и гражданских должностях. Несмотря на то, что он отнюдь не пользовался расположением монархов, честность и принципиальность постоянно создавали ему множество врагов в петербургских властных сферах, русофобы же всех мастей открыто ненавидели этого деятеля.

Невзирая на все преграды, не прогибаясь перед сильными мира сего, не гонясь за популярностью у светской публики и не стесняясь брать на себя всю ответственность, в том числе и за довольно жесткие инициативы, Муравьев честно выполнял свое дело. Не будем подробно пересказывать биографию графа Виленского, поскольку о ней подробно говорится в приводимых ниже воспоминаниях современников. Укажем лишь на отдельные этапы жизненного пути этого незаурядного человека.

Вундеркинд с математическими способностями, создавший в 14 лет общество математиков, читавший у себя на дому в Москве лекционные курсы по математике, имеющие прикладное военное значение, особенно для штабной и провиантской службы (причем эти лекционные курсы посещали вполне солидные офицеры и генералы), – такова юность Михаила Муравьева. Дальше следовала военная служба, участие в Отечественной войне, тяжелое ранение при Бородине. В заграничном походе русской армии в 1813–14 Муравьев занимал ряд штабных должностей. Его математические способности ярко проявились в идеально организованной штабной службе.

Вернувшись после победы над Наполеоном в Россию, Муравьев с 1815 стал преподавать математику в школе колонновожатых, которой по-прежнему руководил его отец. Для школы Муравьев составил «Программу для испытания колонновожатых Московского учебного заведения под началом генерал-майора Муравьева состоящих» (1818) и «Учреждения учебного заведения колонновожатых» (1819). Женился на П.В. Шереметевой, породнившись с одним из самых влиятельных родов в России.

Одновременно с преподавательской деятельностью Муравьев принимал участие в деятельности тайных обществ, составлял устав «Союза Благоденствия». Однако, видя все большую политизацию Союза, превращающегося в заговорщицкую организацию, ставящую своей целью ликвидацию традиционной России, Муравьев с 1820 прекратил участие в заседаниях общества, а вскоре вышел в отставку и стал вести жизнь обычного помещика.

После мятежа 14 декабря 1825 года, в котором активную роль играли многие его родственники, в т.ч. родной брат Александр и свояк (сестра жены Муравьева была замужем за И.Д. Якушкиным), Михаил Николаевич был арестован и помещен в Петропавловскую крепость. Однако вскоре он был оправдан, поскольку на следствии выявилась полная непричастность его к заговору и мятежу. Муравьев возвратился на государственную службу и был назначен Витебским вице-губернатором.

С 1828 он стал губернатором в Могилеве. На этом посту Муравьев прославился борьбой с «ополячиванием» белорусских земель. По его инициативе в губернии был отменен т.н. «Литовский Статут» (свод законов, принятых в Великом княжестве Литовском еще в XVI в.) и распространено общероссийское законодательство. В делопроизводство с 1 января 1831 года был введен русский язык вместо польского.

Деятельность Муравьева в Могилеве пришлась на время польского мятежа 1830-31. Благодаря энергичным мерам, Муравьев не допустил во вверенной ему губернии мятежа. В 1830, буквально накануне мятежа, Муравьев подал Императору Николаю I записку, где обращал внимание на то, что через полвека после воссоединения Белоруссии с Россией в крае мало что изменилось по сравнению со временами Речи Посполитой. Полными хозяевами края были польские помещики, угнетающие православное «быдло». Городскими жителями были в основном евреи, подчинившие себе всю хозяйственную жизнь Белоруссии.

Духовная жизнь в крае была подчинена Католической церкви, ведущей активную пропаганду «полонизма» и русофобии. В то время как польско-католические учебные заведения были весьма многочисленны и любого уровня – до Виленского университета включительно, русских православных школ в крае практически не было. При этом до Муравьева губернаторы и другие администраторы Белоруссии, назначенные в С.-Петербурге, предпочитали из соображений сословной солидарности поддерживать польско-католическое господство. В этих условиях Муравьев наживал себе влиятельных врагов не только в польских кругах, но и в петербургском «высшем свете», предлагая поддерживать в бывших польских владениях русский элемент, составлявший 90% населения края. Для начала Муравьев советовал преобразовать просвещение в крае, закрыть иезуитские учебные заведения, в т.ч. и Виленский университет, контролируемый иезуитами.

Польский мятеж, подтвердивший все опасения Муравьева, способствовал его карьере – в 1831 он стал губернатором в Гродно, в 1832 – в Минске. Усмиряя мятеж, Муравьев без всяких колебаний конфисковывал владения мятежной шляхты и даже подвергал благородных панов телесным наказаниям. Шляхта затаила злобу, начались интриги.

Результатом происков польских магнатов и их петербургских друзей стало перемещение Муравьева в 1835 году на должность военного губернатора в Курск. Из предложений, высказанных в «Записке», реализованы оказались немногие пункты: была упразднена униатская церковь и белорусы вернулись в Православие, Литовский Статут был отменен повсеместно и российские законы распространены во всем крае, русский язык стал языком администрации и канцелярии. Эти полумеры не намного усилили русское влияние в крае, и польская шляхта с католическим духовенством продолжали подрывную деятельность против России.

Муравьев после губернаторства в Курске медленно поднимался по административной лестнице, занимая должности директора Департамента податей и сборов, в 1842 году был назначен в Сенат, а с 1850-го – состоит членом Государственного Совета. В 1850-57 годах Муравьев был также вице-председателем Императорского Географического общества. С воцарением же Александра II карьера Муравьева пошла в гору уже стремительно. В 1856 году он был назначен председателем Департамента уделов, а год спустя – министром государственных имуществ.

На этом посту Муравьев сыграл большую роль в деле освобождения крестьян. Однажды на заседании Главного комитета по крестьянскому вопросу Муравьев воскликнул: «Господа, через десять лет мы будем краснеть при мысли, что имели крепостных людей». В это время Муравьев занимал одновременно три министерских поста! Впрочем, и работал он даже не за троих, а за семерых.

Однако в конце 1861 года Муравьев был отправлен в отставку, став жертвой борьбы петербургских бюрократических группировок. Однако не у дел он оставался недолго.

9 (22) января 1863 г. началось восстание в Польше и Северо-Западном крае (так назывались Белоруссия и Литва). Этот мятеж поставил Российскую империю на грань распада. Дело заключалось вовсе не в мощи мятежа (ведь общее количество инсургентов не превышало 20 тыс, поляки не взяли ни одного города и не имели ни одной военной победы в прямом боевом столкновении). Главной особенностью польского восстания была почти всеобщая поддержка мятежников русским «передовым» обществом. Революционные радикалы оказывали полякам прямую помощь, в том числе личным участием в боях против соотечественников (как погибший в бою А. Потебня), пытались поднять восстание в Поволжье (казанский заговор).

А.И. Герцен на страницах «Колокола» открыто поддерживал польские требования. Собственно, Герцен поддерживал поляков еще до начала восстания. В сентябре 1862 года некие анонимные «русские офицеры» (скорее всего, редакцией же и придуманные) обратились к Наместнику через «Колокол». Адрес содержал заявления о том, что войска не хотят быть палачами, и это будет очевидно в случае восстания. Войско «не только не остановит поляков, но пристанет к ним, и может быть, никакая сила не удержит его. Офицеры удержать его не в силах и не захотят». Единственным спасением было дать Польше «свободно учредиться по понятиям и желаниям польского народа», «иначе грозит беда неминуемая».

Когда же восстание разразилось, то со страниц «Колокола» загремели призывы убивать «гадких русских солдат». Впрочем, причина пропольских симпатий лондонского изгнанника Герцена была проста: деньги на издание своего «Колокола» он получил у польского эмигранта Ворцеля. А кто платит, тот, как известно, и заказывает музыку.

М.А. Бакунин пытался отправить к берегам Курляндии корабль с оружием для мятежников. Уже 19 февраля в Москве и Петербурге появились прокламации с призывом к солдатам поддержать польских мятежников, повернув оружие против офицеров.

Фактически солидаризировались с поляками и русские либералы. В петербургских ресторанах поднимали тосты за успехи «польских братьев», либеральная пресса рассуждала об исторической несправедливости в отношении Польши и что вслед за освобождением крестьян надо бы освободить и польский народ.

Впрочем, и идейные антиподы революционеров, старые крепостники, сгруппировавшиеся вокруг газеты «Весть», любимого чтения «диких помещиков», также защищали польских мятежников. Тут была не только дворянская солидарность – русские крепостники сочувствовали мятежным польским крепостникам, – но и, как в случае с «Колоколом», финансовая зависимость от польской закулисы. Уже через несколько лет подавления мятежа, в 1869 году, официально были установлены факты субсидирования «Вести» польскими помещиками.

Шатания, вызванные свойственной ему слабохарактерностью, испытывал и Наместник в Царстве Польском Великий князь Константин Николаевич, а также и генерал-губернатор Северо-Западного края В.И. Назимов. В Польше и западных губерниях уже шли бои, но все еще не было введено чрезвычайное положения, войска не были приведены в боевую готовность, националистические польские газеты выходили совершенно легально, полиция не имела права проводить обыски в костелах, хотя именно в них находились типографии, склады оружия и пр. Из соображений гуманности немедленно освобождались несовершеннолетние пленные повстанцы. Не подлежали аресту также представители католического духовенства, хотя они, выполняя повеления Ватикана, не только благословляли оружие мятежников, но и сами участвовали в боевых действиях.

Польские аристократы, вращавшиеся в высших кругах Российской империи, тайно надеялись вернуть себе вседозволенность времен Речи Посполитой, которой лишил их предков «московский деспотизм». Вообще польское политическое лобби в Петербурге было весьма могущественным, уступая по своему влиянию только еврейскому и немецкому. Стоит ли удивляться, что пленных мятежников из «хороших семей» просто отпускали по ходатайству влиятельных лиц. Не случайно один из главарей мятежников в Литве. Сераковский, будучи уже арестованным и приговоренным к смертной казни, до последнего был уверен, что его помилуют по просьбе влиятельных родственников и знакомых. И в самом деле, из Петербурга прискакал гонец с требованием освободить Сераковского. Однако власть в крае уже взял в свои руки Муравьев…

Сами мятежники при этом не испытывали никаких сентиментальных чувств. Они нападали на спящих в казармах солдат и вероломно убивали приглашенных в гости к местным помещикам офицеров. Погибли многие гражданские русские, проживающие в охваченных мятежом территориях. Терпя постоянные поражения на поле боя (там, собственно, только и было, что незначительные стычки, в которых редко участвовало больше нескольких сотен человек с обеих сторон), мятежники широко развернули террор руками так называемых кинжальщиков, действовавших холодным оружием, и «жандармов-вешателей», устраивавших казни в контролируемых поляками районах.

Среди кинжальщиков и вешателей преобладали откровенные уголовники, и не удивительно, что подавляющее число их жертв были не военные и сторонники режима, а простые обыватели, убитые по мотивам личной неприязни или при ограблении.

Наконец, польский мятеж вызвал международный кризис. Уже 17 апреля 1863 г. Англия, Франция, Австрия, Испания, Португалия, Швеция, Нидерланды, Дания, Османская империя и папа Римский предъявили России дипломатическую ноту, более похожую на ультиматум, с требованием изменить политику в польском вопросе. Западные страны предлагали решить судьбу Польши (подразумевая ее в границах Речи Посполитой 1772 г) на международном конгрессе под своим руководством. В противном случае западные страны угрожали войной.

На поляков это, конечно, подействовало вдохновляюще. Не случайно польские мятежники в Литве под командованием дезертировавшего офицера русского Генерального штаба. Сераковского двинулись в Курляндскую губернию, чтобы обеспечить место высадки французских войск на Балтийском побережье. Поскольку мятежники почему-то вообразили, что будущая Польша будет создана после успешной интервенции западных государств и распада России в тех границах, где действуют польские повстанцы, то неудивительно, что шайки мятежников пытались действовать под Киевом и даже в тех местах, где ничего польского не было со времен Хмельницкого.

Планировалось распространение мятежа на Смоленщину и Лифляндию. В походной типографии одного из главарей мятежников, «диктатора восстания» М. Лянгевича, печатались выдуманные «сведения» о действиях поляков в глубине великорусских территорий, на Левобережной Украине и Бессарабии, а также измышления о многих сотнях убитых русских солдат. Эти лживые сообщения должны были убедить западные страны, что поляки контролируют уже пол-России, так что бояться русского медведя не надо.

Активизировалась подрывная деятельность и на других рубежах Российской империи. Летом на черноморском побережье Кавказа, где еще продолжалась война с черкесами, с парохода «Чезапик» под английским флагом высадился вооруженный отряд («легион») польских эмигрантов численностью в 59 человек под командованием французских офицеров во главе с полковником Клеменсом Пржевлоцким. Задачей легионеров было открыть «второй фронт» против России на Кавказе. При этом сами поляки были лишь пушечным мясом в руках западных организаторов высадки. Так, непосредственно организацией посылки «Чезапика» занимался капитан французской армии Маньян.

Одновременно отряд полковника З.Ф. Милковского, сформированный из польских эмигрантов в Турции, попытался пробиться из Румынии на юг России. Правда, румынские власти разоружили инсургентов, не дав пройти им к границам России.

Хотя легионеры Пржевлоцкого были быстро перебиты, высадки новых «легионов» продолжались. Это было весьма опасно, учитывая, что после Крымской войны Россия была лишена своего черноморского флота.

Одновременно британский флот начал крейсировать у российских берегов на Тихом океане. Начались набеги кокандцев и подданных других среднеазиатских ханств на российские владения на территории нынешнего Казахстана. Казалось, повторяется ситуация 1854 г., когда Россия в одиночку противостоит всей Европе на несравненно более худших, чем тогда, геополитических позициях.

Однако самая главная проблема, вызванная мятежом, заключалась в том, что инсургенты сражались не за свободу польского народа, а за восстановление Речи Посполитой с границами, далеко выходящими за этнические границы польской народности. На картах, отпечатанных поляками на западе, была изображена Польша «от моря до моря» с такими «польскими» городами, как Киев, Рига, Смоленск, Одесса, и пр. Требование «исторических границ» прежней Речи Посполитой было присуще совершенно всем польским повстанческим организациям.

Еще до восстания, 11 сентября 1862 года, вскоре после покушения на Наместника в Польше Константина Николаевича, этот Великий князь обратился к населению Польши с Манифестом, начинавшимся со слов: «Поляки! Верьте мне, как я верю вам!». В ответ он получил послание графа А. Замойского, одного из влиятельнейших польских деятелей. Выразив дежурную радость по поводу спасения жизни Наместника, Замойский писал: «Мы можем поддерживать правительство только когда оно будет польским и когда все провинции, составляющие наше Отечество, будут соединены вместе, получат конституцию и либеральные учреждения. Если мы любим Отечество, то любим его в границах, начертанных Богом и освященных историей».

С этим были согласны многие русские либералы. Живший в добровольной эмиграции князь П. Долгоруков, сподвижник Герцена, уверял, что ничего страшного от отделения от России ряда губерний, пусть даже с непольским населением, не будет, зато это даст России моральный выигрыш: «Может быть, тогда губерния Ковенская и несколько уездов губерний Виленской и Гродненской отошли бы от России; но что за беда? Если из семисот уездов империи Всероссийской убавится дюжина или полторы дюжины уездов, сила России не уменьшится, а зато честь русская высоко вознесется тем, что никого не будут принуждать быть русским, принуждать мерами насильственными и кровавыми, мерами гнусными и позорными для тех, которые их употребляют, и что каждый из граждан России будет гордиться тем, что он русский!»

Как видим, задолго до Горбачева многие «передовые» русские были готовы пожертвовать дюжиной-другой уездов, чтобы выгоднее смотреться в глазах Запада.

Весной 1863 г., под влиянием первых успехов, не столько военных, сколько дипломатических, мятежники перестали стесняться. В апреле сначала последовал Универсал подпольного правительства Польши о свободе совести, в котором уверялось: «Свобода совести была искони свойственна польскому правительству и его законодательству...

Ныне, когда восприсоединение Литвы и Руси к Царству Польскому неминуемо, накануне освобождения нашего отечества, народное правительство гарантирует всем исповеданиям равенство и свободу пред законом». Это правительство предупреждало, что внимательно следит за всеми, и, хотя оно прощает прошлые проступки перед Польшей, но за настоящие и будущие ее противников ждет «неизбежная казнь». Но уже две недели спустя последовала прокламация о восстановлении Униатской церкви и о том, что для православных «наступила минута расплаты за их преступления».

В такой накаленной атмосфере, когда к пропольским настроениям «передового» общества добавился паралич власти, вызванный неспособностью Великого князя Константина Николаевича управлять Польшей, и страхом официального Петербурга перед коалицией европейских государств (что и обусловило откровенную нерешительность применения в Польше военной силы), русские патриоты, у которых не было правительственных постов, а была всего-навсего поддержка подавляющего большинства народа, показали свою самостоятельность и способность к государственному мышлению.

Именно в этих условиях стал возможен феномен Каткова – журналиста, без которого бы Михаил Муравьев вряд ли бы смог снова оказать услугу Отечеству. Скажем в связи с этим несколько слов и о Михаиле Никифоровиче. Катков (1818-1887 гг.) – выходец из бедной разночинской семьи, сумел получить высшее образование, преподавал философию в Московском университете, перевел на русский язык с нескольких западноевропейских языков ряд философских и научных произведений. Но подлинным призванием Каткова стала журналистика. Решительная защита на страницах печати национальных интересов России сделала его голосом русского народа.

С 1-го января 1863 года Катков стал редактировать ежедневную газету «Московские ведомости», оставаясь редактором и «Русского вестника». С первых же дней мятежа, когда русские газеты ограничивались перепечаткой официальной хроники, Михаил Никифорович выступил с требованием решительного подавления мятежа. Он сразу нанес удар по самому главному и самому уязвимому лозунгу польской пропаганды – лозунгу борьбы за независимость Польши. «Польское восстание вовсе не народное восстание; восстал не народ, а шляхта и духовенство. Это не борьба за свободу, а борьба за власть» – писал он.

Польские претензии распространялись на Литву, Белоруссию и Правобережную Украину, которые поляки называли «забранным краем» и без владения которым польское государство не имело в тех условиях никаких шансов на существование. Но вместе с территорией «забранного края», хотя там поляки и составляли привилегированное меньшинство, Речь Посполитая могла претендовать на роль серьезной европейской державы.

И не случайно Катков отмечал: «Но кто же сказал, что польские притязания ограничиваются одним Царством Польским? Всякий здравомыслящий польский патриот, понимающий истинные интересы своей народности, знает, что для Царства Польского в его теперешних размерах несравненно лучше оставаться в связи с Россией, нежели оторваться от нее и быть особым государством, ничтожным по объему, окруженным со всех сторон могущественными державами и лишенным всякой возможности приобрести европейское значение.

Отделение Польши никогда не значило для поляка только отделения нынешнего царства Польского. Нет, при одной мысли об отделении воскресают притязания переделать историю и поставить Польшу на место России. Вот источник всех страданий, понесенных польской народностью, вот корень всех ее зол!».

Силу претензиям поляков на западные губернии России придавало то обстоятельство, что значительная часть тогдашнего русского общества, вне зависимости от своих политических взглядов, совершенно не знала ни истории, ни этнографии этого края. Кроме того, что это были земли прежней Речи Посполитой и того, что здесь властвует богатое и влиятельное польское дворянство, петербургская и московская интеллигенция не знали практически ничего. И удивляться этому не приходится, ведь местное православное крестьянство было угнетено и забито как нигде в империи и голоса своего не имело.

