© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Прекрасен наш союз...» » Муравьёв Михаил Николаевич.


Муравьёв Михаил Николаевич.

Сообщений 11 страница 18 из 18

11

Варшава и Вильна в 1863 году

I

В истории русско-польских отношений 1863 год занимает одно из самых видных мест.

Это был год кульминационного развития польского мятежа и год, когда мятеж сразу рухнул, как только выступил на историческую арену действия М.Н. Муравьев-Виленский.

Однако же эта центральная эпоха русско-польского столкновения для многих доселе покажется столь же загадочной, как и сама фигура Виленского «диктатора». Эта внушительная фигура, как на камне, врезалась в воображение современников и в память потомства. Но граф разделяет поныне судьбу многих крупных исторических деятелей, сила действия которых, чаруя одних, возбуждая проклятия других, как бы заслоняет у всех спокойное понимание самого ее содержания. А между тем понятно, что лишь содержание силы способно придать ей историческое значение...

Загадочность 1863 года доходит для многих до того, что они спрашивают даже: действительно ли М.Н. Муравьев был усмирителем мятежа? Нужен ли был бы М.Н. Муравьев, если бы у нас в Вильне был второй граф Ф.Ф. Берг? Этот вопрос может показаться странным и, однако, его делали...

Между тем для современников решающее значение графа Муравьева было совершенно ясно. Он, и никто другой, считался усмирителем мятежа. Варшавский ржонд понял далекого Виленского врага после первых же ударов и, не довольствуясь посылкой целого отряда собственных убийц (в том числе известного Беньковского), прибег к такой совершенно экстраординарной мере, как назначение 25.000 р. вознаграждения кому бы то ни было, кто убьет графа...

«Дадут больше», - только и промолвил граф Муравьев, услыхав объявление ржонда. И действительно, наверное бы дали больше, если бы не наступило так быстро время, когда уже заговорщикам ни о каких наступательных действиях невозможно стало и помышлять.

Столь же ясно было решающее значение М.Н. Муравьева во впечатлении русских людей. Его все признали главой. Он вдохнул во всех силу и веру. Масса народа также отнеслась к нему очень быстро, как к народному начальнику. Даже крестьяне-поляки Августовской губернии, не входившей в его область, прислали к нему депутацию с просьбой присоединить их губернию ко вверенному ему краю. И граф Муравьев занял своими войсками чужую губернию раньше, чем получил на то разрешение. Несколько позднее он точно так же занял два соседних уезда Плоцкой губернии.

Общепризнанный авторитет Муравьева, как главы усмирения, пропитывал собой воздух мятежного края, побуждая к действию и Варшаву, и Киев. Виленский генерал-губернатор вмешивался и в петербургские дела. Его настояниями была разрушена польская организация в столице. Против него ворчали, строили козни, и все-таки - он заставлял идти за собою. А между тем известно, что в Петербурге власть графа с начала до конца висела на волоске. Он был призван скорее как нечто неизбежное, нежели желательное, наподобие того, как было в 1812 году с Кутузовым.

На первый взгляд, во всем этом есть какая-то странность. Начать с того, что мятеж был польским. Его настоящий очаг, его источник силы и центр - составляла Варшава. Почему же Виленский генерал-губернатор явился столь страшным для мятежа, почему ом, а не кто другой усмирил мятеж... Почему, наконец, это было сделано не из Варшавы, а из Вильны?

Как объяснить себе поразительно быстрое изменение всего положения дела с появлением Муравьева?

Не следует забывать, что в 1863 году Россия переживала скорее русский, чем польский кризис. Ряд ошибок с 1856 года привел нас к такому положению, что русское дело, казалось, проигранным. Таково было впечатление бунтующих поляков, таково было мнение вяло защищавшихся русских; так, наконец, начали смотреть даже державы Западной Европы.

Но вот является на сцену действия М.Н. Муравьев, и через 2 месяца - столь же единодушно - поляки, русские и Западная Европа начинают убеждаться, что перед ними разыгрывается не русский, а польский кризис.

Как случилось это превращение? Политика Варшавы, господствовавшая до 1863 года, и политика Вильны, ее затем сменившая, дают ключ к уяснению этого ряда вопросов.

II

Противоположение тогдашней политики варшавской и виленской, в общем, - это противоположение политики узко «административной», специфически «петербургской», безыдейного «управления», «ведения дел», и политики национальной, знающей свои исходные пункты в исторической реальности и свои цели, совпадающие с целями национальной будущности России.

Эта безыдейная «петербургская» политика появилась в Варшаве вовсе не с 1856 года. Грозная рука графа Паскевича сдерживала Царство Польское в редком спокойствии. Но далее этого наместник точно так же не шел. Его упрекали даже впоследствии, что он «ополячил Польшу» («Записки о польских заговорах и восстаниях», Н.В. Берга). Во всяком случае, к 1856 году Польша оставалась той же Польшей, со всеми своими историческими фантазиями, со всем своим легкомыслием, с обычным преобладанием элементов беспорядка над элементами устойчивого развития.

Новое царствование сразу и без малейших оснований возбудило в Царстве самые преувеличенные ожидания. Когда Государь посетил Варшаву в мае 1856 г., - Его приняли восторженно, потому лишь что ожидали от Него каких-то особых льгот, введения Органического статута или чего-либо подобного...

Нельзя по этому случаю не отметить факта, резко отделяющего «петербургскую» политику от исторического гения русских Государей. Подобно тому, как император Николай! явился «первоначальником» русского дела в Западном крае, император Александр II первый выставил истинно русскую программу в Варшаве.

Как ни был тронут Государь выражавшимися ему чувствами преданности, однако именно в это время он заявил Царству программу политики, в высшей степени благосклонной, но в то же время глубоко проникнутой исторической идеей русско-польских отношений. Речь 11 мая 1856 года («Русско-польские отношения», Вильна, 1896 г. С. 16.) останется навсегда документом, показывающим, как высоко стоял лично Император Александр II над своими помощниками.

Ничего столь ясного не формулировал до него никто из русских людей, не говоря уже о поляках. В самом деле, программа, начертанная Государем, давала полякам забвение прошлого, обеспечивала им заботу Государя о благе их наравне с русскими, но в то же время требовала отказа поляков от мечтаний («point des reveries») и указывала им не только государственное единение, но полное слияние с остальными народами Империи.

К сожалению, голос русского Государя прозвучал в 1856 году как глас вопиющего в пустыне Российской Империи. Ни поляки, ни русские исполнители предначертаний Государя не оказались способны их понять.

Поляки только и жили мечтами о прошлом, о Польше от моря до моря, о своей обособленности и автономии. Русские же государственные люди - не имели просто никакой идеи в отношении польской политики.

При Паскевиче такой идеей было внешнее спокойствие и беспрекословное повиновение. Но забвение прошлого, объявленное Государем, и общий либеральный дух, охвативший Петербург, естественно упраздняли политику Паскевича. Что же новый наместник, престарелый и вечно колеблющийся князь М.Д. Горчаков, привносил вместо упраздняемых «ежовых рукавиц» прошлого? В идейном смысле совершенно ничего. «Царство Польское» в Российской империи было сплошным «вопросом». Князь же Горчаков начал просто «править», «вести дела», как будто вокруг него не было ровно никаких «вопросов».

Эти «дела» велись благодушно, снисходительно, с теми неистощимыми поблажками, которыми «петербургская политика» проникается каждый раз, когда снимает ежовые рукавицы. Поляки получили амнистию. Им разрешено было печатать в Варшаве Мицкевича, до тех пор находившегося под строгим запретом. Им разрешили говорить об их нуждах, им разрешили кажущиеся невинными организации, как знаменитое Земледельческое Общество. Администрация благодушно и равнодушно смотрела на появляющиеся выходки оппозиционного и «польско-патриотического» характера. Полиция стала приходить постепенно в полный упадок и никому ни в чем не мешала.

Какую идею все это несло в себе?

Никакой. Это было «примирение», не разбирающее с чем оно мирится, одинаково благодушное к друзьям и врагам...

Поставленная Государем программа не только «слияния», но даже «единения» была немедленно забыта. Не вспоминали о ней ни поляки, ни русские. Поляки начали понемножку предъявлять свои желания, русские - понемножку исполнять их.

Но все это сразу отклонилось от идеи единения и слияния к совершенно противоположным требованиям обособленности в языке, управлении, учреждениях в смысле национально-польской автономии.

III

Если бы варшавская (она же и петербургская) политика с 1856 по 1863 гг. имела хотя какую-нибудь идею, то есть знала, куда она хочет идти, - она без труда заметила бы, что из данного положения без осмысленного противодействия ему нет другого исхода, кроме революции. Но политика наша «своих» идей не имела, а потому просто плыла по течению, создаваемому тем, кто имел свою идею, то есть поляками. Вся наша политика сводилась к тому лишь, чтобы как-нибудь оттянуть удовлетворение желаний поляков, удовлетворять их в возможно менее вредной для России степени и, наконец, - кротостью, мягкостью, уступками предотвращать недовольство и раздражение поляков. Все это, как легко было бы и предвидеть, давало прямо противоположные результаты.

Поляки ни на одну минуту не задумались над указанной Государем программой единения и слияния. Нельзя их за это и обвинять. Программа это была русская, а не польская. Русские, стало быть, должны были стать во главе ее практической разработки, но ничего подобного не сделали. В то же время мы открыли полякам фактическую свободу действия. Естественно, что они пошли в своем действии туда, куда влекли их собственный исторический инстинкт и собственная историческая природа.

В Польше немедленно началась группировка общественных элементов по внутреннему сродству. Мы никому не мешали. Явились «белые», со своим Земледельческим Обществом. Явилась либерально-буржуазная «Рессурса» (выросшая из купеческого клуба). Явились многочисленные кружки «красных». Эти, положим, принуждены были действовать тайно, но в сущности ничего от того не теряли, потому что начальство их почти не трогало. Если в Варшаве бывали аресты, то почти исключительно вследствие демонстраций; собственно же организация имела возможность производиться совершенно спокойно.

В 1861 году, когда белые собрали свой «вальный съезд» в Варшаве и выбрали «делегацию», которая должна была руководить их партией, красные, недавно собиравшиеся на съезде Мирославского в Гомбурге (Гессенском), решили составить свой «вальный съезд» также в Варшаве и сделали это совершенно беспрепятственно, тоже выбрав «делегацию». Оба эти партийные «правительства» действовали в Царстве едва ли не с большей легкостью и удобствами, нежели правительство русское. То же самое происходило в «Литве».

Поляки делились на партии, сходились, расходились, заключали союзы и ссорились между собой. Но в одном они совершенно сходились. Они хотели не «единения», не «слияния» с остальными народами империи, а стремились к реставрации исторической польской идеи, хотели собственной самостоятельности и владычества над русскими во всех пределах Речи Посполитой. Никогда они, в то время, нас в этом отношении не обманывали. И белые, и красные всех оттенков совершенно ясно говорили, чего они хотят. В этом отношении заслуживает, между прочим, высокого внимания записка известного Сераковского*. Это настоящее историческое credo поляка. В нем он, между прочим, заявляет:

*Она впоследствии напечатана как документ в «Русской старине», 1884 г., январь.

«Если бы к Российской Империи принадлежало только так называемое Царство Польское, вопрос польский не представлял бы особенных затруднений... Между тем, если глубже вникнуть в дело, оказывается, что польский вопрос едва ли не самый важный изо всех вопросов, решение которого предстоит Европе»*...

*Это вмешательство «Европы» введено, конечно, в силу того, что поляки в это время (1862 г.) искали посредничества европейских держав.

Почему это?

«Причиной этого, - отвечает Сераковский, - так называемые западные губернии... Нынешнее Царство Польское составляет только часть великого целого - бывшей Речи Посполитой».

Затем, всячески унижая русскую идею и возвеличивая польскую, Сераковский указывает совершенно верный исторической факт, что «в западных губерниях встречаются две цивилизации, две народности». «Подобные встречи причиняют обыкновенно борьбу». Сераковский указывает, что борьбы можно избегнуть только «федерацией»... Вот и все «единение», какое допускали поляки.

Но и такое «единение» они допускали в сущности только как военный маневр. Они прекрасно понимали, что оно невозможно, и все рассчитывали так или иначе вырвать у России ее области. Одни, белые, шли к этому постепенно, стараясь избегнуть открытого восстания. Другие, красные, всячески вызывали восстание, ободряемые видимыми признаками русского бессилия. Но Польша, как самостоятельное целое, владеющее Литвой, Белоруссией, Украиной, - одинаково оставалась их общей целью.

Громадная манифестация в честь Люблинской Унии  против Ковно, где на глазах наших властей братались «представители» Литвы и Польши; такая же манифестация у Городли для заявления соединения Польши и Руси, - все это уже в 1861 году ясно показывало стремления поляков. Требование присоединения к Царству Польскому осмелились, наконец, прямо выразить Государю в своих адресах дворянства Подольской и Минской губерний.

Вот к чему шли поляки. К чему же шла наша Варшавская политика? Соглашалась ли она на требование? Нет. Мешала ли она ему? Тоже нет. Она только старалась всех «успокоить», «примирить», ничего не дать и всех этим удовлетворить.

IV

Ничего не может быть прискорбнее для русского самолюбия, как воспоминание об этих годах, с 1856 до 1863. Здесь трудно даже обвинять отдельные личности. Тут сменился длинный ряд управителей края. Горчаков, Сухозанет, граф Ламберт со злополучным Герштенцейгом, Лидере... Не говорю о последнем периоде, когда владычествовал Велепольский. Не было в Варшаве недостатка в людях и очень энергичных, хотя, к сожалению, на второстепенных местах. Но никакая смена лиц, умов и энергий не могла принести изменения в общем ходе событий, потому что здесь с польской стороны неудержимо развивалась действительно историческая идея, глубокая, тысячелетняя... С нашей же стороны была лишь идея административная.

Поляки организовывались, делали манифестации, сначала робко, потом все смелее. Мы то давали им отпор, то пускались в поблажки. Эти поблажки были иногда возмутительны, как, например, допущение «делегации» Рессурсы, на 40 дней затмившей официальную полицию, или - допущение Земледельческого Общества превратиться чуть не в национальное представительство. Эти поблажки были так непостижимы, что сами повстанцы» как Авейде, впоследствии заявляли что мы несем нравственную ответственность за мятеж. Но ведь мы не всегда были кротки и уступчивы. Иногда, приведенные наконец в отчаяние все растущей дерзостью поляков, их оскорблениями, их готовностью чуть не забрать нас живыми в плен, - варшавские политики очень огрызались.

8 апреля 1861 года Хрулев, давно кипевший стыдом за русское имя, открыл на улицах Варшавы такую пальбу, что перестрелял 200 человек. Два раза в Варшаве было объявляемо военное положение. Но все это не имело ровно никакого значения. Конечно, при первом проявлении серьезной энергии с нашей стороны, поляки смирялись. Водворялась тишина. А потом - мы все-таки не знали, что делать, и потому понемножку снова начинали уступать, то есть давать в ничтожных дозах то самое, чего хотели поляки, то, что их от нас обособляло и давало им общественную организацию, способную вести это обособление дальше.

Все это было неизбежно, пока у нас не было идеи, ибо положение безыдейное есть положение бессмысленное. Высоко знаменательный факт, что мы, именно мы, а не поляки обрадовались маркизу Велепольскому, который возвел в систему постепенное укрепление польской силы. Поляки, напротив, с характерным легкомыслием отвертывались от этой системы и ненавидели Велепольского более чем русских. На его жизнь было даже два покушения...

Итак, никакой своей идеи мы не умели дать Варшаве. Мы старались только ослабить притязания польской идеи, но раз давши полякам нравственный перевес над собой, не могли, конечно, избежать последствий этого перевеса. Сила поляков росла, росла их самоуверенность, а с ней и дерзость. Мы же, раз отрешившись от своей идеи в политике, естественно, могли лишь понижаться все более и, в конце концов, возложив все упования на маркиза Велепольского, собственное внимание устремили на чисто внешнее поддержание порядка, потеряв даже силу следить за подкладкой манифестаций. Безыдейность власти и ее колебания так деморализировали всех, что громаднейший, когда-либо бывший на свете, заговор оставался для властей невидимым и не возбуждал их внимания.

Опубликованная переписка 1861-62 годов Государя с наместниками и властями Варшавы наполнена сведениями о демонстрациях («Русская Старина». 1882 г., декабрь; 1883 г., март). Государю тщательно докладывают о всяком ничтожном сборище; не забывают отметить с радостью, если в городе было все спокойно... Но о заговоре - ни слова.

Между тем многочисленные организации возникли в крае уже в конце 50-х годов. С мая 1861 года началось сплочение их в одну крупную силу. В августе 1861 года была выбрана «делегация» красных. Затем началась вербовка повстанцев. К 1862 году в списках «ржонда народовего» состояло 25.000 человек, готовых идти в бой*, распределенных в различных воеводствах, на которые ржонд разделил Польшу, имея всюду своих начальников. Уже закупалось оружие, а мы - почти и не знали о самом существовании заговора, сажали в цитадель мальчишек, демонстрирующих по костелам, и не замечали 25.000 армии, со всем штабом и складами оружия! Ирония судьбы решила, чтобы последнюю искру мятежа бросил никто иной, как Велепольский.

*«Военные действия в Царстве Польском в 1863 году». Гескст (редакция генерала Пузырсвского).

Маркиз Велепольский, преследуя свою систему постепенного мирного восстановления Польши, более всего боялся внешних проявлений мятежа, способного вызвать правительство из апатии. Под его-то влиянием решен был знаменитый «набор», объявленный в октябре 1862 года. Сам по себе этот набор, 10.000 человек, конечно, был не отяготителен для всего края, но он должен был быть произведен исключительно среди городского населения.

Велепольский рассчитывал таким путем ослабить толпу городской вольницы, чересчур разбушевавшейся и каждую минуту способной компрометировать его тонкие комбинации. Но мера привела к совершенно обратным результатам. «Ржонд народовый» решился выступить открыто и объявил, что он не допустит до набора.

Перчатка была брошена. Не могло отступил» праветельство, не мог отступить и ржонд. Впрочем, по существу это не имело значения. Мятеж был решен, и вопрос о наборе лишь немного ускорил восстание (оно предполагалось веемой 1863 г.), побудивши ржонд начать его с сипами менее организованными, нежели он желал.

V

Любопытно, что мы, даже и при этом выступлении ржонда в качестве польского правительства, все-таки ничего не предвидели. Изменническое пособие мятежу со стороны нашей собственной администрации польского происхождения, в руках которой мы оставляли край, - было так ловко, что в этот решительный момент, когда уже началось бегство «до лясу» и банды ржонда по всем «воеводствам» поспешно вооружались, - мы все-таки ничего не знали и не видели. Наши разбросанные войска не получали никаких инструкций, ничего не ждали и потому были захвачены врасплох.

Когда с 3 на 4 января 1863 года нами был произведен упомянутый набор, ржонд немедленно же назначил на 10 января восстание, и в ночь с 10 на 11 января совершенно неожиданно на ваши войска произведены были нападения банд в 10 пунктах (Плоцк, Плонск, Едльня, Бедзенгнын, Швдловец, Любартов, Кодень, Родин, Сточек). Мы, следовательно, до самого начала военных действий не замечали такой организации, которая способна была в 5 дней мобилизировать свои банды для внезапного одновременного действия почти на всем протяжении Царства! («Военные действия в Царстве Польском в 1863 г.»).

Начались военные действия. В исходе их, казалось, трудно было сомневаться. Повстанцы бились храбро и действовали, по признанию военных писателей, с большой сообразительностью. Но мы, при всем хаосе в наших действиях, имели все-таки 90.000 регулярного войска против 25-30.000 плохо вооруженных волонтеров. Ржонд совершенно разумно приказывал уклоняться от открытого боя. Тем не менее, наши войска успели принудить повстанцев в течение января, февраля и марта к 40 боям, в которых банды были, казалось, совершенно рассеяны.

И что же? На деле оказывается совершенно не то. Рассеянные банды возрождаются, усиливаются, появляются в новых местах. Ржонд народовый получил характер какого-то действительного правительства, воюющей стороны, он почти признается Европой, и, в довершение всего, восстание, опять ate совершенно неожиданно для нас, переносится, кроме Царства, в Литву и Белоруссию. В Литве мы также ничего не видели, как и в Петербурге. А в белорусских и литовских губерниях давно образовались тоже два ржонда - «белых» и «красных». Они уже вступили в союз с ржовдом Варшавским.

В Петербурге организация Огрызко и Сераковского насчитывала более 1.000 членов, имея свои отделения по всей России. Она находилась в тесной связи с Вильной... А мы нигде ничего не видели, и все повсюду оказывалось «совершенно неожиданным». Край, при благодушном управлении В.И. Назимова, был в довершение беды почти без войска. Здесь совершенно ничего не ожидали, и хотя войска разгоняли банды, но в общей сложности мы с изумительной быстротой оказались владеющими лишь городами. Литовский отдел ржонда, имевший резиденцию в Вильне, - оказался господином громадного края.

И мудрено ли видеть такой исход? Наши администраторы теперь возились с бандами, как прежде возились с манифестациями. Они видели только результаты. Но ту силу организации, которая формировала банды, они не умели заметить, не говоря уже об их бессилии воздействовать на дух, порождавший организацию.

Положение стало прямо критическим.

Поляки сознавали себя победителями. Победителями их считала и Европа.

Наше бессилие казалось столь явным, что 5 апреля Франция, Англия и Австрия осмелились прямо вмешаться в наши дела с официальным посредничеством между нами и Польшей. Они требовали полной амнистии, введения представительного правления в Польше, признания польского языка официальным*.

*Это существенная часть знаменитых 6 пунктов, вскоре сформулированных державами.

Князь А.М. Горчаков старался оттянуть категорические требования, способные превратиться в ультиматум. Но к чему веди оттяжки?

Амнистия действительно была дана полякам 31 марта, в первую же минуту, где можно было иметь хоть призрак победы над бандами. Но ржонд отвечал, что поляки взялись за оружие не для амнистии, а для освобождения отечества... За русский язык мы тоже не особенно стояли. Уже в октябре 1862 г. речь наместника государственному совету Царства была произнесена по-польски *. Да и вообще мы были близки к тому, чтобы махнуть рукой на «Царство»...

*«Europaischer Geschichtskalender», 1863 r. Russland, 1 October.

Но «Царство» тянуло за собой Литву!..

В предвидении возможной высадки Французских войск в Курляндии, Сераковский предпринял отчаянную экспедицию на Север, которая при удаче могла иметь роковое значение для России. Дерзость поляков и наше бессилие были так велики, что повстанцы, под покровительством местного жандармского начальника (поляка) замышляли овладеть Динабургом и, по свидетельству М.Н. Муравьева (см. его «Записки»), легко могли бы это сделать, если бы безрассудное нападение графа Плятера на русский военный транспорт не разоблачило преждевременно этих планов...

Положение казалось безвыходным. Не умея справиться с поляками один на один, что стали бы мы делать при вооруженном вмешательстве держав?

VI

Но в это критическое время, когда варшавско-петербургская политика довела дело до кризиса, выступает на сцену действия Россия, русский дух. В апреле месяце оскорбленное и встревоженное патриотическое чувство вызывает рад русских демонстраций. Из Петербурга, из Москвы, изо всех мест, начинают являться верноподданнические адресы в ответ на дерзость Польши и Европы. Раздался громкий голос М.Н. Каткова, ставшего трибуном России. Этот порыв русского чувства, столь понятный сердцу Государя, произнесшего упомянутую речь 11 мая 1856 года, выдвинул вперед и М.Н. Муравьева.

«Ввиду европейского напора и могущих быть военных действий», - рассказывает М.Н. Муравьев, - в апреле 1863 г. был вызван в Петербург знаменитый брат его, Карский герой. Речь шла о защите Балтийского берега. В беседе с Н.Н. Муравьевым Государем было принято и другое важное решение: послать в Вильну М.Н. Муравьева, вместо Назимова.

Почему именно в Вильну, а не в Варшаву? Быть может тут имели влияние кое-какие личные соображения, а более всего, вероятно, именно потому, что о Царстве Польском, по свидетельству М.Н. Муравьева, «уже и речи не было» («Записки. Русская Старина». 82, ноябрь, 398). Думали о спасении «Литвы». Государь, предлагая М.Н. Муравьеву Виленское генерал-губернаторство, «рассказывал (ему) обо всех Своих опасениях относительно возможности удержать за нами Литву, особенно при европейской войне, которую должно ожидать после сделанных нам угроз Францией и Англией».

Согласившись на желание Государя, М.Н. Муравьев, однако, высказал ему заранее, что петербургские деятели будут ему не помогать, а мешать и, выяснив свою систему», требовал, чтобы Государь настоял на принятии этой системы и в Царстве. «Необходимо, - говорил он, - чтобы как в западных губерниях, так и в Царстве, была одна система, т. е. строгое преследование крамолы, возвышение достоинства русской национальности и самого духа в войске». Относительно западных держав М.Н. Муравьев также требовал «решительного отпора».