Также до 1840 г. в Западном крае действовал местный свод законов (Литовский Статут), но и после его отмены и распространения на Белоруссию, Литву и Правобережную Украину общеимперского законодательства традиции местного управления сохранялись и к моменту мятежа. Не случайно многие путешественники из Петербурга или русской глубинки чувствовали себя в Белоруссии и на правом берегу Днепра как за рубежом.

И, наконец, особую силу польским претензиям придавало то обстоятельство, что чуть ли не все выдающиеся деятели польской политики и культуры родились именно в западном крае. Т. Костюшко, А. Мицкевич, Ц.К. Норвид, В. Сырокомля, С. Монюшко, М. Огинский и другие появились на свет далеко за пределами этнической Польши и были литвинами (ополяченными белорусами и литовцами). Именно в Западном крае находились земельные владения значительной части польской аристократии. Родовые «гнезда» Потоцких, Чарторыйских, Сангушко, Тышкевичей, Ржевусских, Радзивиллов и прочих магнатов, играющих огромную роль в польском движении, и при этом тесно связанных с российской и европейской аристократией, также находились восточнее Буга.

Следует заметить, что открыто полемизировать с поляками было сложно из-за проблем с собственной российской цензурой. Именно этим отчасти объясняется обилие материалов о прошлом русско-польских отношений, об истории, этнографии и преобладающем вероисповедании в Западном крае. Попытки прямой полемики с польскими претензиями решительно пресекались.

Однако решительно настроенные консервативные авторы не сдавались. Еще летом 1862 года, за полгода до восстания, в газете «День» ее редактор И. Аксаков сделал очень удачный ход, поместив на страницах газеты статью поляка Грабовского о праве Польши на Белоруссию и Украину. Надменный тон поляка произвел отрезвляющее впечатление на многих русских людей, первоначально сочувствующих мятежникам. Единственным, кто не оценил мастерства И. Аксакова, были официальные власти, и Аксакову пришлось долго и унизительно извиняться за статью Грабовского. После начала боевых действий в Польше и Северо-Западном крае цензура стала особенно беспощадна.

Жертвой цензуры и патриотического рвения пал и журнал братьев Достоевских «Время». В апрельском номере журнала Н.Н. Страхов поместил под псевдонимом «Русский» первую часть статьи «Роковой вопрос», в которой перечислили все требования польской стороны. Это вызвало гнев М.Н. Каткова. Сотрудник «Московских ведомостей» К.А. Петерсон опубликовал статью, в которой назвал «Время» «орудием польской интриги» и потребовал закрыть журнал.

В результате «Время» действительно было закрыто. Напрасно Страхов доказывал, что он поместил польские требования в первой части своей статьи только для того, чтобы опровергнуть их во второй (подобный полемический прием этот автор применял достаточно широко, что делало его непобедимым спорщиком). Цензура была неумолима. 1 июня «Время» было закрыто. Через два месяца в «Русском вестнике» была помещена статья самого Каткова, в которой разбиралась статья Страхова, фактически снявшая все обвинения К.А. Петерсона. Но это не воскресило журнал Достоевских.

Особое внимание уделяли русские национальные журналисты опровержению польской демагогии об освободительном характере своей борьбы. В Западном крае помещичий характер мятежа был наиболее очевиден. Еще перед отменой крепостного права именно польское дворянство Литвы и Белоруссии занимало наиболее непримиримые позиции в крестьянском вопросе. В условиях получения крестьянами, пусть даже и за выкуп, части шляхетских земель, а также при распространении на западный край всесословных учреждений, местное польское привилегированное меньшинство теряло экономическую власть в крае. Политической же власти оно не имело уже со времен падения Речи Посполитой. В этих условиях польское дворянство могло только силой оружия, воссоздав Польшу, сохранить свое прежнее господство в крае.

Об отношении польского дворянства к крестьянскому самоуправлению, что было одним из этапов крестьянской реформы, напомнил известный историк и этнограф, видный славянофил А.Ф. Гильфердинг. Он привел адрес польского дворянства западного края от 24 марта 1860 года на Высочайшее имя: «...Мы с трудом можем вообразить нынешнее крепостное народонаселение России, распределенное на десять тысяч каких-то республик, с избранным от сохи начальством, которое вступает в отправление должностей по воле народа, не нуждаясь ни в чьем утверждении... Мы опасаемся, что... устранение консервативного элемента частной собственности и соединенного с нею умственного развития введет в русскую жизнь такой крайний демократический принцип, который несовместим с сильной правительственною властью».

Реформа 1861 г. в западных губерниях саботировалась польским дворянством. В Литве и Белоруссии сохранялся оброк и все другие повинности, все мировые посредники были из числа местных помещиков. Гильфердинг с полным основанием уподобил польский мятеж восстанию американского рабовладельческого юга, проходившего в это же время в США.

Однако все же главным для консервативной прессы были не исторические изыски, а актуальные проблемы. В частности, Катков обращал внимание на пассивность Великого князя Константина Николаевича в условиях восстания. Весной 1863 г. Михаил Никифорович прямо обвинил брата царя в измене! Это было неслыханной дерзостью – никто до этого не мог обвинять в чем-либо подобном особу императорской фамилии! Однако двусмысленная политика Наместника в Польше действительно только провоцировала мятеж, и в этих условиях Катков не побоялся выступить против брата императора, прекрасно осознавая, что сам в любой момент может угодить под арест.

Всего лишь за несколько месяцев до того был арестован Н.Г. Чернышевский. Хотя его обвинили в изготовлении революционных прокламаций, поводом для ареста редактора «Современника» послужили пропущенные цензурой его статьи. Катков вполне мог отправиться в Сибирь вслед за Чернышевским. Однако Михаил Никифорович сумел свести свою кампанию против Великого князя в рамки кампании верноподданнейших адресов, посланий и воззваний. И в итоге ему удалось добиться успеха - Наместник уехал за границу «на лечение», командующим же в Северо – Западном крае с диктаторскими полномочиями Катков предложил назначить М.Н. Муравьева, учитывая, решимость, волю этого деятеля и знание им края.

Призыв Каткова был услышан – император Александр II, лично Муравьева недолюбливавший, вынужден был под напором общественного мнения назначить Михаила Николаевича Наместником Северо-Западного края, включающего в себя 7 губерний (Могилевскую, Витебскую, Минскую, Виленскую, Ковенскую, Августовскую, Гродненскую).

В момент назначения Муравьева восстание было на подъеме, отношения с западными державами – обострены до предела. Не случайно императрица Мария Александровна сказала Михаилу Николаевичу при отъезде в Вильну: «Хотя бы Литву, по крайней мере, мы могли бы сохранить».

Собственно Польшу в Петербурге считали уже потерянной. Однако Муравьев оказался на высоте положения. Действовать он стал решительно и жестко. 1 мая 1863 г. Муравьев был назначен генерал-губернатором, 26 мая – прибыл в Вильну в качестве Наместника, а уже 8 августа – принимал депутацию виленского шляхетства с изъявлением покаяния и покорности. К весне 1864 г. восстание было окончательно подавлено.

По приговорам военно-полевых судов 127 мятежников были публично повешены, сослано на каторжные работы – 972 человека, на поселение в Сибирь – 1427 человек, отдано в солдаты – 345, в арестантские роты – 864, выслано во внутренние губернии – 4096 и еще 1260 чел уволено с должности административным порядком. В боях было убито около 10 тысяч мятежников. Кроме того, причастных к мятежу, но помилованных и освобожденных было 9229 человек.

Приводим эти документально зафиксированные цифры для опровержения до сих пор успешно существующего мифа о сотнях тысячах казненных и сосланных поляков. Усмирение мятежа стоило России относительно малой крови: погибло 826 солдат и 348 умерло от ран, болезней или пропали без вести. Больше – до нескольких тысяч – погибло полицейских, сельских стражников, чиновников и представителей гражданского населения.

Однако Муравьев не только воевал и вешал. Он прибыл в Литву и Белоруссию с определенной программой. Своей задачей генерал-губернатор видел полную интеграцию края в состав империи. Главным препятствием этому было польское помещичье землевладение. Учитывая, что городское население края состояло в основном из евреев и поляков, единственной опорой русской власти в крае могло быть белорусское крестьянство.

Следовательно, для полной русификации края требовались поистине революционные меры по искоренению влияния местного дворянства и предоставление политических и социальных прав только что освобожденному крестьянству.

В какой-то степени стремление к подрыву неблагонадежного польского землевладения было присуще и прежним российским монархам. Большие конфискации владений магнатов и шляхты проводила еще Екатерина II. При Николае I после подавления восстания 1830-31 гг. также были предприняты карательные меры против польского дворянства. В частности, в пяти белорусских губерний было конфисковано 217 шляхетских имений с 72 тыс крепостных.

Однако в качестве социальной опоры власти империи пытались тогда создать здесь русское помещичье хозяйство. Эти попытки оказались неэффективными из-за сопротивления сохраняющего и численное, и экономическое преобладание польского дворянства. Теперь же Катков требовал сделать ставку на крестьянство.

Муравьев обложил налогом в 10% доходов шляхетские имения и собственность Католической церкви. Помимо этого дворянство должно было оплачивать содержание сельской стражи. (Можно представить себе ярость панов, оплачивающих стражу, состоящую из их же бывших крепостных!)

Одновременно Муравьев ликвидировал в крае временнообязанное состояние. Мировыми посредниками назначались православные. Наделы для крестьян были увеличены. Крестьяне Гродненской губернии получили на 12% земли больше, чем было определено в уставных грамотах, в Виленской – на 16%, Ковенской – на 19%. Выкупные платежи были понижены: в Гродненской губернии – 2 р. 15 коп. до 67 коп. за десятину, в Виленской – 2 р. 11 коп. до 74 коп., в Ковенской – 2 р. 25 коп. до 1 р.49 коп.

В целом в результате реформ Муравьева в Белоруссии наделы крестьян были увеличены на 24%, а подати – уменьшены на 64,5%. Для усиления русского элемента в крае Муравьев ассигновал 5 млн рублей на приобретение крестьянами секвестированных панских земель.

О характере реформ Муравьева можно судить уже по указам, которые выпускал генерал-губернатор. Так, 19 февраля 1864 г. появился указ «Об экономической независимости крестьян и юридическом равноправии их с помещиками», 10 декабря 1865 г. К.П. Кауфман, преемник Муравьева на посту генерал-губернатора, полностью поддержавший его курс, издал красноречивый указ «Об ограничении прав польских землевладельцев». Помимо этого Муравьев издал циркуляр для чиновников «О предоставлении губернским и уездным по крестьянским делам учреждениям принимать к разбирательству жалобы крестьян на отнятия у них помещиками инвентарных земель».

В результате такой политики Муравьева в Литве и Белоруссии действительно произошли серьезные социальные изменения. С весны 1863 по октябрь 1867 гг. в качестве новых землевладельцев в Северо-Западном крае было водворено 10 тыс семей отставных нижних чинов, землю получили около 20 тыс семей бывших арендаторов и бобылей, и только 37 семей дворян приобрели в губерниях края новые имения.

В последнем случае, видимо, сказалось недоверие Муравьева к возможности помещичьей колонизации, тем более что печальный пример подобной политики, проводившейся после 1831 года, был перед глазами. Муравьев развернул также строительство русских школ. Уже к 1 января 1864 г. в крае были открыты 389 школ, а в Молодечно – учительская семинария.

Эти шаги подорвали монополию Католической церкви и польского дворянства на просвещение в крае, делавшую его недоступным для белорусов.

Ликвидируя польское помещичье землевладение в Белоруссии, Муравьев всячески подчеркивал тот факт, что подавляющее большинство польских аристократов происходили из числа перешедших в католичество еще в ХVI – ХVIII русских князей прежнего Великого княжества Литовского. Сотрудник Муравьева, К. Говорский в «Вестнике Западного края» публиковал генеалогические таблицы, из которых можно было установить, что практически у каждого панского рода в Белоруссии предки были не только православными, но нередко и архиереями Православной церкви.

Исторически, со времен якобинских аграрных преобразований в период Великой французской революции и до преобразований в западных губерниях Российской империи в Европе не было более решительных социальных реформ в сельском хозяйстве.

Совершенно новым в российской политике была ставка на социальные низы в бунтующих губерниях. Правящие верхи империи всегда боялись «пугачевщины» во всех проявлениях. Не случайно в начале польского мятежа, когда начались крестьянские бунты против мятежных панов, царские власти начали было усмирять верноподданных бунтарей. Так, в Радомской губернии Польши крестьяне поднялись против мятежников, но их усмирили с помощью военной силы по приказу Наместника Константина Николаевича. Когда в Звенигородском уезде Киевской губернии крестьяне отказались работать на помещиков, примкнувших к мятежникам, против них (крестьян) были посланы войска.

Как видим, реакция официальных властей была сначала вполне традиционной. Однако под влиянием публицистов национального направления Муравьев не только не стал подвергать репрессиям «бунты против бунтовщиков», но и фактически одобрил их. В результате вместе с правительственными войсками против поляков стали действовать и крестьянские отряды. Во многих местах крестьяне «по-пугачевски» расправлялись с помещиками. Так, в Витебской губернии крестьяне разгромили имение помещиц Шумович, Водзяницкой, графа Молля, и др.

19 февраля у села Турова Мозырского уезда Минской губернии был задержан крестьянами один из руководителей повстанцев Р. Рогинский. Пытаясь освободиться, он предлагал крестьянам 5 тыс рублей серебром – сумму по тем временам колоссальную и тем более соблазнительную для нищих белорусских крестьян. Однако же крестьяне отказались, заявив, что служат своему Царю-Освободителю. Рогинский был передан военным.

Еще больший подъем народного энтузиазма последовал после Высочайшего утверждения 19 марта 1863 г. временных правил «о порядке взноса крестьянами, вышедшими из крепостной зависимости, денежных повинностей и о выдаче оных помещикам в губерниях: Виленской, Гродненской, Ковенской, Минской, и в уездах: Динабургском, Дризенском, Люцинском и Режицком Витебской губернии». Временнообязанные отношения ликвидировались. Та же самая мера вводилась и для юго-западных губерний. В апреле 1863 г., в ответ на убийства русских солдат крестьяне Витебской губернии разгромили несколько отрядов повстанцев и около 20 имений.

В том же месяце крестьяне Слуцкого уезда Минской губернии собрали отряд до 1 тыс чел. для защиты местечка Тимковичи от поляков; в той же губернии крестьяне самостоятельно выбили мятежников из села Новоселки Игуменского уезда, потеряв при этом 3-х человек убитыми и 8 ранеными.

Уроженец Белоруссии М.О. Коялович оценивал происходившее следующим образом: в т.н. «литовских» губерниях «происходила и происходит с незапамятных времен неутомимая народная борьба туземного литовского, белорусского и малороссийского элемента с пришлым элементом польским».

Подобные меры вызывали ярость у русских крепостников, испытывающих чувство классовой солидарности с польским шляхетством. Поскольку, учитывая данные Муравьеву царем полномочия, критиковать его напрямую было сложно, основной удар недоброжелателей пришелся на приглашенных генерал-губернатором из коренной России чиновников. Сам Муравьев вынужден был в своем Всеподданнейшем отчете императору взять под защиту своих помощников. Он писал: «Но много претерпели гонений и сии деятели; много пущено было на них клеветы и неправды, которые доходят и до вашего императорского величества. Их обвиняли в идеях социализма, в разрушении общественного порядка, в уничтожении прав собственности, словом, во всем, что могло только опорочить их честь и ослабить энергическую их деятельность».

С полным на то основанием генерал-губернатор писал царю: «...С помощью русских деятелей присоединение края к России значительно продвинулось вперед; большая будет ошибка с нашей стороны, если мы подумаем, что можно одною только силою удержать его; может придти момент, чего Боже сохрани, что не поможет и сила, если не утвердится там Православие и наша русская народность».

Сохранение территориальной целостности империи для истинных патриотов-государственников, кумиром которых в тот момент стал Муравьев, было более важным, чем «пугачевщина» генерал-губернатора против польского дворянства. Поэт А. Фет посвятил Муравьеву стихотворение «Нетленностью божественной одеты...», А. Майков создал стихи «Каткову», «Западная Русь», «Что может миру дать Восток». Когда Муравьев приехал весной 1864 года в Петербург, восторженная толпа несла его на руках из железнодорожного вагона до экипажа.

Сильное поражение потерпел в 1863 году русский радикализм. Откровенно антинациональная позиция в польском вопросе дорого обошлась Герцену. За 1863 год тираж «Колокола» упал с 2500 до 500 экземпляров. Больше никогда «Колокол» не имел такого влияния, как в начале 60-х гг.

Правительство, однако, хотя во время польского кризиса и действовало под влиянием охранителей, отнюдь не сделало взгляды национальных реформаторов своей официальной программой. Это особенно проявилось на примере дальнейшей судьбы социальных реформ в Северо-Западном крае и Польше.

Давление аристократов и сохранившееся влияние поляков при Дворе привели к тому, что программа реформ и в Северо-Западном крае, и в Польше не была полностью выполнена. Как только прошел страх перед общероссийской революцией и войной с европейскими странами, в официальном Петербурге сразу начали менять курс. Муравьев получил титул графа Виленского и был в мае 1865 г. уволен в отставку.

Михаил Николаевич уединился в своем имении под Лугой и принялся за работу над «Записками об управлении Северо-Западным краем и об усмирении в нем мятежа». Этот труд был закончен 4 апреля 1866 года. Именно в этот день Муравьев вновь стал нужен царю и Отечеству – нигилист Д. Каракозов выстрелил в Александра II возле Летнего сада в Петербурге. Муравьева немедленно вызвали в Петербург и назначили председателем следственной комиссии по делу Каракозова. Михаил Николаевич как всегда быстро и решительно провел следствие, полностью раскрыв замысел преступника.

Это стало последним делом графа Виленского. 29 августа 1866 года он скоропостижно скончался. Без его твердой руки русское дело в Литве и Белоруссии постепенно застопорилось.

Сменивший его на посту генерал-губернатора К.П. Кауфман продолжал политику своего предшественника, но и он через год был отправлен завоевывать Туркестан. Новый генерал-губернатор Северо-Западного края А.Л. Потапов ликвидировал почти всю «систему Муравьева». Пытавшийся проводить прежний курс виленский губернатор, знаменитый мореплаватель контр-адмирал Шестаков, был уволен в отставку. Сместили с должности и попечителя Виленского учебного округа Батюшкова, старавшегося продолжать русификацию Северо-Западного края. В июне 1867 г. последовала амнистия для большинства бывших повстанцев. Польские помещики даже стали получать назад конфискованные за участие в мятеже земли. Польское помещичье землевладение сохранилось в Белоруссии до 1917 г., а в западной Белоруссии – и до 1939 г.

Российские крепостники не скрывали ликования. Газета «Весть» после смерти Муравьева в посвященном ему некрологе не удержалась от бестактных и оскорбительных высказываний в адрес покойного графа Виленского. С протестом против новой политики в Белоруссии выступил И.С. Аксаков в газете «Москва». В результате газета была закрыта «за вредное направление».

С похожими трудностями пришлось столкнуться и М.Н. Каткову. В 1866 г. он вступил в конфликт с министром внутренних дел П.А. Валуевым. Поводом стал все тот же вопрос о земельных владениях польского дворянства. На Правобережной Украине, где польское восстание не имело большого размаха, не проводилась и политика конфискаций.

Учитывая разорение польского дворянства, не умевшего заниматься ведением хозяйства, Михаил Никифорович пропагандировал идею предоставления украинскому крестьянству преимущественного права на приобретение шляхетских земель. Фактически это означало проведение муравьевского курса в более умеренных масштабах на Украине. Но министерство Валуева из соображений дворянской солидарности начало оказывать финансовую помощь промотавшейся шляхте. В довершение всего в Петербурге опять начали склоняться к мысли о восстановлении польской автономии, а также и о расширении полномочий немецкого рыцарства в Прибалтике.