Государь вполне согласился с мнениями М.Н. Муравьева, хотя последнего буквально в тот же день уже начади стараться подорвать у Государя.

Вообще, как и предвидел М.Н. Муравьев, его борьба с либеральствующими и бюрократствующими петербургскими деятелями была и осталась наиболее трудной частью выпавшей на его долю задачи.

Как бы то ни было» система, так быстро умиротворившая мятеж, принадлежит никому иному, как М.Н. Муравьеву. Ее распространение на Царство Польское - было вытребовано им же. Наконец, его инициатива решила - хотя не сразу, а лишь после быстрых его успехов - энергический отпор наш европейским притязаниям.

VII

Здесь было бы излишне входить в описание действий М.Н. Муравьева. В общих чертах они всем известны, в подробностях же для изложения своего потребовали бы особого тома. Но теперь время поставить себе вопрос: в чем же состояла самая сущность совершенного Муравьевым дела и секрет его успеха, который поставил Вильну во главе усмирения мятежа?

Как мы видели, некоторые частности событий, как многое, в истории, зависели от простой случайности обстоятельств. При несколько иных условиях (если бы, например, нам угрожала Германия, а не морские державы) М.Н. Муравьев, вероятно, мог быть назначен не в Вильну, а в Варшаву. Существо дела, определившее исход русско-польского столкновения 60-х годов, нимало не изменилось бы от того, где бы начал Муравьев действовать. Конечно, из Петербурга он мог бы еще более могуче развить свою систему, если бы Петербург 60-х годов был совместим с присутствием таких людей во главе управления.

Случайность личных отношений и временных условий определила назначение М.Н. Муравьева именно в Вильну. Но он принес с собой, в своей личности, ту систему действия, которая подсказана была ему его глубоким русским инстинктом, его редким пониманием сущности русско-польских отношений, его умом, математическая ясность которого * сочеталась с столь же редкой энергией характера.

*«Положительный, математический ум», при котором М.Н. Муравьев «сам себе лучший советчик», отмечается даже бароном Розеном (декабристом), при всей его антипатии к М.Н. Муравьеву.

Эта ясность и продиктовала усмирителю мятежа его крутые меры. Смешны толки о какой-то жестокости М.Н. Муравьева. Его система была прежде всего обдуманна. Люди его калибра и его закалки делают то, что нужно. Лично, по всем свидетельствам, человек очень добродушный, - он, если нужно, не останавливался перед строгостью, и, если нужно, был кроток, хотя бы это в данном случае противоречило его личному чувству. В начале деятельности нужны были меры крутые, терроризирующие, но М.Н. Муравьев немедленно их прекратил, как только его рассуждение показало возможность и даже пользу этого прекращения. Сама энергия действия была им развернута в такой усиленной степени только потому, что это, как показывал его трезвый математический ум, было при данных условиях необходимо.

Не следует, впрочем, преувеличивать размеров репрессии, примененной М.Н. Муравьевым. Он лишь умел применять ее так, чтобы подействовать на воображение врагов, поражать их, устрашать, но по этому самому мог уменьшить число необходимых жертв. За все время генерал-губернаторства его казнено 128 человек. Должно вспомнить, что повстанские «жандармы-вешатели» и «кинжальщики» со своей стороны «казнили» по малой мере в десять раз больше*.

*В.В. Комаров, в своей речи при закладке памятника М Н. Муравьева, определяет число убитых вешателями и кинжальщиками в Литве в 850 человек В Царстве убивали больше. В одной из ранних корреспонденции «Моск. Вед». 1863 года уже насчитывается в Царстве 600 политических убийств.

Кроме казненных, Муравьев сослал 972 чел. на каторгу и 1.427 чел. на поселение (всего в Сибирь 2.399 чел.). Остальные наказания его - высылка в Россию (1.529), поселение на казенные земли (4.026), сдача в солдаты (345) и в арестантские роты (864) - имеют характер дисциплинарный или же даже с трудом могут быть причислены к наказаниям. В сущности крики, против Муравьева, без сомнения, значительно определяются тем обстоятельством, что он карал по преимуществу и совершенно основательно интеллигенцию. Понятно, что она и поднимала крики. Действительно, из 2.304 человек, сосланных Муравьевым в Сибирь, на интеллигенцию приходится 1.340 человек, а на простые сословия - 964. У графа Берга отношение совершено обратное: из 1.824 человек, сосланных им в Сибирь, 1.634 человека приходится на злополучные «простые сословия», а на подстрекающую «интеллигенцию» всего 189 человек!

Но не нужно забывать, что заговор в Литве и Белоруссии был главным образом магнатско-шляхетный. Белые играли здесь самую энергическую роль и вместе с тем самую изменническую. Они успели добиться даже официального подчинения себе красных. На белых держался весь мятеж.

Как бы то ни было, возвращаясь к вопросу, сущность системы Муравьева состоит вовсе не в крутых мерах и даже не в энергии. Она состояла только в том, что к данному частному проявлению польско-русского спора М.Н. Муравьев отнесся совершенно так же, как относится к нему сама история русская. М.Н. Муравьев был и умен, и энергичен, и неутомимый работник, но его поразительный успех зависел прежде всего от того, что он имел русский гений, а потому и русское историческое чутье. Он понимал, что против нас идет польская историческая идея, он отнесся к ней с точки зрения русской исторической идеи, и без малейшего страха, потому что понимал, что русская идея, пока она остается сама собой, - сильнее польской.

Как поляк Сераковский, русский Муравьев всем существом своим сознавал, что в западных губерниях сталкиваются две народности и две цивилизации. Русский человек выразил бы идею Сераковского более точными словами - «это есть столкновение двух типов». Для победы - нужно, стало быть, развивать свойства своего типа. Этого не понимали либеральные и бюрократические деятели петербургских министерств, но это чувствовал самый последний мелкий виленский чиновник, каждый казак Бакланова, каждый мужик белорусской деревни.

Они все сразу поняли Муравьева, как только услыхали его, и сплотились вокруг него, как тело около души.

М.Н. Муравьев, в смысле собственно борьбы с мятежом, не применил ничего, кроме указаний самого обыкновенного здравого смысла, но он мог это сделать только потому, что, стоя за русское историческое дело, сознавал себя правым. Он мог бить врага без нервничанья, со спокойной душой, чего не было ни в Варшаве, ни в Петербурге, где, потеряв русскую душу, считали себя виноватыми перед поляками, а потому не могли действовать ни спокойно, ни твердо. Но, сознавая себя правым, сознавая, что стоит за святое дело, Муравьев не имел нужды в больших размышлениях, чтобы понять всю систему борьбы. Понятно, что нужно было бить врага в центре, разбивать его там, где источник его силы, рубить корень; а не концы ветвей. Назимов писал в Петербург, что всю силу края составляют ксендзы, а потому с ними необходимо поладить. Муравьев внимательно прочитал бумагу Назимова, задумался и сказал:

- Да, это очень важно... Непременно повешу ксендза, как только приеду в Вильну...

Не забудем, однако, что польское духовенство не только стояло во главе мятежа, не только поджигало народ и устраивало в монастырях склады оружия (иногда отравленного), но ксендзы, как Мацкевич, были начальниками банд и даже лично состояли «жандармами-вешателями», и лично совершали убийства (ксендзы Плешинский, Тарейво, Пахельский и т. д.).

Точно так же Муравьев понял, что необходимо обуздать польских помещиков. Польша вся в «помещиках», в шляхте, в шляхетском духе. Такова она и в Западном крае. Отнять от мятежа шляхту - это значило сковать всю его силу. Точно так же Муравьев понял, что недостаточно разгонять банды или ловить кинжальщиков, а нужно истребить саму организацию. Он таким путем и пошел и в 4 недели исправил у себя, в «Литве», то, что 6 лет портила Варшавская система. В ноябре же 1863 г. мятеж был уже вполне уничтожен. Успехи были столь быстры, что уже в июле мы могли дать западным державам отпор, достойный России, и державы смирились, потому что сами увидали, что сила на стороне России, а не Польши.

Но, искореняя собственно мятеж, М.Н. Муравьев тем же русским чувством и сознанием понял, что здесь вдет спор более глубокий: о русском или польском начале в самой жизни края. И он сделал все, чтобы поднять и укрепить русскую народность. Церковь, язык, школа, освобождение крестьян, их независимость от ополяченной шляхты, посильное оживление умственной русской жизни края - ничто не было забыто. М.Н. Муравьев, как сам русский человек, не имел никакого труда помнить, что нужно русскому человеку. Трудиться приходилось только на работе административной. Но система не выдумывалась: она была у него в его сердце, в его чувстве...

Труднее, казалось, перенести систему М.Н. Муравьева в пределы Царства, где русское дело, в «борьбе двух цивилизаций», не имело за собой опоры этнографической и исторической.

Система, однако, с соответственными изменениями, была перенесена и в «Царство».

Выше мы отметили мнение, будто бы граф Ф.Ф. Берг действовал не менее успешно, нежели Муравьев. Но, во-первых, граф Берг получил фактическую власть лишь в сентябре 1863 года а окончательное управление Царством только в октябре. Он лишь последовал за муравьевской системой, к этому времени блестяще доказавшей свою целесообразность и, сверх того, граф Берг был понуждаем к тому нравственным давлением М.Н. Муравьева, подкрепленным волей Государя.

Система Муравьева, раз демонстрированная, - понятно - была усваиваема везде. Она перешла и в Киев, при генерал-губернаторе А.П. Безаке. Но собственно граф Берг, принявший особенно энергические меры после покушения 7 сентября 1863 г. на его жизнь, во всяком случае, не умел выдержать характера и затянул усмирение мятежа почти на два года. Все современники (Карцев, Н. Милютин и др.) жалуются на очень скоро наступившие у него подачки полякам. Вообще граф Ф.Ф. Берг, конечно, администратор умный и энергичный, был именно типичным представителем петербургского чиновничьего «оппортунизма» с добавлением прибалтийского феодализма. Главная часть муравьевской системы была для него даже совершенно непонятна, и он ей только по мере сил мешал.

Русская идея Муравьева, в применении к Царству Польскому, требовала отыскания и усиления в Царстве элементов, сколько-нибудь нам родственных, если не по крови, то духовно. Такой элемент составляло польское крестьянство, и, насколько это возможно, идеи Муравьева были применимы в Царстве, но только не графом Бергом, а Н.А. Милютиным, кн. В.А. Черкасским, Я.А. Соловьевым и их сподвижниками.

Излишне говорить о том, в каких плохих отношениях с гр. Бергом они находились при проведении крестьянской реформы 19 февраля 1864 года. А между тем окончательный удар мятежу нанесен был только с этой реформой, избавившей польское крестьянство от порабощения мятежной шляхтой и привязавшей его сердечно к Царю-Освободителю.

VIII

М.Н. Муравьев есть центральная историческая личность, воплощение русского духа, выступившего на борьбу против польского, в споре 1863 года. Все, что действительно было страшно мятежу, - так или иначе группируется вокруг Муравьева, или прямо им вдохновленное и наученное, или примыкая в нему сочувственно и союзнически, как к главной силе.

Но не велико еще доселе было господство русского исторического духа в русской политике. К русскому началу обращались в минуту опасности, когда не было другой опоры. Но проходила опасность - и в правящих сферах снова брали верх либерально-бюрократические силы, представители суетливого безделья, легкого плаванья по течению событий, неголоволомного «ведения дел» без идеи, без принципа и цели. Прошла опасность. Мятеж раздавлен... И Муравьев, как сам предвидел с первой же минуты, - удаляется от дел, уступая место людям «попроще».

Конечно, с его удалением, не могла сразу рухнуть его система. Он оставил учеников, друзей, последователей. Вильну он оставил даже спокойно, в руках генерала Кауфмана. Да и помимо людей, система не могла погибнуть, потому что она вся состояла в освобождении действия самого исторического процесса. Он и сам за себя борется даже там, где за него нет никаких официальных деятелей.

Но сила безнационального бюрократического начала немедленно сказалась по уходе, а тем более по смерти этого выразителя русского духа. Везде, на всем пространстве спорного края, начинаются колебания, перерывы русского развития, появляются даже эпохи" прямой измены русскому делу, когда русские в Вильне, на Волыни, в Варшаве снова чувствуют себя под польским игом. Короче - с тех пор прошли все перипетии 1865-1897 годов, долгие 30 лет, и если бы теперь тень М.Н. Муравьева поднялась из гроба, - то, окинув взглядом обширные пространства, на которых он «забрасывал якори» русского дела, - кто знает, не отвернулся ли бы он с огорчением и укором от развертывающейся перед ним картины?..

Немногое осуществилось из того, мечта о чем воодушевляла дружину муравьевских сподвижников. И однако же - не проходят бесплодно ни такие люди, ни такие эпохи, не исчезают вызываемые ими силы. В самой Варшаве, дотоле видевшей в самом лучшем случае Паскевичей, ныне еще все полно воспоминаниями о временах фельдмаршала Гурко, столько лет державшего знамя не одной русской власти, но русского дела, русской исторической идеи. Немного и ему довелось пожать от плодов своих усилий. Но не все «якори», забрасываемые русскими деятелями, вырывает непогода, не все они засасываются бездонной тиной. Кое-что остается крепко, до следующего раза, до нового свежего и свободного порыва русской силы, и облегчает ей каждый раз новое поступательное движение.

Немного имен Россия может с благодарностью вспомнить за XIX век в деле устроения польско-русских отношений на русских началах, но тем более сильна эта благодарность, и можно смело сказать, что какие бы блестящие имена не выдвинуло на этом поприще наше будущее, - имя М.Н. Муравьева никогда не померкнет между ними. Никто не похвалится, что сумел быть более русским по духу, по силе, по сознательности, нежели этот могучий боец критического 1863 года.

Лев Тихомиров, «Христианство и политика».

12

Жизнь графа М.Н. Муравьева, в связи с событиями его времени и до назначения его губернатором в Гродно: биографический очерк, составленный Д.А. Кропотовым (главы).

Санкт-Петербург: в типографии В. Безобразова и комп., 1874

Основание студентом M.Н. Муравьевым Московского Общества Математиков

...Последние месяцы 1810 года Николай Николаевич Муравьев находился в С.-Петербурге, куда он ездил для определения на службу второго своего сына Николая, колонновожатым в свиту Его Величества но квартирмейстерской части, где старший его сын Александр служил уже около года. Во время довольно продолжительного отсутствия отца, студент Михаил Николаевич оставался в Москве полным хозяином дома. Под его надзором находились двое младших братьев, Андрей и Сергий, бывшие тогда еще во младенчестве.

К этому времени, то есть к концу 1810 года, должно отнести составление Михаилом Николаевичем устава Московского Общества Математиков - обстоятельство весьма интересное и по своим последствиям и как первый опыт его общественной деятельности. Общество это составлено было им большею частью из товарищей его, любителей математики, студентов и кандидатов университета, к которым присоединились потом и некоторые из старших преподавателей. Оно имело целью распространение в России математических знаний посредством издания лучших современных сочинений. Составленный молодым Муравьевым черновой проект устава общества по возвращении в Москву отца был передан сему последнему на разсмотрение.

Покойный А.П. Болотов полагал, что первая мысль этого устава, равно как и самого общества, возникла вследствие основавшихся около того времени разных ученых обществ при московском университете, напр. императорского - истории и древностей российских и потом любителей российской словесности. Но Общество любителей словесности основалось позднее Московского Общества Математиков, по крайней мере устав сего последнего, как видно из дел министерства народного просвещения, получил высочайшее утверждение двумя месяцами ранее устава общества любителей российской словесности.

Едва ли не будет ближе к истине искать происхождения Общества Математиков в пробудившемся тогда всеобщем и умственном движении, особенно между университетскою молодежью, не удовлетворявшеюся старинными программами своих старых профессоров. Не могли же оставаться в стороне от этого движения одни точные науки, применение которых к ежедневным потребностям общества встречались на каждом шагу. Весьма основательно замечает в своей брошюре г. Путята, что в начале нынешнего столетия в западной Европе математические науки были в полном своем развитии, озарялись знаменитостью имен Лагранжа, Лапласа, Монжа, Лежандра и многих других, привлекали всеобщее внимание и значительно изменили характер и систему всего прежнего учения.

При преобразовании учебной части во Франции, после первых бурь революции, математика была поставлена во главе предметов преподавания. Слава политехнической школы простиралась повсюду. Направление это отразилось и в нашем отечестве. Польза математики неоспорима для образованного военного человека, а большинство молодых людей готовилось у нас к военной службе. Bсе стали учиться математике, которая при первых порывах сделалась, так сказать, модною наукою. Возникшая в голове молодого Муравьева мысль об основании Общества Математиков, без coмнения, составляет немаловажную заслугу в деле распространения у нас одной из самых полезных для общежития отрасли знаний. Нельзя не удивляться необыкновенной проницательности юного математика, умевшего угадать настоятельную потребность своего времени.

Первоначальной редакции устава Общества Математиков до нас не дошло. Известно только, что при самом начале предполагалось направить деятельность Общества к занятиям преимущественно ученым и, как можно судить на основании показаний современников, - к издательским. Члены общества должны были способствовать распространению математических, познаний посредством изданий сочинений и переводов. Для обсуждения порядка будущей деятельности общества и определения правил устава первые члены Общества Математиков собирались на заседания в доме Муравьевых, нa Большой Дмитровке. - При более внимательном разсмoтрении первоначальной редакции устава, по статьям, пришлось отказаться от многих предположений, казавшихся сначала основательными.

Известная всем медленность распространения полезных истин даже в сословиях, получивших уже некоторое образование, должна была породить осмотрительность в затрате небольших еще средств и сил общества на предприятия сомнительные, к каковым, по всей справедливости, следовало отнести и издания математических книг, имеющих весьма немногих потребителей. Заседания эти, обыкновенно происходившие в присутствии Николая Николаевича Муравьева, привели к выводу весьма практическому, что умножение математических книг не составляет еще лучшего способа к распространению математических знаний.

Склоняя молодых ученых к этому выводу, Николай Николаевич, под председательством которого происходило разсмотрение устава, заметил, что прежде чем приступать к изданию математических сочинений, не мешало бы еще озаботиться о подготовке людей, способных пользоваться подобными сочинениями, что в настоящее время число таких людей весьма ограничено, и поэтому полагает, что цель общества всего скорее будет достигнута открытием публичных и безденежных лекций математических и военных наук в современном их состоянии...

К этому им было добавлено, что для чтения лекций он предоставляет в своем доме бесплатное помещение, имеющиеся у него книги, инструменты и другие учебные пособия, и сам охотно примет на себя преподавание военных наук.

После такого великодушного предложения председателя уже не могло быть и речи о возражениях. Основательность и верность сделанных им замечаний были так очевидны, что нельзя было с ними не согласиться. Устав был изменен, и с тем вместе деятельность общества из ученой превратилась в учебную, как более соответственную общественным потребностям.

Измененный таким образом устав Общества математиков был представлен Николаем Николаевичем Муравьевым, тогдашнему попечителю московского университета, тайному советнику Павлу Ивановичу Голенищеву-Кутузову при следующем весьма интересном письме.

«Милостивый государь, Павел Иванович! Посвятив себя на воспитание моих детей, не имел я времени привести в исполнение давнего моего намерения, заняться преподаванием курса военных наук молодым людям, предназначающим себя в военную службу.

Ныне возвратись из С.-Петербурга, куда ездил я для записки в службу второго моего сына в свиту Его Императорского Величества по квартирмейстерской части, где служит и старший его брат, нашел я, что третий из моих детей, большой любитель математики, с некоторыми из кандидатов и студентов московского университета составил Общество Математиков. Я немедля присоединился к ним и, заметив в них истинные и основательные в математике познания и даже навык и способность сообщать оные другим, решился не только привести в действо давно предположенный мною план курса военных наук; но распространить сие учение преподаванием всей чистой математики и из смешанной механику твердых и жидких тел.

Вышеписанные сотрудники мои, будучи одушевлены истинною любовию к отечеству, без малейшего противоречия все дали на то согласие, почему и расположили сии курсы в следующем порядке: арифметику с алгеброй будет преподавать г. студент Терюхин, по руководству универсальной арифметики г. Силера, с дополнением к оной новых по сей части открытий, придерживаясь лучших новейших писателей; геометрию, тригонометрию плоскую и сферическую г. студент Щепкин, по руководству г. Лежандра, высшую геометрию, т.е. аналитическую, сын мой, студент Муравьев, по руководству гг. Гарнье, Биота и Лакроа; дифференциальное и интегральное исчиcление г. Андреев, по руководству г. Безу; механика твердых и жидких тел г. кандидат г. Боссю; военный же науки будут преподаваемы мною. Тактика по правилам г. Гиберта.

Высшая же тактика по сочинениям г. Жомини. Фортификация долговременная и полевая по сочинениям г. Нуазе де Ст. Поль; сверх сего теория и практика съемки планов астролябией, менсулом, на глазомер, нивелирование; тут же будут производимы примеры военных описаний дорог, местоположений, разбивание на земле полевых укреплений, лагерей и для осады, траншеи, паралели, батареи, одним словом: показано будет в теории и практике все, что до военного искусства по квартирмейстерской части принадлежит и притом с рачением свойственным человеку, осмеливающемуся мыслить, что военное искусство и устройство в войске составляют одну из главнейших частей, споспешествуют их государственному благу.

Имея не малое собрание нужных для сего книг и инструментов, почту себя счастливым, если труды наши и средства к тому соединенные будут иметь желаемый успех и доставлять в военную службу Его Императорского Величества несколько достойных офицеров.

Нужным еще поставляю донести вашему превосходительству, что как выше изъясненные математические классы будут вдруг преподаваться, то каждый желающий пользоваться сими лекциями может по мере степени своих познаний приступать прямо к слушанию той части математики, которая еще ему неизвестна. Доставлением в службу Его Императорского Величества двух сыновей своих, которые, надеюсь, не обезславят меня, я считал еще не исполненным долг свой, а потому и решился заняться приготовлением молодых людей на службу, будучи движим к тому единою любовию к отечеству, а не корыстию, которая всегда была чужда моим чувствам, употребляя на то без всякой платы и труды, и книг и, и инструменты мне принадлежащие. К тому я присовокупить должен, что и в сотрудниках моих встретил и столь же безкорыстные намерения, а чрез то приведен в возможность выполнить мой план во всех его отношениях.

Для большего оправдания своей ревности члены общества предприняли на себя труд переводить полезные математические книги, как-то: г. кандидат Афанасьев с гг. студентами Щепкиным и Андреевым с французского на российский: Architecture hydraulique de Prony, сын мой, студент Михайло Муравьев: Geometrie аnаlytique par Garnier, а студент Никита Муравьев: Elements de Geometrie par Legendre.

Ваше превосходительство будучи попечителем московского университета и принадлежащего к нему округа, не только по званию, но и по просвещению своему и душевному расположению привести в цветущее состояние все, вверенное вашему начальству, безпрерывно показываете опыты неутомимого покровительства вашего всем
тем, которые с усердием устремляют свои способности к распространению просвещения. Осмеливаюсь всепокорнейше просить ваше превосходительство, удостоить как собрание общества нашего, так и лекции своим посещением, и тем усилить ревность чистейшего нашего отечеству приношения.»

Попечитель московского учебного округа с большим сочувствием отнесся к обществу московских математиков и, как можно видеть из представления его к тогдашнему министру народного просвещения, сам присутствовал на лекциях, читавшихся на Большой Дмитровке, еще до утверждения общества официальным порядком. В этом представлении он писал графу Разумовскому, что отставной подполковник Муравьев составил Общество Математиков, которое приняло намерение преподавать для желающих безденежно математический курс; сам же Муравьев будет преподавать военные науки; с показанием всего того, что до военного искусства по квартирмейстерской части принадлежит, желая и приуготовить тем молодых людей для поступления в военную службу.

Он отдает собственную квартиру, в которой производимо будет преподавание наук, равным образом книги и инструменты, для того нужные. Общество, которое на первый раз составилось из студентов и кандидатов московского университета, приняло также намерение издавать переводы и сочинения по части математики. К этому попечитель присовокупляет, что он присутствовал при заседании общества и с удовольствием видел как благоразумные распоряжения учредителя, подполковника Муравьева, так удобство дома, достаточное число инструментов и весьма хорошую библиотеку, также охотность слушающих преподаваемые лекций, каковых слушателей находится уже до шестнадцати человек.

Испрашивая затем содействия министра к исходатайствованию высочайшего утверждения Общества Математиков, он заключает свое представление следующими словами, обрисовывающими взгляд тогдашнего общества на обязанности воспитателей юношества: «сугубо побуждался я сею мыслию, что поелику в недавнем времени институт под надзором г. Измайлова под чужим именем, с весьма дорогою платою по 1500 руб. в год, по денежным расчетам заведенный, неоцененное монаршее внимание и щедроту обратил на г. Измайлова, потому единственно, что дворянин принял на себя заботливость с учебным заведением сопряженную, то какого же одобрения, какого подкрепления достоин г. Муравьев, решившийся действовать без всяких корыстных расчислений, без всяких видов, из единый любви к отечеству и из желания блага собрали своей дворянам».

Патриотический поступок Муравьева граф Разумовский довел до сведения императора Александра Павловича, представя при том и устав Общества Математиков на высочайшее утверждение, которое и состоялось 7 апреля 1811 г. При этом Государь приказал объявить подполковнику Муравьеву свое благоволение за похвальный подвиг и с тем вместе пожаловал ему брильянтовый перстень с изображением вязью своего имени.

Московское Общество Математиков открыло действия свои. т.е. чтение лекций с первой недели великого поста 1811 г. Когда же получено было от попечителя учебного округа уведомление о высочайшем утверждении устава, то в президенты общества был избран Н.Н. Муравьев, а вице-президентом или директором - основатель Общества и составитель устава, студент Михаил Николаевич Муравьев, имеющий от роду в апреле 1811 года четырнадцать лет и шесть месяцев. Он был душою общества, возникшего по его мысли, и при oсновании его читал аналитическую и начертательную геометрию - предмет нe преподававшийся еще в то время в университете. Раннее развитое его душевных способностей, необыкновенная для его юного возраста зрелость ума и неутолимая настойчивость в достижении однажды избранной цели, еще в то время приобрели ему большое влияние и доверие между своими товарищами и сочленами по обществу.

Деятельность Общества не прекращалась в течение всего 1811 года, и летнее время проведено было не без пользы. Московские математики приглашены были в имение Муравьевых, село Осташово, находящееся в Можайском уезде. Здесь все лето они занимались под руководством своего президента геодезическими работами и к половине августа, ко времени переселения в Москву, изготовили подробный топографический план всей окрестной местности.

Из отчета, представленного президентом попечителю московского учебного округа в ноябре месяце того же года, после годичного экзамена, видно, что всех слушателей было 20 человек; что экзамены происходили по особым правилам: для каждой части учения написаны были вопросы, на особых листках, по одиночке свернутых, из коих каждый учащийся брал один листов наудачу и отвечал не единым предложением, удовлетворяющим вопросу, но тут же выводил и доказательства; что успехи слушателей, сделанные в этот первый год деятельности Общества, окончательно убеждают в возможности окончить в два года весь курс чистой математики, а из прикладной - механику твердых и жидких тел, фортификацию, тактику и геодезию со всеми принадлежащими к ней практическими действиями. При этом представлен был снятый в течение лета план, который, как сказано в отчете, отличается не столько чистотою рисовки, на которую впрочем и не было тогда обращено особенного внимания, сколько аккуратным представлением предметов внутренней ситуации, сообразно с правилами, принятыми при военных съемках.

Кроме того занятия Общества состояли в переводах: первая часть гидравлической архитектуры Прони была переведена вся; курс математики Сюзана оканчивался; из курса математики Лакруа: арифметика, геометрия и аналитическая геометрия уже были переведены вполне, а остальные части должны быть окончены переводом в непродолжительном времени; переводился также трактат Бетанкура о составлении машин. «Но крайне затрудняемся», говорит далее председатель, «отнечатанием сих книг, ибо сие требует не малого иждивения; разсматривая же какую пользу cии книги могут принести, полагаю, что архитектура гидравлическая и трактат о составлении машин наипаче полезны быть могут служащим в инженерах путей сообщения, а потому смею надеяться, что его императорское высочество (принц Гольштейн-Ольденбургский) не отринет нашего прошения и может быть доставить средства к отпечатанию оных; что же касается до курсов математики, то осмеливаюсь ожидать от представительства вашего превосходительства пред его сиятельством графом Алексеем Кирилловичем разрешения на отпечатание оных на казенный кошт, в типографии московского университета, предоставляя все экземпляры в пользу сей типографии, ибо мы ищем не прибытка, а желаем только доказать усердие наше к пользе отечества, в коем поддержаны покровительством его сиятельства г. министра просвещения и вашего превосходительства.

В течение года поступили в члены Общества следующие лица, в почетные: генерал-адъютант князь Петр Михайлович Волконский и инженер - генерал-майор путей cooбщения Александр Александрович Саблуков (сын крестного отца М.Н. Муравьева). В ординарные члены: Петр Александрович Рахманов, свиты его величества подполковник Густав Иванович Шефлер, поручик Павел Акимович Сулима, подпоручик Александр Николаевич Муравьев, доктор физико-математических наук Дмитрий Александрович Облеухов, кандидаты: Федор Иванович Чумаков и Алексей Петрович Терликов.

Приведенное нами извлечение из годового отчета дает повод полагать, что московские математики вели дела свои весьма удовлетворительно: добрая слава, распространившаяся об их полезных и совершенно безкорыстных трудах, без сомнения, не мало способствовала умножению их Общества. В числе членов, пожелавших принять участие в трудах или по крайней мере заявить свое сочувствие к Обществу, мы видим при самом начале его существования два имени, пользовавшиеся в то время большою известностью: князя П.М. Волконского и капитана Рахманова.

Первый был неотлучным сопутником императора Александра 1-го во время частых его путешествий по России, его походным докладчиком по делам военной коллегии (упразднена 27 января 1812 года) и военного департамента и, по положению своему, имел сильное влияние на совершавшиеся в военном ведомстве преобразования. Второй, Рахманов, принадлежал к числу даровитейших офицеров квартирмейстерской части, был основателем и первым редактором «Военного Журнала» и в кругу военных пользовался общим и справедливо заслуженным уважением. Но едва-ли не лучшим доказательством успехов юного Общества было умножение числа слушателей, явившихся на второй год уже в числе тридцати человек, не взирая на условие приема, отличавшиеся большою строгостию для вновь поступающих.

Московское Общество математиков было зародышем Московского Учебного Заведения для коллонновожатых и имело связь с производившимся в то время преобразованием квартирмейстерской части (нынешнего генерального штаба). Князь П.М. Волконский, назначенный в мае 1810 года управляющим квартирмейстерскою частию, прилагал особое попечение о лучшем устройстве этой части и привлечении на службу в нее хорошо подготовленных и образованных офицеров и всеми средствами поощрил поступление в колонновожатые молодых людей обладавших основательными сведениями в математических науках.

Для ознакомления же их с военными науками и усовершенствования в математике установлено было для них преподавание лекций в штабе некоторыми из старших офицеров. Основанное между тем в Москве Общество Математиков клонилось в той же цели, и потому князь Волконский, приняв звание почетного члена Общества Математиков, принял это Общество под свое покровительство. Познакомившись ближе с Н.М. Муравьевым, он увидел в нем полезного сотрудника, который частными средствами содействовал усилиям его возвысить и усовершенствовать одну из важнейших отраслей военной службы. С того времени он постоянно возбуждал и поощрял учебную деятельность М.Н. Муравьева.

Приближение отечественной войны положило конец мирным занятиям Общества Математиков. Главный деятель и двигатель Общества М.Н. Муравьев отправился в Петербург и в декабре месяце поступил на службу колонновожатым. Вскоре после того и сам президент Общества, вызванный в Нижний Новгород для формирования ополчения, также должен был оставить Москву. За ним большинство молодежи, давно уже порывавшейся в действующую армию, тотчас поступило на службу в колонновожатые; остальные, более нетерпеливые, еще прежде определились в разные полки. Таким образом скромные аудиторы на Большой Дмитровке совершенно опустели. И слушатели и наставники обратились к математике совсем иного рода, к разрешению задач той головоломной механики, которая губить лучший цвет человечества, начиная с первой страницы Книга Бытия и до настоящей минуты.

Мы сочли нужным пойти в некоторые подробности о Московском Обществе Математиков, и собрать, насколько то было нам доступно, в сохранившихся в разных архивах, а также в изданиях частных лиц, свидетельства о полезной, хотя и кратковременной его деятельности.

Поводом к этому послужило между прочим и то обстоятельство, что самое существование Общества Математиков было подвергнуто одно время сомнению. Покойный С.П. Шевырев в своей прекрасной «Истории Императорского Московского Университета» говорит: что многие молодые ученые готовы были принять участие в этом Обществе, что попечитель много содействовал ему и ходатайствовал об утверждении, но что «дело не состоялось, потому что главный двигатель его не принадлежал к университету и устремил в иную сторону свои полезные действия».

Нет никакого сомнения, что к этому выводу был приведен почтенный профессор отсутствием в делах университета переписки об учреждении Общества Математиков, которая, по всем вероятиям, вместе с другими делами университетского архива, была истреблена пожаром 1812 года.

К концу 1810 года, должно отнести составление Михаилом Николаевичем устава Московского Общества Математиков - обстоятельство весьма интересное и по своим последствиям и как первый опыт его общественной деятельности...

Устав общества математиков

Общество Математиков, будучи убеждено в необходимом содействии математических наук познанию во многих частях споспешествующих государственному благу, при том возбуждаемое истинною и чистейшею любовию к отечеству, поставило себе непреложным правилом всемирно стараться о распространении познания математических наук между своими соотечественниками, на что предстоят три главные средства: преподавание, сочинения и переводы; почему из совокупления всех трех составилась вся цель сего Общества; но как из прикладных частей математики вообще самые полезные суть: механика и военное искусство: то наипаче на них Общество обратило свое внимание, и устремило все труды к приуготовлению молодых людей особенно в военную службу.

Здесь новое предложение явилось на paзрешение: при множестве частных учебных заведений, в Москве существующих, может ли Общество надеяться найти желающих пользоваться его преподаванием? Сие затруднение разрешилось следующим: так как военные науки едва ли в котором из сих заведений преподаются: ибо для этой важной части познаний очень мало в Москве учителей: то Общество имеет в числе своих сочленов такового, который не только теоретически может сию часть преподавать, - также и снятие планов, а при том снабжен он и книгами и инструментами к тому нужными.

Сей класс Общества может принести очевидную пользу, будучи сопровождаем лекциями разных частей математики, а именно: арифметики с алгеброю. геометрию с тригонометрией плоской и сферической, геометрии начертательной, геометрии аналитической, механики твердых и жидких тел, дифференциального и интегрального исчисления, преподаваемым и от членов Общества так, что всякой желающий пользоваться лекциями, может избирать к слушанию те части математики, которые соответственны его познаниям и предназначению.

Таковое co6paниe курсов, представляя учащимся большие выгоды, споспешествует к скорейшему усовершенствованию прилежных, особливо приобретших уже хотя некоторые понятия в какой либо части математики: а таковых очень много. Они могут, повторяя на лекциях сии неокончанные ими науки, в тоже время следовать курсу в неизвестной еще им части; а чрез то ускорить окончание своего учения: да и самые те, которые в математических науках никаких еще сведений не имеют, найдут в Обществе все средства к своему в них образованию. Ко всему вышесказанному присовокупить должно и то, что Общество, не имея в виду ни какой корысти, единогласно положило преподавать все вышесказанные лекции без всякой платы; почему и постановило правилами себе нижеследующие статьи:

Глава I. О предметах упражнения.

Отделение 1. Преподавание.

1) Будут преподаваться из чистой математики арифметика вместе с алгеброй, геометрия с тригонометрией плоской и сферической, геометрия начертательная, высшая, или аналитическая геометрия, дифференциальное и интегральное исчисление: из смешанной: механика твердых и жидких тел, тактика во всем ее пространстве, фортификация долговременная и полевая, разбивание оной на земле, теория и практика снимания планов менсулом, астролябиею и на глазомер, также и нивелирование.

2) Ежели со временем Общество будет иметь большее число членов, чрез что получит возможность преподавать физику, физическую и математическую географию, артиллерию и гражданскую архитектуру, то и сии науки войдут в число упражнений Общества.

Отделение 2. О сочинениях и переводах.

3) Сочинения и переводы полезных математических книг как по чистой так и но прикладной математике входит в число упражнений членов. Роды этих упражнений назначаются обществом.

Глава II. О составе общества и общих правилах в нем соблюдаемых.

Отделение 1. Состав общества.

4) Общество состоит из почетных и ординарных членов, из коих избирается президент: а из числа только ординарных, директор, секретарь и лекторы. Также входят в состав Общества под названием сотрудников те из учащихся, которые окажут особые успехи в преподаваемых в обществе науках; также к обществу причисляется и письмоводитель oногo, вспомоществующий секретарю к содержанию в порядке письменных дел.

Отделение 2. Общии правила для упражнений общества.

5) Каждую часть преподавания Общество по большинству голосов возлагает на одного из своих членов, смотря на способности оного.

6) Авторы, коим следовать должно в преподаванию, избираются Обществом по большинству голосов. Позволяется однако же лекторам пополнять оные, где сочтут сие нужным.

7) Сочинения или переводы разсматриваются либо всем Обществом, либо назначенными от общества для этого членами. Таковое препоручено может быть сделано и одному из членов.

8) Те статьи сих сочинений или переводов, которые покажутся разсматривающему члену недостаточными, представляются на разсмотрение обществу, которое дает сочинителю или переводчику наставление, как оные исправить, или вовсе отменяет.

Отделение 3. Собрание и экзамены.

9) Общество собирается по приглашению директора сего Общества, с позволения президента, буде он не в отлучке, трактует о предметах, относящихся до преподавания, о представляемых сочленами его сочинениях и переводах, и каждый месяц производить экзамен учащимся.

10) Собрания бывают или частные или общие. Последние отличаются от первых тем, что бывают только два раза в год, и на оные приглашается по воле президента неопределенное число посторонних посетителей; при том экзамены учащимся делаются в их присутствие.

11) Частные собрания бывают по крайней мере один раз в месяц» для частных экзаменов и разсуждений о разных предметах в правилах общества постановленных.

12) Все члены должны быть уведомлены о назначенном дне собрания. Если же который из них не явился, тот не вправе протестовать против сделанного в собрании какого либо постановления: а потому Общество решит окончательно предлежащие ему суждения присутствующими членами.

13) Те из сотрудников, которые на общих экзаменах докажут свои познания в арифметике, алгебре, геометрии элементарной, начертательной и аналитической, в тригонометрии плоской и сферической, в дифференциальном и интегральном исчислениях, и в механике твердых и жидких тел, поступают в ординарные члены.

14) Те из учащихся, которые на общих экзаменах докажут свои познания в арифметике, алгебре, геометрии элементарной и аналитической, в тригонометрии плоской, также в механике твердых тел, поступают в сотрудники Общества.

Отделение 4. Разные общие правила.

15) Общество принимает или отвергает предлагаемых оному новых членов чрез баллотирование.

16) Ежели кто из членов нерадив будет в исполнении своих противу Общества обязанностей: то такового, по предложению президента, или по представлению директора, с согласия всех членов, или по большинству голосов, Общество исключает из членов, или буде возложена на него какая нибудь должность, от оной его отменяет и поставляет другого.

17) Журнал заседания Общества в следующее собрание читается и подписывается членами почетными, ординарными и сотрудниками, бывшими тогда в собрании.

18) Дипломы, выдаваемые членам на звания, ими в Обществе занимаемые, подписываются президентом, директором и секретарем.

19) Праздничные дни соблюдаются с положением в учебных заведениях означенным.

Глава III. Обязанности и права членов вообще.

Отделение 1. О почетных членах.

20) Почетные члены присутствуют на собраниях, и имеют голоса наравне с ординарными членами.

21) Общество не вправе требовать от них содействия в трудах своих: но не возбраняется почетному члену принимать в них участие, только сообразуясь с постановлениями Общества.

22) Почетные члены к собранию Общества занимают места пo правую сторону президента.

Отделение 2. Об ординарных членах.

23) Каждый ординарный член должен безотговорочно принимать на себя и исполнять в точности возлагаемую на него Обществом обязанность по предметам преподавания, сочинений или переводов, или по другим должностям Общества, как-то: директора и секретаря.

24) Член, занимающейся преподаванием, принимает в Обществе звание лектора той науки, которую преподает, и сохраняет это звание, пока сим занимается.

25) Каждый ординарный член имеет один голос.

26) Ординарные члены занимают места по левую сторону президента, ниже директора и секретаря.

Отделение 3. О сотрудниках.

27) Сотрудники заседают в Обществе, принимают участие в суждениях, но предварительных голосов не имеют.

28) Они продолжают слушать лекции тех частей наук, которые ими не пройдены, и подлежат экзаменам, пока не вступят в ординарные члены.

29) Сотрудники, по назначению Общества, могут быть занимаемы разными предметами, составляющими упражнения общества.

30) Они в обществе занимают места по левую сторону президента, и ниже ординарных членов.

Глава IV. Обязанности и права должностных членов.

Отделение 1. О президенте.

31) Президент есть глава Общества. К нему директор относится о всем происходящем в Обществе: он имеет один голос, а в случае равенства голосов, принимает второй голос.

32) Президент избирается на неопределенное время.

33) Если что-либо в обществе решится несогласно с мнением президента, то он имеет право словесно или письменно предложить о вторичном разсуждении об этом же предмете; не позже следующего собрания; когда же и при втором разсуждении решат по прежнему, тогда уже президент не имеет права противоречить исполнению этого определения.

34) В случае нерадивого исполнения должности своей директором, президент предлагает Обществу о перемене его.

35) Президент занимает первое место в собрании.

36) Президент может иногда и не присутствовать на частных собраниях, исключая теx, на которых бывают экзамены.

Отделение 2. О директоре.

37) Директор избирается на неопределенное время, из ординарных членов, и непосредственно печется о соблюдении порядка. Во всех учреждениях Общества он имеет один голос.

38) Директор не изъемлется от прочих обязанностей членов, относительно к преподаванию, сочинениям и переводам.

39) Он допускает, или отказывает желающим пользоваться лекциями Общества: отбирает мнения, на какие они курсы ходить намерены, и извещает о том лекторов тех курсов; он ведет список слушателям, с означением времени их вступления в сие звание, и курсы ими слушаемые; он прочитывает им при вступлении правила, обществом для благочинея и успехов постановляемые, и берет с них в выполнении оных подписки. Он же по донесениям лекторов, нестарательных или неспособных может исключать из числа слушателей.

40) Директор обязан присутствовать на всех собраниях и занимать первое место по левую сторону президента; он же обо всем доносит президенту.

41) Директор росписывает часы преподавания по удобности каждого лектора.

42) Если директор заметит нерадение секретаря или которого либо из лекторов, то с позволения президента представляет о сем Обществу.

Отделение 3. О секретаре общества.

43) Секретарь Общества избирается на один год из числа ординарных членов, собирает и храпит у себя дела общества, ведет журнал заседаний, и занимает место подле директора.

44) Каждые полгода, то есть при общих собраниях секретарь представляет записку, заключающую все труды Общества в продолжение истекших шести месяцев.

45) Он непосредственно наблюдает за точным исполнением должности письмоводителя, и ответствует обществу за порядок и сохранение дел общества: в случай же неисправности письмоводителя доносит о том директору.

Отделение 4. О лекторах.

46) Член занимающиеся преподаванием, принимает в Обществе звание лектора той науки, которую преподает, и сохраняет сие звание пока им занимается.

47) Лекторы избираются из ординарных членов на неопределенное время.

48) Каждый из лекторов имеет право давать вопросы как словесные во время лекции, и заставлять кого либо из слушателей повторять уроки прошедшие, так и письменные на дом.

49) Ежемесячно дает отчет Обществу о пройденных им материях в течении целого месяца.

50) Все преподаваемые части чистой математики должны быть оканчиваемы лекторами в течении одного года: а части смешенной математики в два года.

51) Лектор ведет список слушающим его лекции с означением имен, их фамилий и времени вступления.

52) Не допускает в слушатели иначе, как с позволения директора.

53) Ежели кто из слушателей нарушит правила благопристойности, или покажет свое нерадение, то лектор напоминает ему обязанность его. Ежели же и за этим слушатель продолжает уклоняться от постановленных правил, тогда лектор доносит о сем директору.

54) Если же сверх всякого чаяния кто-либо из слушателей учинит важнейшее нарушение благопристойности, то и сам лектор немедленно, и не относясь к директору, имеет право такового выслать из своего класса.

Отделение 6. О письмоводителе общества.

55) Письмоводитель Общества может быть избран из числа сотрудников, и тогда пользуется правами им принадлежащими: если же он вступит в звание письмоводителя из особ обществу посторонних, то присутствует на собрании; сидит ниже сотрудников, но не имеете ни голоса, ни права вступать в суждения, а есть единственно помощник секретаря в отправлении письменных дел.

Глава V. Обязанности слушателей общества.

56) В слушатели допускаются молодые люди, желающие пользоваться лекциями в обществе постановленными.

57) Они объявляют директору лекции, которыми пользоваться намерены, и получают на это от директора позволение, или отказ.

58) Каждый слушатель при вступлении своем на особой для сего приготовленной тетради, в коей означены права на них директора, лектора и обязанности самих слушателей, подписывает согласие свое исполнять в точности вышеизъясненные постановления общества.

59) Всякой слушатель обязан исправно посещать все избранные им лекции, в классе сохранять молчание, уважение к лектору и всякую благопристойность, отвечать на вопросы сделанные ему лектором, без отрицания и со всевозможною рачительностью и вниманием.

60) Исполняя правила благопристойности, тем не менее должны быть прилежны и рачительны, дабы по истечении каждого месяца в частном собрании, а по истечении шести месяцев в общем собрании дать отчет в своих успехах и знании. В противном случае не исполняющий оных исключен будет из числа слушателей.

Подлинный подписал Г. Алексей Разумовский.

13

Поступление Муравьева в свиту Его Величества во квартирмейстерской части. Война 1812 года (по запискам Н.Н. Муравьева). - Курута. - Бенигсен. - Тяжелая рана при Бородине. - Генеральный штаб того времени. - Московское заведение для колонновожатых. - Исторически очерк генерального штаба в России. - Заслуги Mypaвьевых.

Выше уже было упомянуто о поступлении М.Н. Муравьева в декабре 1811 года в колонновожатые. Так как для производства в офицеры обычай требовал oт всех колонновожатых удостоверения в приобретении и основательных познаний в математике, то вероятно с этой целью бывший вице-президент Общества Математиков по желанию отца и быль подвергнут экзамену академиком Гурьевым.

В оригинальном свидетельстве строгого и скупого на похвалы академика изложен следующий довольно любопытный отзыв: чинил испытание поступившему ныне в корпус колонновожатых, дворянину Михаиле Муравьеву, в чистой и прикладной математике; и по испытании оказалось, что он имеет весьма хорошие способности и особенную склонность к сим наукам. Судя по летам его, совсем ожидать было не можно, чтобы познания его, в оных такт далеко простирались, и паче всего то достопримечательно, что ему, юноше еще, известны лучшие по сим предметам писатели, которых сочинения он удобно понимает и разбирает. По сему без сомнения надеяться можно, что со временем, когда достигнет до совершеннолетия, он ознаменует себя отличными успехами.

В звании колонновожатого Муравьев был всего один месяц, и 27 января 1812 года получил первый офицерский чин прапорщика свиты Его Величества по квартирмейстерской части. Из числа произведенных тогда 18 человек в офицеры, Михаил Муравьев был поставлен в списке старшим, а Артамон Муравьев последним.

Вместе с ним были произведены: граф Апраксин, граф Сергей Строганов, Лукаш, Глазов, оба Мейендорфа, Даненберг, Фаленберг, Цветков, Дитмар, Рамбург и др. - Кроме вышеприведенного испытания академика Гурьева, Муравьев был подвергнут еще другому в главном штабе и оказался сведущее своих экзаменаторов. На другой день после производства в офицеры, Муравьева назначили дежурным смотрителем над колонновожатыми и преподавателем математики вместо старшего его брата Николая. Вскоре после этого он был назначен по распоряжение князя Волконского экзаменатором при главном штабе. Бывший тогда председателем департамента дел военных в государственном совете граф А.А. Аракчеев, имея в виду необыкновенную молодость Муравьева, усомнился в способности его экзаменовать других и назвал при этом Муравьева ребенком.

Когда же князь Волконский продолжал отстаивать сделанное им назначение и предложил графу лично удостовериться в экзаменаторских способностях молодого офицера, то граф Аракчеев сам явился на экзамен, внимательно следил за каждым словом Муравьева и сделал ему несколько вопросов, на которые тот отвечал весьма удовлетворительно. Князь Волконский, заметив, что молодой экзаменатор, произвел благоприятное впечатление на графа, наконец спросил его: как же вы теперь изволите полагать, может он исполнять обязанность экзаменатора, или же еще молод? - Граф Аракчеев, вообще нелюбивший отказываться от своих мнений, на этот раз ответил: может и очень может; что же касается до его молодости, то, с Божиею помощью, недостаток этот с годами совершенно исправится.

Учебные занятия Муравьева вскоре однакож должны были прекратиться. На западной границе России наполеоновские полчища собирались грозными тучами. Ни для кого не было сомнения, что приближается борьба, долженствовавшая решить участь нашего отечества и с тем вместе судьбу Европы, давно уже пресмыкавшейся у пят венчанного полководца. Во всех управлениях военного ведомства всю зиму кипела у нас сильная деятельность. - Наконец в конце марта военный министр Барклай де-Толли выехал в Вильну для принятия начальства над 1-ю западною apмиею. Лица, принадлежавшие к штабу его, выехали из Петербурга еще прежде. В начале апреля отправился туда же и молодой Муравьев, в числе прочих прикомандированных к штабу армии.