В ответ Катков начал кампанию против министра, не стесняясь в выражениях своих статей. 31 марта 1866 г. он получил цензурное предостережение, что ничуть не отразилось на тоне «Московских ведомостей». Однако зарвавшийся Валуев продолжал борьбу с «Московскими ведомостями»и после выстрела Каракозова. 6 мая «Московские ведомости» получили второе предостережение, а на другой день – третье. После этого Катков оставил пост редактора. По воспоминанию сотрудника редакции Н. Мещерского, «ярость Валуева и его единомышленников была безгранична. С минуты на минуту можно было ожидать закрытия «Московских ведомостей».

Вполне реальной была угроза ареста строптивого журналиста.

Однако к тому времени Катков уже успел завоевать такую славу и влияние, что сместить его, особенно после каракозовского покушения, было непросто. Со всей России Александру II шли письма и телеграммы с просьбой проявить монаршую милость и вернуть Михаила Никифоровича на пост редактора ведущей национальной газеты. В результате царь, находясь в Москве, 20 июня 1866 г. принял Каткова на аудиенции и вернул его на пост редактора. Пять дней спустя «Московские ведомости» вновь стали выпускаться редакцией в прежнем составе.

Однако хотя лично для Каткова все закончилось благополучно, правительственный курс в отношении Польши и западных губерний оставался прежним. Катков также был непреклонен в этом вопросе и продолжал выступать за сохранение «муравьевского курса». Наказанием за допущенные в ходе этой борьбы выступления против генерал-губернатора А. Л. Потапова стало очередное цензурное предупреждение 8 января 1870 года.

Итак, революционные преобразования М.Н. Муравьева в Северо-Западном крае в 1863–67 гг. (до увольнения К. Кауфмана) были реализованы далеко не в полной мере. Тем не менее уже того, что было сделано, достаточно, чтобы считать реформы радикально изменившими жизнь этих регионов. Последствия политики Муравьева сказывались в жизни региона и десятилетия спустя. Вот что писал один из крупнейших мыслителей русского зарубежья, уроженец Белоруссии И. Л. Солоневич: «Край - сравнительно недавно присоединенный к Империи и населенный русским мужиком. Кроме мужика русского там не было ничего. Наше белорусское дворянство очень легко продало и веру своих отцов, и язык своего народа, и интересы России… Народ остался без правящего слоя. Без интеллигенции, без буржуазии, без аристократии – даже без пролетариата и ремесленников. Выход в культурные верхи был начисто заперт польским дворянством. Граф Муравьев не только вешал. Он раскрыл белорусскому мужику дорогу хотя бы в низшие слои интеллигенции».

То же самое могли бы сказать и многие другие деятели литовской культуры.

Итак, в 1863 году уже немолодой Михаил Муравьев в считанные недели сокрушил крамолу и навсегда подорвал польское господство в Литве и Белоруссии, осуществив национальное, религиозное, культурное и в значительной степени социальное освобождение местного православного населения. Если учесть, что он принял начальство краем в разгар мятежа, экспедиций на балтийское и черноморское побережье, открытой подготовки западных стран к войне с Россией, измены в правительственном аппарате (многие чиновники которого уже примеряли на себя роль будущих правителей своих собственных маленьких, но гордых народов), не имея поддержки в высших петербургских сферах, при антинациональной позиции «передовой» интеллигенции, от социалиста Герцена до крепостников «Вести», наконец, при враждебном отношении Великого князя Константина и холодности самого Александра II, – если, повторимся, учесть все это, то становятся ясны масштабы осуществленного Муравьевым подвига.

Когда Катков писал, что ситуация в начале 1863 года грозила России такой же опасностью, как в 1812 году, он не преувеличивал. Муравьеву, которого именно требование народа привело на пост наместника (совсем как Кутузова – к командованию армией в 1812 году), в определенном смысле было действовать сложнее. В открытой войне 1812 года было совершенно ясно, кто враг, а кто – друг. В условиях внутренней смуты все было гораздо менее очевидно.

Проиграв, антирусские силы постарались демонизировать облик Муравьева. Не случайно стараниями мировой и российской либеральной интеллигенции Михаил Николаевич вошел в историю под кличкой «Вешатель», петлю на виселице окрестили «муравьевским галстуком» (сорок лет спустя наши либералы в силу творческой бездарности и неспособности выдумать что-то новое на истоптанном поле русофобских мифов хором заговорили уже о «столыпинских галстуках»), а реформы в Польше и Северо-Западном крае считаются с некоторых пор актами «национального угнетения».

Многое из того, что применялось антирусскими силами в 1863 году, в дальнейшем совершенствовались и применялось в 1905, 1917, 1991 гг. Но Муравьева уже не было. И новые Муравьевы не появились…

Немало стихотворений было посвящено Муравьеву. Закончим же наш очерк такими строками Афанасия Фета:

Утратя сон от божеского гласа,
При помощи небес
Убил и змей, и стойла Авгиаса
Очистил Геркулес.
И ты, поэт, мечей внимая звуку,
Свой подвиг совершил:
Ты протянул тому отважно руку,
Кто гидру задушил.


С. Лебедев

7

Богатырь труда и разума

Граф Михаил Николаевич Муравьёв-Виленский (1796 - 1866) - крупнейший российский государственный деятель, боевой офицер, генерал от инфантерии, почётный член Петербургской Академии наук, кавалер многих орденов, в том числе высшего ордена империи - Св. апостола Андрея Первозванного, широкому кругу больше известен под кличкой "Вешатель".

М.Н. Муравьёв был попеременно военным и гражданским губернатором нескольких российских губерний, министром трёх министерств, являлся членом комиссии по крестьянской реформе, подавлял польские мятежи 1831 и 1863 годов, возглавлял следственную комиссию по делу о покушении на императора Александра II Д. Каракозовым.

Род Муравьёвых ведёт своё начало от детей боярских, проживавших до 1500 года в Рязанском княжестве и переселённых при Иване III на Новгородскую землю. Муравьёвы получили во владение Лужицкий уезд, позже перешедший к Петербургской губернии. У основателя рода, боярского сына Василия Аляпки, было два сына: Есип Пуща и Иван Муравей, давшие две дворянские ветви Пущиных и Муравьёвых и оставившие себе один герб. В дальнейшем род Муравьёвых дал ещё несколько ветвей, например, Муравьёвы-Апостолы.

Иван Матвеевич Муравьёв фамилию Апостол получил от матери, принадлежавшей к малороссийскому гетманскому роду Апостолов. Род Муравьёвых - коренной, русский, новгородский. По связям родства и соседства он близок к роду Мордвиновых. Представители семейств Муравьёвых и Мордвиновых записаны рядом в синодике Черменецкого монастыря. Похоронены они рядом, поместья их находились также по соседству. Роднились Муравьёвы с Шереметевыми, Шаховскими и другими известными фамилиями.

Муравьёвы служили Отечеству в качестве дипломатов, губернаторов. Были среди них талантливые писатели, математики, и даже художники, но чаще всего военные.

Николай Николаевич Муравьёв, отец Михаила Николаевича, был кадровым морским офицером. Карьеру начинал мичманом на корабле "Саратов"; в 1790 году, уже самостоятельно, командовал галерой "Орёл". Участвовал в сражениях во время русско-шведской войны 1788-1790-х годов. Был взят в плен.

После года пребывания в Швеции и возвращения из плена в 1791 году он женился на графине Александре Михайловне, дочери генерала М.И. Мордвинова, родственницы адмирала Н.С. Мордвинова, при котором Николай Николаевич служил старшим адъютантом.

При императоре Павле I в 1796 году, в год рождения своего третьего сына - Михаила, был переведён подполковником в Дунинский гусарский полк. Однажды подполковник Николай Муравьёв был удостоен даже приглашения на обед к А.В. Суворову. Прослужив год в гусарах, он вышел в отставку и поселился в своём родовом селении Сырец под Петербургом. Отечественная война 1812 года помешала планам уйти на отдых, уединиться в своём имении и заняться сельским хозяйством.

Николаю Николаевичу было суждено вновь вернуться в строй, и в звании полковника он был назначен начальником штаба ополчения третьего округа. В 1813 году он уже был начальником штаба корпуса при генерале от инфантерии графе П.А. Толстом и принимал участие в Заграничных походах русской армии 1813-1814 годов. Отец Михаила Николаевича прожил интересную и наполненную жизнь и всегда высоко оценивался людьми, его знающими. Умер Н.Н. Муравьёв в возрасте 72 лет в 1840 году, похоронен в Москве на кладбище Новодевичьего монастыря.

Александра Михайловна, мать Михаила Николаевича, была женщина образованная, религиозная, любившая мужа и детей.

Михаил Николаевич Муравьёв родился под Петербургом на Васильевском острове, который тогда ещё не находился в городской черте. В метрической книге церкви Благовещения Пресвятой Богородицы под № 211 записано: "Флота капитана-поручика Николая Николаевича Муравьёва сын Михаил родился первого, а крещён двадцать третьего октября тысяча семьсот девяносто шестого года иереем Василием Братановским".

У Михаила было уже два старших брата: Александр - один из основателей декабристских обществ Союза спасения и Союза благоденствия и Николай - будущий прославленный военный - Муравьёв (Карский). Младшие братья: Андрей - знаменитый духовный писатель, родившийся уже после переезда семьи в Москву, и пятый мальчик в семье - Сергей. Сестра Софья умерла в молодости.

В 1801 году, по приглашению отчима Николая Николаевича князя А.В. Урусова, семья переселяется в Москву на Большую Дмитровку, во флигель дома, где располагался знаменитый Английский клуб. Светское воспитание, как было принято в то время, дети получали через гувернёров-иностранцев, а духовное и православное воспитание - от матери Александры Михайловны. Впоследствии Михаил Николаевич, вспоминая, говорил: "Если мы вышли порядочными людьми, а не сорванцами, то всем этим мы обязаны покойной матушке".

Семья Муравьёвых не избежала модного тогда увлечения приглашать для своих детей гувернёров французов, не отличавшихся, как правило, высокой культурой. Нанятый мсье Пельт, ветреный и знающий всего пару учебных предметов, в доме оставался недолго. Следующий гувернёр Гатто, человек пожилой и опытный, привил детям любовь у математике. Для обучения английскому языку пригласили в наставники Лооста, "истого англичанина до конца ногтей". Истории, математике, геодезии и военным наукам детей обучал отец.

Увлечение математикой проявилось у Михаила рано, и в 1810 году он поступил на физико-математическое отделение Московского университета. Благодаря своим знаниям, он достаточно быстро завоевал авторитет среди своих товарищей и организовал при Московском университете "Московское общество математиков", целью которого являлось распространение в России знаний через публичные лекции по математике и военным наукам. Президентом общества был избран Н.Н. Муравьёв, а директором - его четырнадцатилетний сын Михаил.

Любовь к математике пригодилась, когда в загородном селе Муравьёвых Осташево отцом Николаем Николаевичем и его сыном Михаилом было образовано училище колонновожатых, прообраз будущей Академии генерального штаба. Ещё на заседаниях "Московского общества математиков" рассматривался вопрос об организации бесплатных публичных лекций по математике и военным наукам, из этого и родилась идея о создании училища колонновожатых. Выпускники училища зачислялись в свиту Его Императорского Величества по квартирмейстерской части, становились штабными офицерами.

М.Н. Муравьёв после окончания университета в 1811 году поступил на службу колонновожатым. Вот что вспоминал принимавший экзамены академик С.Е. Гурьев: "Чинил испытание поступившему ныне в корпус колонновожатых дворянину Михаилу Муравьёву в чистой и прикладной математике, и по испытанию оказалось, что он имеет весьма хорошие способности и особенную склонность к сим наукам. Судя по летам его, совсем ожидать было не возможно, чтобы познания в оных так далеко простирались, и паче всего то достопримечательно, что ему, юноше ещё, известны лучшие по сим предметам писатели, которых сочинения он удобно понимает и разбирает. Посему без сомнения надеяться можно, что когда со временем, когда он достигнет до совершенствования, он ознаменует себя отличными успехами".

Весной 1812 года М.Н. Муравьёва прикомандировали к штабу 1-й Западной армии под командованием М.Б. Барклая-де-Толли, и 30 марта он прибыл в Вильну. Здесь начинается первое знакомство Муравьёва с Северо-Западным краем, куда ему впоследствии придётся не раз возвращаться. По приезде в Вильну Михаил поселяется со своими братьями Александром и Николаем на Рудницкой улице в доме Стаховского. Интересны воспоминания об этих временах старшего брата Николая: "...мы почти всё время были на коне и очень мало спали: питались кое-чем и не одного разу не раздевались... Денег мы не имели, и потому положение наше было незавидное, но мы друг другу не жаловались, не воображая себе, чтобы в походе могло быть лучше".

Отечественную войну 1812 года М.Н. Муравьёв встретил прапорщиком при Главной квартире 1-й армии. Во время войны служил у генерала от кавалерии Л.Л. Бенигсена при Главном штабе объединённых армий. В Бородинском сражении под Тарутино руководил боем и был ранен ядром.

Из воспоминаний Н.Н. Муравьёва: "Во время Бородинского сражения Михайла находился при начальнике главного штаба Бенигсене, на Раевского батарее, в самом сильном огне. Неприятельское ядро ударило лошадь его в грудь и, пронзив её насквозь, задело брата по левой ляжке, так что сорвало всё мясо с повреждением мышц и оголило кость; судя по обширности раны, ядро, казалось, было 12-ти фунтовое. Брату был тогда 16-ый год от роду. Михайлу отнесли сажени на две в сторону, где он неизвестно сколько времени пролежал в беспамятстве. Он не помнил, как его ядром ударило, но, пришедши в память, увидел себя лежащим среди убитых. Не подозревая себя раненым, он сначала не мог сообразить, что случилось с ним и с его лошадью, лежавшею в нескольких шагах от него. Михайла хотел встать, но едва приподнялся, как упал и почувствовал тогда сильную боль, увидел свою рану, кровь и разлетевшуюся вдребезги шпагу свою. Хотя он очень был слаб, но имел ещё довольно силы, чтобы подняться и просить стоявшего подле него Бенигсена, чтобы его вынесли с поля сражения.

Бенигсен приказал вынести раненого, что было исполнено четырьмя рядовыми, положившими его на свои шинели; когда же они вынесли его из огня, то положили на землю. Брат дал им червонец и просил их не оставлять его, но трое из них ушли, оставя ружья, а четвёртый, отыскав подводу без лошади, взвалил его на телегу, сам взявшись за оглобли, вывез его на большую дорогу и ушёл, оставя ружьё своё на телеге. Михайла просил мимо ехавшего лекаря, чтобы он его перевязал, но лекарь сначала не обращал на него внимания, когда же брат сказал, что он адъютант Бенигсена, то лекарь взял тряпку и завязал ему ногу простым узлом. Такое положение на большой дороге было очень неприятно.

Мимо брата  провезли другую телегу с ранеными солдатами; кто-то из сострадания привязал оглобли братниной телеги к первой, и она потащилась потихоньку в Можайск. Брат был так слаб, что его провезли мимо людей наших, и он не имел силы сказать слова, чтобы остановить телегу. Таким образом привезли его в Можайск, где сняли с телеги, положили на улице и бросили одного среди умирающих. Сколько раз ожидал он быть раздавленным артиллерией или повозками. Ввечеру московский ратник перенёс его в избу и, подложив ему пук соломы в изголовье, также ушёл.

Тут уверился Михайла, что смерть его неизбежна. В избу его заглядывали многие, но, видя раненого, уходили и запирали дверь, дабы не слышать просьбу о помощи. Участь многих раненых! Нечаянным образом зашёл в эту избу лейб-гвардии казачьего полка урядник Андрианов, который служил при штабе Великого Князя. Он узнал брата и принёс несколько яиц всмятку, которые Михайла съел. Андрианов, уходя, написал мелом, по просьбе брата на воротах Муравьёв 5-й. Ночь была холодная, платье же на нём изодрано от ядра.

27 поутру войска наши уже отступали через Можайск, и надежды на спасение, казалось, никакой более не оставалось, как неожиданный случай вывел брата из сего положения. Когда до Бородинского сражения брат Александр состоял в арьергарде при Коновницыне, товарищем с ним находился по квартирмейстерской части подпоручик Юнг, который перед сражением заболел и поехал в Можайск. Увидя надпись на воротах, он вошёл в избу и нашёл Михайлу, которого он прежде не знал, но менее того долг сослуживца вызвал его на помощь. Юнг отыскал подводу с проводником и, положив брата на телегу, отправил его в Москву.

К счастью случилось, что проводник был из деревни Лукино князя Урусова. Крестьянин приложил всё старание своё, чтоб облегчить положение знакомого ему барина, и довёз его до до 30-ой версты, не доезжая Москвы. Михайла просил подписывать его имя на избах, в которых он останавливался, дабы мы могли его найти. Александр и нашёл его по этой надписи. Он тотчас поехал в Москву, достал там коляску, которую привёз к Михайле и, уложив его, продолжал путь. Приехав в Москву, он послал известить Пусторослаева, который разыскал известного оператора Лемера, но когда сняли с него повязку, то увидели, что антонов огонь уже показался. Лемер тотчас вырезал рану, затем больного уложили в коляску и отправили в Нижний Новгород, где находился его отец".

Едва оправившись от ран, М. Муравьёв возвратился в строй и продолжил военную службу. 10 декабря 1812 года он был награждён своим первым орденом - Св. Владимира IV степени с бантом. В 1813 году уже в звании подпоручика он состоял при начальнике Главного штаба и участвовал в сражении под Дрезденом.

После возвращения из Заграничного похода М.Н. Муравьёв несколько раз отправлялся с поручениями на Кавказ. В 1815 году братья Муравьёвы ещё с тремя приятелями - Павлом и Петром Колошиными и Иваном Бурцовым - поселились в Петербурге в доме Христовской, на Грязной улице. Здесь и возникла "Священная артель" - одна из первых преддекабристских организаций. "Постоянные наши беседы, - вспоминал Иван Пущин, - о предметах общественных, о зле существующего у нас порядка вещей и о возможности изменения, желаемого многими в тайне, необыкновенно сблизили меня с этим мыслящим кружком; я сдружился с ними, почти жил в нём". В беседах постоянно участвовали: А. Дельвиг, В. Кюхельбекер, М. Лунин и братья Муравьёвы-Апостолы. Постепенно артель перерастает в тайное общество и двадцатилетний поручик гвардии Генерального штаба Михаил Муравьёв становится активным его членом. Михаил Муравьёв намеревался сделать общество открытым и представить устав на утверждение императору.

В апреле 1820 года он получил звание подполковника и был назначен в свиту Его Императорского Величества по квартирмейстерской части. В это время Михаил Николаевич просит об отставке по состоянию здоровья. С прошением об отставке помогал отец и ходатайствовал перед князем П.М. Волконским.

Князь Волконский с огорчением отвечал Николаю Николаевичу: "Имея много опытов, сколько отличного усердия к службе сына вашего, подполковника Муравьёва, столько и редких его способностей, я с большим сожалением решился войти с представлением к Государю Императору об увольнении его от службы, которая лишается в нём одного из достойнейших офицеров, но такое увольнение его, будучи согласно с желанием вашего превосходительства и необходимым по мысли сына вашего <...> я не считаю себя вправе положить оному какое-либо препятствие".

Михаил Николаевич получил отставку и уехал в деревню. Живя в Подмосковье по соседству с Шереметевыми, он посватался и женился на девице Пелагее Васильевне. Молодожёны были обвенчаны в церкви села Покровского и отправились в Смоленскую губернию в имение жены. В 1820 году у Муравьёвых появился первый сын Николай, в 1821 году второй - Леонид.