В Вильне в продолжение полутора месяца он оставался почти без дела, и только 1 июня когда состоялось распределение офицеров квартирмейстерской части по корпусам и дивизиям, он, вместе с братьями своими Александром и Николаем, получили назначение состоять при штабе 5-го гвардейского корпуса, бывшего в то время под начальством цесаревича Константина Павловича. Муравьев отправился к месту нового своего служения в г. Свенцяны, грязный жидовский городок в 76 верстах от Вильны.

Когда, с открытием военных действий, войска 1-й армии, уступая натиску превосходного числом неприятеля, отступили к этому городу, находившемуся в центре расположения всей армии, то 5-й корпус, а за ним и остальные направились в лагерь под Дриссою.

«По приходе к Смоленску, - говорит в своих неизданных записках Н.Н. Муравьев, - мы стали лагерем в двух верстах от города. Квартира великого князя была на мызе: так как мне и брату не было никаких занятий, то мы отправились на несколько времени посетить знакомых. Брат Михайло отправился в семеновский полк, где его любили, а я - в кавалергардский, к Лунину, и мы таким образом провели дня три. Александр находился при генерале Лаврове, командовавшем тогда гвардейскою пехотою.

Служба наша не была видная, но трудовая, ибо почти не проходило ни одной ночи, в которую бы нас куда-нибудь не посылали. Мы обносились платьем и обувью и не имели достаточно денег, чтобы заново обшиться; завелись насекомые; наши лошади потощали от безпрерывной езды и от недостатка в корме. Михайло начал слабеть в силах своих, но поудержался в здоровье до Бородинского сражения, где он, как сам потом мне говорил: к счастью был ранен, не будучи в состоянии болеe выдержать усталости и нужды.

У меня открылась цынготная болезнь. Все приказания и распоряжения по войскам гвардейского корпуса передаваемы были от его высочества чрез состоявшего при его особе и исправлявшего должность обер-квартирмейстера, гвардейского корпуса полковника Куруту, и потому офицеры гвардейского генерального штаба находились в его владении». Нижеследующие подробности, извлеченные из упомянутых записок Н.Н. Муравьева, могут дать некоторое понятие как о нравственных свойствах этой личности, игравшей в свое время весьма значительную роль, так и вообще о службе офицеров генерального штаба в эпоху отечественной войны.

«Курута мало безпокоился о нашем положении – говорит Муравьев - а только быль ласков и с приветствиями безпрестанно посылал нас по разным поручениям. Брат Михайло сказывал мне, что, возвратясь однажды очень поздно на ночлег, и чувствуя лихорадку, он залез в шалаш, построенный для Куруты, пока тот где-то ужинал. Шел сильный дождь, и брат, продрогший от озноба, уснул. Курута вскоре пришел и, разбудив его, стал выговаривать ему, что он забылся и не должен был в его шалаше ложиться. Брат молчал; когда же Дмитрий Дмитриевич перестал говорить, то Михайло лег больной на дожде.

Тогда Куруте сделалось совестно; он призвал брата и сказал ему: вы дурно сделали, что вошли в мой шалаш, а я еще хуже, что вас выгнал - и затем лег себе спокойно, не пригласив к себе брата, который охотнее бы согласился умереть на дожде, чем проситься под крышу к человеку, который счел бы cиe за величайшую милость, и потому, он не жалуясь на болезнь, провел ночь на дожде. Брат Михайло обладал необыкновенною твердостью духа, которая являлась у него еще в ребячестве.

Часто случалось, что Константин Павлович, видя нас ночующими на дворе у огня и в полной одежде, т.е. в прожженных толстых шинелях и худых сапогах, называл нас в шутку тептерями, но мы не переставали исправлять должность слуги и убирать своих лошадей, потому что никого не имели для прислуги. Впрочем данная нам кличка тептер не сопрягалась с понятием о неблагонадежных офицерах; напротив того, мы постоянно слышали похвалы от своего начальника, и службу нашу всегда одобряли».

По прибытии к армии князя Кутузова, старший брат Михаила Николаевича, Александр, был командирован в appиepгард в распоряжение генерала Коновницына; второй же, Николай, был переведен в новую главную квартиру под команду генерала Вистицкого. Сам же Михаил Николаевич, при дальнейшем отступлении к Можайску, постоянно следовал с гвардейским корпусом до 21-го августа, когда главная квартира подошла к Колоцкому монастырю. Здесь Муравьев получил приказание явиться к вновь назначенному начальником главного штаба западных армий графу Беннигсену и состоять при нем для исполнения поручений.

Граф Леонтий Леонтьевич Бенниигсен (род. 1745 г. в Брауншвейге, умер в Ганновере 1826 г.), бывший виленским генерал-губернатором и главнокомандующим apмиею во время прусской войны 1806-1807 г., жил по заключении тильзитского мира в Закрете, прекрасном своем имении в 3 верстах от Вильны. Обладая несомненными военными талантами, решимостью и холодным расчетливым умом, Беннигсен с тем вместе был надменен, неблагодарен и склонен к проискам. - Высокий и стройный, он, по словам Д. Давыдова, возвышался над полками как знамя, но сердце солдат к нему не лежало; они как-то немо к нему относились, боялись его, но не любили.

Назначение главнокомандующим apмиею Барклая де-Толли, еще весьма недавно служившего под его начальством, не давало ему покоя. Находясь при главной армии со времени выступления ее из Вильны, Беннигсен был свидетелем постоянно возраставшего недоверия войск к новому своему предводителю. Солдаты и офицеры не могли равнодушно видеть уныния и слез православного народа, оставляемого на жертву шляхты, жидов и французов - трех адских бичей, под которыми должна была терзаться несчастная страна. Не только офицеры, но и генералы явно осуждали распоряжения своего главного военачальника, не стесняясь даже присутствием нижних чинов. Неудовольствие в войсках, невидевших конца своему отступлению, увеличивалось с каждым переходом и, наконец, с сдачею Смоленска - этого древнего русского достояния, достигло крайних пределов. Объезжая под Смоленском войска, главнокомандующий мог собственными ушами слышать ропот против себя своих подчиненных.

Между высшими чинами армии в то же время брошена была анархическая мысль об избрании иного главнокомандующего из числа двух старейших полководцем, находившихся при армии. Полководцы эти были: Багратион и Беннигсен. Трудно решить теперь, в чьем уме могла зародиться подобная мысль: в голове ли английского коммисара Роберта Вильсона, следовавшего при главной квартире, или же у честолюбивого ганноверца Беннигсена; но можно с достоверностью полагать, что никогда чистая душа Багратиона не была источником себялюбивых замыслов или безначалия, разбивающего в дребезги повиновение младшего к старшему - основной догмат не только войска, но и всякого благоустроенного общества.

Как бы то ни было, но Барклай был вынужден просить Беннигсена удалиться из армии. Новый главнокомандующий, князь Кутузов, назначил его, как уже было упомянуто, своим начальником главного штаба. Надо полагать, что дарования Беннигсена действительно были необыкновенны, если принять в соображение, что он до конца своей службы не знал языка, которым говорила русская армия, и что все бумаги переводились для него на французский язык. Можно посудить, какова же должна быть армия, которая и при непонимавшем ее предводителе могла отражать с успехом удары, наносимые ей первым полководцем в мире.

Положение офицеров квартирмейстерской части, состоявших при Беннигсене, по временам было весьма тягостно: кроме исполнения других обязанностей, они иногда должны были просиживать ночи за переводами с русского на французский язык важнейших бумаг и печатных распоряжений, указов и манифестов. Таким образом в самый разгар сражения при Шевардине, почти под выстрелами неприятеля, Муравьеву довелось заниматься упражнениями в переводах для своего начальника. Но при Беннигсене Муравьев состоял весьма недолгое время. В день Бородинского сражения, находясь на батарее Раевского, в нескольких шагах от Беннигсена, Муравьев был ранен ядром в левую ляжку. Снаряд вырвал часть мускулов, но по счастью не задел самой берцовой кости. Повалившись вместе с убитою лошадью, Муравьев в безпамятстве распростерся на земле.

Было уже около 11 часов. В это время прискакал с левого фланга в село Горки с каким-то донесением к главнокомандующему адъютант Беннигсена поручик л.гв. семеновского полка кн. Голицын. Бурка его была в крови. Обратившись в стоявшим тут же двум братьям Муравьевым, Александру и Николаю Николаевичам, он им сказал: это кровь брата вашего Михаила. - К этому Голицын присовокупил, что стоя с ним рядом, он видел, как его сбило ядром с лошади, но что затем не знает, остался ли он в живых или нет.

В записках своих Н.Н. Муравьев говорит: «не выражу того чувства, которое поразило нас при сем ужасном зрелище и вести. Мы поскакали с Александром на левый фланг по разным дорогам, и я скоро потерял его из вида. Встревоженный участью брата, который представлялся мне стонающим среди убитых, я мало обращал внимания на ядра, которые летали как пули, осматривал груды мертвых и раненых, спрашивал всех, но не нашел брата и ничего не мог о нем узнать. Подвигавшаяся в это время к нашим линиям громады французской конницы и завязавшийся рукопашный бой побудили меня приостановится…

Участь брата Михаила тревожила меня. Если его не успели вынести с поля сражения до этой схватки, то наверное не мог он уже быть в живых; если же успели, то его надобно было искать в Татарках. Следуя за ранеными, я спустился в лощину, по коей они тянулись вереницею и куда попадали только неприятельские гранаты, добивавшие их осколками своих взрывов. По всей лощине стояли лужи крови, среди которых многие из раненых умирали в судорожных страданиях. В таком же положении находилось множество изувеченных лошадей, боровшихся со смертью. Картина ужасная! Стон и вопль смешивался со свистом ядер и гранат!

Выехав на большую дорогу, я поворотил вправо к Татаркам; но никто о брате ничего не знал; люди наши однако говорили, будто видели его сидевшим саженях в 30-ти от большой дороги. Александр возвратился с левого фланга и также не нашел брата. И так мы полагали Михайлу в числе того множества раненых, которых члены были разметаны ядрами, или раздавлены артиллериею...Но в надежде еще найти его, Александр, на всякой случай, выпросил у Вистицкого позволение, ехать в Москву, чтобы искать брата по дороге между множеством раненых, которых везли на подводах. Так как мы во всем терпели большой недостаток, то условились с Александром, чтобы мне отпроситься в село Осташово, взять оттуда несколько лошадей, продовольствие и, если бы оказалось возможным, денег.

Село cиe лежит в 35-ти верстах от Бородина и 41 от Можайска. - Вистицкий отпустил меня 27 августа ввечеру. И отправился один верхом рысью, но отьехав верст 8, встретил казачий пост, которым меня не пустил далее, говоря, что имеют строгое приказание никого не пропускать по этой дороге, потому что неприятель ее уже занял. Это было справедливо, ибо тут же приведены были пленные французы разъездом казаков, от которых я узнал, что они взяли пленных в селе Бражникове, отстоящем от нашей деревни на одну версту. И так ночью я возвратился назад…

В Осташово заходило человек 60 французских мародеров, которые побили стекла в доме, сорвали с билиарда сукно и поколотили управителя; но более ничего не могли сделать, потому что собравшиеся крестьяне часть их выгнали, а другую убили. Рано по утру, 28 числа, мы снова отправились отыскивать брата Михайлу. Медленно ехали среди множества раненных и всех распрашивали, описывая им приметы брата, но ничего не узнали. Наконец подпоручик Хомутов, ехавший мимо, сказал нам, что 27 числа он видел брата Михайлу жестоко раненого на телеге, которую вез московский ратник, и что брат поручил ему известить нас о себе. Равнодушие товарища Хомутова, не известившего нас о том накануне, заслуживает всякого порицания и он не миновал наших упреков.

Мы продолжали путь свой и розыскания - проезжая через селения; один из нас заходил во все избы по правой стороне улицы, а другой по левой. Но в этот день мы его не нашли. Я остался ночевать в главной квартире, Александр же поехал далее. 29 числа я отправился в Москву. В горестном положении увидел я столицу... Я прискакал в свой дом, полагая найти там отца и братьев. Старший кучер, испуганный, подбежал ко мне и не узнав меня, принял лошадь. Я с шумом вбежал в комнаты, но Александр, встретив меня, остановил: тише, тише - сказал он - Михайло умирает; у него антонов огонь показался и теперь ему делают операцию. - 

Осторожно войдя в батюшкин кабинет, я увидел брата Михайлу, лежащего на спине; доктор Лемер (Lemaire) вырезывал ему снова рану и пускал из нее кровь. Михайло, узнав меня, кивнул головой и во все время мучительной операции лицо его не изменялось. Приятель его Петр Александрович Пусторослев тут же находился. Дом уже был почти совсем пуст. Князь Урусов выехал с батюшкой в Нижний-Новгород, куда все московское дворянство укрылось. В доме осталось только несколько старых слуг наших и те вещи, которых за скоростью не успели вывести. Я вышел из комнаты раненого. Лемер окончив операцию, подал нам некоторую надежду на выздоровление брата, впрочем очень малую. Ввечеру Александр разсказал мне случившееся с Михайлом, по его собственным словам».

«Во время Бородинского сраженья Михайло находился при начальнике главного штаба, генерале Беннигсене на Раевского батарее в самом сильном огне. Неприятельское ядро ударило лошадь его в грудь и, пронизав ее на сквозь, задело брата по левой ляжке так, что сорвало все мясо с повреждением мышиц и оголило кость. Судя по обширности раны, ядро казалось было двенадцати-фунтовое. Брату был 16-й год от роду.

Михайлу отнесли сажени на две в сторону, где он неизвестно сколько времени пролежал в безпамятстве. Он не помнил, как ударило его ядром, но пришедши в память, увидел себя лежащим среди убитых. Не подозревая себя раненым, он сначала не мог сообразить, что случилось с ним и с его лошадью, лежавшею в нескольких шагах от него. Михайло хотел было встать, но едва приподнялся, как узнал и почувствовал тогда сильную боль, у видел свою рану, кровь и разлетавшуюся в дребезги шпагу свою. Хотя он был очень слаб, но имел еще довольно силы, чтобы несколько приподняться и просить подле него стоявшего Беннигсена, чтобы его вынесли с поля сражения.

Беннигсен приказал вынести раненого, что было исполнено четырьмя рядовыми, положившими его на свои шинели. Когда же они вынесли его из огня, то положили па землю. Брат дал им последний червонец и просил их не оставлять его, но трое из них ушли, оставя свои ружья, а четвертый, отыскав подводу без лошади, взвалил его на телегу, сам взявшись за оглобли, вывез ее на большую дорогу и также ушел, оставя ружье свое на телеге. Михайло просил мимо ехавшего лекаря, чтобы он его перевязал, но лекарь сначала не обращал на него внимания: когда же брат сказал ему, что он адъютант Беннигсена, то лекарь взял тряпку и завязал ему ногу просто узлом.

В это время подошел к брату какой-то раненый гренадерский поручик - несколько хмельной, и сев ему на ногу, стал разсказывать о подвигах своего полка. Михайло просил его отслониться, но поручик ничего слышать не хотел, уверяя, что он такое же право имеет на телегу. Такое положение на большой дороге было очень неприятно. Мимо брата провезли другую телегу с ранеными солдатами. Кто-то из сострадания привязал оглобли братниной телеги к первой и она потащилась потихоньку в Можайск. Брат был так слаб, что его провезли мимо людей наших и он не имел силы сказать, чтобы остановили его телегу.

Таким образом он был привезен в Можайск, где опять с телеги положили его на землю и бросили одного среди умирающих. Сколько раз ожидал он быть задавленным артиллериею или повозками. Ввечеру московский ратник перенес его в избу и, подложив ему пук соломы в изголовье, также ушел. Тут уверился Михайло, что смерть его неизбежна; он не мог двигаться и пролежал таким образом всю ночь один. В избу его заглядывали многие, но видя раненого, уходили и запирали двери, дабы не слышать просьбы о помощи. Участь многих раненых!

«Нечаянным образом зашел в эту избу лейб-гвардии казачьего полка урядник Андриянов, который служил при штабе великого князя. Он узнал брата и принес несколько яиц в смятку, которыми Михайло и утолил свои голод. При уходе Андриянова, брат его просил написать мелом на воротах: «Муравьев 5-й». Ночь была холодная; платье же на нем было изорвано ядром. 27-го поутру войска наши уже отступали чрез Можайск и надежды к спасению, казалось, никакой более не оставалось, как неожиданный случай вывел брата из сего положения. Когда до Бородинского сражения Александр состоял в appиepгapде, при Коновницыне, товарищем при нем находился квартирмейстерской части подпоручик Юнг, который перед сражением заболел и уехал в Можайск.

Увидя надпись на воротах, он вошел в избу и увидел Михайлу, которого он прежде не знал; не менее того долг сослуживца вызывал его на помощь. Юнг отыскал подводу с проводником и положив брата на телегу, отправил ее в Москву. По счастью случилось, что подводчик был из деревни Лукина, князя Урусова. Крестьянин приложил все старание свое, чтобы облегчить положение знакомого ему барина и довез его до 30-й версты, недоезжая Москвы. Михайло просил везде надписывать его имя на избах, в которых он останавливался, дабы мы могли его найти. Александр и нашел его по этим надписям. Он тотчас поехал в Москву, достал там коляску, которую привез к Михаиле и уложив его, продолжал путь. Приехав в Москву, он послал известить Пусторослева, который и пригласил известного оператора Лемера. Но когда сняли с ноги повязку, то увидали что антонов огонь уже показался. Я приехал в Москву в то самое время, как рану снова разтравляли».

«Спустя несколько лет пocле того, Михайло приезжал в отпуск к отцу в деревню и отыскивал лукинского крестьянина, чтобы его наградить; но его в деревне не было. Он с того времени не возвращался и никакого слуха о нем не было. Вероятно, что он погиб во время войны в числе многих ратников, не возвращавшихся в дома свои. Я слышал от Михайлы, что в минуту, когда он лежа на поле сражения, опомнился среди мертвых, то утешался мыслью о приобретенном праве оставить армию, размышляя, что если ему суждено умереть от раны, то и смерть сия предпочтительнее того, что он мог ожидать от усталости и изнеможения, ибо он давно уже перемогался. Труды его и переносимые нужды становились свыше сил. Если ему предстояло выздоровление, то он, все-таки предпочитал страдания от раны тем, которые он должен был переносить па службе. Посему можно судить о тогдашнем положении пашем. Мы с Александром были постарее Михаилы и от того могли лучше переносить усталость и труды, но истощилось и наше терпение!

Денег у нас между тем не было ни гроша, а надобно было отправить раненого брата в Нижний Новгород, к отцу: надобно было ему в дорогу достать лекаря и снабдить кое-каким продовольствием. Я поехал к бывшему тогда в Москве полицмейстеру Александру Александровичу Волкову, двоюродному брату отца. У него во всех комнатах лежали знакомые ему раненые гвардейские офицеры, за которыми он ухаживал. На просьбу в займы денег, он вынул бумажник и дал мне счесть, сколько у него их осталось. Я нашел 120 рублей и он мне отдал половину их. С шестидесятью рублями я возвратился домой. Александр с своей стороны также достал несколько денег, и мы отдали их Михайле».

«Заложив оставшуюся в сарае коляску парою, мы отправили на ней раненого. За ним же ехала телега с поклажей, а за телегою шли оставшиеся дворовые люди, старики, бабы и ребятишки. Пусторослев также отправлялся в Нижний Новгород; он поехал вместе с братом и с ними известный врач того времени, Мудров, который полюбил брата, лечил и спас во второй раз от смерти. Александр проводил обоз сей верст 20 за Москву, и там простился с Михайлом, не надеясь когда либо с ним опять свидеться, потому что когда сняли перевязку, то нашли, что антонов огонь вновь открылся. С тех пор, о брате я ничего не слышал до времени обратного занятия нами Вильны».

Под родительским кровом и при попечениях М.Я. Мудрова, Муравьев скоро стал поправляться. Находясь тогда в Нижнем Новгороде, Муравьев получил известие о пожаловании ему за раны, полученные при Бородине, орден Св. Владимира 4-й ст. с бантом, - награду в то время весьма важную, даже и не для шестнадцатилетнего прапорщика. В начале следующего 1813 года, как только рана закрылась, он отправился к войскам, находившимся тогда за границей, и состоял при начальнике главного штаба. В августе участвовал в трехдневном сражении при Дрездене и в конце сентября командирован был в Петербург. Здесь он оставался до начала мал 1811 года, когда был отправлен с поручением на Кавказ.

В половине февраля 1815 года снова был командирован на Кавказ, и также по особенному поручению. Об этих командировках мы ничего не можем сообщить, так как в делах генерального штаба не сохранилось о том никаких сведений. Можно однакож думать, что сделанное Муравьеву поручение было исполнено удовлетворительно, потому что тотчас по возвращение из первой командировки на Кавказ он был переведен в гвардейский генеральный штаб подпоручиком со старшинством с 16 августа 1813 года. Из частных же сообщений, относящихся к этому периоду времени, известно только, что Муравьев находился в продолжении нескольких педель в Пятигорске для пользования своей раненой ноги тамошними минеральными источниками и что он приобрел тут себе множество друзей своим прямодушием н неистощимым остроумием.

В числе лиц, вспоминавшись потом с удовольствием о знакомстве с ним на водах, был некто Иероним Стрельбицкий, помещик Слонимского уезда, сосланный на жительство в Пятигорск за поступление в войска, формированные в Слониме генералом Конопкой для французской армии.

В Петербурге Муравьев жил в 1815 г. в Грязной улице, в доме Крестовского, вместе с братом своим Николаем, двумя Колошиными и Бурцовым, сослуживцами своими но генеральному штабу. Отец давал ему, как и другим братьям, по 60 руб. ассигнациями в год, - пособие чрезвычайно умеренное, заставлявшее его, как он говорил, скитаться по перифериям столицы. Живя в пятером артелью, они имели общий стол. Едва ли нужно добавлять, что обед молодых офицеров не отличатся лукулловскою изысканностью. По возвращении из похода Муравьев вместе с братом своим Николаем расположились на жительстве в деревянном одноэтажном доме гоф-фурьера Сергея Захаровича Крылова, существующем и поныне в переулке, разделяющем Аракчеевские казармы. Старший брат, Александр Николаевич, жил особо в Офицерской улице, во втором доме от Вознесенского проспекта.

Служба в гвардейском генеральном штабе оставляла Муравьеву очень много досужего времени, особливо зимой. К этому времени, кажется, следует отнести первый его ученый труд, написанный под влиянием впечатлений, вынесенных им с Кавказской линии. В то время еще не существовало хотя сколько нибудь удовлетворительной карты Кавказа. Неимение достаточная числа хороших геодезистов, знакомых с употреблением барометра при определены высот, составляло главнейшее препятствие к производству на Кавказе правильной и точной съемки. Для устранения этого недостатка, Муравьев все свои досуги в 1816 и 1817 годах посвящал составлению руководства, названного им: Измерение высот посредством барометрических наблюдений. Это руководство, оставшееся в рукописи, по всем вероятиям, предназначалось им для преподавания в московском учебном заведении для колонновожатых.

Никогда не быв большим охотником до театров, концертов и прочих развлечений, которыми изобилует столица, он большую часть времени проводил в чтении или за любимыми своими математическими выкладками. Подобная уединенная жизнь и выбор занятий, вызывавших на размышление, весьма естественно должны были породить в душе его ряд убеждений, независимых от окружавшей его среды. Брошенный в водоворот жизни несовершеннолетним еще юношей, он очень рано приобрел привычку, обходиться без посторонней помощи и с тем вместе навык руководить действиями других, хотя не на широком поприще преподавателя аналитической геометрии, но все-таки, поприще весьма удовлетворительным для самолюбия пятнадцатилетнего юноши. С производством же в офицеры порученная ему обязанность экзаменатора при главном штабе, конечно, вовсе не удовлетворяла ни снедавшей его жажды к деятельности, ни его честолюбия.

Старинное государственное правило: si vis pacem para bellum казалось было тогда забыто: из офицеров генерального штаба не подготовлялись для будущих армий предводители и администраторы; они уже не изучали театры войн в политическом, экономическом и других отношениях. Утрачивая свою специальность, они исполняли при войсках роль жалонерных офицеров, и часть их, находившаяся при польской армии, получила малиновый прибор. Из дел того времени видно, что чрез генеральный штаб выписывались для придворных дам варшавские башмаки. Вообще круг обязанностей офицеров квартирмейстерской части с окончанием войны принял одностороннее техническое направление военных топографов и ограничевался составлением маршрутов, расквартированием войск и съемками. Самая служба в генеральном штабе не взирая на мощное покровительство князя Волконского, не представляла особой заманчивости: вся карьера заканчивалась чином полковника и только немногие поднимались выше. Поэтому Муравьев был недоволен своим служебным положением и в ожидании лучшего, сидел у моря и ожидал погоды

По окончанию войны с французами, отец Михаила Николаевича вышел в отставку и поселился в Москве, с тем, чтобы посвятить все досуги свои хозяйству и устройству своих имений. Но эта решимость продолжалась однако же очень не долго. Вскоре Николай Николаевич занялся по прежнему образованием молодых людей, готовивших себя к военному поприщу. Не взирая на очевидные невыгоды для хозяйства, Николай Николаевич возобновил у себя чтение лекций, вследствие настоятельных просьб своего сына, побуждаемого, как кажется, честолюбивым желанием, сделаться со временем преемником своего отца и вместо Общества для чтения математических лекций создать другое, в более обширных размерах, постоянное правительственное учреждение для образования офицеров генерального штаба.

Очень может быть также, что Муравьев, опасаясь склонности своего отца к дорогим и опасным агрономическим опытам, думал направить деятельность отца к занятиям более определенным, совершенно знакомым и не столь разорительным. Во всяком случае, какое бы ни было тайное побуждение к открытию этих лекций и, наконец, кому бы ни принадлежала эта благая мысль, отцу или сыну, но лекции были открыты в самом начале 1815 года, в том же доме на Большой Дмитровке, в том же самом размере и на тех же самых основаниях, как они читались до 1812 года в Обществе Математиков, возникшем, как мы уже видели, по мысли молодого Муравьева. Не взирая на свое краткое существование, прежнее Общество Математиков принесло уже хорошиeплоды.

Вышедшие из него молодые люди поступили в 1812 году на службу в армию и вообще все оказались отличными офицерами. В продолжение отечественной воины они были распределены по различным корпусам и частям армии и назначены к исправлению обязанностей офицеров квартирмейстерской части; - в следующем 1813 году уже все они были переведены в квартирмейстерскую часть, а в 1814 г. некоторые из них и в гвардейский генеральный штаб. Знаниями своими и отличным исполнением обязанностей, они обратили общее внимание как на себя, так и на Н.Н. Муравьева, давшего им в столь короткое время такое отличное для квартирмейстерской службы образование.

Князь Волконский, имевший возможность в предшествовавшие войны убедиться в способностях офицеров, вышедших из Общества Математиков, предложил Николаю Николаевичу Муравьеву чрез его сына Михаила Николаевича, возобновить чтение лекций, но уже не в виде Общества Математиков, но с целью более определенною и под названием Московского Учебного Заведения для колонновожатых, с тем, что те из молодых людей, его слушателей, которые пожелают служить по квартирмейстерской части, могут немедленно вступить в службу колонновожатыми. Двенадцать человек тотчас же приняли это предложение.

По прежнему, лето было посвящено практическим работам, ознакомлению с геодезическими инструментами и съемке планов. Занятия эта производились в 12 верстах от Москвы, в селе Хорошеве. В сентябре 1815 года Михаил Николаевич Муравьев возвращаясь с Кавказской Линии, где он находился по делам службы, провел несколько дней у своего отца в Осташовском имении. По случаю открывшейся раны, он ходил тогда на костылях. Пребывание его в деревне доставило ему возможность на месте увидеть летние занятия молодых людей, препровождение ими своего свободного времени и, наконец, соответственность всей научной подготовки с будущим служебным поприщем. Наблюдения его оказались не совсем удовлетворительными. Молодые люди, по большей части дети богатых и известных фамилий, освободясь от родительского надзора, не только слабо занимались науками или геодезическими работами, но, пользуясь мягкосердечием и может быть чрезмерною снисходительностью его отца, не мало времени проводили в пирушках, праздности и забавах, выходивших по временам из разряда детских.

Хотя по случаю приезда Михаила Николаевича, колонновожатые сочли нужным приостановить свою разгульную жизнь, но непривычная сдержка не могла долго продолжаться. При первом случае, Михаил Николаевич счел долгом обратить внимание отца на распущенность доверенных ему юношей и неминуемый затем упадок их заведения в общественном мнении и в глазах князя Волконского. Эта беседа с отцом не осталась без добрых последствий. По общему соглашению, были обсуждены необходимые меры для занятий молодежи и лучшего ими управления и с тем вместе составлен план для будущего устройства основанного ими заведения. Муравьев видел, что отец его, уже утомленный летами, несет на себе труд превышающий силы одного человека, и что ему нужен помощник.

Осенью того же года, с началом нового курса, поступили еще 13 человек в колонновожатые. Для преподавания математики были приглашены: профессора московского университета Чумаков и магистр Щенкин, старинные члены Общества Математиков; а преподавание географии и статистики принял на себя ректор университета, трудолюбивый профессор Гейм, издатель известного французско-русского словаря. При этом следует заметить, что эти почтенные московские профессора, получавшие весьма умеренное содержание от университета, приняли на себя преподавание без всякого возмездия - образец безкорыстия, достойный всевозможного подражания, но столь редко уже встречаемый нами! Между тем Михаил Николаевич по возвращении своем в Петербург, отдавая отчет князю Волконскому о поездке своей на Кавказскую Линию, упомянул между прочим, что на обратном пути заезжал к своему отцу и видел там летние занятия колонновожатых.

При возникших по этому случаю расспросах князя, Муравьев между прочим объяснил, что если смотреть на московское заведение для колонновожатых, как на разсадник хорошо образованных офицеров для квартирмейстерской части, то желательно бы было воспитывающихся приучить к их будущему поприщу, ознакомлением с некоторыми военными порядками и требованиями дисциплины; между тем отец его, занятый хозяйственным управлением заведения и в то же время преподаванием нескольких предметов, при всем желании не может иметь достаточного надзора над юношами в неклассное время, несет вообще труды свыше своих сил и нуждается в офицерах, которые бы могли быть его помощниками, как для поддержания дисциплинарного порядка, так и для облегчения его в преподавании военных наук, незнакомых профессорам университета.

Замечания Муравьева, были одобрены князем Волконским и приняты к сведению. Об этом можно судить по сделанным вскоре распоряжениям. Таким образом в конце 1815 года колонновожатые стали обучаться фронтовой службе, для чего командированы были лучшие унтер-офицеры из квартировавшей в Москве дивизии. Одежда слушателей установлена была однообразною и сшита по образцу колонновожатых, состоявших на службе. Из одного донесения Н.Н. Муравьева к князю Волконскому видно, что даже образцы одежды были высылаемы из Петербурга подпоручиком гвардейского генерального штаба Myравьевым 5-м. Молодой экзаменатор находился в безпрестанной переписке с своим родителем, которому сообщал из Петербурга о всех новостях и преобразованиях по военному ведомству.

Между тем число новых слушателей безпрестанно возрастало: в 1816г. поступили колонновожатыми еще 19 человек и на летнее время все отправились с Н.Н. Myравьевым в имение его - село Осташово. В июне Муравьев известил своего отца о приезде в августе месяце в Москву Государя, присовокупляя при том, что с Государем прибудет и кн. Волконский, который вероятно сам пожелает убедиться в успехах колонновожатых, для чего советовал отцу немедленно перебраться в город и не щадить трудов для приготовления команды своей наилучшим образом. При этом сообщил отцу для соображения роспись или программу офицерских экзаменов, объявленную в приказе по квартирмейстерской части 2 марта н. 58.

Князь Волконский одновременно с Государем прибывший в Москву, действительно, для поверки успехов колонновожатых по части наук, назначил им публичное испытание в своем присутствии, на которые были приглашены многие генералы, находившееся тогда в Москве в свите государевой. - В числе посетителей были граф Аракчеев и генерал-адъютант Дибич. - Недовольствуясь предметами, определенными вышеприведенною росписью, многие из колонновожатых весьма удовлетворительно отвечали еще из аналитической геометрии, конических сечений и геодезии.

Последствия этого испытания были очень важны для Московского заведения колонновожатых. В день тезоименитства государя, 30 августа, одиннадцать человек из них были произведены в прапорщики свиты Его Величества по квартирмейстерской части. Тогда же Н.Н. Муравьев, по приглашению, снова вступил в службу генерал-майором свиты Его Величества по квартирмейстерской части. Из числа новопроизведенных офицеров оставлены при нем, для преподавания математики и других наук - прапорщики Вельяминов-Зернов, Хриcтиани и Бахметев и прикомандирован на тот же предмет гвардейского генерального штаба прапорщик Колошин. Этими офицерами были заменены приглашенные для преподавания профессора московского университета. Но едва ли не самым важным назначением было прикомандирование к московскому заведению М.Н. Муравьева, бывшего тогда уже поручиком гвардейского генерального штаба. С его прибытием заведение колонновожатых получило ту внешнюю военную обстановку, которая вызывалась новым направлением заведения.

Первое дело, которым он занялся с особым рвением, было составление подробных программ всем наукам, читавшимся до того колонновожатым без строгой системы, от чего некоторые второстепенные предметы читались слишком обширно и отнимали время от преподавания предметов существенно необходимых. Для устранения такого неудобства составлена была тогда им новая программа наук, отличавшаяся лучшим распределением учебных занятий. По утверждении князем Волконским 17 сентября 1817 г., она была напечатана отдельною книгой под заглавием:

Программа для испытания колонновожатых Московского учебного заведения, под начальством г. генерал-майора Муравьева состоящего. - Предметы преподавания, определенные этой программой, были следующие: I. из математики: 1) арифметика; 2) алгебра, до уравнения 2 степени включительно; 3) геометрия; 4) тригонометрия плоская; 5) тригонометрия сферическая; 6) приложение алгебры к геометрии вообще и аналитическая геометрия со включением конических сечений и 7) начала высшей геодезии. II. из военных наук: 1) фортификация полевая; 2) фортификация долговременная; 3) начальные основания артиллерии, и 4) тактика. Сверх того история русская и всеобщая, география и черчение особенно ситуационных планов.

Из языков, кроме основательного знания русского, требовался при поступлении который нибудь из иностранных: французский или немецкий. - Для усовершенствования же в русском и французском языках занимали воспитанников уже в самом заведении упражнениями в переводах и сочинениями. Все означенные в программе предметы были распределены на четыре класса: четвертый, самый младший, продолжался один месяц. Он считался приуготовительным для вновь поступающих. Из него переходили в третий класс, делившихся на два отделения, из которых второе при начале не существовало, но образовалось по окончании четвертого класса. В нем занимались всего полтора месяца и потом поступали на два с половиною месяца в первое отделение того же класса.

Из третьего класса переходили во второй, в котором оставались не более двух месяцев, и затем переходили в первый класс. Таким образом весь курс оканчивался в течение года, но если кто не выдерживал экзамена в котором либо классе, то оставался в заведении еще на год. Кроме предметов, показанных в выше приведенной программе, излагались еще существовавшие в то время правила для продовольствия, одежды и вооружения нижних чинов. Правила эти составляли краткий и несовершенный курс военного хозяйства.

Впоследствии, при учреждении офицерских классов присовокуплено было преподавание краткой астрономии, теоретической и практической и краткой военной истории. Устройство этих классов было поручено особому комитету, председателем которого назначен был М.Н. Муравьев, а членами П.И. Колошин и В.X. Христиани. - Таким образом курсы были пополнены теми специальными предметами, которые по современным понятиям считались необходимыми для образования ученых офицеров генерального штаба. Не обширное, но основательное знание этих предметов требовалось во всей строгости на экзаменах и главный характер учения состоял в том, чтобы возбудить любовь к наукам и доставить средства заниматься ими потом в продолжение жизни.

Кроме вышеупомянутых программ М.Н. Муравьев составил еще устав для Московского Учебного заведения, которым оно и руководствовалось до конца своего существования. Проект этого устава быль утвержден кн. Волконским 23 октября 1819 года и в том же году появился в печати под названием: Учреждение Учебного заведения для колонновожатых. Так как при делах генерального штаба не сохранилось экземпляра этого устава и он не был включен в Полное Собрание Законов, хотя и носит на себе некоторые признаки высочайшего утверждения, как наприм. право употреблять печать с государственным гербом, то выписываем здесь некоторые правила из сего устава, любопытные как материал для истории нашего генерального штаба. - Заведение имело целью приуготовление российского дворянства к военному званию; особенно же к службе генерального штаба.

Так как все поступающее в заведение должны были иметь по крайней мере 15 лет от роду и оставаться жительствовать в родительских домах; посему нравственное образование, хотя и входит в непременную цель сего учебного заведения, однакож по невозможности, как из вышесказанных причин явствует, всегда за оным блюсти, предоставляется благомыслию родителей, которые конечно обращали особенное внимание на сию важнейшую отрасль воспитания. При всем том Учебное заведение для колонновожатых, занимаясь умственным образованием юношества для военной службы, всевозможное обращает внимание и на нравственное, принимая самые строгие меры для прекращения всяких благородному званию неприличных поступков. - Число учащихся ничем не ограничивается. Те из них, которые желали поступить в генеральный штаб, должны были подать о том прошение и если имели 16 лет от роду, то по испытании принимались в колонновожатые.

Колонновожатым определено от казны по положению квартирмейстерской части жалованье и указный месячный провиант. Число их не должно было превышать 60 человек; желающие же и достойные принятия в службу сверх сего числа могли быть приняты, но не пользовались ни жалованьем, ни провиантом до поступления в комплект. Учащиеся с колонновожатыми, слушая преподавание наук, поступали наравне с ними в равные классы и подчинялись общим порядкам. По сделанном испытании, колонновожатые ежегодно производились в офицеры генерального штаба. Шесть месяцев в году, т.е. с 1 ноября по 1 мая, заведение находилось в Москве; остальные же шесть месяцев для практических занятий проводило вне города.

Зимние месяцы посвящались теоретическим занятиям, а летом к теории присоединялась практика, и колонновожатые вместе с учащимися прикомандировывались к офицерам, составлявшим большую тригонометрическую и топографическую съемку московской губернии; они также занимались разбивкою лагерей и полевых укреплений. Сверх того каждый день и в продолжении целого года, исключая времени, посвящаемого на съемку, колонновожатые и учащиеся, в часы утра, свободные от преподавания наук, занимались черчением и рисованием планов. Учебное заведение для колонновожатых не уклоняясь от цели приуготовлять юношество, попечениям его вверенное, для военной службы, предполагало сверх того ознаменовать свое существование составлением большой тригонометрической съемки московской губернии. Заведение имело печать с изображением государственного герба.

Приведенные выше программа и устав Московского Учебного заведения без сомнения много способствовали внешнему порядку, без которого не могла быть достигнута благая цель самого заведения; но чтобы судить с некоторою основательности о заслугах, оказанных Муравьевыми, отцом и сыном, отечественному просвещению, необходимо выслушать показания бывших воспитанников Московского заведения. Один из них, уже в преклонных летах и которому пришлось, как он сам говорит, испить горькую чашу испытаний, сообщает в своих воспоминаниях весьма любопытные подробности о месте своего воспитания (См. Записки Басаргина в „Русском Архиве" за 1868г. и в первой книжке „Девятнадцатый Век”, изд. П.И. Бартенева).

«В нашем заведении - говорит он - между взрослыми воспитанниками существовала такая связь и такое ycepдие помогать друг другу, что каждый с удовольствием готов был отказываться от самых естественных для молодости удовольствий, чтобы передавать или объяснять товарищу то, что он не хорошо понимал, или когда случайно пропускал лекции. Сами даже офицеры на дому своем охотно занимались с теми, кто просил их показать что нибудь, не понятое ими. Случалось даже обращаться за пояснениями к самому генералу, и он всегда с удовольствием удовлетворял нашу любознательность. Этот дух товарищества и взаимного желания помогать друг другу, был следствием того направления, которому он умел подчинить наши юные умы.

В Осташове, на квартирах у крестьян мы помещались по двое и по трое. Каждый избирал себе в товарищи того, с кем он был более близок, кто более сходился с ним в характере и в образе мыслей. При этом входили в расчет и финансовые средства. Богатые обыкновенно жили по одиночке или с такими же богатыми. - Имевшие ограниченные способы находили равных себе по состоянию. Хотя многие из колонновожатых были люди зажиточные, даже богачи и знатного аристократического рода, но это не делало разницы между ними и небогатыми, исключая только неравенства расходов. В этом отношении надобно отдать полную справедливость тогдашнему начальству. Как сам генерал, так и все офицеры не оказывали ни малейшего предпочтения одними перед другими. Тот только, кто хорошо учился, кто хорошо, благородно вел себя, пользовался справедливым вниманием начальства и уважением товарищей.

Замечу здесь, что всего чаще даже попадались под взыскание молодые аристократы. Имея более средств, они иногда позволяли себе юношеские шалости, за которые нередко сажали их под арест. Между нами самими, богатство и знатность не имели большого веса и никто не обращал внимания на эти прибавочные к личности преимущества. Безнаказанно не проходило ничего. Но тут поступаемо было Н. Николаевичем с величайшим тактом, с большою осмотрительностью и совершенным знанием юношеской природы.

Принимались в соображение не столько самый проступок, сколько причина, побудившая к нему. Если эта причина не имела ничего в себе противного правилам нравственности, если это было увлечение, следствие прежнего неправильного воспитания, пылкого характера, необдуманности, резвости, одним словом, если провинившийся не сделали, ничего такого, чтобы унижало его - наказание было легкое, иногда ограничивалось простым выговором или увещанием. Но зато, когда поступок показывал испорченность характера, явный предосудительный порок, тогда взыскивалось очень строго, и виновный подвергался иногда исключению из заведения.

Без преувеличения можно сказать, что вышедшие из этого заведения молодые люди отличались - особенно в то время - не только своим образованием, своим усердием к службе и ревностным исполнением своих обязанностей, но и прямотою, честностью своего характера. Многие из них теперь уже государственные люди, другие - мирные граждане, некоторым пришлось испить горькую чашу испытаний, но все они - я уверен - честно шли по тому пути, который выпал на долю каждого, и с достоинством сохранили то, что было посеяно и развито в них, в юношеские их лета».

Кроме приготовления молодых людей для службы в генеральном штабе в стенах Московского Учебного заведения положено также начало и образовавшемуся впоследствии корпусу топографов. При заведении устроены были классы для обучения сначала крестьянских мальчиков из крепостных Муравьева, а потом присоединены к ним и двадцать кантонистов, учившихся подобно колонновожатым топографической съемке и рисованию планов. Когда же 28 января 1822 года последовало учреждение при генеральном штабе особого корпуса топографов, то 11 человек из них поступили в топографы первого, а семь в топографы второго разряда. Из этих топографов некоторые впоследствии оказались весьма способными и полезными офицерами, а один, полковник межевых инженеров, Мамонтов, был преподавателем вышей геодезии и черчения в Константиновском межевом институте.

В начале 1823 года, отец Михаила Николаевича просил об увольнении своем в отставку, как он выразился тогда в письме своем к кн. Волконскому: «по совершенному расстройству своего состояния и слабости здоровья.» Кн. Волконский отвечая ему на это письмо, говорить между прочим: «чрез увольнение ваше я теряю в вас, к душевному прискорбию моему, достойнейшего сотрудника моего по службе; поставляю приятнейшим себе долгом изъявить вам искреннейшую мою благодарность за те особенные труды ваши, которые вы прилагали к образованию колонновожатых.

Многие из них уже сделались отличными офицерами, и квартирмейстерская часть останется навсегда вам обязанною. Правками и методою вашею в обучении молодых людей будут навсегда руководствоваться в училище колонновожатых без малейшего от оных отступления.» - Он был уволен от службы за болезнью и с мундиром 15 февраля 1823 года, как значится в его указе об отставке. Из этого указа можно видеть, что имения его находились в пяти губерниях: с.-петербургской в лужском, тверской в бежецком, костромской в кинешемском, московской в можайском и орловской в кромском уездах.

- В некоторых из них он не бывал уже несколько лет и, как всегда бывает при заглазном управлении, доходы с имений с каждым годом стали уменьшаться. Между тем управление Московским Учебным заведением и кроме того порученною ему съемкою московской губернии требовало неотлучного пребывания его в Москве, особенно в летнее время. - Отвлекая от надзора за хозяйством, Заведение для колонновожатых сверх того поглощало и все доходы с имений Муравьевых. В последствии издержки до того сделались значительными, что пришлось прибегнуть к займам. Наконец Николай Николаевич быль вынужден просить кн. Волконского об исходатайствовании пособия для поддержки заведения, существование которого становилось сомнительным. -

Из дел не видно, была ли удовлетворена его просьба, но долги уплачивались еще долгое время. Из пяти сыновей, четверо уже состояли на службе и получали из родительского дома весьма скромные субсидии, и то еще не постоянно, а когда случится. Чтобы понять, до какой степени денежная помощь детям, служившим в столице, в гвардейском генеральном штабе, была ограничена, то необходимо припомнить при этом, что каждый из сыновей Н.Н. Муравьева получал от своего отца, всего-на-все, по пяти рублей ассигнациями в месяц. Но к чести Муравьевых следует сказать, что никогда, ни один из них, не только не позволил себе сделать отцу намека, но даже и подумать о разорительности учебного заведения для их благосостояния.

Напротив, братья Муравьевы почитали все отяготительные для них издержки на заведение не пожертвованием, а естественною обязанностью и прямым долгом в отношении своей великой родины. - Бремя занятий Николая Николаевича еще более увеличилось, когда помощник его во всех трудах, Михаил Николаевич, вышедший в отставку еще ранее, окончательно покинул деятельность свою по Московскому Учебному заведению.

С выходом М.Н. Муравьева, а потом и отца его в отставку, должно было прекратиться существование Московского Учебного заведения для колонновожатых. На основании высочайшего повеления от 19 февраля, небольшое число молодых людей, оставшихся там после выпуска в офицеры, было отправлено в С.-Петербург, во вновь учрежденное училище колонновожатых, директором которого быль назначен генерал-майор Хатов, известный переводчик Истории Бутурлина о нашествии на Россию Наполеона в 1812 г. - Но училище это существовало не долго; оно было упразднено в 1820 г.

Имя Муравьевых так тесно связано с генеральным штабом, особенно в начале столетия, что мы полагаем не лишним привести здесь несколько исторических заметок об этом учреждении в России, едва ли не более важном ныне в государственном отношении, чем в военном. Полагаю, что заметки эти будут интересны и потому, что история генерального штаба доныне еще не имеется в печати (При этом приношу искреннюю признательность многоуважаемому князю И.С. Голицыну за сообщение им мне некоторых сведений по этой части).

Подобно всем учреждениям в мире и генеральный штаб и его обязанности в начале представлялись нашим военным администраторам довольно смутно и даже отрицательно. Таким образом Адам Вейде, посланный Петром I в Австрию для изучения военных учреждений, в своем воинском уставе говорит о генерале-квартирмейстере, высшей должности генерального штаба, что «сей чин есть в русской земле ни к чему не потребен.» -

Первый государственный акт, в котором упоминается о составе и устройстве генерального штаба, составляет указ правительствующего сената 23 июня 1712 года, определяющий жалованье чинам генерального штаба. Затем в воинском уставе, подписанном Петром I в Данциге 30 марта 1716 года, посвящена особая глава для чинов генерального штаба. Но, следует заметить, как в упомянутом указе, так и в воинском уставе, под именем генерального штаба подразумевался тогда весь личный состав управления армиею и все нестроевые чины. Таким образом не только весь генералитет, начиная с генералиссимуса, но и адъютанты, священники, доктора, аптекари, фискалы, курьеры, коммисарcкие подъячие и даже аптека входили в состав генерального штаба.

Собственно же квартирмейстерская часть, по смыслу устава, ограничивалась обязанностью вести военный журнал, собирать топографические сведения, размещать войска в лагерях и на квартирах и добывать проводников. Знание фортификации и артиллерии, последней не обязательно, требовалось только от генерал-квартирмейстера и его помощника. Картографическая часть заключалась в составлении чертежей лагерного распоряжения.

Фельдмаршал Миних видел в чинах квартирмейстерской части военных топографов, обращал постоянное внимание на картографические их работы, составил очень хорошие карты всех театров войн, в коих начальствовал над войсками, и планы всех крепостей; но, по необъяснимому заблуждению, вооружался против тригонометрической съемки и всеми доводами убеждал Екатерину II приостановить начатое в 1763 г. измерение первого треугольника (петропавловский шпиц, петергофская и кронштадтская колокольни).

Указом 4 января 1763 года определено иметь при военной коллегии и в войсках 38 колоночных офицеров, и 27 июля 1764 г. дан им в первый раз и особый мундир. В каком положении находился тогда генеральный штаб, можно видеть из донесения в военную коллегию генерал-квартирмейстера 2-й армии - генерал-майора Бауера, который говорит, что в некоторых чинах генерального штаба вовсе не было надобности; в других же ощущался крайний недостаток, для пополнения которого приходилось брать из полков офицеров вовсе незнакомых с службою генерального штаба, что скудость жалованья, одинакового с полевыми полками, при безпрестанных командировках и разъездах, заставляли всех уклоняться от этой службы, а служащих - переходить в полки и другие места, и наконец, что штатами не положено иметь необходимо нужных при армии, особливо в военное время, колонновожатых унтер-офицерского звания.