В 1820 году, как активный участник Союза благоденствия, во время голода в Смоленской губернии М.Н. Муравьёв с товарищами организовал в Рославльском уезде широкую помощь голодающим. На помощь местным крестьянам он истратил 20 тысяч рублей, взятых взаймы у тёщи, и около 48 тысяч рублей, собранных по подписке. В деятельности Муравьёва по устранению голода в Смоленской губернии проявилась его главная черта - инициативность. Более семи месяцев губернское начальство, невзирая на неоднократные донесения, не предпринимало никаких мер. Дело по устранению бедственного положения крестьян пришлось взять в частные руки.

Муравьёв посылал письма в Петербург и в Смоленск, и для принятия решительных мер в этот район был направлен известный сенатор Д.Б. Мертваго, тогда уже почтенный пожилой человек. В письме к Н.Н. Муравьёву Дмитрий Борисович даёт высокую оценку Михаилу Николаевичу, благодарит его за "писание" и отвечает, что "содержащееся в нём &lt;письме> изъяснение дружества ко мне, мне приятно, лестно и драгоценно, ибо познав вас не по обхождению и не на балах, а по делам образующим человека во всём пространстве слова, мне сладко любить вас, коль паче знать, что и вы меня любите".

После изменения устава тайного общества и включения П. Пестелем пункта о цареубийстве и известного происшествия в лейб-гвардии Семёновском полку, автор знаменитой "Зелёной книги" М.Н. Муравьёв в 1821 году порывает с декабристами.

Причиной ухода являлась полумасонская направленность общества, привнесённая старшим братом Александром, который входил в масонскую ложу "Трёх Добродетелей", с её таинственностью, закрытостью, "использованием ядов и кинжалов".

О событиях на Сенатской площади Михаил Николаевич узнал в Рославльском уезде из листка "Русского инвалида" и тотчас отправился в Москву. За участие в тайном обществе М.Н. Муравьёв был арестован 12 января 1826 года в доме своей тёщи Надежды Николаевны Шереметевой и около полугода находился под следствием.

Его перевезли в Петербург и после допроса в Зимнем дворце генерал-адъютантом Левашовым препроводили в Петропавловскую крепость, через некоторое время - в 1-й военно-сухопутный госпиталь.

2 июня 1826 года М.Н. Муравьёв был освобождён с аттестатом "за отсутствием действительной вины" и восстановлен в своих военных и государственных должностях. Позднее, уже будучи на высоких государственных должностях, Муравьёв ходатайствовал перед Государем за своих бывших товарищей, попавших в ссылку, в частности за Ивана Якушкина.

В начале 1827 года М.Н. Муравьёв подал на имя императора Николая I записку, в которой изложил свой взгляд на корень зла: "Был вынужден, лет семь тому назад, вследствие своей раны, оставить военное поприще и поселиться в отдалённой от столицы провинции, я старался употребить с пользою свободное время, подготовляя себя с ознакомлению с гражданскою службою, - единственной, в которой я мог бы ещё надеяться служить моему Государю.

Уединение доставило мне необходимый досуг для изучения существующего у нас устройства внутреннего административного управления, печальных злоупотреблений, всюду совершаемых, уничтожения или искажения самых полезных установлений и, наконец, гибельного влияния такого порядка вещей на общественную нравственность. При виде этого печального зрелища у меня всегда надрывалось сердце от невозможности быть полезным своим существованием на гражданском поприще, почему и должен был ограничиться наблюдением и записыванием своих замечаний об этом источнике зла, подтачивающего наши нервы и породившего почти всеобщую страсть к лихоимству и продажности".

Император Николай I признавал полезным не отвергать услуг бывших членов тайных обществ, которые не были осуждены и были помилованы. Поэтому в 1827 году М.Н. Муравьёв был причислен к Министерству внутренних дел и 12 июня получил назначение на должность витебского вице-губернатора. Потом последовало назначение его могилёвским гражданским губернатором вплоть до Польского восстания 1831 года.

Отправляясь на новое место службы, Михаил Николаевич прежде подробно ознакомился с историей края, где ему пришлось провести около восьми лет. Особенное впечатление на него произвела книга Н.Н. Бантыш-Каменского "История взгляда о возникшей в Польше унии". У Муравьёва складывается русский взгляд на эти области. А ведь даже образованные люди в России смотрели на области Литвы (общее название для областей Западной Руси) глазами поляков. В 1830 году во всеподданнейшем отчёте на имя императора он пишет: "Край сей без малейшего затруднения или неудовольствия может быть приведён к единообразному с Россией положению, и что ежели до сих пор оный ещё не совершенно, так сказать, слился с оною, то сему более причиною, что не было предпринято должных мер; ибо ещё в 1773 г.

Права русския были здесь совершенно введены и теперь, если б на то была воля Вашего Императорского Величества, не предстояло бы к водворению оных никаких особенных затруднений. Я достаточно на опыте удостоверился, что с весьма малым усилием правительства можно достигнуть до сего необходимого преобразования края, собственно для него полезного". Заявление Николая I, в письме к брату великому князю Константину Павловичу, как бы может служить ответом Муравьёву: "Я должен был бы перестать быть русским в своих собственных глазах, если бы я вздумал верить, что возможно отделить Литву от России".

С началом Польского мятежа 1831 года, захватившего и земли Белоруссии, М.Н. Муравьёв находился при главнокомандующем резервной армией графе П.А. Толстом. Толстой ещё при представлении М. Муравьёва сразу же предложил ему состоять при штабе армии для исполнения особых поручений. Муравьёв был завален поручениями графа, но это дало ему возможность выработать свой особый, муравьёвский, административный метод.

Восстание началось 29 ноября 1831 года, но ещё с января оно подогревалось различными тайными обществами - "Военным союзом" и другими, а также Польским сеймом, который детронировал (лишил польской короны) Николая I. В Варшаве открыто писали и говорили, что границы будущей восстановленной Речи Посполитой должны простираться от Балтики, на севере, до Чёрного моря и Карпат на юге и по Днепру на востоке. Большие надежды поляки возлагали на поддержку со стороны великих держав, особенно Франции. В Париж приезжали польские делегаты и просили французов оказать давление на Николая I, с целью восстановления конституционных прав Польши и их распространение на Литву.

Луи Филипп в тронной речи перед парламентом заявил об организации посредничества великих держав для прекращения кровопролития в Польше и защиты польской нации. Замечательно характеризовал эту ситуацию А.С. Пушкин в письме к князю П.А. Вяземскому: "Для нас мятеж Польши есть дело семейственное, старинная, наследственная распря; мы не можем судить её по впечатлениям европейским, каков бы ни был, впрочем, наш образ мыслей. Но для Европы нужны общие предметы внимания и пристрастия, нужны и для народов и для правительств. Конечно, выгода всех правительств держаться в сем случае правила non-intervention, то есть избегать в чужом пиру похмелья; но народы так и рвутся, так и лают. Того и гляди, навяжется на нас Европа".

Известна связь между декабристами и тайными польскими патриотическими обществами. Знаменитое "Военное общество" декабристов, образованное в Литовском отдельном корпусе, было близко к польскому "Патриотическому обществу". Вопрос о судьбе будущей Польши был одним из ведущих. Из материалов следственной комиссии по делу декабристов: однозначное мнение наиболее радикальных её членов П. Пестеля, князя С. Волконского, М. Бестужева-Рюмина сводилось к тому, "что Южное общество обещало признать независимость Польши, возвратить ей завоёванные области, ещё не совсем слившиеся с Россией (qui ne sont pas encore russifiees); между прочим область Белостокскую, губернии Гродненскую, часть Виленской, Минской и Подольской".

Несмотря на общие либеральные взгляды правящего слоя в России и понимание необходимости создания Польского национального государства, или, как минимум, наделения царства Польского конституцией, мнение об отдаче Северо-Западных областей не поддерживалось. Даже Кондратий Рылеев в своей поэме "Исповедь Наливайки" и в думе "Иван Сусанин" своим высоким стихом выступал против этих космополитических взглядов. Ещё свежа была в России память об участии поляков в армии Наполеона. Памятны были и события двухсотлетней давности о смутном времени и роли Речи Посполитой в нём.

Польское восстание 1830-1831 годов началось с нападения ночью на казармы со спящими солдатами, повторяя полностью ситуацию 1794 года, так же будет и в 1863 году. Заговорщиками были убиты даже несколько генералов польского происхождения. В Польшу вступила 150-тысячная русская армия генерал-фельдмаршала И.И. Дибича-Забалканского. 25 февраля произошла знаменитая битва под Гороховом, польская армия была разгромлена, и исход восстания был предрешён. Уже 6 сентября генерал-фельдмаршал И.Ф. Паскевич (Дибич скончался от холеры) потребовал от сейма отмены детронизации императора, отказа от претензий на литовские губернии и окружил Варшаву, 8 сентября русские войска взяли польскую столицу.

Таким же безуспешным было восстание в Литве и Белоруссии. М.Н. Муравьёв действовал против мятежных банд в губерниях Западного края. Подавляя мятеж, М.Н. Муравьёв без всяких колебаний конфисковывал владения мятежной шляхты и даже "подвергал благородных панов телесным наказаниям".

Далее он занимался гражданским устройством в Витебской, Минской, Виленской и других губерниях. Ему приходилось "разгребать наследие", оставленное князем Адамом Чарторыским в крае. Деятельность Чарторыского оставила после себя глубокие следы в этих областях, поскольку итогом её явилось полное ополячивание молодёжи. В "Записке" к государю М.Н. Муравьёв высказывал мнение, что мятеж 1831 года дело рук католического духовенства и шляхты.

Политика Муравьёва получила название - политика русификации. До сих пор М.Н. Муравьёва за это упрекают. Он наметил все те мероприятия, к которым вновь придётся прибегать в 60-е годы в Северо-Западном крае. В делопроизводство следовало опять вводить русский язык как государственный - принятый во всей империи. Нужно было закрыть некоторые католические монастыри - наследие иезуитов и открыть православные. Воспитание молодёжи выводилось из-под влияния ксендзов.

Для начала Муравьёв советовал преобразовать просвещение в крае, закрыть иезуитские учебные заведения, в том числе и Виленский университет, контролируемый иезуитами. Выпускникам заграничных университетов запрещалось занимать государственные посты в крае. Постепенно шла замена польского чиновничества русскими. Здания католических костёлов передавались обратно православной церкви. Муравьёв пытался привести в должный порядок законодательство. В крае действовала юридическая неразбериха: Польша пыталась жить или по конституции 1815 года или по "кодексу Наполеона", в Литве и Белоруссии действовал Литовский статут, в городах - Магдебургское право, в местечках - кагальное право.

В начале 1830-х годов М.Н. Муравьёв уже как военный губернатор в Минске проводит очень важную для Белорусского края реформу, он осуществляет отмену литовского статута, действовавшего в этом крае с конца XVI века.

К 40-м годам была упразднена Униатская церковь - православные вновь воссоединились.

9 августа 1831 года, будучи в звании генерал-майора, он получает должность гродненского губернатора. Именно в это время и родился знаменитый анекдот, который автор мемуаров С.Д. Шереметев считал неправдоподобным. Впервые попав в гродненский губернаторский дворец, Михаил Николаевич услышал в коридоре разговор двух чиновников о том, не является ли новый губернатор родственником повешенного Сергея Муравьёва? На это Муравьёв, развернувшись, зло парировал: "Передайте этому ляху, что я не из тех Муравьёвых, которых вешают, а из тех, которые сами вешают".

15 сентября 1833 года в Гродно у супругов Муравьёвых родилась дочь - Софья. Она стала любимицей и другом отца. Михаил Николаевич всегда любил делиться с нею своими впечатлениями, нередко сообщал ей многое, что для других было сокровенно.

Как всегда, к сожалению, бывает в России, реформы проводились непоследовательно, а со сменой администрации главные направления их скоро прекратили выполняться, что и сказалось через 30 лет, когда в 1863 году вновь вспыхнул мятеж.

Нельзя сказать, что Николай I благоволил Муравьёву, но 12 января 1835 года император назначил его на должность курского военного губернатора, которую Муравьёв занимал до конца 1830-х годов. В Курске происходили беспорядки, связанные с дворянскими выборами, и на административную должность необходим был человек решительный.

Основное население курской земли в то время составляли государственные крестьяне. Эти крестьяне от помещичьих отличались в правовом и практическом отношении. Пять лет пребывания в должности губернатора позволили М.Н. Муравьёву стать, говоря современным языком, профессиональным администратором и обрести свой взгляд на необходимость проведения в этой сфере реформ, который он изложил в своей "Записке", поданной императору.

Следует сказать, что взимание недоимок с крестьян в это время увеличилось, но Муравьёв исходил из государственных интересов, где на первое место выдвигалось стремление к увеличению доходов казны. "Муравьёв принадлежал к числу тех практических администраторов, которые стремятся к достижению цели самыми простыми, уже испытанными и для всех ясными средствами. Обдумывая свои мероприятия, Муравьёв более всего заботился об устранении всех недоумений и случайностей, заботился о том, чтобы осуществление было для всех удобно и легко, неисполнение не выгодно. Он никогда не был человеком злосердным или жестоким, каким его выставляла заграничная печать, хотя в действиях своих и был настойчив и твёрд".

С конца 1830-х годов служебная карьера М.Н. Муравьёва стремительно пошла вверх. Деятельность в качестве курского губернатора была замечена и одобрена: 12 мая 1839 года его назначили директором Департамента разных податей и сборов.

В августе 1842 года М.Н. Муравьёва назначили сенатором и пожаловали в тайные советники. Семья Муравьёвых переселилась в Петербург. Они жили на Загородном проспекте, у Пяти углов, на Кабинетской улице, и их дом всегда был открыт для родни, друзей и сослуживцев. Здесь постоянно собирались всевозможные совещания, где обсуждались самые разнообразные вопросы, от политических вопросов до последних литературных новинок. С октября того же года М.Н. Муравьёв занимает должность управляющего Межевым корпусом на правах Главного директора корпуса.

В 1845 году произошло знаменательное событие в научной жизни страны - было учреждено Русское географическое общество. Вряд ли Муравьёва можно считать членом-учредителем его, у основания общества всё-таки стояли: медик К.М. Бэр, адмирал Ф.П. Литке, астроном В.Я. Струве. С самого начала существования общества в нём началась борьба между "немецкой" и "русской" партиями. Это, можно сказать, была первая попытка "славянофильства" удалить немецкий элемент из русской науки: "И вот Михаил Николаевич Муравьёв делается центром, около которого группируются главные участники борьбы".

Огромным большинством голосов Муравьёва избирают вице-председателем, утверждается новый устав. Адмирал Ф. Литке покидает общество и, получив новое назначение, уезжает в Ревель. Председателем общества с самого начала был великий князь Константин Николаевич, но с отъездом Ф. Литке он остался в одиночестве. С этого времени начинаются непримиримые, неприязненные взаимоотношения между Муравьёвым и великим князем, которые будут длиться всю жизнь, а судьба всё время будет их сталкивать. Но в Географическом обществе у Михаила Николаевича появляются и новые друзья, в частности братья Милютины - Николай и Дмитрий. Помимо управления обществом Муравьёв занимался исправлением губернских межевых карт. В 1852 году Муравьёв снаряжает экспедицию в Восточную Сибирь и на Камчатку.

В 1849 году Муравьёву был присвоен чин генерал-лейтенанта, а в 1856 году он стал председателем Департамента уделов. Через некоторое время он получил должность министра государственных имуществ, вместо заболевшего В.А. Шереметева, с оставлением в прежних должностях и лишь с освобождением от присутствия в Гражданском департаменте Государственного совета. Так Муравьёв стал министром трёх министерств. Это тройное сочетание должностей подвигло А.И. Герцена, со свойственной ему злобой, на хлёсткую клевету в виде прозвища, данного им Муравьёву, - "трёхпрогонный", и заключающего в себе прозрачный намёк его собственного досужего измышления.

Дело в том, что, совершая многочисленные экспертно-ревизионные поездки по стране, Муравьёв получал командировочные в трёх ведомствах, за что в либеральных кругах его обвиняли в казнокрадстве. Государственная служба, частые переезды не давали возможности свить своё "гнездо". Семья Муравьёвых, как правило, жила на казённых квартирах. Всю жизнь со своей многочисленной семьёй он находился в разъездах, получая различные назначения. Михаил Николаевич имел доход исключительно со своего жалованья. Только в конце жизни, выйдя в окончательную отставку, он поселился со своей семьёй в своём имении Сырец, на 20 десятинах земли, доставшихся ему в наследство от отца.

По министерским делам Муравьёву приходилось совершать экспедиционные поездки по стране - ревизии. Ревизор Муравьёв наводил дрожь на местных чиновников: "взяток не берёт", требователен, "на верх не пишет", всё исправляет сам. После ревизий Муравьёв приступил к разработке вопроса об отмене крепостного права и в конце 1857 года подал в Секретный комитет по крестьянскому делу записку - "Замечания о порядке освобождения крестьян".

В это время семья Муравьёвых переехала в дом на Литейной, замечательно описанный в мемуарах С.Д. Шереметева: "Помню хорошо этот Удельный дом на Литейной с широкою, открытою лестницей, с просторными глубокими комнатами, с поместительной длинной столовой. Вижу Михаила Николаевича в своём роскошном кабинете, надвое разделённом высокими полированными шкафами, с смежною биллиардной и парадными гостиными с жёлтыми и красными тяжёлыми занавесями. В этих парадных комнатах редко сидели. По воскресеньям вся семья собиралась к обеду, после которого все удалялись в кабинет Михаила Николаевича, где его верный и старый слуга Василий Фёдоров подавал ему трубку с Жуковым табаком, и он помещался в обычных своих покойных креслах, и вся семья вокруг него - иные играли на биллиарде; дети Софьи Михайловны прибегали к нему за рябиновою пастилою или pastilles de Vichy и получали их из рук деда.

Воскресные обеды были довольно многочисленны. Собирались наличная семья и близкие. Всё на этих обедах происходило по однажды заведённому порядку. Сначала гости собирались в большой гостиной вокруг Пелагеи Васильевны. Минут за десять до обеда приходил Михаил Николаевич. В пять часов садились за стол. Пелагея Васильевна во главе, а Михаил Николаевич в стороне по левую руку". Дом был всегда заполнен гостями. Помимо родственников Михаила Николаевича и Пелагеи Васильевны (Шереметевых и Тютчевых) часто собирались также многочисленные друзья и сослуживцы: А.А. Зелёный, барон Дельвиг, сенатор В.И. Булыгин, граф Ю.И. Стейнбок, П.А. Валуев (когда они с Муравьёвым ещё были в приятельских отношениях).

В феврале 1858 года как министр государственных имуществ и председатель Департамента уделов Муравьёв был назначен членом Комитета по Крестьянской реформе. В комитете существовало несколько партий: партия "сановников", куда кроме М.Н. Муравьёва входили князь В.А. Долгоруков, П.А. Валуев, В.И. Булыгин и др. и партия "либерального" направления, возглавляемая Председателем Комитета великим князем Константином Николаевичем. Муравьёв, прослывший "консерватором и крепостником", в Комитете работал очень активно, выступал за поэтапность проведения реформы, а отмену крепостного права рассматривал как составную часть более широкой программы - изменение всего аграрного строя и аграрного производства. Однажды на заседании Главного комитета по Крестьянской реформе Муравьёв воскликнул: "Господа, через десять лет мы будем краснеть при мысли, что имели крепостных людей".

Именно здесь в Комитете продолжились непримиримые отношения между Муравьёвым и великим князем. С одной стороны, из революционных кругов, через А. Герцена и Н. Чернышевского, с другой стороны, из Царского Села, благодаря великому князю Константину Николаевичу, за Муравьёвым закрепилась репутация мракобеса, "канальи", человека беспринципного. А. Герцен писал о Муравьёве: "Заговорщик, выходящий из тюрьмы с повышением чина, генерал, никогда не бывавший в сражениях, раболепный нахал, обыкновенный казнокрад - искоренитель злоупотреблений, палач-инквизитор, оканчивающий жизнь за смертным приговором".