Вследствие этого донесения указом 30 января 1772 года определены были новые штаты и отпуск на содержание чинов генерального штаба из доходов камер-коллегии 24,844 руб. - С тем вместе все управление генерального штаба сосредоточено было в лице генерал-квартирмейстера и вновь учрежденной экспедиции генерального штаба. К этому времени относится составление квартирмейстерскими офицерами, под руководством генерала Бауера, известной карты Молдавии, гравированной в 1771 году в Амстердаме, оказавшейся впрочем в последующую с Турциею войну 1789-1791 до того неудовлетворительною для расквартирована войск, что полкам неоднократно доводилось блуждать по нескольку недель, тщетно отыскивая селения, которых в действительности не существовало.

По воцарении императора Павла 1-го, экспедиция эта за упущения быта упразднена, а чины ее распределены в другие войска. Вместо ее учреждена в декабре 1796 года собственная для особы Его Величества чертежная. С назначением генерал-квартирмейстером барона Аракчеева из этой чертежной образовано собственное Его Величества депо карт, на обязанность которого возложено было составление и издание карт для общественного употребления. В 1800 году, географический департамент, состоявший с 1733 года при академии наук и с 1797 года при экспедиции государственного хозяйства, был причислен к депо карт. Таким образом все картографические работы в государстве сосредоточены были в одном г. учреждении, издавшем в 1799 году весьма хорошую генеральную карту России. Тогда же было произведено несколько съемок по западным границам империи.

Упраздненная же в 1796 году квартирмейстерская часть, в 1798 году вновь образована под названием свиты Его Величества по квартирмейстерской части. Управление этою частью графа Сухтелена с июля 1801 по май 1810 года ознаменовалось соединением в 1804 году квартирмейстерской части с топографическою. Для пополнения квартирмейстерской части офицерами, разрешено было по примеру подпрапорщиков прочих войск, принимать в службу колонновожатых унтер-офицерского звания из дворян, которые для практического усовершенствования распределялись потом по государственным съемкам и в депо карт. Кроме того в сентябре 1809 года состоялось распоряжение о замещении дежурных штаб-офицеров в дивизиях и корпусах офицерами свиты Его Величества.

С назначением 23 мая 1810 года управляющим квартирмейстерскою частью князя Волконского исходатайствовано было им, для поощрения служащих, производство в чины, одинаковое с офицерами кадетских корпусов, при чем был уничтожен, тогда майорский чип. В 1812 году 27 января собственное Его Величества депо карт было преобразовано в военно-топографическое депо с целью собирания, составления и хранения карт, планов, чертежей, топографических и статистических описаний, журналов и донесений о военных действиях, проектов и диспозиций наступательной и оборонительной войны и особенно для сочинения из всех собираемых материалов основательных исторических записок. Квартирмейстерская часть получила новое, лучшее устройство, сохранившееся до последнего времени. Но главнейшее внимание князя Волконского было обращено на личный состав квартирмейстерской части, переполненный иностранцами французской, сардинской и австрийской службы.

В офицерских списках генерального штаба тогда числилось много иностранцев: Мишо, Вольцоген, Коцебу, граф де-Местр, (Ксаверий) и др., может быть и весьма достойные люди в известных отношениях, но для службы генерального штаба совершенно безполезные, не оставившие в ней ни малейшего следа своей ученой, военной или иной деятельности. При таких-тo обстоятельствах возникшие по мысли Муравьевых Московское Общество Математиков и потом Заведение для колонновожатых, подготовив ряд способных людей, доставили возможность правительству образовать впоследствии генеральный штаб преимущественно из русских уроженцев.

Московское учебное заведение для колонновожатых было продолжением Московского Общества Математиков. Как то, так и другое были основаны и преобразованы по мысли Михаила Николаевича, который написав для обоих этих учреждений уставы и определив предметы их знаний, был по истине душою их, главнейшим двигателем и распорядителем до конца их существования. Отец Михаила Николаевича, уже утомленный годами и часто прихварывающий, предоставил все внутреннее управление заведением своему сыну. Встречая иногда какое-нибудь упущение или ошибку со стороны колонновожатых, Николай Николаевич говаривал им полушутя: «берегитесь, чтоб не узнал об этом Михаил Николаевич».

В Московское учебное заведение, как свидетельствует Н.В. Путята, поступило с 1812 по 1823 г. около 180 человек колонновожатых и несколько пажей. Выпущены же из него офицерами 138 человек, в том числе 127 в свиту Его Императорского Величества по квартирмейстерской части и 11-ть в разные армейские полки. Можно положительно сказать, что большая часть офицеров генерального штаба того времени были учениками Муравьева, образовавшимися в Учебном Заведении для колонновожатых или посещавшими курсы Общества Математиков.

Многие бывших воспитанников Московского Учебного Заведения с честью занимали и занимают еще высшие места в государственной службе, например: действительный тайный советник Павел Александрович Муханов, член государственного совета и председатель археографической ком. бывший главным директором народного просвещения в Царстве Польском, один из просвещенных патриотов и знатоков истории Польши и Западной России, издавший в свет в течении сорока лет ряд любопытнейших исторических памятников и документов; покойный Павел Алексеевич Тучков, бывший начальником военно-топографического депо и потом московским военным генерал-губернатором: Павел Евстафьевич Коцебу, бывший начальником главного штаба армии, а ныне начальником одесского военного округа; барон Вильгельм Карлович Ливен, бывший генерал-квартирмейстером главного штаба Его Величества и начальником рижского военная округа; сенатор Василий Христианович Xристиани, бывший генерал-контролером военных отчетов; генерал-лейтенант Дмитрии Сергеевич Левшин, бывший попечитель харьковского учебного округа.

Генералы от инфантерии: Александр Клеонакович Ушаков, покрывший себя славою при совершении им кровопролитной переправы чрез Дунай в 1854 году и Михаил Мартынович Роговский, - оба состоят ныне членами военного совета; Алексей Павлович Болотов, бывший профессором геодезии в военной академии, издавший несколько весьма полезных математических сочинений; Сергей Дмитриевич Полторацкий, известный знаток русской библиографии и археологии и некоторые другие. Нельзя не присоединить к этой плеяде даровитых людей и управлявшего Московскою оружейною Палатою, умершего 11 Января 1870 года, известного Александра Фомича Вельтмана, столь много обогатившего и русскую археологию и литературу прекрасными своими трудами.

14

Записка о ходе мятежа в губерниях от Польши возвращенных

…По окончании службы своей при главном штабе резервной армии, Муравьев отправился в Петербург. К великому сожалению нашему, мы не имеем никаких сведений и подробностей представления его императору Николаю по приезде в столицу.- Нам известно только, что вследствие разговора, происшедшего при упомянутом представлении, была подана Муравьевым государю в высшей степени любопытная: Записка о ходе мятежа в губерниях от Польши возвращенных и заключения о причинах столь быстрого развитая оного, извлеченные из сведений почерпнутых на месте происшествия и подлинных допросов.

В этой замечательной записке Муравьев говорит, что главною причиною мятежа в западных губерниях была вовсе не фанатическая ненависть литовского народа к русскому правительству и даже не желание возстановить отечество, но предстрекательства политических обществ, создавшихся в Польше и высылавших оттуда множество тайных агентов, что при безпредельной власти латинского духовенства над всеми сословиями обывателей вовсе не существовало в стране сколько нибудь удовлетворительного гражданского управления, что неспособность правителей губернии и областей, назначенных из местных уроженцев, доходила до того, что они узнавали о мятеже, когда уже в уездах были разрушены правительственный власти.

(Необходимо припомнить, что под конец царствования императора Александра I все почти гражданине губернаторы Западных губерниях были польского происхождения. Это было уклонением от неизменного петровского правила, назначать на все высшие должности только лиц принадлежащих по вере и языку к господствующему Русскому племени. Обнаруженное секретным следствием соучастие двух губернаторов в возмущении 1831 года, подтверждает государственную прозорливость великого преобразователя нашего отечества).

Муравьев при этом полагает, что если бы страна пользовалась деятельным гражданским управлением и хорошею полициею, то вероятно не случилось бы и самого мятежа. В заключение он говорит о необходимости воспользоваться опытом прошедшего и изменить существующую систему управления Западным краем: «только одни решительные меры, при благоразумном применении, могут упрочить моральное и политическое присоединение края сего к России; теперь настало, продолжает он, настоящее время к сему преобразованию, ибо причин для сего слишком много, все обыватели сих губерний, более или менее, словом или делом, нарушили присягу свою. Умы утомлены и поражены разрушением их замыслов и всякая решительная мера, в отношении сего края принятая, будет почтена справедливою».


Приложение


Записка о ходе мятежа в губерниях от Польши возвращенных и заключения о причинах столь быстрого развитая оного, извлеченные из сведений, почерпнутых на месте происшествия и подлинных допросов.

Случившиеся мятежи в Литве и других от Польши возвращенных губерниях, возбужденные агентами тайных сообществ и имеющих неразрывную связь с произшествиями в Царстве Польском, должны обратить тщательною внимание правительства на настоящие коренные причины, возродившие толикои безпорядки; на начала, собственно в тех губерниях способствовавшие мятежам, отчего достигли они до такой силы и наконец столь продолжительно и упорно продолжались, не взирая на многочисленность войск, к усмирению оных посланных. Цель сего открытия тем необходимее для правительства, что существующее еще поднесь управление в губерниях от Польши возвращенных должно быть исправлено и изменено в самых началах своих, соображаясь с теми истинами, которые могут быть извлечены из внимательного наблюдения всего хода мятежа.

Общий взгляд на причины бунта.

Горестные сии события, превосходящие даже всякое вероятиe, заключают в себе и могут раскрыть гораздо более полезных истин, нежели сорокалетнее мирное управление краем сим и обнаружить (не касаясь до общих правительственых причин), что недостаток в системе управления сими областями, долголетняя апатия и слабость местных правителей и несоответственное образование самого внутреннего состава управления оными, при благоприятных внешних для мятежников обстоятельствах и при постоянном действии секретных агентов из Царства Польского, были главными причинами допущения тайных кромол и бунтов и наконец морального политического развращения мнений обывателей, которое обнаружилось при первой искре мятежа в Царстве Польском, в последствие некоторых непредусмотрительных местных распоряжений, ускоривших начало оного.

Долговременною слабостью и безпечностью местного начальства до такой степени были разрушены все пружины управления сих областей, что новые правители, при всем усердии своем, не в силах уже были вдруг предупредить всего зла и некоторые буйные головы из среды литовских обывателей, несчастные жертвы тайных кромол секретных сообществ, собрав в уездах, в начале марта месяца, небольшие шайки бунтовщиков, не скрывая даже своих намерений еще за несколько месяцев до явного обнаружения мятежа, от берегов Немана до самой Двины, постепенно разрушали в уездах правительственную власть, учреждали мятежные правительства, наводили робость на военных и гражданских правителей, возбуждали народ к возстанию и в неимоверном безумии своем, дерзали даже обнародованными прокламациями, в церквах с амвонов читанными, преступным духовенством объявлять независимость края от благодетельного владычества Августейшего могущественного Государя.

О том, что обыватели от Полыни возвращенных губерний не были движимы предполагаемою общею энергиею и фанатизмом мечтательной свободы.

Все сии неимоверные произшествия с значительною удачею для бунтовщиков, некоторое время совершавшиеся и мятежи, столь долго противустоящие силе многочисленных войск, к усмирению оных посланных, естественно должны били заставить полагать высшее правительство, что мятежные кромолы ведены были с особым искуством, что в сем участвовали с большою энергиею все сословия обывателей и что наконец, фанатизм и дух обывателей Литвы к возстановлению независимости Польши превосходит даже многие примеры, бытописанием вам представляемые в иных народах.

Но внимательный взгляд и наследование всего хода обстоятельств доказывает совершенно противное. Первоначальный мятеж в Самогити, в остальной части Виленской губернии и в некоторых уездах Минской, развернулся кроме общих правительственных причин (долгое время дававших способ народу польскому, всегда ненавидящему Русских, упрочить свое отчуждение) от влияния происшествий в Царстве Польском и агентов секретных сообществ и наконец от причин частных (а в особенности в Самогитии и Литве), которые послужили средством к ускорению мятежа и привлечению даже в оный хотя временно, но грубых и неспособных к таковым действиям крестьян самогитских, главнейшею же причиною всему были: многолетняя неспособность местных правителей, смертный сон, объявший столь долгое время все управление сих областей, несуществование никакого полицейского внутреннего порядка, неприятие своевременно должных мер к остановлению кромол и после толикой безпечности, непостижимый страх, овладевший как гражданскими так и военными начальниками, которые в неимоверном ослеплении своем, в совершенном мраке окружавших их событий, удесятеряя опасность, вместо действий решительных и благоразумных, прибегали сначала к робким полумерам, чем самым возродили самонадеянность и дерзость бунтовщиков, коих всю силу составляла оплошность наша, отважность - робость наша, успех в предприятиях - несуществование энергии, единства и системы в мерах противодействия, словом наши возлелеянные, развернутые и наконец до толиких успехов доведенные замыслы бунтовщиков, получили всю силу в отрицательных, выше сего сказанных, качествах и действиях местного, уже многие годы разрушенного управления, которыми не переставали пользоваться тайные агенты мятежа, подстрекаемые внешними врагами нашими в Царстве Польском.

Многие полагают, что народ Литовский был руководим и движим необыкновенным фанатическим духом и энергиею к возстановлению отечества, но опыт доказал совершенно противное; от берегов Двины до самого Немана бунтовщики развернули и показали во всех случаях те же черты легкомыслия, низости и коварства, которые отличают обитателей Литвы; ни один из главных мятежников, дерзких и наглых в кругу своем, при открытии кромол его, не показал того духа и характера, который еще может заставить уважать и самого преступника и в особенности в деле мечты освобождения отечества, возродившей в иных народах толикие примеры доблестей и величия.

Слабое и уже многие годы разрушенное внутреннее управление сими губерниями было главною причиною, что мятеж сей был допущен и даже сословие крестьян было с принуждения увлечено бунтовщиками.

В возвращенных от Польши губерниях мятеж везде начинался одинаким образом и от тех уже общих причин, но не был и не мог, по политическому составу края, быть общим всему народу; рабство крестьян, не взирая на их исповедание, всегда могло быть верным средством к уничтожению всяких скопищ владельцев противу правительства и нужна лишь была малая своевременная предусмотрительность, чтобы воспользоваться сим верным орудием или по крайней мере благоразумными внушениями и действиями, остановить принужденное соучастие простого народа в бунте.

Но по несчастью, здесь случилось противное, - обольщенные крестьяне разными обещаниями, устрашенные неимоверными, неудобоисполнимыми в самую распутицу повинностями для действующей армии и рекрутским набором, насильственно высланные из домов своих в виде исполнения господских повинностей, против воли своей пополняли ряды мятежников, - одна шляхта сословие буйное и развратное, неимеющее никакой оседлости, с охотою подняла оружие и составляла с дворовыми людьми, экономами, комиссарами и иными бродягами из того же шляхетского сословия, злобные и постоянные полчища бунтовщиков.

Что наиболее способствовало к развитию мятежа.

В Виленской губернии более всего способствовало к развитию мятежа долговременное дряхлое управление оной, преисполненное злоупотреблениями. Виленский университет нисколько не образующий тамошнего дворянства и дающий лишь некоторый наружный оттенок просвещения будучи, средоточием соединения молодежи из всех польских губерний и гнездищем вольнодумства, естественно был первым зародышем мятежа. Тайные общества, существовавшие в Царстве Польском и Литве, многие годы готовившие умы к возстанию. Дворянство польское всегда легкомысленное и в самой даже Литве, вообще мало образованное, управляемое воспаленным воображением мечтательных женщин и в руках коварного духовенства, пользующегося чрезмерными привилегиями и богатствами, поддерживающими моральное и политическое влияние их на народ, а преимущественно в Самогитии, были сильными пружинами мятежа.

Общая масса литовского дворянства, не взирая на все побудительные внутренние и сильные действия внешних причин, при всей всегдашней душевной готовности возстать против нашего правительства, долго колебалось и все усилия бунтовщиков не были-бы в состоянии заставить оное принять деятельное участие в возмущении, ежели бы оплошность местного управления не дала им поводу мечтать о возможности yспехa.

Решительно сказать можно, сколько самый опыт и последствия доказали, что все безсмысленное предприятие бунтовщиков не было поддержано духом фанатической любви к отечеству, которую они лишь везде выставляли в прокламациях, заимствованных из Царства Польского и дух мятежа распространился наиболее от непринятия первоначально должных мер, давших со временем возможность бунтовщикам, представить обывателям правительство наше безсильным. Поляк везде одинаков: легковерен и самонадеян в успехе и столько же низок и покорен при мерах решительных, но оные к сожалению в свое время предприняты не были и зло распространилось с неимоверною быстротою, увлекая за собою все сословия; главный же лица бунта старались оный поддерживать для личных выгод корысти и честолюбия.

Оплошность и ошибочный меры местного начальства.

Начальство при самом начале ошиблось в своих действиях, оно не постигло настоящих пружин бунта и не обратило внимания, что мятеж есть моральная зараза, к прекращению которой должно было действовать с большею осмотрительностью, соображаясь с разными его периодами, - что как искусному врачу надлежало правителю области со вниманием высматривать первые периоды болезни и прекращать оную благовременно мерами, строгими и решительными, очистив губернию от людей опасных и вредных, чем и могло быть все при самом начале остановлено; - когда же напротив того, время было упущено и моральная язва cия всею силою повсюду распространилось, то не следовало раздражать их мнений средствами сильными, а укрощать оную распоряжениями гражданского управления, делаемыми не из губернского города, но на месте, по мере вступления в оные войск, словом надлежало учреждать противодействующие временные управления в уездах, основанные на взаимной ответственности главных лиц в округе; и произвести контр-революцию в умах мерами благоразумной кротости, справедливости и снисхождения к увлеченным.

Опыт доказал всю пользу такового распоряжения в Минской губернии и Самогитии, но по несчастию, правители Виленской губернии видели вещи иначе; не предусмотревши начала бунта и не приняв в свое время надлежащих мер строгости, они почли период сильного развития бунта за начало оного, и мерами строгими, без введения приличного управления в уездах, раздражали наиболее умы, предавая суду и заточению увлеченные жертвы. Таковые самоуправные меры усилили язву и свершаемый в продолжении нескольких месяцев переходы воинских отрядов в разных уездах Виленской губернии, без учреждения гражданского порядка и следовательно без пользы, умножили лишь самонадеянность бунтовщиков.

Кто хотел со вниманием наблюдать за ходом умов, тог мог легко заметить еще с исхода ноября месяца 1830 г., сколь явно все готовилось к мятежу; с января же и февраля, общий дух бунта столько был ощутителен, что надобно удивляться, отчего не было принято надлежащих против оного мер, особенно в крае, давно известном своею готовностью нарушить верноподданническую присягу к Августейшему престолу и начальство не обратило внимания, что главная обязанность его в столь критическое время состоит в приобретении морального верха над мнениями и обуздании оного своевременно благоразумным своим влиянием и немедленным отстранением лиц опасных.

Народ везде одинаков, десятки лиц более умных, решительных, часто даже глупых, но богатых и имеющих значительный связи, управляют самовластно тысячами.

В Польских губерниях необходимо было покорить сии лица влиянию правительства, которое столь легко прибрести всякому начальнику, знавши характер Поляков или наконец удалить своевременно непокорных и опасных и тогда бы конечно никогда не подумали или по крайней мере не могли бы Литвины возстать противу правительства.

Снятые показания с мятежников обнаруживают, что в Литве и Минской губернии еще с января н февраля месяцев тайные агенты бунтовщиков были повсюду разосланы и явно безбоязненно во всех обществах и сословиях, приготовляли умы к мятежу и даже запасались оружием. Одни местные правители областей и губернии продолжали оставаться в неведении или по крайней мере, не предпринимали должных противу сего мер; большая же часть членов городских и земских полиций, составленных из туземцев, участвовали в оном или молчали; в Гродненской же и Минской губерниях трудно предполагать, чтобы сии приготовления к мятежу и начальникам губерний не были известны.

Минская и Гродненская губернии, долгое время управляемые с неимоверною, как будто умышленною оплошностью губернаторами из туземцев, имеющих многочисленные родственные связи в крае, не уступали в готовности к мятежу самой столице Литвы. Самогития, край отдаленный и богатый, менее других, по моральному состоянию обывателей, способный к бунту, первый возстал противу законной власти. Сему способствовало, с одной стороны безпредельная власть тамошнего духовенства над всеми сословиями обывателей, а с другой - неосторожные распоряжения о рекрутском наборе и затруднительной доставке чрезмерной реквизиции в самую распутицу. Сии два обстоятельства, в особенности в Самогитии, дали возможность злонамеренным обратить на свою сторону простой народ, далекий и вовсе неспособный к мятежу.

Многочисленное сословие шляхты и преимущественно те из них, которые получили некоторый оттенок образования в гнездище литовского вольнодумства и занимающие места экономов, управителей и комисаров у самогитских и литовских владельцев, были первым орудием.

Состав внутреннего управления из туземцев способствовал мятежу.

Прочие узды Виленской губернии постепенно последовали тому же примеру и смежные Минской. Действия возмутителей были везде одинаковы: малозначительные шайки молодежи с несколькими десятками вооруженной шляхты и дворовых людей с содействием большей части членов земской полиции и предводителей дворянства воспользовавшись выводом войск из того края, обезоруживали внутреннюю стражу, составленную из туземцев и приготовленную к тому своим составом, а потому, первое правильное вооружение, снабжение порохом и воинскими снарядами получали бунтовщики от безоруженных инвалидных команд.

Правители губерний и областей, не наблюдавшие духа обывателей и не предпринимавшие своевременно никаких мер предупредительных, могущих спасти тысячи несчастных жертв, узнавали о мятеже, когда уже правительственный власти в уездах были разрушены и притом дух мятежа объял уже все власти и чины в губернии, составленные также преимущественно из туземцев, так что меры правителей губерний противу бунта принимаемые, были уже позднии и часто ослаблены коварными исполнителями и предварительно известные бунтовщикам; и при том нужна уже была военная сила к возстановлению порядка, которой в то время в некоторых уездах вовсе не было; а потому несколько буйных голов легко распространяли заразу в уездах и скоро увлекли за собою и более благоразумных, старавшихся сначала удалиться от них, видя безсмысленность замыслов.

Главные элементы мятежа.

Из всех подученных сведений, первым элементом мятежа было духовенство, подстрекаемое агентами тайных обществ в Варшаве и Литве существующих. Женщины по чрезмерному влиянию своему были орудием к воспламенению сих мечтательных чувств, и молодежь, возлелеенная в гнездище литовского вольнодумства, были деятельными исполнителями и явными распространителями язвы. Шляхта, класс народа не оседлого, буйного и развратного, всегда готового ко всем безпорядкам, послужила первым основанием к образованию воинской силы бунтовщиков.

Крестьяне же, сословие более страдательное, нежели действительное, обольщенное бунтовщиками и принужденные своими помещиками постепенно наполняли и расходились из рядов мятежников. К удержанию сих последних в своих толпищах, бунтовщики пользуясь их простолюдимостию, обещали свободу и разные льготы в повинностях.

Сила мятежников состояла в приличном, устроенном ими гражданском управлении.

Bсе сии собранные толпища мятежников не могли бы с толиким успехом достигнуть до цели своей, если бы бунтовщики, пользуясь совершенным безначалием в управлении областей, не образовали своевременные правительства в уездах на основании прочном, способном к скорым действиям и могущем даже служить примером для внутреннего управления сим краем.

Учреждением такового внутреннего управления все обыватели, при общей готовности, более или менее были вынуждены к содействию и можно решительно сказать, что никакие повеления бунтовщиков не оставались неисполненными; обмундирование, вооружение, продовольствие, высылка ратников (так называемых кантонистов) все производилось безостановочно и без замедления.

Местные правители ошибочно действовали к усмирению бунта без учреждения соответственого управления в уездах.

К удивлению наши правители областей и военные начальники, с многочисленными силами с апреля месяца проходившие в разных направлениях Литву для истребления мятежников, не обратили внимание, что сила бунтовщиков состояла в устройстве гражданском и что необходимо было, по мере движения войск, разрушать управления их и учреждать соответственные временные правительства, поддержанные военной силою, отнюдь не раздражая мнений, не разсудительным самоуправством; тогда бы все изменилось, - возложенная ответственность на правительственный лица, в уездах на духовенство и самих помещиков произвела бы гораздо более действий, нежели все, впоследствии времени обнародованные милостивые меры, относящиеся вообще ко всему краю и могущие лишь быть полезными при хорошем гражданском управлении.

Неприятие выше сего сказанных гражданских мер к укрощению бунта и неуместные уже поздние меры строгости были причиною, что многочисленные отряды, посланные в Литву, не только что не принесли никакой пользы, но следуя за толпами мятежников, уступавших силе повсюду вновь соединявшихся, возродили в них вящщее самонадеяние: между тем, от несуществования системы в управлении, военные начальники забирали под стражу по произволу своему без надлежащего разбора виновности многих лиц, отсылали невинных и виноватых к главному гражданскому управлению, которое наполняло губернские города множеством арестантов и не имея там никакой системы в действиях, не составив никакого плана в изысканиях виновности лиц и категорий, на которые бы должно было оных разделить, без всякой пользы, лишь к единому ожесточению, томило их многие месяцы к заточении.

Вредное действие следственных коммисий, в губернских городах устроенных и не существование системы в обнаружении виновности.

Наконец учрежденный в городах губернских особые следственные коммисии, действующие и ныне отдельно, тогда как мятеж в Царстве Польском во всей Литве и вообще во всех губерниях от Полыни возвращенных, имел и имеет еще между собою неразрывную связь, служили и служат лишь к вящщему безпорядку и будучи составлены из секретарей и из чиновников, имеющих связи в теx губерниях, хотя и под мнимым председательством военных и гражданских губернаторов которые, по затруднительности нынешних обстоятельств, не имеют времени заняться формальностью таковых изысканий, умножают только случаи несправедливости, лицеприятия и вселяют презрение к нашему правительству, наполняя губернские города просителями и просительницами, которые часто с довольною удачею прелестями своими, деньгами и разными иными средствами склоняют к несправедливому снисхождению.

Я весьма далек от той мысли, чтобы теперь меры снисхождения относительно увлеченных были вредны, напротив того полагаю оные необходимыми, но тем не менее в сем случае еще более нужна справедливость, ибо выпущенный преступник по ходатайству женщин, богатству и связям, когда увлеченные и невинные томятся еще в заточении и не имеют скорой надежды к освобождению, производит ничем неизгладимый ропот и вред и общем мнении, которое должно стараться сколько возможно смирить справедливостью разбора винности каждого. Для успокоения края и поддержания достоинства правительства необходимо на счет сей принять самые решительные и строгие меры.

По мнению моему, комиссии не должны бы вовсе существовать в губернских городах и вместо оных необходимо определить разные категории винности, по предварительным изысканиям, сделанным на месте, в уездах самим начальником губернии; лица же неблагонамеренные и опасные, таковым образом обнаруженные, отправлять во внутрь Империи, где б можно было если угодно будет высшему правительству, составить особую центральную коммисию, которая обнаружила бы винность каждого, а между тем, люди опасные были бы удалены, все лицеприятные ходатайства устранены по крайней мере в том крае и желаемое моральное действие на умы произведено уже одним сим отдалением замешанных лиц в мятеже; здесь несправедливости нельзя бы ожидать, ибо сей разбор зависел бы от личных действий начальников, губерний, которые могли бы быть подкреплены письменными подтверждениями на месте благомыслящей части обывателей; увлеченных же можно бы отдавать на поручительства; сие не могло бы подвергнуться ни малейшему затруднению, ибо по мнению моему, начальник губерний обязан сам ввести в уездах гражданский порядок и следовательно в несколько дней бывши сам в уездах, мог бы судить о винности лишь посредством расспросов на месте, гораздо с большею основательностью, нежели чрез формальность следственных коммисий, впрочем как правительство имеет в виду, не карание за преступление, но предупреждение на будущее время возобновления таковых же произшествий, то домашние обстоятельства и жизнь каждого участвовавшего деятельно в мятеже может лучше всего обнаружить побудительный причины участия его в бунте и дать настоящую идею правителю губернии о степени должного опасения и можно ли надеяться на будущее исправление. При таковых разведываниях обнаружатся и такие особы, которые по наружности не принимали будто бы участия в мятеже, но тайно были вреднее правительству, нежели несчастный легкомысленные жертвы их тайных кромол.

Вредное применение высочайшего указа 4-го июня.

Дозволенная выдача свидетельств отдельным военным начальникам в раскаянии мятежников, без надлежащих местных розысканий и распоряжений, есть также отрасль гнусной промышленности и следствия обеих сих учреждений; есть уничтожение справедливости, закрытие винности, обращение презрения на правительство наше и не обнаружение того малого числа виновных, которые будучи тайным орудием зла были причиною толиких бедствий и несчастных жертв и впредь могут быть опасными для общего спокойствия.

Благодетельные намерения Великого Государя, чрез ошибочные применения на месте, теряют всю силу и пользу свою: предшествовавшие ошибки не служат уроком для будущего и цепь бедствий, постигших несчастный край сей от кромол малого числа злонамеренных, допущенных долговременною безпечностью и непредусмотрительностью местных управлений, стоющих толиких пожертвований и крови, могут легко возобновиться еще с большим успехом для мятежников, ежели тотчас не будут приняты должные меры к систематическому водворению справедливого порядка и внутреннего устройства в губерниях от Полыни возвращенных.

Прибытие мятежника Гелгуда послужило к уничтожению мятежа в Литве.

Мнимая теперь наружная тишина в сих губерниях нисколько не должна успокоивать правительство; ибо корень зла везде существует и тишина сия есть моральное утомление после продолжительной гибельной язвы, объявшей весь политический состав и все сословия обывателей от Польши возвращенных губерний; нравственная зараза сия слишком глубоко вкоренилась и развратила понятия обывателей, чтобы можно было оставаться покойным, теперь необходимо для прочного успокоения края употребить решительные меры благоразумной осторожности и предприимчивого управления.

Обратившись к прошедшим событиям легко можно убедиться, что причины, произведшие мнимую сию тишину в Литве были случайные, нисколько не истребившие начала зла и что несчастный край сей долго бы еще оставался позорищем толико бедственных произшествий, если бы Провидению Всевышнего не благоугодно было обратить в пользу нашу случая, который по первому взгляду предвещал способы к усилению мятежей. Вторжение Гелгуда с значительными силами регулярных мятежных войск положило конец всем бунтам в Литве.

Литовские и самогитские бунтовщики давно призывали к себе регулярные войска из Царства Польского и опытного начальника, обещавшие ему до 70,000 разного рода повстанцев; с торжеством узнавши о вторжении мятежника Гелгуда в пределы Литвы, вместе с переходом его чрез Неман, нестройные толпища бунтовщиков, разсеянные по всем местностям и дотоле поддерживавшие силы свои средствами каждого уезда и столь долгое время противостоящие всем нашим усилиям раздробительной войною и уничтожением всех наших сообщений, поспешно устремились к присоединению к новому своему вождю в конец области и с тем вместе очистили всю восточную часть Виленской губернии, лишал себя ежедневно сею грубою ошибкою участников, которые убегали, не желая удаляться от домов своих.

Таким образом мятежник Гелгуд вместо обещанных 70,000, едва сосредоточив 20,000 всякого сброда повстанцев, наполнил ими ряды свои, которые потому только считались регулярными, что получили некоторое обмундирование, а между тем из остатка оных начал формировать новые полки.

Неудачный для него бой под Вильною лишил его большей части новобранцев, которые от первых пушечных выстрелов покинув оружие, во множестве возвратились домой. Гелгуд старался объявлением поголовного возстания во всей Самогитии от 15 до 60 лет, умножить силу свою и сам направил туда скорое бегство, но все было тщетно; моральный удар был уже нанесен, литовское дворянство всегда легкомысленное, обманувшись в надеждах своих от первого сего поражения начало уже терять дух.

Прибытие резервной армии под начальством графа Истра Александровича Толстого довершило остальное. Предпринятый его сиятельством план действий, с успехом в политическом смысле совершенный, не дозволяя мятежникам раздробиться, и наконец изгнание Гелгуда уничтожило и весь мятеж в Литве, который с таковым же легкомыслием начался и кончился, то есть без настоящих причин; ибо без всякого сомнения, если бы в народе польском существовал хотя несколько дух фанатизма и бунтовщики имели бы начальников более способных, словом если бы народ сей имел более духа, энергии и основательной предприимчивости, конечно образовавшееся мятежи в Литве могли бы еще весьма долго и упорно продолжаться, в особенности пользуясь удобною местностью.

О причинах допущения мятежей Гродненской губернии, изложенных в особой записке.

Bсe те же причины, которые изложены относительно Виленской губернии, были поводом допущения явно делаемых приготовлений к бунту во многих уездах Минской и Гродненской, и ежели в сих губерниях не могли образоваться с такою силою мятежи, то единственно, местность сих областей на безпрестанном проходе войск и прибытие резервной армии удержало от сего. Касательно же Гродненской губернии прилагается здесь особая записка. Тайные кромолы мятежников, преусиленные успехи их разсказами обывателей и непонятною робостию военных и гражданских правителей были причиною, что и в самых белорусских губерниях, мнение обывателей явным образом предвещали мятеж.

О необходимости коренного преобразования во внутреннем управлении губерний от Польши возвращенных.

Я не вхожу в подробное описание всех действий мятежников, тайных связей их и многих их сообщников, разсеянных на огромном пространстве от Польши возвращенных губерний, достаточно уже обнаруженных подлинными актами и действами, ибо цель сего моего писания клонится лишь к тому, чтобы обнаружить пред правительством, что произшедший мятеж наиболее распространился от общих недостатков правительственных мер, по сим областям, многолетней безпечности и непредусмотрительности местных правителей и ошибочного состава внутреннего управления сими губерниями, которое как опыт доказал, почти вовсе не существовало в продолжении многих лет или составлялось из таких элементов, как в главном управлении губерний, так и во внутреннем политическом, которые еще более способствовали бунтовщикам к исполнению их преступных намерений.

Следуя в продолжение более трех месяцев за ходом всех сих мятежей и будучи случаем поставлен узнавать даже все тайные кромолы их, я бы не решился с такою откровенностью излагать все сии обстоятельства, если бы несчастные события не убедили, что весь край от Польши возвращенный и наружно усмиренный готов, при первом благоприятном случае, поднять вновь оружие против благодетельного государя, что местное управление, невзирая на все бедственные уроки, не имея настоящей системы действий, не приемлют по ныне надлежащих мер к предупреждению зла и ежели, где оные местными правителями и приемлются, то от недостатка общей системы в главном управлении сими областями, бсзпрестанно встречаются противоречащие распоряжения, возрождающие безпорядок и дающие возможность злонамеренным, остающимся на свободе с успехом возобновлять при удобном случае свои кромолы.

Губернии от Польши возвращенные обратили уже благодетельное внимание Государя Императора, опыт настоящих событий еще более подтверждает совершенную необходимость коренного их преобразования во всех тех началах, которые доселе упрочивали их отчуждение от России.

Я знаю, что на сей предмет могут быть различные мнения, и люди, не знавшие достаточно политического и морального положения сих областей, могут полагать, что не должно касаться теперь сего предмета, могущего будто бы возродить новые безпокойства.

Но кто захочет вникнуть с должною утонченностью во все произшедшие события, тот извлечет на неоспоримых доказательствах основанную истину, что одни утешительные меры, при благоразумном применении, могут упрочить моральное и политическое присоединение края сего к России, что теперь настало настоящее время к сему преобразованию, ибо причин для сего слишком много, все обыватели сих губерний более или менее, словом пли делом, нарушили присягу свою. Умы утомлены и поражены разрушением их замыслов и всякая решительная мера в отношении сего края принятая, будет почтена справедливою. Но для сего необходимо предварительно образовать соответственное строгое полицейское управление - в губерниях и поручить главное управление оных особым наместникам, облеченным доверием Государя Императора и опытных в способностях, нравственных качествах и знающих с должною точностию местность и свойства обывателей.

Прообразование сего не должно делать всенародно опубликованными распоряжениями, но особыми повелениями на имя наместников даваемых, о удобстве же и успехе применения доносить также не общим порядком по министерствам (раздробительность коих в сих случаях совершенно вредна), но в соответственные руки благодетельного государя, обьемлющего все отрасли управления сих областей; ибо распоряжения касательно преобразования края сего должны зависеть от совокупного деятельного содействия всех отраслей управления - и потому собственно от лица Государя Императора, в противном случае никакого успеха ожидать нельзя.

15

Записка императору Николаю об улучшении местных административных и судебных учреждений и истребления в них взяточничества

…По своему нравственному складу Муравьев не мог оставаться в бездействии. Перебирая свои старые бумаги и записки, набросанные им во время многолетнего пребывания своего в Смоленской деревне, он решился воспользоваться множеством любопытных заметок об устройстве и необыкновенных злоупотреблениях тогдашних гражданских управлений, с которыми довелось ему находиться в частых сношениях, начиная со времени неурожая 1820 года. Из этих-то отрывочных заметок Муравьев задумал на досуге составить нечто целое и, в течение лета и осени 1826 года, занялся приведением их в порядок. - Плодом этих занятий было составление записки об улучшении местных административных и судебных учреждений и истребления в них взяточничества.

Записку эту Муравьев представил Государю при своем письме от 20 января 1827 года. В письме своем, написанном по-французски, Муравьев говорит, «был вынужден, лет семь тому назад, вследствие своей раны оставить военное поприще и поселиться в отдаленной от столицы провинции, я старался употребить с пользою свободное время, подготовляя себя к ознакомлению с гражданскою службою, единственной, - в которой я мог бы еще надеяться служить моему Государю. Уединение доставило мне необходимый досуг для изучения существующего у нас устройства внутреннего административного управления, печальных злоупотреблений повсюду совершаемых, уничтожения или искажения самых полезных установлений, наконец, гибельного влияния такого порядка вещей на общественную нравственность.

При виде этого печального зрелища, у меня всегда надрывалось сердце от невозможности быть полезным своим существованием на гражданском поприще, почему и должен был ограничиться наблюдением и записыванием своих замечаний об этом источнике зла, подтачивающего наши нравы и породившие почти всеобщую страсть к лихоимству и продажности. Может быть, Государь, я и ошибаюсь в своих замечаниях о предмете столь великой важности, но осмеливаюсь представить Вашему Величеству свои размышления, будучи убежден в великодушии и снисходительности, с которыми Вы примете всякое чувство честное и искреннее, внушенное верноподданному естественною привязанностью к своему Государю и желанием споспешествовать своими слабыми силами всеобщему благу».

Далее Муравьев говорит, «что представляемая им краткая записка составляет извлечение из большого собрания наблюдений, что если основная мысль этой записки удостоится внимания, то он может представить другую, болеeподробную, подкрепленную примерами, извлеченными из опыта, равно как и практическими указаниями для исправления зла. - В заключении своем Муравьев поясняет, что в этом труде он говорить вообще, не указывая на неправильный действия отдельных лиц, ибо имеет в виду не намерение вредить кому либо, а найти лекарство для исправления зла, заразившего наши административные и судебные учреждения.»

На сохранившейся с этой записки копии помечено собственною рукою Муравьева: «подана Государю Императору 20 генваря 1827 года. Карандашом сделанные отметки суть места, Государем замеченные, при отсылке сей бумаги графу Кочубею, с которой сия есть копия. 31-го Января того же года, при представлении Государь Император лично изволил меня благодарить.»

Чтобы дать понятие об откровенности, с которою Муравьев относился к неудовлетворительности тогдашнего порядка вещей, мы приведем здесь некоторые отрывки из представленных им тогда записок, обратившие на себя внимание императора Николая 1-го.

«Ни в котором сословии, говорит Муравьев, ни в частном, ни в общем воспитании, страсть к лихоимству не внушается, кроме довольно многочисленного разряда бедных дворян и разночинцев, отдающих обыкновенно детей своих в самые юные годы на обучение, т.е. на разврат в правительственные места; что там несчастные юноши сии без всякого надзора и в нищете научаясь безсмысленному писанию, вместе с тем приобретают совершенные познания всей промышленности торга служебного; научаются безстыдно брать взятки и познав весь смысл и теорию губернской гражданской службы, состоящей по большой части лишь в очищении бумаг, в явном лицеприятии и лихоимстве, мнимым порядком закона прикрытыми, со временем занимают места столоначальников, секретарей всех палат, и даже письмоводителей у самих губернаторов; тут они по своему произволу решают дела и еще более утверждают постыдную сию систему лихоимства, извлекая свои частные выгоды и поощряя ненаказанностью своею других на подобные деяния. - В сих-то людях (заключается) разсадник большей части чиновников гражданской губернской службы, школа, в которой образуются наши законоведы, которые часто под скромным именем секретарей управляют целыми губерниями и областями; можно ли ожидать от такого образования иных плодов и от подобных чиновников правды и правосудия».

Об университетских профессорах Муравьев сообщает следующие замечания: «обратите внимание на многие наши университеты и вы увидите профессоров, читающих, под предлогом высших наук, самые элементарные части оных, приличные гимназиям; в преподавание не найдете ни постепенности, ни методы; профессор преподает ту азбуку, которую затвердил тому тридцать лет; наука двинулась вперед, а он остался при старом и сделался совершенно ей чуждым. У нас профессора не имеют надобности заниматься науками и следовать за их успехами; они ищут чинов; ничто другое не подстрекает их честолюбия и любви к науке они не имеют. - Между тем спокойная, ленивая и безполезная жизнь их доставляете им чины и они любимы начальниками за смиренномудрие, а на успехи их преподавания никто не обращает внимания.

Устройте, чтобы профессора обязаны были издавать ежегодно в свет свои лекции и вы увидите, что большая половина оных столько уже чужды наукам, что не в состоянии будут сего исполнить. - У нас наука среди великолепных зданий, для нее сооруженных, при множестве служителей, поставленных для прославления и распространения благодетельного света ее, есть настоящая сирота. Прислужники ее носят лишь наружную примету - мундир почтенного звания своего: они нисколько не преданы ей, а под предлогом мнимого усердия ищут лишь величия светского, а не смиренной славы, приличной служителям наук, - вот причина, почему науки чужды еще нашему отечеству; они там водворяются и пускают корни свои, где им душою преданы и служат из фанатической к ним любви.»

Совершенно новая в то время мысль устройства в наших городах ремесленных училищ выражается им следующими образом: «желательно, чтобы кроме существующих уже учебных заведений, были еще в некоторых городах, особенно в столицах устроены народные училища, имеющие предметом не одну теорию наук, но самое простое применение оных к искуствам и ремеслам; известно, что большое преимущество английских мастеровых над мастеровыми прочих государств происходит не столико от врожденного искуства рук, как от теоретико-практического образования, которая у нас в сем классе совершенно нет, и потому сродная склонность русских к переимчивости и удивительные могущие быть успехи в изделиях, - в невежестве мастеровых наших имеют ужасную и необоримую преграду. - Все довольно совершенные изделия делаемые в России, производятся же русскими под смотрением иностранных подмастерьев. Придайте нашим мастеровым поверхностные сведения сих иностранцев и увидите искуства водворенные у нас прочно, и сами без толчков иноземных возрастающие».

Для устройства многочисленного класса бедных дворян Муравьев предлагает устроить в губернских городах училища на самом умеренном казенном содержании, с тем, чтобы можно было в них, каждому, смотря по способностями получить удовлетворительный сведения для поступления в военную службу, дня законоведения и стряпческого производства дел, для хозяйства и даже для теоретического и практического занятия ремеслами и художествами. По поводу последнего предложения Муравьев замечает: «сие последнее может показаться странным; но ежели обратить внимание на сей многочисленный класс бедных дворян, не имеющих средства к существованию, то, конечно, увидим необходимость его образовать и занять чем либо полезным для государства, хотя бы и ремеслами.

Я думаю, что столь многочисленное сословие праздных людей, в теперешнем положении, весьма для государства пагубно и, кроме того, каждый бедный дворянин сам тяготится своим праздненством и невежеством. В некоторых губерниях, особенно пограничных к древним польским пределам, есть еще особенный разряд бедных дворян, живущих целыми деревнями в виде однодворцев; они сами обрабатывают свою землю, которой весьма мало имеют, и по свойственной им лени, невежеству, распутству, нищете и гордости, приобретаемых от своих привилегий, поставляют за стыд заниматься каким либо ремеслом, а потому обыкновенно питаются мирским подаянием, которое снискивают в соседственных губерниях, и в побродяжестве своем стыда не полагают; другие же предаются грабежу и разбою - впрочем можно ли от них ожидать иной жизни (Муравьев говорить здесь о шляхте, многочисленном сословии, доставшемся нам по наследству от бывшего Польского государства)».

Разсматривая образование юношества в частных пансионах, Муравьев по этому поводу делает следующие замечания: «так как воспитание юношества по существу своему и важности в государственном отношении не может бить отраслью промышленности и предметом денежного барыша, то весьма бы полезно было отнять сей торг у иностранцев и даже у русских, пансионами своими к сей цели стремящихся…необходимо немедленно подчинить сии вольные, теперь существующие пансионы, предоставленные мнимому присмотру университетов и потому, совершенному произволу промышленников, устроителей их, иной строжайшей ответственности и постоянным правилам, дабы тем отвратить источник разврата ими часто вселяемый, в сердца воспитанников.

Необходимо также остановить промышленность иноземцев, неизвестной нравственности, часто с купленными аттестатами скитающихся по государству, которые по слепоте родителей и для мнимой надобности правильного выговора иностранных языков, приемлются в гувернеры или наставники к российскому юношеству; от них весьма часто кроме разврата нравственности и безполезной траты времени для юношей не бывает иных плодов. - В замену же сих наставников побродяг учредить приличные заведения, в которых бы истинные образователи юношества могли составиться».

К канцелярской тайне Муравьев отнесся весьма неблагоприятно и даже выставляет ее источником постоянных злоупотреблений. «Соблюдаемая тайна, говорить он, во всех делах судных и следственных, не подвергая действия чиновников благодетельному суждению мнения общего, делает неизвестными их нравственные достоинства и отьемля у хороших чиновников приятную для них молву их соотечественников, сохраняет втайне постыдные действия чиновников неблагонамеренных. - От сего последствием необходимая порча нравственности служащих, самоуправства, лицеприятия и многие злоупотребления. Где тайна, там всегда удобно возродиться злу, особенно когда постановления сему способствуют. -

Допущением тайного производства дел правительство усыпляя мнение общее и отнимая соревнование и стремление к пользе, само лишает себя возможности судить о достойных чиновниках, ибо не будучи вспомоществуемо мнением общим, совершенно, так сказать, отвлекает себя от государства. По сей причине правительство теперь по большой части судит о людях не по истинным их нравственным и умственным достоинствам, а по исправности бумажного порядка, которым всегда удобно прикрываются все злоупотребления; а потому назначение в губернаторы, вице-губернаторы, председатели палат и к прочим губернским должностям делается лишь но разсмотрению чинов и искательству.»

Жалуясь на безпрестанные выступления из законных границ власти, генерал-губернаторов, губернаторов и приближенных в ним чиновников, Муравьев говорит: «когда в губернии существует самоуправство, тогда мнение судей не свободно и исполнительная власть, смешиваясь с судебною, отъемлет у подсудимого, не имеющего покровителей, все способы к оправданию, и обратно, иногда виновного освобождает от преследования закона. Подобные примеры, довольно часто у нас встречавшиеся, породили необходимость снискивать не правосудия, а всеми возможными и угодными для судей способами их доброжелательства; от чего утвердилось неуважение к судьям и закону, развратилось мнение народное и утвердилась несчастная истина, что с деньгами будешь всегда прав».

Говоря об укоренившемся в гражданском ведомстве взяточничестве и необходимости принятия против него сильных мер, Муравьев замечает: «никакие строгие, но справедливый меры не страшны для народа, они гибельны для законопреступников, но приятны массе людей, сохранивших добрые правила и желающих блага общего.»

Не менее также любопытно мнение Муравьева о неудовлетворительности общих постановлений, особенно по финансовой части, и необходимости предварительно издавать их в виде опыта: «кроме сказанных причин зла, встречаются еще многие весьма важные, в числе которых я поставляю обнародование иногда постановлений, которые по теории могут быть весьма хорошими, но в приложениях, особенно в России, часто не возможны и даже гибельны. Постановления, изданные в Дрездене, могут примениться ко всем частям сего малого королевства: но в России,где столько разнообразных царств и областей, где выгоды одних часто противоположны выгодам других, общие постановления существовать не могут, и потому как скоро таковые издаются, то почти всегда в неудобностях своих не выполняются и порождают ужаснейшее зло, презрение велений правительства и мздоимство со стороны мнимых исполнителей оного.

Примером тому может служить гильдейское положение, казенная продажа вина, паспорты на тридцати верстное разстояние и проч., которых постановлений несчастные последствия я сам быль свидетелем. Мне кажется необходимым для предупреждения подобных бедствий, чтобы таковые общие постановления, особенно финансовый, влияющие столько на благосостояние народа, прежде настоящего утверждения, первый год приводились бы в действие с обязанностью известным властям в губерниях присылать о неудобствах их свои замечания; ибо, мне кажется, не возможно требовать от министров толикого знания всех подробностей государства, столь многообразного, чтобы сделать постановления безошибочные для всех частей оного».

При всей отрывочности и безсвязности сделанных нами извлечений из записок Муравьева, можно однако же видеть, что летаргическое состояние главнейших отраслей тогдашнего внутреннего управления было не столько продуктом воображения или прихотливой критики Муравьева, сколько печальною действительностью, засвидетельствованною впоследствии и другими лицами, имевшими возможность ближе наблюдать за общим ходом дел того времени. Кроме верного изображения недостатков нашей гражданственности, записка Муравьева, не взирая на многие несовершенства, представляет еще любопытные черти для характеристики ее составителя.