Вряд ли в России можно было найти человека, выступавшего против отмены крепостной зависимости, все споры велись только о методах проведения реформы. Как истинный государственник М.Н. Муравьёв не мог не видеть, какие последствия, какие "зловещие признаки" несут в себе окончательная редакция манифеста и поспешность проведения реформы. Настоящие бои в Комитете велись между великим князем и Муравьёвым практически по всем вопросам, и это было делом взаимной антипатии, особенно со стороны первого. Подробные, ежедневные отчёты о ходе заседаний, в переписке и при встречах давал председатель комитета своему царствующему брату, где он награждал Муравьёва эпитетами в стиле А. Герцена.

Отмена крепостного права после Высочайшего манифеста от 19 февраля 1861 года затянулась, и даже ещё в 1863 году повсеместно отправлялась барщинная повинность и платились оброки. Первые успехи крестьянской реформы в Российской империи были достигнуты на территории Северо-Западного края во второй половине 1863 года, благодаря деятельности генерал-губернатора М.Н. Муравьёва. Сразу после подавления мятежа в крае местные крестьяне наделялись землями, конфискованными у мятежной шляхты.

В 1862 году М.Н. Муравьёв в возрасте 65 лет оставил Министерство государственных имуществ, попросил об отставке по состоянию здоровья и уехал за границу на лечение.

Год 1863-й и события, за ними последовавшие, оказались в судьбе Михаила Николаевича, пожалуй, самыми значительными в его жизни. "Продолжавшиеся уже два года волнения в Царстве Польском, несмотря на все уступки со стороны русского правительства, не только не укрощались, но приняли с начала 1863 года характер открытого вооружённого мятежа" - вспоминал Д.А. Милютин. В ночь с 10 на 11 января в десяти населённых пунктах были совершены нападения на военные казармы, в результате резни погибли 30 солдат и около 400 были ранены. В России, где всегда была сильна любовь к ратному человеку, прокатилась волна возмущения, а А. Герцен в своём "Колоколе" призывал убивать "гадких русских солдат". Мятеж нарастал, Польша уже находилась в пламени восстания, и пожар быстро перекинулся на Северо-Западный край. Наместники в Западных окраинах, и в Польше, и в Литве с Белоруссией находились в растерянности.

Неспособность прежней администрации подавить мятеж в крае явилась причиной назначения 1 мая 1863 года генерала Муравьёва Виленским генерал-губернатором, командующим войсками Виленского военного округа с подчинением ему шести губерний: четырёх в Белоруссии и двух в Литве. Разговор о назначении произошёл 27 апреля на аудиенции у императора, Муравьёв дал согласие, поблагодарил за доверие и после слов: "Я с удовольствием готов собою жертвовать для пользы и блага России", - отправился в Вильну. 12 мая после молебна в Казанском соборе вновь назначенный губернатор отправился к месту назначения.

Первые же действия Муравьёва в Вильне показали, что в крае появилась крепкая русская власть. "Он собрал ксендзов и спросил их, может ли рассчитывать на них; они ответили на это, что вынуждены действовать неприязненно, когда им приставляют пистолет ко лбу. "Меня удивляет, - ответил им Муравьёв, - что подобные угрозы действуют на вас; как вы пастыри Церкви должны следовать примерам мучеников христианства". (Один ксендз, читавший прокламации народу, был расстрелян на городской площади).

Следующим действием его было требование от предводителей дворянства составления списка дворян, преданных правительству; они отказались, но Муравьёв рассадил их по разным комнатам и объявил, что не выпустит пока не получит от них списков. Таким образом, были составлены списки благонадёжных. Только один предводитель отказался, объявив, что благонадёжных нет. На что Муравьёв ответил ему, что он от него требует всего лишь, чтоб он об этом заявил письменно и подписался, что он всех этих господ берёт под свою ответственность". Дальше Муравьёв предупредил о запрещении ношения траура, иначе они (поляки) могут иметь неприятности - может так случится, что патрулирующие солдаты сдерут этот траур.

Уже спустя месяц пребывания на своём посту в письме к князю Шаховскому Михаил Николаевич мог выдерживать вполне оптимистический тон: "Здесь дела, по-видимому, принимают более благоприятный оборот. Поляки много спустили своей спеси. Это, впрочем, в их характере, они смелы, когда их гладят по шерсти, а при противном действии они ниже всякой грязи.

Теперь Вильно похож на порядочный город. Дамы почти все облеклись в цветные платья, в три дня приучили их к этому порядку, хорошими штрафами за неповиновение. Сначала они думали, что неповиновение им сойдёт с рук, и в особенности аристократки, но когда их привели для взыскания штрафа, то увидели, что не шутят, и взялись за цветные платья, во всех домах занимаются шитьём дамских нарядов, и в лавках нельзя уже найти цветных материй. Жиды в больших барышах.

Мятежные действия, после нескольких сильных поражений шаек, и введения в действие данной мною инструкции, во многих местах укрощаются. Если бы не сосед мой в Царстве Польском, то скоро бы покончил и здесь с мятежниками.

Нельзя себе вообразить всей здешней неурядицы и всего разлада. Решительно не было никакого управления. От того теперь мне так трудно. Когда же устрою управление, то и поляки усмирятся. Лишь бы соседа выгнать из Царства Польского, от него все беды". Через некоторое время Муравьёв вновь известил князя Шаховского о том, что "дела, кажется, немного проясняются, поляки, как говорят, приуныли. По крайней мере, в Вильне стали тихи и очень смирны...

Вчера был здесь большой праздник: Тело Господне. Я разрешил процессию по всему городу. На улицах и на площадях было многие тысячи народа, но всё было очень тихо и смирно, нигде не малейшего беспорядка. Многие сняли траур. Ксендзы были чрезвычайно покорны, словом, процессия совершилась в большом порядке, продолжалась более трёх часов.

Независимо от польской процессии, был и наш православный крестный ход, в воспоминании о присоединении Унии к Православию, и всё произошло без малейшего беспорядка. Не могу ещё сказать того же об уездах, впрочем, поговаривают, что дворянство будто бы намеревается просить о помиловании. Но я этому не верю, впрочем, хорошо и то, что об этом распространяются слухи. Теперь всё дело в том, чтобы учредить хорошее управление в уездах, и привести в исполнение данную мною инструкцию.

В некоторых уездах начинает дело уже идти на лад, но в других ещё никак не подвигается, ибо всё дворянство принимает участие в мятеже и крестьяне испуганы неистовствами, совершаемыми над ними мятежниками. Трудно уловить малые шайки из 20 или 30 человек, которые в виде разбойников выходят из лесов и производят грабежи, а помещики с ними заодно. Теперь принимаются меры, чтобы обложить всех помещиков сильной контрибуцией и уничтожить все имеющиеся у них средства содействовать мятежу деньгами и продуктами. Они этого очень боятся, и с этим одним средством можно их смирить. Я обложил уже Вильно сильной контрибуцией.

Для умиротворения Края на днях публикую общее объявление о ходе дела, и о безвыходном положении, в котором находится партия мятежа, приглашая всех смириться и просить помилования, а к народу воззвание противостоять мятежным скопищам и крамольным помещикам. Нахожу действовать необходимым и публикациями".

8

*  *  *

В своих воспоминаниях Александр Мосолов, младший товарищ и "адъютант" Муравьёва, об этом периоде пишет так: "События польского мятежа в западных губерниях вывели меня из неизвестности и дали новое неожиданное для меня направление всей моей жизни.

По тогдашним либеральным понятиям, я вместе с другими находил, что мы - варвары, а поляки - великокультурный народ, перед которым мы глубоко не правы. В этом направлении влиял отчасти Буйно, хотя по восприятию он не принадлежал к ярым врагам России, а к группе тех замковых поляков, которых впоследствии стали называть "угодовцами". Некоторый противовес этим взглядам я встречал в брате Никола со времени решимости его ехать в Вильну, в Андрее Николаевиче Муравьёве, которого я нередко навещал, а также в Свечинском - сделавшемся вскоре, особо влиянием Каткова, ярым патриотом и государственником.

Однако весть о шайке мятежников уже под Динабургом заставила всех встрепенуться. Появились всеподданнейшие адреса дворянства, "Московские ведомости" ударили в набат и Государь решился призвать снова в дело Михаила Николаевича Муравьёва и пожертвовать Назимовым, несмотря на свои дружеские к нему чувства...

...Сделалось известным, что Михаил Николаевич Муравьёв назначается в Вильну с чрезвычайными полномочиями. Колебаться было нечего. Ещё до его формального назначения, кажется через Андрея Николаевича Муравьёва, приглашение явиться к нему на Литейную в дом Департамента Уделов, где он также доживал последние дни.

Это знакомство определило всю мою служебную карьеру, а с тем вместе повлияло и на всю жизнь. Муравьёв продержал меня, девятнадцатилетнего юношу, около получаса и внимательно экзаменовал. Я, видимо, понравился ему, он меня наметил в свои сотрудники и вскоре, по приезде в Вильну, я сделался для него необходимым. Может быть меня бы и затёрли окружавшие его лица, но вскоре подъехала его жена, Пелагея Васильевна, которой я также был дружески рекомендован и представлен ещё в Петербурге, отыскала меня в политическом отделении Канцелярии, стала звать к обеду, приласкала; затем меня перевели в особую Канцелярию, находившуюся рядом с кабинетом Михаила Николаевича, и таким образом между нами завязались те близкие, с его стороны чисто отеческие, отношения, которые не прерывались до его кончины.

Ещё в течение двух недель пребывания Муравьёва в Петербурге вокруг кипела работа. Тем временем я быстро ликвидировал свою петербургскую обстановку, распродал лишнюю мебель, а кое-что, особенно часть библиотеки, самую заветную, оставил на квартире Свечинских и, сдав свою, кажется к ним в последние дни и переехал.

Служба и пребывание моё в Вильне продолжались около 2-х лет, с мая 1863 года по апрель 1865 года, когда М.Н. Муравьёв был уволен от должности с возведением в графское достоинство. События там происходившие описаны частию в посмертных записках Графа М.Н. Муравьёва, которые он мне диктовал в последний год своей жизни (с января 1866 г.), частью в моих "Виленских очерках 1863-1865 годов", которые первоначально появились в Русской Старине 1883 года, издаваемой Семевским, а затем выпущены мною отдельной книжкой в 1898 году, что доставило мне около 800 руб. прибыли.

Эти два года Виленской жизни и деятельности имели замечательное значение для дальнейшего хода моей жизни, определив моё назначение - администратора и писателя. Затем, под силою Муравьёва, я, природно ленивый, приучился к упорному, обдуманному труду, к безусловной точности в мысли и в действиях и, наконец, сошёлся с людьми, меня полюбившими и крепко поддерживающими меня на первых порах.

Хотя окружавшие меня виленские события подробно мною и другими описаны, но здесь уместно восстановить главные черты моей личной жизни за эти два года и вспомянуть о близких мне людях.

По прибытии в Вильну, я остановился в Немецкой гостинице, где и прожил месяца два, пока не переехал на общую квартиру с братом и с Владимиром Илларионовичем Бибиковым.

...Первые два месяца я занимался в так называемом политическом отделении под начальством милейшего полковника Александра Спиридоновича Павлова... Павлов полюбил меня и, вглядывавшись ближе, пророчил мне, что я буду министром. Предсказание его, однако, не сбылось, хотя я был близок к этому...

...С приездом в Вильну Пелагеи Васильевны Муравьёвой, я был извлечён из политического отделения и переведён в особенную Канцелярию, которая находилась в комнатах генерал-губернаторского дома и работала под ближайшим руководством самого Михаила Николаевича.

Вскоре я совершенно усвоил себе деловой слог, в шифровке и разборе шифрованных телеграмм, получавшихся и отправляемых в изобилии, я не имел равных. По нескольким номерам ключа я читал и шифровал на память". С этого времени, в последующие три года, Муравьёв не отпускал Мосолова от себя, сделав его своим секретарём и доверенным лицом. Михаил Николаевич начал катастрофически терять зрение, писать мог с трудом и большинство документов, писем и даже мемуары надиктовывал.

В "Виленских очерках" А. Мосолов достаточно подробно описывал рабочий день М.Н. Муравьёва, который "начинался довольно рано. В 8-м он подымался снизу в свой кабинет и в то же время посылал за генералом Лошкарёвым, а впоследствии за полковником Черевиным. Утром докладывались бумаги, полученные из Петербурга в течение ночи, диктовались ответы на телеграммы, назначалось за кем послать, и отдавались другие текущие приказания. После того принимаем был комендант с рапортом о числе арестантов, затем губернский почмейстер, действительный статский советник Россильон. Он читал выдержки из иностранных газет, и надо заметить, что генерал-губернатор часто позволял пропускать такие статьи, какие вымарывались в Петербурге - так мало он придавал значения западным ругательствам.

Барон Россильон приносил также список всех писем, полученных в это утро, в алфавитном порядке, и если какое-нибудь имя было подозрительно, то письма вскрывались. После губернского почмейстера генерал-губернатор выслушивал доклады по следственным делам и подписывал по ним решения. Часов в 11-ть являлся полицмейстер с рапортом и докладывал; затем Виленский губернатор, а в приёмной уже собирались представляющиеся и должностные лица, почти ежедневно появлявшиеся к этому времени, как-то: попечитель Учебного Округа Иван Петрович Корнилов, начальник Полицейского Управления С.-Петербургско-Варшавской железной дороги полковник Житков, заведующий тюрьмами полковник Пётр Семёнович Лебедев, а впоследствии полковник Бушен, военный начальник Виленского уезда князь Хованский, командующий войсками в губернии (сперва генерал Дрентельн, по уходе гвардии - князь Яшвиль, а по смерти его, с февраля 1864 г., - генерал Криденер), все чиновники особых поручений, адъютанты и разные другие лица. Иногда в это же время посещал генерал-губернатора митрополит Иосиф. Начальник края выходил встречать его в первой зале, а провожал до дверей прихожей. Архипастырь едва уже двигался, но каждое посещение его продолжалось не менее получаса.

После приёма, на котором почти никогда не было дам, начальник края принимал отдельно попечителя Округа, разных приезжих, которых просил обождать, и других из экстренных посетителей; нередко беседовал он о делах церкви с священником Антонием Пчёлкою и с католическим прелатом Несмешкой, всецело руководившим делами Виленской епархии. Начиная со 2-го часа докладывал правитель канцелярии Туманов свой нескончаемый доклад, постоянно прерываемый депешами и другими экстренными делами; Туманов жаловался, что никак не может доложить всех своих бумаг и часто дожидался доклада по нескольку часов сряду.

В 4-м часу приезжал начальник Окружного Штаба генерал Циммерман, и доклад его длился до обеда. В 5 часов семейство генерал-губернатора, несколько приближённых, дежурный адъютант и ординарец собирались в столовую; большей частью было человека два, три приглашённых, из высших должностных лиц, или приезжих. Вообще приглашение к обеду в дом генерал-губернатора делалось редко и считалось между служащими за особую честь.

Отдохнув после обеда около часу, в конце 8-го, Михаил Николаевич снова приступал к занятиям. Полковник Черевин докладывал все поступившие на имя начальника края бумаги от губернаторов, командующих войсками, военных начальников, соседних губернаторов и генерал-губернаторов, епархиальных архиереев и прочих, разные просьбы и докладные записки служащих. Иногда количество, всегда значительное, доходило до ста в день. Многие требовали серьёзного обсуждения, некоторые немедленного решения и лишь малую часть составляли текущие донесения, которым, впрочем, придавалось всегда значение. Вечером число докладов было ещё более. Все они теснились в дежурной комнате и ожидавшим разносили чай.

Тут были полицмейстер, правитель Особой Канцелярии, управляющий Политическим Отделением, управляющий Комиссией по крестьянским делам, иногда снова правитель Общей Канцелярии, председатель Особой следственной комиссии, чиновники, получившие особые приказания с докладом об их исполнении, князь Михаил Валентинович Шаховской с корректурой Виленского Вестника и с проектами реформ по театру, генерал Соболевский, всегда в полночь, с передовой статьёй Московских Вестей и иные менее важные докладчики. Всё это делалось быстро, но иногда и в 2 часв ночи некоторым приходилось возвращаться без доклада. О каждом посетителе докладывал предварительно адъютант, в дежурной же комнате постоянно находился и дежурный ординарец из молодых офицеров гвардии или полков Виленского округа для посылок, или замены адъютантов во время отлучек.

В первый год пребывания Муравьёва в Вильне, занятия оканчивались всегда около 2-х часов ночи, пока доктор не входил в кабинет и не замечал, что уже спать пора; тогда отворялись из дежурной комнаты в кабинет генерал-губернатора две маленькие двери и несколько человек приближённых входили в него; генерал-губернатор докуривал трубку, иногда шутил, спрашивал о погоде, о том, что делалось сегодня в городе и через минуту или две прощался и уходил к себе".

Постепенно отношение к полякам в обществе резко меняется, особенно среди тех, кто уже побывал в крае. Из письма В.Ф. Самарина к матери из Вильны: "Про самого Муравьёва могу сказать только одно - что я его уважаю, по-моему, он действует так, как следует в настоящее время - без жестокости, но строго. Я потерял всякое сочувствие и сострадание к Полякам с тех пор, когда увидел здешних крестьян, - до какого унизительного рабства и нищеты они доведены в здешнем крае крепостным правом. Ввиду этой улики Поляки довольно наглы, чтобы считать себя образованными, гуманными и толковать о либерализме. Смело можно сказать, что нигде в России сельское население не доведено до такого унижения и до той крайней нищеты, как в здешнем крае.

Самая эмансипация не в силах была бы положить конец этому гнёту помещиков над крестьянами, ибо она вводилась и искажалась теми же панами-извергами. Теперь не дёшево они поплатятся за своё бесчеловечное и вековое владычество, настала пора сгинуть Панам-Полякам и начнётся новая народная жизнь в Белоруссии и Литве. Русские штыки подавят мятеж, а строгая и справедливая администрация поставит народ на место панов. Тяжело это переходное время - но впереди заря возрождения".

А те, которые боролись "за нашу и вашу свободу", всегда упускали из виду тех, кто стоял во главе мятежа. Например, известный анархист М. Бакунин для поддержки революционного элемента в Западном крае снарядил теплоход с оружием. А. Герцен поддерживал мятеж на страницах своей газеты, но тираж "Колокола" уже упал с 3 тысяч до 500 экземпляров, и влияние этого издания на русское общество было утрачено.

Местное население не только не поддержало восстание, но и выступило на стороне правительства. Не нашло оно поддержки и среди еврейского населения края, может быть, самого забитого из проживающих здесь разнообразных наций. Мятежники, помимо военных действий, которые они вели крайне неумело и разрозненно, занимались в крае, в основном, самым настоящим террором.

Отряды "жандармов-вешателей" и "кинжальщиков" терроризировали мирное население, убивая крестьян, священнослужителей, всех тех, кто был лоялен к правительству и не желал присоединяться к восстанию. Некоторые банды "кинжальщиков" возглавлялись изменившими присяге и не подчинившимися указу от 1 мая 1863 года об амнистии офицерам царской армии польского происхождения и ксендзам. Например, ксендз Мацкевич был начальником одной из банд "жандармов-вешателей" и лично совершал убийства, а бывший офицер Генерального штаба Сераковский возглавлял один из крупнейших отрядов, действовавших в крае.

Общее число жертв "кинжальщиков" по меньшей мере в 10 раз превышает количество казнённых участников мятежа. Только в поминальнике Виленского православного Пречистенского собора жертв "вешателей" записано более 300 человек. Ф.И. Тютчев описывал в письме к жене свои впечатления об узнанной им информации из края: "Недавно богатый польский помещик вздумал в своём имении повесить православного священника на воротах своего замка. Немедленно отдан был приказ провести плугом по этому месту и посеять там соль - что и было исполнено. И рота, которой была поручена эта разрушительная работа, отслужила панихиду по бедному повешенному священнику и сделала складчину в пользу его вдовы и детей, причём собрали 80 рублей".

В самой России отношение к мятежу стало кардинально меняться и не только благодаря голосу М. Каткова в "Московских ведомостях", но также из-за "рыцарского" поведения поляков в начале всех событий. Даже слово гонор, означающее в польском языке - честь, в русском приобрело нарицательное значение. В стране начался патриотический подъём и М.Н. Муравьёв приобрёл огромное число сторонников. Ф.И. Тютчев писал из Петербурга:

"Вчера пошёл я к кузине Муравьёвой, чтобы услышать от неё новости о её муже. По городу эти дни ходили слухи, что, проходя через Динабург, этот чудный человек повесил двух поляков. Я думаю, что это сказка; но достоверно, что по прибытию в Вильну, он был принят исступленным восторгом войсками, с радостным веселеем евреями и с ужасом поляками, особенно их духовенством.

Кузина рассказала мне очень характерный разговор её мужа с представителями этого духовенства. Добрые люди были столь наивны, что выразили притязание, чтобы за государственные преступления их судило особое судилище. Муравьёв отвечал им, что не видит никаких оснований для подобных притязаний и, что в случае доказанной измены, священник будет повешен так же, как всякий другой. Говорят, что это произвело на них сильное впечатление. Становится всё более и более очевидным, что излишек безнаказанности наиболее способствовал до сих пор продолжению беспорядков".

Войска, которые находились при прежней администрации в растерянности, и в прямом и в переносном смысле, с приездом нового губернатора приобрели грамотного командира и чётко поставленную задачу. Не только офицеры, но и солдаты "с особым рвением стали разыскивать и преследовать вооружённые скопища повстанцев". В военных циркулярах М.Н. Муравьёв потребовал, чтобы "войска не оставались безвыходно в городах или других населённых пунктах, но беспрестанно производили движения по их району, ограждая жителей от насилия, производимого мятежниками, и водворяя везде спокойствие", а также они должны "решительно действовать для разбития шаек и преследовать их по пятам, неотступно и настойчиво, до совершенного рассеяния и уничтожения". Большую помощь оказало и местное население, в основном из крестьян, которые, образовав дружины, помогали армии.

С помощью военных и административных мероприятий мятеж в большинстве губерний к июлю был подавлен, оставались только мелкие разрозненные банды, действовавшие в лесах, которые уже к осени 1863 года были уничтожены. В крае начались реформы, прежде всего, крестьянская, административная. 19 февраля 1864 года Муравьёв издаёт указ "Об экономической независимости крестьян и юридическом равноправии их с помещиками".

Указом губернатора М.Н. Муравьёв распорядился закрыть все мировые посреднические учреждения и взамен их образовал из русских чиновников особые поверочные комиссии, которым и поручил пересмотреть уставные грамоты: возвратить крестьянам отобранные у них земли, наделить землёй безземельных крестьян, оценить крестьянские надельные участки по действительной их стоимости.

Делопроизводство полностью перешло на русский язык, полонизмы искоренялись, открывались школы на национальных языках, восстанавливались православные храмы. Из 40 католических монастырей, в основном в Белоруссии, Муравьёв закрыл 24. "М.Н. Муравьёв понимал, что мятеж вызван борьбою не поляков одноплеменных с русскими, но папистов с православными, почему одной из первых деятельностей немедля по вступлению на пост генерал-губернатора он обратил внимание на нужды православных храмов и духовенства, отнёсся в Русское Археологическое Общество с просьбой прислать своих членов для отыскания древних памятников православия в Северо-Западных губерниях, уничтоженных или переделанных папистами. Археологическое Общество командировало с Высочайшего соизволения академика Вольского в Гродненскую и Ковенскую губернии, а художника Д. Струкова в Виленскую, Минскую и Могилёвскую губернии".

Генерал-губернатор начал создавать русские православные школы. Так, уже к 1 января 1864 года в Северо-Западном крае было открыто 389 народных училищ, в Молодечно местная польская прогимназия преобразована в учительскую семинарию для образования православных учителей из числа местных жителей.

Особо строго новый губернатор следил за кадрами, присылаемыми по его же просьбе в край, из первых шестисот человек (присланных чиновников) четыреста были отправлены обратно. Почти каждого вновь прибывшего Муравьёв экзаменовал лично. Зато людям, которые принимали его образ правления, служилось под его началом легко.

Всего за годы правления "виленского диктатора" было казнено гораздо меньше мятежников, чем погибло от их рук солдат и местного населения. При выполнении долга погибло 826 русских солдат и 348 солдат пропало без вести, умерло от ран и болезней, погибло также несколько сотен полицейских и гражданских чиновников, всего погибло около 4 тысяч человек.

Виновные в мятеже и беспорядках и заподозренные в политической неблагонадёжности высылались с места жительства или по распоряжению главных начальников края, или по суду.

В большинстве случаев участники мятежа приговаривались к наказаниям по конфирмациям, по распоряжению главного начальника Северо-Западного края (или командующего войсками Виленского военного округа), помощника его, командующего войсками Киевского военного округа наместника Царства Польского и министра внутренних дел.

Такие мятежники приговаривались и по решениям: временного полевого аудитора, Гродненского полевого аудитора, полевого суда при Виленском ордонанс-гаузе, военного суда при командующем войсками в Могилёвской губернии, при управлении Минского губернского воинского начальника и при штабе некоторых полков, Динабургского полевого военного суда, военного суда при Киевском ордонанс-гаузе, полевого суда при крепости Новогеоргиевске, начальников военных отделов: Радомского, Рлоцкого, Ломжинского, Августовского и Седлецкого, военного судов: Люблинского, Калишского, Плоцкого, Ломжинского, Варшавского и Седлецкого, Варшавского полевого аудитора и следственной комиссии при наместнике царства.

В ведомости осуждённых и наказанных, составленной по повелению самого М.Н. Муравьёва, за всё время его управления указан 9361 человек, в том числе:

1) казнено - 128;

2) сослано:

- на каторжные работы - 972;

- на поселение в Сибирь - 1427;

- в арестантские роты - 864;

- во внутренние губернии - 1529;

3) отдано в солдаты - 345;

4) переселено на казённые земли внутри империи - 4096.

"Осталось причастных между прощённых и освобождённых 9229 человек".

Эти наказания карали следующие преступления: принятие непосредственного участия в мятеже, бандах и политических беспорядках; принадлежность к мятежнической организации; сношение с лицами, принимавшими участие в мятежах и беспорядках, знание об этом и недонесение; посещение шаек и банд, знание о расположении их и недонесение; подговор в банды и шайки, вербование; снабжение мятежников оружием и продовольствием; сбор податей для целей мятежа; снабжение участников мятежа бельём и мытьё белья для них; приём мятежников и укрывательство их; исполнение их поручений; исполнение обязанности лазутчика; вымогательство у мирных жителей денег; бродяжничество с разбойниками; ложные показания при следствии; наименование себя другим лицом; способствование пересылки мятежнической корреспонденции, принятие и передача багажа и бумаг повстанцев.

По словам В.В. Розанова: "Его <Муравьёва> жестокость есть чистый миф, им же созданный". Также его характеризует барон А. Дельвиг: "Граф Муравьёв по природе, воспитанию и образованию не был человеком жестоким".

В губерниях Царства Польского подавление восстания затягивалось. Летом 1863 года после отставки с должности наместника Царства великого князя Константина, должность занял Ф.Ф. Берг, с наделением чрезвычайных полномочий. Используя энергичные и решительные муравьёвские методы, граф Ф. Берг окончательно подавил восстание только в 1864 году.

Дипломатическую победу одержал министр иностранных дел князь Горчаков. Не менее ярким демаршем по отношению к западным державам была посылка в сентябре 1863 года двух русских эскадр в Америку. Первую возглавлял контр-адмирал С.С. Лесовский, вторую - адмирал Попов. Ввиду готовящейся войны это была настоящая демонстрация силы. Задачей посылки эскадр было создание угрозы на английских торговых путях, что не могло не повлиять на позицию Англии в польском вопросе.

О событиях 1865 года в воспоминаниях Дм. Милютина говорится: "Положение этого Северо-Западного края в короткое время управления генерала Муравьёва изменилось вполне; по крайней мере, по наружности, вся польская окраска была стёрта. Но по мере того, как выказывались яснее результаты тяжёлой руки Муравьёва, усиливались нападки на его образ действий со стороны петербургских покровителей поляков. Польские аристократы, прикидываясь верноподданными, приезжали в Петербург и своими рассказами возбуждали в известных кружках сострадание к угнетённым и разорённым жертвам виленского "проконсула".

Начали обвинять Муравьёва в незаконных будто бы действиях, в превышении власти; в особенности же ставили ему в упрёк то, что он, вытеснив всех местных должностных лиц польского происхождения и заменив их чиновниками, вызванными из русских губерний, наполнил будто бы край самыми неблагонадёжными, вредными личностями, которые дают крестьянскому делу опасное направление и проводят идеи социализма. Все эти толки, конечно, доходили до Муравьёва и раздражали его... Петербургские друзья Михаила Николаевича извещали его, что интриги против него заметно подействовали на самого Государя. Некоторые из польских аристократов, приговорённые военным судом к ссылке за участие в мятеже, получили помилование и даже возвращены в край, вопреки мнению Муравьёва; толковали даже в Петербурге об общей амнистии...

При таком положении дел Муравьёв окончательно решился оставить занимаемый пост и с этой целью прибыл 19 марта в Петербург, 24-го числа он был принят Государем и тут убедился лично в том, что действительно доверие к нему Его Величества поколеблено. Государь прямо высказал распространённые нарекания на неблагонадёжность чиновников в Северо-Западном крае и вредное направление, данное ими крестьянскому делу. Муравьёв опровергал этот упрёк и в заключение просил увольнения от должности".

Министр внутренних дел П.А. Валуев, бывший выдвиженец Муравьёва, за кулисами вёл переговоры об отстранении Муравьёва. Полонофильская партия в Петербурге и "царскосельская" закулиса продолжали осыпать М.Н. Муравьёва оскорблениями, особенно преуспел в этом "гуманный внук воинственного деда", по выражению Ф.И. Тютчева, петербургский генерал-губернатор князь А.А. Суворов.

В апреле 1865 г. Муравьёв попросил об отставке. Царь не стал его удерживать, только спросил о преемнике. Ещё раньше Муравьёв через военного министра передавал императору предложение о своей замене. Среди предложенных лиц были: генерал-лейтенант Э.К. Длотовский и начальник 5-й пехотной дивизии А.П. Хрущёв. Императору понравилась кандидатура Хрущёва, но выбор свой он остановил на директоре канцелярии Военного министерства К.П. Кауфмане. К.П. Кауфман в Северо-Западном крае продолжал политику, начатую Муравьёвым. В отличие от М.Н. Муравьёва К.П. Кауфман не имел таких врагов и столько недоброжелателей, поэтому руки у него не были связаны.

1 мая 1865 года М.Н. Муравьёв получает от императора высший орден Империи "Св. апостола Андрея Первозванного" за заслуги перед Отечеством, графское достоинство и... отставку.

Отставка оказалась не окончательной.

4 апреля 1866 года у ворот Летнего сада ишутинцем, членом тайного революционного общества "Ад", Д. Каракозовым было совершено покушение на императора Александра II. В тот же день граф М.Н. Муравьёв был вызван в Петербург и назначен председателем Следственной комиссии по "делу Каракозова". На раскрытие преступления понадобилось меньше месяца, главный виновник был осуждён, повешен 7-го сентября. Бывший декабрист М.Н. Муравьёв никак не хотел верить, что это покушение - дело рук русского дворянина, что в самой России уже существует революционный элемент, и искал в деле исключительно "польский след".

По материалам Следственной комиссии "по делу Каракозова" "польский след" всё-таки проглядывается. Во-первых, в уставе "ишутинского" общества очень много общих мест, схожих с уставом ордена иезуитов; во-вторых, среди ишутинцев находились эмиссары, у которых были связи и Варшаве, и за границей. К таким, в частности, относился сотрудник журнала "Современник" И. Худяков, который своими действиями окончательно скомпрометировал журнал. Пытаясь спасти журнал, Н.А. Некрасов написал оду, прославлявшую генерала, участника Отечественной войны 1812 года, которая называлась "М.Н. Муравьёву-Виленскому" и которому поэт прочитал 16 апреля 1866 года в Английском клубе на обеде в честь Муравьёва. Несмотря на это "Современник" был закрыт.

29 августа 1866 года граф Михаил Николаевич Муравьёв скоропостижно скончался в своём имении Сырец. Вспоминает Д.А. Милютин: "30-го августа тело покойного было перенесено в церковь, а 1-го сентября перевезено в Петербург... На другой день, 2-го сентября, совершено отпевание и погребение в Александро-Невской лавре, в присутствии Государя и Царской фамилии, со всеми подобающими почестями.

В церемонии участвовал Лейб-гвардии Финляндский полк, стоявший в Вильне во время пребывания гвардии в Северо-Западном крае. Почётный караул был выставлен от Пермского пехотного полка, которого граф Михаил Николаевич был шефом. Государь сопровождал гроб, вместе с семейством покойного, до самой могилы". Александр II, обращаясь к вдове Пелагее Васильевне, сказал: "Вы, графиня, потеряли много со смертью Михаила Николаевича, но потеря моя и России невозградима. Он был гениальный человек".

В 1898 году в Вильне, в том числе и на народные деньги, графу М.Н. Муравьёву был установлен памятник.

К.В. Петров

9

Вадим Гигин

Оклеветанный но не забытый

(Очерк о М.Н. Муравьеве-Виленском)

Пожалуй, в отечественной истории не найдется другого персонажа, которому навешивались бы подобные ярлыки. «Вешатель». И этим все сказано. Это позорное прозвище прочно связывается с именем Михаила Николаевича Муравьева, бывшего главным начальником Северо-Западного края в 1863-1865 годах. Его обвиняют в жестоком подавлении польского восстания, называют палачом Литвы и Беларуси, безжалостным русификатором, приписывают желание уничтожить всякое культурное своеобразие белорусского народа. И эти догмы переходят из статьи в статью, из учебника в учебник.

Казалось бы, все ясно - черная личность, антигерой белорусской, да и российской истории. Но не все так просто. Ведь большинство современников называли 1860-е годы в Беларуси «Муравьевской эпохой». В крае в его честь открывали музеи, его ангелу-хранителю посвящали храмы и часовни, на его имя шли десятки и сотни благодарственных адресов, Муравьева почитали спасителем Отечества, сравнивали с Кутузовым. Так каким же он был, Михаил Николаевич Муравьев? Какова его роль в нашей истории? Отрицательный он персонаж или положительный? Попробуем разобраться.

* * *

Михаил Николаевич родился 1 октября 1796 года в семье капитан-лейтенанта Муравьева, затем генерала, основателя Московской школы колонновожатых, на основе которой позже будет создана Академия Генерального штаба. Муравьевы, первые упоминания о которых относятся к XV–XVI векам, происходили от древнего рязанского рода Аляповских и имели одинаковый герб с другой дворянской фамилией Пущиных.

Известность к семейству приходит в XVIII веке, когда его представители немало способствовали укреплению России. В XIX веке на историческую арену выйдет целая плеяда Муравьевых. Брат Михаила Николаевича - Николай стал полным генералом и отличился в Крымскую войну взятием считавшейся неприступной турецкой крепости Карс, за что и получил прозвище Карский. Еще один Муравьев прославился освоением Дальнего Востока, и государь даровал ему титул графа Амурского. Михаилу Николаевичу суждено было стать Муравьевым-Виленским.

Юный Михаил воспитывался в училище при Московском университете, а затем в Школе колонновожатых, проявлял великолепные способности к точным наукам, отличался аналитическим умом. В 15 лет основал Московское общество математиков, в дальнейшем он станет одним из лучших русских преподавателей высшей математики, вице-председателем Русского Географического Общества. С юных лет М.Н. Муравьев умел сочетать тягу к теоретическим познаниям с удивительной деловой хваткой. Так, став смоленским помещиком, он создал образцовое хозяйство и оказал большую помощь губернии в предотвращении голода. Во время Отечественной войны 1812 года Муравьев проявил себя как храбрый офицер, отказавшись быть при свите императора и отправившись в действующую армию. В легендарном Бородинском сражении он был ранен, по излечении участвовал в заграничных походах русских войск.

С 1815 года М.Н. Муравьев преподает математику в Школе колонновожатых, которой руководит его отец. В это же время он женится на Пелагее Васильевне Шереметевой, происходившей из славного дворянского рода. Нужно сказать, что даже недруги признавали поразительные качества Муравьева-семьянина, и это во времена, когда галантные похождения были весьма популярны в аристократической среде. Но Михаил Николаевич недаром слыл подлинно православным верующим человеком, неукоснительно соблюдавшим все обряды нашей Церкви.

В период своей преподавательской деятельности М.Н. Муравьев сблизился с декабристами. Незаурядный ум, эрудиция, авторитет боевого офицера позволили ему быстро выдвинуться в этой среде. В 1816 году он вступает в «Союз спасения», а вскоре становится членом Коренной управы «Союза благоденствия», составляет устав этого общества. Но уже в 1820 году молодой Муравьев отходит от деятельности в тайных обществах. Данный поступок нельзя рассматривать как измену «идеалам молодости». Михаил Николаевич никогда не разделял революционных идей декабристов, а мысли о республике и, тем более, цареубийстве казались ему не только недопустимыми, но и кощунственными. Он присоединился к кружкам, в которых состояли его знакомые и родственники, однако вскоре увидел стремительную политизацию обществ, ставших тайными и заговорщическими.

Муравьев пытался бороться с этим, подвергал критике Пестеля, самого радикального из декабристов. Осознав, что движение окончательно вступило на неприемлемую для него дорогу, он оставил его ряды. Тем не менее, после восстания на Сенатской площади Михаил Николаевич был арестован и несколько месяцев провел в Петропавловской крепости. Поскольку Следственная комиссия по делу декабристов руководствовалась принципом «Стараться более всего отыскивать не преступников, а невинных», М.Н. Муравьев был освобожден, возвратился на службу и вскоре стал вице-губернатором в Витебске, а в 1828 году назначен могилевским губернатором.

Именно с этой поры его жизнь оказалась неразрывно связана с Беларусью. Во время польского мятежа 1830-1831 годов М.Н. Муравьев сделал все от него зависящее, чтобы не допустить мятежников в Могилевскую губернию. Уже тогда его поразило и возмутило обилие антироссийского и пропольского элемента в государственной администрации всех уровней. Он попытался изменить ситуацию, но не банальными увольнениями, а реформированием системы подготовки и обучения будущих чиновников.

Реакция властей на разумные предложения Муравьева была несколько странной. Его переводят губернатором сначала в Гродно, затем в Минск, ну а вскоре в Курск, далекий от «польских интриг». В белорусских губерниях правительство ограничилось полумерами. Отменили действие Литовского Статута и унифицировали законодательство, повелели шляхте документально подтвердить свое право на дворянство, закрыли Виленский университет, отчего образование в крае не пострадало, поскольку тут же был открыт университет Св. Владимира в Киеве, а также широко распахнули свои двери для выходцев из Северо-Западного края столичные вузы, правда, этой возможностью сумели воспользоваться, в основном, шляхтичи. Самым существенным шагом стала отмена позорной церковной унии. Но сохранилось землевладение польских помещиков, а также их подавляющее влияние в административной и культурной сферах. Так что зрели условия для нового мятежа.

Способности М.Н. Муравьева не могли быть не замечены, и с 1839 года начинается его стремительная карьера в центральных органах власти. Директор Департамента податей и разных сборов, управляющий Межевого корпуса, председатель Департамента уделов, член Государственного совета, а с 1857 года министр государственных имуществ. Принято малевать Михаила Николаевича ретроградом, противником освобождения крестьян, крепостником.

Однако именно он на заседании Главного Комитета по крестьянскому вопросу воскликнул: «Господа, через десять лет мы будем краснеть при мысли, что имели крепостных людей». Он не противился, а лишь только сомневался в деталях отмены крепостного права, и своими неудобными вопросами, своим воистину охранительным консерватизмом способствовал выработке адекватных ситуации условий дарования крестьянам свободы с тем, чтобы не столкнуть Россию в бездну пугачевщины. Тем не менее, даже небольшого несогласия с ближайшим окружением Александра II оказалось достаточно для отставки М.Н. Муравьева.

Либералы праздновали победу. Вдогонку, казалось, поверженному великану посыпались гнусные обвинения и оскорбления. Был вброшен слух о казнокрадстве как причине отставки. Якобы М.Н. Муравьев, отправляясь в поездки по России, получал командировочные (прогоны) по трем ведомствам. Столичные зубоскалы его так и называли «трехпрогонный министр». При этом они забывали, что М.Н. Муравьев действительно возглавлял три ведомства - государственных имуществ, уделов и межевое. Любопытно, что эту «утку» запустил не кто иной, как И. Огрызко, поляк, создатель петербургского подполья сепаратистов, затем один из руководителей восстания 1863–1864 гг. Необоснованные обвинения в коррупции были особенно болезненны для Михаила Николаевича, бывшего ярым противником этого зла.

В свое время он составил «Записку об уничтожении в присутственных местах взяточничества», в которой проанализировал причины данного явления и определил некоторые меры по его искоренению. Обвинения в коррупции были настолько абсурдны, а ложь так очевидна, что либералы всех мастей перешли просто на откровенную ругань в адрес М.Н. Муравьева. В травле участвовали весьма одиозные личности. Например, князь П.В. Долгоруков, писатель-неудачник, промотавший состояние, и сбежавший за границу, откуда издевался над своим бывшим Отечеством. Или, скажем, Н.Г. Чернышевский, который, как известно, пробудил целое поколение революционеров-террористов.

И вдруг, в январе 1863 года, вспыхнуло польское восстание. Конечно, отсутствие у крупного европейского народа государственности было несправедливо. Понимали это и в России. Ведь вовсе не российские императоры были инициаторами разделов Польши. Подобные проекты предлагались западными доброхотами еще Петру I, но он решительно их отверг. И лишь под давлением Пруссии, а также ввиду ужасного положения православных в Речи Посполитой, Екатерина Великая пошла на раздел этого государства.

Но поляки не были угнетенным народом в Российской империи. Они занимали государственные и военные должности, в том числе и самые высокие. Князь А.Е. Чарторыский в начале XIX века был министром иностранных дел России. В 1815 году Александр I даровал полякам конституцию, одну из самых либеральных в мире. Этот народ имел значительную автономию, собственное войско. Лишь восстание 1830-1831 годов привело к существенному ограничению самоуправления Царства Польского.

Католическая церковь не только не ущемлялась в России, но и находилась в куда лучшем положении, чем во многих европейских странах, охваченных волной секуляризацией. Предводителям нового мятежа было мало восстановления независимости своей страны. Они желали присоединить к ней исконные белорусские и украинские земли. Набившие оскомину разговоры о неких «белорусских идеях» Калиновского имеют лишь косвенную основу. Ни в «Мужицкой правде», ни в других своих работах этот революционер-фанатик не подымал открыто белорусский национальный вопрос.

Более того, идеализация Калиновским времен королевской Речи Посполитой вызывает лишь недоумение. Руководители восстания мечтали о ликвидации Российской империи с тем, чтобы возрожденная Великая Польша заняла ее место на мировой арене. Так, Сераковский планировал «с музыкой» пройти через центральные российские губернии и поднять бунт в Поволжье. Таким образом, восстание было не только и не столько национально-освободительным, сколько экспансионистским. И это вполне отвечало интересам некоторых западных государств.

В апреле и июне 1863 года Англия, Австрия, Голландия, Дания, Испания, Италия, Османская империя, Португалия, Швеция и Папа Римский предъявили российскому правительству ультиматум, требуя пойти на уступки полякам. Казалось, что Россия, ослабленная Крымской войной, вступившая в пору великих преобразований, не устоит. Даже государыня Мария Александровна искренне считала, что Царство Польское утеряно…

К моменту начала мятежа правителем Литвы и Беларуси на протяжении семи лет был В.И. Назимов, человек добрый и старательный, но уж очень нерешительный. При нем в крае буйным цветом расцвела антироссийская пропаганда. Православные подвергались оскорблениям со стороны польских обывателей. Когда из Царства Польского в Беларусь был «экспортирован» мятеж, Назимов шарахался от прямого попустительства инсургентам, как тогда называли повстанцев, до непоследовательных запретительных и репрессивных мер, которые, впрочем, не имели никакого действия.

Зимой-весной 1863 года в патриотических кругах все чаще стала называться фамилия Муравьева в качестве кандидата в виленские наместники. По воспоминаниям, решающее слово сказал мудрый канцлер А.М. Горчаков, рекомендовавший Александру II отважиться на подобное кадровое назначение. Государь лично пригласил Муравьева к себе 28 апреля 1863 года и через два дня назначил его виленским, гродненским и минским генерал-губернатором, командующим войсками Виленского военного округа с полномочиями командира отдельного корпуса в военное время, а также главным начальником Витебской и Могилевской губерний.

Отъезд М.Н. Муравьева из Петербурга был обставлен как отправка былинного героя на битву. Митрополит, встретив его, промолвил: «Имя тебе - Победа!». Сам будущий граф помолился в Казанском соборе и приложился к чудотворной иконе Казанской Божьей Матери. По приезде же в Вильно Михаил Николаевич первым делом отправился поклониться мощам Св. Виленских мучеников в Духов монастырь, а затем к знаменитому митрополиту Иосифу Семашко, в свое время положившему конец униатскому безумию.

Новый генерал-губернатор начал с подбора команды. Прежние чиновники, продемонстрировавшие свою неэффективность, были отстранены. Муравьев сумел воспитать целую когорту блестящих администраторов и управленцев. Среди них следует отметить, прежде всего, попечителя Виленского учебного округа И.П. Корнилова, начальника тайной полиции ротмистра Шаховского, генералов Лошкарева, Соболевского, Панютина, полковников Макова, Черевина, Неелова, занимавшегося разбором судебных дел. К «муравьевской плеяде» можно отнести и К.П. Кауфмана, сменившего Михаила Николаевича на посту главного начальника Северо-Западного края. Впоследствии генерал Кауфман стал широко известен как покоритель Туркестана. Все это были верные сыны Отечества, благородные люди и достойные граждане.

В свои 67 лет генерал-губернатор установил и для себя, и для подчиненных ему чиновников беспощадный рабочий режим, который позволял максимум усилий тратить на развитие вверенного ему государем и Отечеством края. Михаил Николаевич вставал в 6 часов утра, в 7 часов он уже приступал к работе, занимаясь делами до пяти вечера, затем делал 4-часовой перерыв на обед и отдых и вновь работал до часа ночи.

Генерал-губернатор в своей деятельности придерживался кредо, которое может быть поучительным и для современных государственных деятелей: «Нам не следует опасаться внутренних и внешних врагов России в правом деле, в котором за нами историческая истина и самый народ». Первые шаги Муравьева, по прибытии в Вильно были жесткими - того требовала военно-политическая ситуация. В крае вводилось военное положение. В уездах власть переходила в руки военно-полицейских управлений, причем первейшей их задачей было ограждение местного населения от мятежников. Прибег Муравьев и к мерам устрашения, которые могут показаться жестокими - публичным казням. Но им подвергались лишь закоренелые мятежники и убийцы.

Публичность совершения казни должна была подчеркнуть решимость власти пресечь крамолу в крае. До этого местные поляки не верили, что власти проявят достаточно воли в подавлении мятежа. Так, один из главных предводителей мятежников Сераковский, которого пытаются изображать мужественным героем, когда узнал, что его ожидает военно-полевой суд, прикинулся сумасшедшим, жаловался на галлюцинации и жар, бесконечно требовал врачей, обследования. Вскоре стало очевидно, что наказания ему не избежать, поскольку он был не только главой мятежников, но и российским офицером, изменившим присяге. Этот горе-полководец намекал на свои связи в высших европейских кругах, грозил гневом Запада. Вплоть до последнего мгновения он не верил, что приговор свершится, а когда осознал это, то закатил на эшафоте истерику.

Касательно вопроса о смертных казнях, нужно сказать, что все они совершались лишь по приговорам военно-полевых судов, после тщательного разбирательства. Так, следствие по делу Калиновского длилось больше месяца после его ареста. Вообще, читая описания убийств и прочих преступлений, совершенных мятежниками, поражаешься сдержанности российских властей. Главари банд, поняв, что белорусское население не оказывает им никакой поддержки, буквально зверели. Невинных людей резали, забивали кольями, пиками, косами, убивали в городских подворотнях. Среди жертв - православные священники, солдаты и офицеры, крестьяне, помещики, отошедшие от мятежа.

О размахе террора свидетельствуют слова одного из приказов мятежников, авторство которого приписывается Калиновскому: «Пан будет лихой - пана повесим, как собаку! Мужик будет плохой - то и мужика повесим…». И вешали. Доподлинно известно, что в боях с мятежниками отдали свои жизни 1174 российских солдат и офицеров. Точного же числа жертв повстанческого террора не известно до сих пор. Исследователи называют разные цифры: от нескольких сотен до многих тысяч. Кстати сказать, террористические группы мятежников назывались «кинжальщики» и, особо подчеркнем, «жандармы-вешатели». Так что своему главному врагу эти господа дали прозвище, что называется, по Фрейду.

Пример рассудительности властей, справедливости при вынесении приговоров дает разбирательство по следующему делу. В начале апреля 1863 года в лесу под Новогрудком после издевательств был повешен крестьянин, мятежники пытались убить и его малолетнего сына, но тот сбежал. Виновных поймали. Оказалось, что причина убийства - устрашение местного населения и желание повязать новых членов банды кровью. Суд приговорил к расстрелу четырех мятежников, которые непосредственно совершали убийство, 18-летнего юношу, помогавшего убийцам, сослали на каторгу.

Многие из примкнувших к повстанцам были совсем юными людьми, и М.Н. Муравьев относился к ним вовсе не жестоко, а скорее как строгий отец относится к заблудшим детям, давая шанс на исправление. Но в этой строгости он был непреклонен. К предателям же, офицерам и чиновникам, изменившим долгу, духовным пастырям, пробуждавшим в прихожанах не христианскую любовь, а ненависть и злобу, генерал-губернатор был безжалостен.

Всего в Северо-Западном крае было казнено 128 человек, еще 12 483 отправлено на каторгу, поселение в Сибирь, арестантские роты и ссылку. Царские власти и лично М.Н. Муравьев относились к повстанцам достаточно гуманно. Ведь в России с 1742 года действовал, говоря современным языком, мораторий на исполнение смертных приговоров. Он нарушался лишь в исключительных случаях, например, во время Пугачевского бунта, восстания декабристов. В этом смысле Россия была уникальной европейской страной. И тем не менее, в Европе сразу поднялся крик о жестоком подавлении польского восстания. Как говорится, европейцы в чужом глазу пылинку видели, а в своем бревна не увидали.

В 1846 году австрийцы и польские паны залили Галицию кровью украинских крестьян. В 1871 году при подавлении Парижской Коммуны правительственные войска убили 30 тыс. человек, еще 40 тысяч были сосланы. Через двенадцать лет после польского мятежа 1863 года английский посол в Константинополе Г. Эллиот настоятельно рекомендовал турецкому правительству подавить болгарское восстание, «не разбирая средств». Результатом стала массовая резня и 30 тысяч убитых. Сами англичане, любившие рассуждать о нравах «этих русских», в 1857-1859 годах устроили кровавую бойню в Индии в ответ на восстание сипаев. Достаточно сказать, что людей привязывали к пушкам и разрывали ядрами.

М.Н. Муравьев никогда не рассматривал репрессии в качестве основного способа борьбы с мятежом. Создавались сельские стражи из крестьян, то есть дело подавления вооруженного восстания в значительной мере передавалось в руки самого населения. Генерал-губернатор приказал в три дня разоружить всех помещиков, шляхту, ксендзов и их прислугу, немедленно арестовать всех причастных к мятежу и придать их военному суду. Помещики и их управляющие не должны были помогать мятежникам, но обязаны доносить властям обо всех перемещениях повстанческих отрядов.

Михаил Николаевич сразу стал действовать не столько насилием, сколько умом и рублем. Населенные пункты, в окрестностях которых орудовали шайки, но местные жители не сообщали об этом властям, облагались штрафами. Домохозяевам, содержателям трактиров, настоятелям церквей и монастырей Вильно было объявлено, что за каждого жителя, ушедшего в лес, они будут платить от 10 до 100 рублей. Через неделю бегство к мятежникам из столицы края полностью прекратилось.

В июле 1863 года Муравьев сам обратился к мятежникам с призывом сложить оружие, обещая помилование невиновным в убийстве. Польские шляхтичи, не привыкшие к бытовым неудобствам и скитаниям по лесу, массово начали сдаваться. Процедура отхода от мятежа была следующей. Мятежник являлся к местным полицейским властям, где его допрашивали и убеждались, что на нем нет крови. Затем в присутствии ксендза произносилась очистительная присяга и давалось клятвенное обещание, сопровождавшееся крестным целованием, не участвовать более в вооруженной борьбе с российским правительством, По имеющимся данным, таким образом вернулось к мирной жизни свыше 3 тысяч человек.

Искреннее раскаяние даже самого закоренелого мятежника давало ему возможность остаться в живых. И. Огрызко, один из лидеров польского подполья, был приговорен к расстрелу, но М.Н. Муравьев заменил смерть 20 годами каторги, поскольку тот «раскрыл всю свою душу и выдал всех своих товарищей». Этот заносчивый пан «упал к ногам следователя, рыдал как ребенок, целовал руки, локти, плечи, прося даровать ему жизнь». Меры Муравьева по подавлению открытого вооруженного мятежа являются хрестоматийными для действий такого рода. Все его усилия были энергичны, согласованы, продуманны, не переходили грани жестокости, а потому оказались на удивление эффективны.

Завершение активной фазы мятежа в Литве и Беларуси охладило пыл и варшавских инсургентов. 28 августа 1863 года польский подпольный жонд приказал прекратить военные действия. В том же месяце к генерал-губернатору явились делегации представителей шляхты с заверениями в своих верноподданнических чувствах. Последняя подпольная организация мятежников была ликвидирована летом 1864 года в Новогрудке.

Подавление вооруженного мятежа 1863 года не означало окончания деятельности Михаила Николаевича в Беларуси. Опытный администратор, он прекрасно понимал, что это будет лишь временный успех, если коренным образом не изменить жизнь в крае, не вернуть его на исконную, как он сам говорил, «древнерусскую» дорогу. Здесь, в Литве и Беларуси, М.Н. Муравьев начал реализовывать многое, что было задумано им еще в далеком 1831 году, при усмирении первого польского мятежа.

Михаил Николаевич прекрасно понимал, что главная надежда власти - крестьянство, простой люд Беларуси. Ведь в отрядах мятежников крестьяне составляли в среднем только 18 процентов, а шляхта - 70. Генерал-губернатор перевернул сельское общество, значительно ускорив развитие аграрного сектора нашей экономики. Было отменено временнообязанное состояние крестьян, то есть выполнение ими феодальных повинностей до выплаты выкупных платежей. Батраки и безземельные крестьяне начали наделяться землей, конфискованной у участвовавших в мятеже помещиков. На это из казны было выделено 5 миллионов рублей, огромная по тем временам сумма. 19 февраля 1864 года вышел указ «Об экономической независимости крестьян и юридическом равноправии их с помещиками».

На белорусских землях при Муравьеве и его приемниках произошло то, чего Россия XIX века еще не видывала: крестьяне не только были уравнены в правах с помещиками, но и получили определенный приоритет. В Вильно была образована Особая поверочная комиссия, которая занималась исправлением уставных грамот. Все польские помещики были обложены 10-процентным сбором в пользу казны от всех получаемых ими доходов. Наделы белорусских крестьян увеличивались почти на четверть, а их подати стали на 64,5 процента ниже по сравнению с остальными российскими крестьянами. При этом в западных районах Беларуси, наиболее подверженных влиянию мятежников, крестьяне получили наибольшие преференции.

В Гродненской губернии крестьянские наделы стали на 12 процентов больше по сравнению с нормой, закрепленной уставными грамотами, в Виленской - на 16, в Ковенской - на 19. Выкупные платежи белорусских крестьян были уменьшены на 20 процентов. В Гродненской губернии выкупные платежи были понижены с 2 рублей 15 копеек за десятину до 67 копеек. Приведенные цифры напрочь развевают миф о «колониальной политике» российских властей. Развитию Литвы и Беларуси царское правительство, благодаря таланту М.Н. Муравьева, уделяло большее внимание, чем районам великороссийским. Более того, нынешние успехи в аграрном секторе Гродненщины и Брестщины уходят корнями именно в славную Муравьевскую эпоху, когда на этих землях стараниями генерал-губернатора было создано крепкое крестьянское хозяйство, причем хозяйство высококультурное и производительное.

Михаил Николаевич был поистине народным генерал-губернатором. От петровских времен до Столыпина не было в России государственного деятеля, который настолько улучшил бы положение крестьянства. В сравнении с мероприятиями, проводимыми Муравьевым в белорусских землях, тускнеет даже отмена крепостного права. Белорусское крестьянство тысячами высылало своему генерал-губернатору благодарственные адреса.

10

*  *  *

М.Н. Муравьев приказал большинству из чиновников-поляков подать прошения об отставке, поскольку многие из них тайно сочувствовали, а зачастую и помогали повстанцам. По всей Руси Великой был брошен клич, призывавший смелых и честных людей приезжать в Беларусь, старинную русскую землю, для работы в присутственных местах. Это позволило избавить наши государственные учреждения от польского влияния. Но привлечение к работе чиновников из Центральной России было мерой временной. Генерал-губернатор открыл широкий доступ к должностям в различных сферах местному православному населению. Так началась белорусизация местной администрации в Северо-Западном крае.

Меры против верхушки польского населения никак нельзя назвать этническими чистками. Они носили не столько национальный, сколько социально-политический характер. М.Н. Муравьев неоднократно отмечал, что и среди польского и католического населения есть надежные люди. Так, в Свенцянской гимназии на прежней должности был оставлен католик Овчино-Кайрук, поскольку являлся «сыном простого селянина, и, по происхождению своему, представляет некоторого рода гарантию, касательно своей политической благонадежности».

Генерал-губернатор рассуждал просто: раз польские помещики в основном участвовали в мятеже, значит, они должны быть наказаны, а местные крестьяне избавлены от их влияния. Для сравнения к 1864 г. польским землевладельцам в Беларуси принадлежало в 4 раза больше земли, чем землевладельцам православным. Закон от 10 декабря 1865 г., принятый уже при преемнике М.Н. Муравьева, запретил лицам польского происхождения приобретение земли в Северо-Западном крае, кроме случаев наследования. В результате число православных помещиков увеличилось с 1458 до 2433, а количество земли в их распоряжении - вдвое.

Естественно, поляки, участвовавшие в мятеже, были лишены и права пользоваться льготными кредитами Дворянского банка. Были ликвидированы в Северо-Западном крае и органы дворянского самоуправления. Но М.Н. Муравьев прекрасно понимал, и в этом проявлялся его административный талант, что нельзя ограничиться общими установлениями и предписаниями. Он инициировал указ, по которому любые сделки по земле должны были получить одобрение губернатора. Это значительно повышало меру ответственности власти.

Абсолютно лживыми являются утверждения о том, что якобы М.Н. Муравьев ущемлял национальные права коренного населения, то есть белорусов и литовцев, был бездумным колонизатором западного образца в пробковом шлеме. Никогда в Российской империи, вопреки утверждениям учебников истории, названия «Беларусь» и «Литва» не запрещались. Наоборот, именно при царе они получили наибольшее распространение. Определение же «Северо-Западный край» вовсе не подменяло этнических наименований здешней территории, а носило административный характер, поскольку применялось к губерниям, населенным преимущественно и белорусами, и литовцами. Главная цель генерал-губернатора состояла в гармонизации местного народного начала с русским народным началом, создании гражданского общества, основанного на взаимоуважении.

Не было препятствий и в развитии национальной культуры и языка. В 1864 году в Ковенской губернии, вопреки желаниям местной польской шляхты, было разрешено обучение детей литовского (жмудского) населения родному языку и изложение катехизиса на том же языке. Единственно, в литовской грамматике латиница была заменена кириллицей, что отнюдь не мешало свободному национальному развитию литовцев, а скорее способствовало социализации молодых литовцев в российском обществе.

Еще более Михаил Николаевич сделал для национального развития белорусов. Генерал-губернатор, очевидно, полагал, что белорусы вместе с великороссами и малороссами суть ветви одного корня - русского народа. Для него определения «православный» и «русский» были идентичны. Но это не означает, что он отрицал самобытность белорусского народа. Как раз отличия белорусов от поляков всячески подчеркивались. Именно при Муравьеве и его преемниках в местной печати, прежде всего, в «Могилевских губернских ведомостях» стали выходить материалы по истории «Русско-Литовского края».

По инициативе официальных властей на языке белорусского народа увидели свет издания «Беседа старого вольника с новыми про их дело» и «Рассказы на белорусском наречии». В апреле 1864 года начала свою работу Виленская комиссия для разбора и издания древних актов, значение которой для формирования исторического самосознания белорусов трудно переоценить. Благодаря усилиям сотрудников этой комиссии было расчищено от сорняков поле исторического прошлого нашей страны. Первый глава комиссии П.А. Бессонов, назначенный лично М.Н. Муравьевым, стал, по сути, отцом-основателем научного белорусоведения. Изданный затем им сборник «Белорусские песни» является уникальным памятником народной культуры, который ученые-фольклористы используют до сих пор.

И вот эта деятельность - колонизация в области культуры? Да Михаил Николаевич Муравьев заложил фундамент для белорусского культурного возрождения! Более того, он был заинтересован в нем и по долгу службу, и по зову сердца. Ведь восстановление подлинных исторических и культурных традиций белорусского народа неизбежно вело к осознанию неразрывной, извечной связи всех восточнославянских народов. А это и была главная стратегическая цель Муравьева.

Борьба за умы и души должна начинаться в школе. Это неоднократно подчеркивал М.Н. Муравьев. Понять суть его деятельности по преобразованию сферы народного просвещения невозможно без представления о том, что происходило в школах Северо-Западного края накануне и во время мятежа. Сам главный начальник края так описывал состояние дел в данной сфере: «Польское дворянство и духовенство старались наполнить школы местной шляхтой», чтобы затем продвигать ее на административные посты.

До начала 1860-х годов белорусские учебные заведения почти полностью находились в руках поляков. Один из главарей сепаратистов И. Огрызко признавался, что основная причина его убеждений - школа, «где он с малых лет слышал извращенные факты истории и питался мятежным духом». Учителя не ограничивались только пропольской пропагандой, но и открыто подбивали учеников на противоправные действия: глумления над православными символами и церквями, избиения лояльных правительству граждан.

М.Н. Муравьев пошел на закрытие Горыгорецкого земледельческого института. Но что это было за учебное заведение в тот период? В начале 1860-х годов занятия по профилю в институте практически игнорировались. Студентов открыто готовили к участию в мятеже. Инспектор института обучал своих подопечных стрельбе и создавал схроны с оружием. Неудивительно, что большинство преподавателей и студентов присоединились к мятежникам. Реакция властей была жесткой, но, согласитесь, справедливой. Связь с сепаратистами поддерживали и представители других учебных заведений. Учитель Виленского раввинского училища Пршибыльский читал откровенно подстрекательские лекции в публичном музее и состоял секретарем Литвы при Варшавском подпольном жонде. Результаты подобной деятельности не замедлили сказаться.

Установлено, что из учебных заведений Северо-Западного края в шайки мятежников ушло около 2 тысяч учащихся. Причем несовершеннолетние «революционеры» отличались особой жестокостью. Ученик одной из гимназий Левиновский совершил девять убийств. Нужно особо подчеркнуть, что даже таких извергов, ввиду их малолетства, не приговаривали к смертной казни. Убийц отправляли на каторгу, а прочих попросту пороли и отдавали на поруки родителям, с которых брали штраф, «за то, что не имели надлежащего надзора и допустили к побегу в мятежные шайки».

Область преобразования в школах была поручена наместником своему соратнику И.П. Корнилову, назначенному попечителем Виленского учебного округа. Именно этому человеку предстояло исправить все то, что в свое время натворил на этой должности Адам Чарторыский. И нужно сказать, справился он блестяще. Школа в Беларуси была переведена с польского языка на русский. В крае распространялись десятки тысяч православных молитвенников, учебников, портретов царской семьи, картин духовного содержания, которые должны были заменить у учеников изображения из истории польского народа. Правда, в этой сфере были и некоторые перегибы: ученикам-полякам запретили говорить по-польски в стенах учебных заведений.

Но все же корректности и такта было больше. Например, в школьной программе для детей-католиков был оставлен Закон Божий римско-католической веры. При замене преподавателей-поляков православными наставниками увольняемые поддерживались материально, некоторые получали новые места во внутренних районах империи, а большинство - пенсии. Власти закрыли несколько гимназий и прогимназий, в которых антирусские настроения были особенно сильны, но взамен создали двенадцать двухклассных училищ с практическим образованием для простого белорусского люда.

Вместо закрытых гимназий, где до этого учились лишь выходцы из привилегированных сословий, были открыты уездные училища. Создавались также и новые гимназии, например, вторая Виленская. И все это как раз на средства от 10-процентного сбора, которым обложили польскую шляхту за участие в мятеже. К 1 января 1864 года в Северо-Западном крае было открыто 389 народных училищ. Таким образом, в бытность М.Н. Муравьева главным начальником Северо-Западного края местная школа перестала быть элитарной и превратилось практически в массовую.

Михаил Николаевич занимался не только внешней перестройкой учебных заведений. Его волновало идейное наполнение учебного процесса. Главный начальник края отпустил средства для преподавания хорового церковного пения по три урока в неделю и обязал православных учеников петь в церкви. Трудно переоценить благотворное моральное воздействие, какое оказала эта мера на внутренний мир юных белорусов. Генерал-губернатор распорядился обследовать все книжные магазины в крае и был поражен: не было обнаружено ни одного русского издания! Началась грандиозная работа по наполнению книжного рынка отечественной литературой. Были пересмотрены все школьные библиотеки, изъяты все подстрекательские и клеветнические книжонки и брошюры. В массовом порядке ввозились и издавались на месте православные духовные работы, святоотеческая литература, книги по истории России.

Подлинное преображение белорусских школ при Муравьеве дало великолепные результаты. Ведь была выстроена система настоящего народного просвещения в прямом смысле этого слова. Одно из созданных по предложению М.Н. Муравьева народных училищ, Белоручское, окончил Янка Купала. Другой наш великий поэт Якуб Колас учился в Несвижской учительской семинарии, открытой уже после смерти М.Н. Муравьева, но, как признавался попечитель Виленского учебного округа Сергиевский, по его идейным лекалам «как просветительский и образовательный форпост, который будет служить отпором польскому католицизму».

Клеветой являются утверждения, будто М.Н. Муравьев был врагом высшей школы в Беларуси. Во-первых, подчеркнем еще раз, и Виленский университет, и Горыгорецкий институт были не белорусскими, а польскими по составу и преподавателей, и студентов. Их закрытие в разные годы было мерой вынужденной и чрезвычайно тяготило генерал-губернатора. Он осознавал, что эффективная идеологическая работа в крае без высшего учебного заведения невозможна. Уже 7 сентября 1863 года, то есть менее, чем через полгода после вступления в должность, он выдвинул проект создания нового Виленского университета для шести губерний Северо-Западного края.

Предполагалось вести обучение на четырех факультетах, а также создать кафедру литовского языка, что было прогрессивной инициативой для того времени. В университете должны были учиться в основном белорусы и литовцы, то есть планировалось создать поистине национальный вуз. Но И.П. Корнилов и некоторые другие деятели из окружения генерал-губернатора сочли, что с открытием университета следует повременить, так как общество края еще не готово к подобному шагу.

В ноябре 1863 г. М.Н. Муравьев при поддержке митрополита Иосифа Семашко предложил открыть Виленскую духовную академию. Святейший Синод всячески затягивал с решением этого вопроса, переписка по которому тянулась все правление М.Н. Муравьева в крае. В связи с волокитой в Петербурге и нерадением отдельных местных чиновников не состоялось и открытие учительского института в Жировичах. Михаил Николаевич не отказался от мысли создать полноценный вуз в Беларуси. Только преждевременная кончина помешала ему в осуществление этого плана.

При Михаиле Николаевиче настоящее возрождение пережила православная церковь в Беларуси. О том, в каком состоянии пребывало православное население Беларуси в первой половине XIX века, свидетельствует история Пречистинского собора в Вильно. Этот храм был построен еще в 1346 году зодчими из Киева и стал затем кафедральным для всех православных земель Великого княжества Литовского. Однажды здесь совершил службу даже Константинопольский патриарх.

В XVII веке этот храм был захвачен униатами, которые использовали его в своих целях вплоть до 1800 года. И уж совсем невероятный поворот в судьбе храма случился по воле всесильного польского князя Чарторыйского: церковь превратили сначала в анатомический театр, а затем в кузницу. Михаил Николаевич возродил богослужение в славном и многострадальном Пречистинском соборе. При непосредственной поддержке государя Муравьев организовал всероссийскую подписку на ремонт храма. Собор был восстановлен и огласил округу колокольным звоном в 1867 году, став своеобразным памятником деятельному наместнику.

Генерал-губернатор считал первоочередной необходимостью всяческую поддержку православного духовенства Беларуси, которое представляло собой, по его словам, «надежную народную силу». Священникам увеличили жалованье до 400 рублей в год. Из государственной казны было выделено 42 тысячи рублей для оказания помощи представителям духовенства, пострадавшим от мятежников.

В Вильно М.Н. Муравьев создал губернский церковно-градостроительный комитет, который занялся восстановлением православный храмов. Комитету подчинялись уездные советы, составленные из местной общественности. Дело православного возрождения Беларуси стало всенародным. При церквях образовывались братства, наследники традиций XVI-XVII веков, когда такие же общества противостояли попыткам искоренить православие в нашем крае.

Следует признать, что восстановление старых православных храмов и постройка новых сопровождались закрытием ряда католических костелов и монастырей, однако данные меры нельзя рассматривать как религиозные гонения. В некоторых местностях Беларуси к тому времени сложилась парадоксальная ситуация: большая часть населения православная, из католиков только панская семья да ее окружение, но при этом действует костел и пара каплиц, и ни одной православной церкви!

Братия многих католических монастырей состояла, в основном, из уроженцев Царства Польского и даже из иностранцев. Вот М.Н. Муравьев и предпринял усилия к исправлению этого положения. Там же, где большинство жителей являлись католиками костелы как действовали, так и продолжали действовать, разве что заменили некоторых ксендзов, открыто поддерживавших мятеж. Так, в Ковно был повешен ксендз Мацкевич, главарь крупного отряда повстанцев, повинный в смерти сотен людей. Многие бывшие католики массово переходили в православие, веру своих предков. Это движение проходило под знаменем Св. Александра Невского, которому посвящались новые часовни, строившиеся на территории Беларуси.

И еще одна инициатива графа Муравьева, которая стоит на грани крупной идеологической акции и подлинного подвижничества. Генерал-губернатор распорядился приобрести 300 тысяч православных наперсных крестиков для населения Беларуси и раздать их бесплатно жителям по 135 на каждый приход. Сам Михаил Николаевич приобрел 25 тысяч наперсных крестиков из мельхиора для безвозмездной раздачи. Этот духовный почин нашел широчайшую поддержку среди российского общества.

Дворяне, купцы, простые люди жертвовали средства на приобретение крестиков разной величины для братьев-белорусов. Купец первой гильдии Комиссаров передал один миллион крестиков. Государыня-императрица от себя и своих детей даровала в распоряжение четырех белорусских епархий 1873 серебряных креста (по одному на приход) с тем, чтобы настоятели храмов возложили их на первых новорожденных православных младенцев. Таким образом, государыня становилась как бы крестной матерью своих новых подданных, родившихся в местностях, население которых доказало преданность престолу и Святой Церкви.

Удивительно, но это благое дело натолкнулось поначалу на саботаж некоторых местных чиновников. Например, мельхиоровые крестики предназначались для крестьян, наиболее отличившихся при восстановлении православных храмов, а также проявивших усердие при проведении переустройства села. Но отдельные мировые посредники отписывали в Вильно, что таковых не имеется. И только энергия и упорство наместника способствовали тому, чтобы каждый преданный Отечеству белорусский крестьянин получил заслуженную награду, как признание своих заслуг.

Зато среди простого крестьянства инициатива губернатора встретила широкий отклик. Наиболее деятельные местные жители с энтузиазмом включились в соревнование за получение жалованных крестов. Зачастую сельчане выносили на суд самого генерал-губернатора вопрос о том, кто более достоин получить мельхиоровый или серебряный наперсный крестик. Михаил Николаевич всегда с вниманием относился к подобным обращениям и выносил справедливое решение. Недаром многие крестьяне ценили эту награду выше медалей и денежных премий.

Безусловно, это масштабное мероприятие ускорило процесс возрождения белорусского села, так как создавало дополнительный стимул для крестьян. Но был у него и иной, духовный, даже мистический смысл. Его выразил сам граф Муравьев: «Пусть эти сотни тысяч наперсных крестиков, переходя из рода в род православных белорусов, будут лучшим памятником великим защитникам православия и всего русского дела в Северо-Западном крае». То есть великорусский народ, пожертвовав кресты, стал крестным братом народа белорусского, подтвердив исконное этническое и духовное родство восточного славянства.

Успехи М.Н. Муравьева на своем благородном поприще возбудили зависть в некоторых петербургских салонах. Вновь полилась клевета и наветы. В сердцах генерал-губернатор даже подал царю прошение об отставке. Государь не только не принял ее, а сам лично в мае и июле 1864 года посетил Вильно и на смотре войск (неслыханное дело!) отдал честь Михаилу Николаевичу.

В начале марта 1865 года М.Н. Муравьев уехал в Петербург и лично просил государя об отставке. Он выполнил свой долг. За два года был не только подавлен польский мятеж, но в белорусском обществе произошли такие перемены, которые оставили след на века. Александр II удовлетворил прошение генерал-губернатора, разрешив при этом Михаилу Николаевичу самому определить своего преемника. Им стал К.П. Кауфман, который и был 17 апреля назначен новым главным начальником Северо-Западного края. М.Н. Муравьева удостоили титула графа Виленского. Русское общество, в большинстве своем встретило его как героя. Поэт Николай Некрасов посвятил Муравьеву торжественную оду. Митрополит Московский Филарет прислал Михаилу Николаевичу благодарственный адрес с приложением иконы архистратига Михаила. К графу Виленскому шли целые депутации от дворянства, купечества, духовенства и крестьянства. В общественных местах его встречали криками «ура!», а офицеры не иначе, как в парадных мундирах.

Даже иностранцы, побывавшие в Северо-Западном крае при Муравьеве, не могли скрыть своего восхищения. Вот что писала немецкая газета «Национал Цайтунг» в августе 1863 года: «Русский герой [М.Н. Муравьев - В.Г.], чернимый поляками и их друзьями в Европе, вышел совершенно чистым. Корреспондент нашел город Вильну полным жизни и торгового движения. По улицам беспрерывно двигались экипажи и телеги; рынок запружен был поселянами, явившимися для продажи кур, яиц и огородных овощей; разносчики занимались обычным своим промыслом; жители казались спокойными и довольными. Только значительное число войск, изредка казнь наемных убийц давали знать, что обычное спокойствие было нарушено».

Далее газета отмечала: «Строгость, какую обнаруживает генерал Муравьев, может быть вполне оправдана жестокостями, совершенными инсургентами. Как бы то ни было, масса народонаселения в Литве очень довольна образом действий генерала Муравьева». Практически все иностранцы, побывавшие в то время в Вильно, оставили восторженные отзывы о Муравьеве. Корреспондент английского журнала «Дэйли Ньюз» Дей представлял начальника края человеком великого ума, честным и справедливым, а все меры, принятые им, находил в высшей степени разумными. К такому же мнению пришел и член английского парламента О’Брейн, имевший официальное поручение своего правительства исследовать события в Литве и Беларуси и описавший увиденное в журнале «Ивнинг Стар». Все эти публикации опровергали западную пропаганду о «варварской жестокости» Муравьева.

Не пришлось Михаилу Николаевичу спокойно почивать на лаврах. Не такой он был человек. В апреле 1866 года террорист Каракозов стрелял в Александра II, и именно Муравьева призвали возглавить следственную комиссию по этому делу. Все столичные либералы и революционеры затрепетали, зная железную хватку этого человека. Но годы подточили здоровье выдающегося патриота, видевшего в службе Отечеству смысл своей жизни. 29 августа того же года М.Н. Муравьев умер смертью праведника - во сне в своей деревне Сырец. Накануне он принял участие в освящении храма в память воинов, павших при усмирении польского мятежа, и посадил вокруг церкви несколько деревьев. Ему было полных 69 лет. Федор Тютчев, выражая чувства многих русских людей, посвятил памяти ушедшего героя такие строки:

На гробовой его покров
Мы, вместо всех венков,
Кладём слова простые:
Не много было б у него врагов,
Когда бы не твои, Россия.


Завершая данный очерк, необходимо сказать, что автору менее всего хотелось бы рисовать лик идеального рыцаря без страха и упрека. Конечно, у М.Н. Муравьева, как у всякого человека, были свои недостатки. Но за минувшие полтораста лет на него было вылито столько грязи, что историческая справедливость вопиет и принуждает говорить о Михаиле Николаевиче в возвышенных тонах. Да и думающие люди всегда высоко ценили эту личность, вне зависимости от собственных политических взглядов.

Вот какую характеристику Муравьеву дал видный белорусский историк М.В. Довнар-Запольский: «… Однако это был один из выдающихся деятелей эпохи. Он выгодно отличался от сановников и николаевской эпохи, и наследующей. Он обладал обширным образованием, определенным образом мыслей, знанием дела, выполнять которое он призывался». И, пожалуй, сейчас пора заявить со всей определенностью, что Михаил Николаевич Муравьев, граф Виленский, русский по происхождению, православный по вероисповеданию, консерватор по убеждению, выдающийся администратор-управленец, являлся крупнейшим государственным деятелем Беларуси XIX века и по праву должен занимать почетное место в пантеоне героев, сделавших немало доброго для нашей земли и нашего народа.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Прекрасен наш союз...» » Муравьёв Михаил Николаевич.