В авторе ее видна спокойная наблюдательность, практический ум и замечательная зрелость взглядов на самые важные вопросы внутренней политики и управления, вопросы и поныне смутно представлявшееся большинству так-называемого нашего образованного общества. В описываемое же нами время общество не столько занималось изучением бытовых особенностей нашего народа, сколько вопросами высшей политики, почерпая основу для своих убеждений не из явлений действительной жизни, а из макулатурных произведений заграничной печати. От такого несовершенного приема преобразователей могли произойти одни только реформы, но не улучшения, и вместо ожидаемой пользы для общества получались лишь административный новизны, нередко превращавшие сносный порядок вещей в совершенно неудобный для практической жизни. К чести Муравьева должно сказать, что представленные им замечания целиком взяты из действительности; даже самая резкость их отчасти свидетельствует о свежем, не потерпевшем еще транзитного пути, происхождения.

Рядом с больными местами нашей гражданственности он указывает и на простейшие, домашние средства для их исправления. Без сомнения некоторый из предлагаемых им средств, как например, о привлечении детей бедных дворян к изучению ремесл, очень трудны и едва-ли возможны для осуществления, но самая мысль учреждения во всех городах ремесленных училищ, конечно, могла быть высказана только таким лицом, которому хорошо известны истинные потребности своего отечества. К тому же, предлагаемые Муравьевым училища если непригодны были для низших слоев дворянства, вследствие сословных предрассудков, то для реального или технического образования прочих сословий подобные ремесленные школы безспорно были бы истинным благодеянием.

Повторяем, что при оценке внутреннего достоинства представленных тогда Муравьевым заметок о потребностях нашего общества необходимо иметь в виду, что если некоторые из предположений его и не были приведены в исполнение, то это обстоятельство нисколько не уменьшает очевидного их практического достоинства. Недостатки общества или управления не могут быть внезапно устраняемы. Время их создало, время должно постепенно и изгладить их. Впрочем, мы и не думали придавать заметкам Муравьева значение широкой программы для государственного преобразования. Для нас, особенно в настоящую минуту, записки его несравненно важнее и любопытнее, как верная, хотя в некоторых случаях и резкая картина того положения административных и судебных учреждений, в каком их застал император Николай Павлович при восшествии своем на престол.

Конечно, эта яркая картина одних недостатков государственного домостроительства той эпохи представляет мало утешительного, но очень может быть, что впечатление, произведенное этой картиной на молодого и энергического государя, принесло свою долю пользы и хотя отчасти споспешествовало совершенно в последующее тридцатилетие неоспоримых успехов нашей гражданственности и таких громадных законодательных сооружений, как Свод и Полное Собрание Законов. Выраженные Муравьевым в своих записках взгляды на тогдашнюю учебную часть не ограничились одними только университетами; они коснулись и воспитания в частных учебных заведениях, сделавшихся предметом самых недостойных спекуляций.

Выше мы уже высказали свое мнение о замечании Муравьева относительно важности для народного образования предложенных им ремесленных училищ, - замечании нисколько не утратившем своей свежести, даже и в настоящую минуту. Будущий историк судебных учреждений в России, конечно, поспешит записать подмеченный Муравьевым обычай, ныне уже исчезнувший, но в то время повсеместно существовавший в приказном сословии отдавать детей своих для обучения судебному письмоводству и законам в местные суды.

Конечно, такой способ юридического образования мог изредка доставлять дельцов для отдельных частей обширной правительственной машины, но вообще порождал массу приказных рутинеров, почти столь же недобросовестных, сколько незнакомых с духом целого законодательства своей страны. Можно затем представить себе, сколько происходило в то время неправд и злоупотреблений от недостатка правительственного сборника законов и каких либо школ для образования русских правоведов. Судя по отметкам государя, желавшего прежде всего узнать истинное положение разных частей управления, эта сторона записок Муравьева преимущественно и обратила на себя его внимание.

Необыкновенно смелое и прямодушное изложение темных сторон нашего гражданского строя не только не возбудило неудовольствия со стороны императора Николая, но, напротив, записка была принята со вниманием и даже с признательностью, о которой, как мы упомянули выше, Муравьев отметил на своем черновом письме к государю.

Последнее обстоятельство было весьма добрым знаком и подавало надежду Муравьеву выпутаться наконец из того неопределенного положения, в которое поставили его неблагоприятные обстоятельства. Впоследствии граф Кочубей потребовал от Муравьева доставления дополнительных сведений некоторым местам записки, почему Муравьев и представил в первых числах марта другую записку, не менее интересную. Кроме этих двух, около того же времени, были им представлены еще две записки, но какая судьба постигла их, нам неизвестно.

16

Е.Н. Туманик     

Военный педагог генерал-майор Николай Николаевич Муравьёв (1768 – 1840)

Имя Николая Николаевича Муравьева связано с деятельностью по подготовке военно-инженерного корпуса для русской армии в 1810-1820 гг. и трудами по основанию и руководству Московским учебным заведением для колонновожатых, вошедшим в историю как Муравьевское училище. В 1852 г. его выпускник Н.В. Путята опубликовал в журнале «Современник» статью о Н.Н. Муравьеве, особенно заострив внимание на общественно-полезных, подвижнических свершениях генерала. Впоследствии эти сведения широко использовал военный писатель Д.А. Кропотов. Личность Н.Н. Муравьева достойна особого внимания и в наши дни, как одного из людей, заложивших основы военного образования в России.     

Н.Н. Муравьев происходил из дворянского рода, решающую роль в становлении которого сыграли петровские преобразования, когда Муравьевы резко выдвинулись на военном поприще. Они служили военными инженерами, в артиллерии, на флоте – в тех сферах, «которые требуют большей интеллигентности и большего образования». При Екатерине II Муравьевы стали занимать видные посты в государственной жизни. Отец Н.Н. Муравьева генерал-инженер Николай Ерофеевич Муравьев (1724-1770) выделялся разносторонними способностями, преданностью науке и бескорыстной, направленной на общественную пользу деятельностью. Он воспитывался в Сухопутном шляхетском корпусе, по окончании которого в 1750 г. с производством в инженер-поручики был оставлен при учебном заведении как преподаватель фортификации.      

Здесь мы видим становление семейной педагогической традиции: по стопам Н.Е. Муравьева пойдет его сын и даже внуки. Через два года преподавания капитан-поручик от инженеров Муравьев издал «Начальные основания математики», «едва ли не первую алгебру на русском языке». Автором была подготовлена и вторая часть труда, содержащая «десять книг евклидовых, и некоторые основания высшей геометрии». В дальнейшем Н.Е. Муравьев служил главным директором «при строении государственных дорог», активно участвовал в составлении Инструкции 1766 г. о генеральном размежевании земель, давал экспертные оценки по строительству и реконструкции военно-оборонительных сооружений. В 1767 г. он заседал в Уложенной комиссии и баллотировался на звание маршала (председателя). Получив звание генерал-поручика, был назначен сенатором, а в 1768 г. направлен генералгубернатором в Ригу. Супругой Н.Е. Муравьева стала Анна Андреевна Волкова, женщина с сильным и самобытным характером; их единственный сын Николай родился 15 сентября 1768 г. Овдовев, А.А. Муравьева-Волкова вышла замуж за генерал-майора кн. Александра Васильевича Урусова, который проявлял настоящие отеческие чувства к своему пасынку.      

В 1774 г. по ходатайству князя шестилетний Н.Н. Муравьев получил патент унтер-офицера лейб-гвардии Преображенского полка, а спустя четыре года произведен в сержанты и переведен мичманом во флот. Довольный способностями и прилежанием к учебе приемного сына, князь не скупился на расходы, связанные с его образованием. В шестнадцать лет Н.Н. Муравьев «в сопровождении наставника и со значительными денежными средствами» был отправлен в Страсбургский университет, тогда лучший в Европе, где приобрел основательные познания в области военных и математических наук и, вернувшись в начале 1788 г. в Санкт-Петербург, блестяще выдержал экзамен на офицерский чин. 27 марта того же года Муравьев был назначен на корабль «Саратов» под командованием капитана П.И. Ханыкова. Морская служба Н.Н. Муравьева с первых же дней была в полном смысле боевой – практически сразу же на борту «Саратова» он отправился в поход для соединения с союзническим датским флотом.     

В книге Д.А. Кропотова мы находим описание событий первого года службы Н.Н. Муравьева: «...По случаю существовавших тогда неприязненных отношений Турции к России, в Кронштадте снаряжена была эскадра для отправления в архипелаг. Корабль «Саратов» был в числе трех кораблей этой эскадры, посланных вперед под начальством контр-адмирала фон Дезина на соединение с кораблями, отправленными из Архангельска также в архипелаг. Но по случаю внезапно открывшихся, без объявления войны, неприязненных действий в Финляндии, фон Дезин остановился в Копенгагене и, соединившись там с датским флотом, принял общее над ним начальство.      

В Копенгагене молодой Муравьев, по распоряжению контр-адмирала, поступил на датский линейный корабль «Арве-принц Фридрих» и всю кампанию 1788 г. находился на нем в крейсерстве между островами Борнгольмом и Эландом». В 1789 г. Н.Н. Муравьев был произведен в лейтенанты и переведен на корабль «Принц Густав», где служил около года. 14 июля 1789 г. он участвовал в сражении против шведов при Готланде. В 1790 г. лейтенант Муравьев принял командование над галерой «Орел», на которой ему было суждено геройски завершить свою шведскую кампанию. Во втором сражении при Роченсальме 28 июня (9 июля) 1790 г. Н.Н. Муравьев, долго не получая никаких указаний от контр-адмирала гр. Ю.П. Литты, неудачно командовавшего русскими военно-морскими силами, решил сам приблизиться к адмиральскому кораблю и выяснить, в каком месте боевой линии должен располагаться «Орел». Вместо разъяснения диспозиции граф ответил: «Un homme d’honneur saura trouver sa place!» (фр. «Человек чести сам найдет свое место!») Тогда Муравьев под всеми парусами направил свой корабль в неприятельскую линию и, заняв место между двух шведских судов, открыл сильнейший огонь с двух бортов. Когда «Орел» начал тонуть, Н.Н. Муравьев повел судно на мель. Ему удалось спасти всю свою команду, разместив матросов в лодках.      

Своим подвигом Н.Н. Муравьев ясно дал понять, что для него, как русского морского офицера, значит долг чести, и на этом ярком примере мужества впоследствии воспитывались как сыновья генерала, так и его питомцы. Вот как в своих «Записках» рассказал о подвиге отца Н.Н. Муравьев-Карский: «...Когда... галера, избитая ядрами, пошла ко дну, он, по спасении своего экипажа, последний бросился в воду с несколькими матросами. Будучи ловким плавателем, он, при небольшой на ноге ране, полученной им от корабельного осколка, надеялся достичь одного из наших судов, но был вытащен из воды шведами, взят в плен и отвезен в Стокгольм...» Взяв с русского моряка слово чести, шведские власти позволили любознательному Н.Н. Муравьеву путешествовать по стране. После заключения Верельского мира и обмена пленными он получил возможность вернуться в Санкт-Петербург.     

20 декабря 1790 г. Муравьев был назначен генерал-адъютантом к вице-адмиралу принцу Карлу НассауЗиген и, одновременно, командующим императорской «золотой яхтой» «Екатерина». На ней Муравьев совершил плавание в Копенгаген, после чего принял командование над фрегатом гребного флота «Св. Павел». В 1791 г. Н.Н. Муравьев женился на Александре Михайловне Мордвиновой (1770 – 1809), дочери инженер-генерала М.И. Мордвинова, и в последние годы царствования Екатерины II продолжал военноморскую службу. В 1794 г. он был определен генерал-адъютантом в штаб члена Адмиралтейств-коллегии адмирала А.Н. Сенявина. Начальник Н.Н. Муравьева занимался делами управления Морского департамента, а также вооружением флота.      

Восшествие на престол Павла I внесло неожиданные перемены в жизнь Н.Н. Муравьева – кадровый морской офицер был переведен подполковником в гусарский полк Дунина (Елисаветградский) и отправлен для прохождения службы на юг России, где участвовал в походе по Молдавии. Прослужив в гусарском полку один год, Н.Н. Муравьев вышел в отставку. Несмотря на кардинальную перемену профиля военной карьеры, опыт службы в войсках пригодился Н.Н. Муравьеву в дальнейшем, когда он принимал самое активнейшее участие в формировании земского войска Московской губернии (1807), организации народного ополчения в 1812 г. и, конечно же, во время руководства школой колонновожатых. Возможно, что большое значение для всей дальнейшей жизни Н.Н. Муравьева имела встреча во время службы в гусарах с А.В. Суворовым, когда в обоюдном разговоре великий полководец коснулся темы военного воспитания и подчеркнул мысль о недопустимости жестокости и излишней строгости в обращении офицеров с подчиненными.      

Имея к этому времени уже троих сыновей и предназначая их в будущем для военной службы, Н.Н. Муравьев, чувствуя интерес к педагогике, решает целиком посвятить себя воспитанию будущих офицеров. Семья Муравьевых из столицы перебирается на жительство в имение Сырец Петербургской губернии. Но и там Н.Н. Муравьев, обладая активным и деятельным характером, не оставляет общественной деятельности – дворянство Лужского уезда избирает его своим предводителем. В 1801 г. Н.Н. Муравьев с семейством переселяется в Москву в дом отчима кн. Урусова, пожертвовав независимым положением помещика во имя того, чтобы создать лучшие условия для воспитания и образования детей. Из-за угрозы вторжения Наполеона в Россию в 1806 г. Н.Н. Муравьев немедленно вступает в Земское войско, подчиняясь долгу патриота и «природной склонности к войне».      

Находясь в должности старшего адъютанта при начальнике ополчения адмирале Н.С. Мордвинове, он составил упрощенный устав пехотной службы, нашедший широкое применение. За службу в милиции Н.Н. Муравьев был награжден орденом Св. Владимира 4 ст. После подписания Тильзитского мира он вновь обратился к домашним занятиям, готовя сыновей к военной службе. В первой половине 1811 г. в московском доме кн. Урусова на Большой Дмитровке на основе образованного годом ранее юношеского Общества математиков (его основателем был третий сын Н.Н. Муравьева Михаил), фактически сложилось новое военное учебное заведение – колонновожатская школа Н.Н. Муравьева, действовавшее под патронажем управляющего Свиты Е.И.В. по квартирмейстерской части кн. П.М. Волконского.      

Уровень подготовки воспитанников школы (тогда еще Общества математиков) был настолько высок, что после производства они становились лучшими офицерами Свиты. Среди них можно назвать в первую очередь уже упомянутого М.Н. Муравьева, а также братьев Колошиных, еще ранее в Свиту поступили старшие дети Н.Н. Муравьева Александр и Николай. Собственно, успехи по службе старших сыновей, их профессиональная востребованность и побудили Муравьева-отца к основанию особого учебного заведения. В 1811 г. Н.Н. Муравьев писал: «Доставлением в службу Его императорского величества двух сыновей своих, которые, надеюсь, не обесславят меня, я считал еще не исполненным долг свой…».     

Братья Муравьевы – Александр, Николай и Михаил, до войны были едва ли не самыми талантливыми и добросовестными младшими офицерами Свиты. 27 января 1812 г. за подготовку молодых людей к военно-инженерной службе Н.Н. Муравьев был пожалован орденом Св. Анны 2 ст. с алмазами. Современный исследователь С.Ю. Рычков включает Общество математиков в число новых военно-учебных заведений, специально созданных для комплектования квартирмейстерской части квалифицированными офицерами накануне войны 1812 года, наряду с Санкт-Петербургским училищем колонновожатых и Финляндским топографическим корпусом.      

В 1812 г. Н.Н. Муравьев был назначен начальником штаба Нижегородского ополчения. Это повредило его материальному благополучию: престарелый кн. Урусов, оставшись без опекуна, в гневе лишил пасынка большей доли наследства. Но, «убеждаясь современными обстоятельствами, что настало время защищать Отечество», Н.Н. Муравьев пренебрег всеми иными соображениями. И даже после изгнания Наполеона из России он не вернулся к мирной жизни и остался в армии. В 1813 г. Муравьев принимал участие в блокаде Дрездена, в сражениях под Магдебургом, Гамбургом и в других менее значительных боях. Закончив военную кампанию в чине генерал-майора и награжденный золотым оружием за храбрость, в 1815 г. он с еще большим энтузиазмом возобновил занятия в своей школе, совмещая администрирование с преподаванием военно-теоретических дисциплин.     

В 1816 г. «заведение получило название Московского учебного заведения для колонновожатых и упрочилось в своем образовании, оставаясь… на иждивении генералмайора Муравьева, который предоставил ему двухэтажный каменный дом свой, значительную библиотеку, большое количество инструментов и другие учебные пособия». Школа колонновожатых содержалась на средства Н.Н. Муравьева (что, в конечном итоге, привело к разорению семейства) и существовала только благодаря его подвижничеству. Это был настоящий гражданский подвиг, примеров которому не так-то много в нашей истории. Дети Н.Н. Муравьева полностью поддерживали начинание отца и ни разу не упрекнули его в растрате семейного бюджета, а после 1840 г. старший из них А.Н. Муравьев взял на себя огромный отцовский долг. «Н.Н. Муравьев действовал вопреки господствовавшей системе военного воспитания, основанной на строгой субординации», – пишет Н.А. Хохлова и отмечает, что Муравьевское училище колонновожатых стояло в одном ряду с такими учебными заведениями той эпохи, как Московский благородный пансион и Царскосельский лицей.     

Выпускник Муравьевской школы декабрист Н.В. Басаргин подчеркивал, что важное место в педагогической системе Н.Н. Муравьева занимало воспитание в питомцах чувств военнодворянской корпоративности в сочетании с высокими нравственными принципами: «Он умел поддерживать и развивать… все, что служит к укреплению близких, дружеских отношений между благомыслящими людьми…». Н.Н. Муравьев по-отечески тепло и заботливо относился к каждому своему ученику, удачно сочетая требовательность со справедливостью и добротой, уважение к личности с искренним участием. Обладая прекрасной памятью и даром рассказчика, Н.Н. Муравьев любил повторять в воспитательных целях для окружавших его молодых людей уроки своей военной молодости. Многие великие военачальники побывали перед его глазами и, имея острый аналитический ум, Муравьев мог не только созерцать их успехи, но и оценивать вклад в развитие военного искусства, верно характеризовать их человеческие и гражданские качества. «Нельзя представить себе, как занимательна была его беседа, – пишет Н.В. Басаргин. – Он выбирал всегда какой-нибудь поучительный предмет для разговора или рассказа, …описывал с такою верностью события прошедшего времени и известные исторические лица, …что …боишься пропустить каждое его слово. <…> …Каждый из нас выходил с новым знанием чего-нибудь полезного, любопытного и в самом веселом расположении духа».     

Спустя годы после выпуска Н.Н. Муравьев никогда не терял из виду своих питомцев и всегда пристально следил за их службой и судьбой. В свою очередь все они в бытность в Москве обязательно являлись к генералу. Н.В. Басаргин свидетельствует: «…С какою ласкою встретит он, с каким участием станет расспрашивать он обо всем, что касается до каждого из нас! Как он радуется, когда кто отличится чем-нибудь и получит награду! Как всегда… утешительно ему было слышать, что воспитанники его везде считаются за людей дельных и пользуются особенным вниманием своих начальств!». В 1817 г. за второй выпуск колонновожатых Н.Н. Муравьев получил орден Св. Анны 1 ст. Всего в Муравьевской школе за все годы ее существования обучалось около 180 человек, из них выпущено офицерами 138 человек, в том числе 127 определились в Генеральный штаб.      

Итак, большая часть штаба после войны оказалась укомплектована воспитанниками Н.Н. Муравьева, тем самым была достигнута важная цель увеличения доли способного национального элемента в высшем административно-командном органе русской армии. Качественно усиленный Генштаб был поднят на новую высоту. А ведь еще не так давно, в начале века Свита Е.И.В. по квартирмейстерской части комплектовалась крайне небрежно из числа почти случайных людей, и доминирующее положение в ней часто занимали посредственные по своим профессиональным качествам иностранцы, искавшие мест на русской службе. Вот как оценил деятельность Н.Н. Муравьева Д.А. Кропотов: «Московское учебное заведение, основанное частным человеком и содержавшееся в течение восьми лет его собственными средствами, доставило государству множество полезных людей, которые в продолжение полувека на разных поприщах общественной деятельности оказали немаловажные услуги Отечеству».      

Н.Н. Муравьев представлял собой редчайший тип деятельного гражданина, способного противостоять многим стереотипам тогдашней общественной жизни и имевшим смелость решиться на дело государственного уровня, взяв на себя труд по подготовке будущих офицеров-квартирмейстеров. То, что в полном объеме не смогло сделать государство, было осуществлено частным лицом и в масштабах куда более значительных, чем уровень официального военного образования того времени. В начале 1823 г. из-за расстройства здоровья и материальных обстоятельств Н.Н. Муравьев был вынужден закрыть школу. Учебное заведение было переведено в Санкт-Петербург в ведение Генштаба и существовало до 1826 г. Высокий уровень Муравьевской школы позволил императору Николаю I создать на ее основе Академию Генерального штаба. После отставки Н.Н. Муравьев, став одним из основателей Московского общества сельского хозяйства, завел образцовую ферму на Бутырках и занимался переводами агрономических сочинений. Он составил «Наставление о приведении в порядок управления скотными дворами», вышедшее из печати в Москве в 1830 г., а также помогал С.А. Маслову в подготовке перевода сочинения А. Тэера «Основания рационального сельского хозяйства» (M., 1830 – 1835). Вплоть до самых последних дней он живо интересовался новейшими достижениями наук, много читал и трудился.      

Скончался Н.Н. Муравьев в Москве 20 августа 1840 г. Декабрист Н.В. Басаргин посвятил своему учителю такие слова: «Мир праху твоему, человек добрый и гражданин в полном смысле полезный! Ты положил немалую лепту на алтарь отечества, и нет сомнения, что потомство оценит тебя и отдаст справедливость твоим бескорыстным заслугам. Память же о тебе в сердцах воспитанников твоих сохранится, я уверен, доколь хотя один из них будет оставаться в этом мире!».

17

Новое о декабристах

Человек, судьба которого решилась в конце расследования по делу декабристов, - отставной подполковник Михаил Николаевич Муравьев, впоследствии получивший известность как жестокий усмиритель польского национального движения в Литовском крае и западных губерниях в 1863 г. (граф Виленский; «Муравьев-вешатель»). В 1817 г. М.Н. Муравьев, благодаря своему старшему брату, основателю тайного общества Александру Николаевичу, сразу вошел в число руководителей тайного общества. При создании Союза благоденствия в конце 1817 г. он играл очень заметную роль, являясь одним из авторов его устава – «Зеленой книги», о чем согласно свидетельствовали многие участники тайного общества.

Сам Муравьев занял на следствии четкую и бескомпромиссную позицию, от которой не отступил до конца расследования. Описывая собственное участие в тайном обществе, Муравьев настаивал на своем кратковременном «заблуждении», утверждал, что занятия общества ограничивались распространением «добрых нравов» и просвещения, что после 1821 г. никакими сведениями о тайном обществе он не располагал и в его действиях не участвовал. Он настойчиво пытался отвести от себя всякое подозрение в радикальных и вообще каких-либо политических устремлениях.

При этом принятая им тактика защиты отличалась особой наступательностью и активностью. Так, в своем письме на имя А.Х. Бенкендорфа он прямо заявлял, что рассчитывает на высочайшее прощение. А.Н. Муравьев также всеми силами стремился убедить следствие в желании своего младшего брата выйти из тайного общества, в его постоянном стремлении удалить из общества радикально настроенных лиц, стремился доказать, что брат не участвовал в обсуждении планов политических перемен. С помощью своих ответов Михаил Муравьев оказал вполне определенное воздействие на членов Комитета; этому способствовали и показания его родственников, состоявших в тайном обществе. В «журнале» Комитета отразилось резюмирующее заключение после прочтения его показаний:

«Был в Союзе благоденствия, но отстал еще прежде разрушения и по показаниям почти всех главных членов всегда был защитник мер кротких и умеренных, противился всем предложениям ко введению другого порядка в Союзе, могущего дать повод к замыслам и… требовал разрушения общества». Конечно, такого рода выводы способствовали снижению «важности» роли подследственного в конспиративных связях, ослабляя в конечном счете его вину и в глазах императора. Однако Якушкин, в противоположность тому, свидетельствовал о более активном участии М. Муравьева в тайном союзе. Он утверждал, что Муравьев знал о продолжении общества после 1821 г. и, следовательно, о его политических намерениях.

Михаил Муравьев находился в числе 9 участников Союза благоденствия, участь которых предполагалось решить до завершения следствия. Однако 18 марта на «записке» о Муравьеве Николай I написал: «Подождать». Участие Михаила Муравьева в собраниях в Москве в 1817 г. и на Московском съезде 1821 г., подозрения в принадлежности к декабристскому союзу после 1821 г., а также факт участия в руководящем Коренном совете в 1818–1821 гг. – все это способствовало отсрочке решения. Вновь вопрос о Муравьеве возник уже при завершении работ следствия 31 мая; 2 июня последовала высочайшая резолюция: «Выпустить».

П.В. Ильин

18

Василий Михайлович Муравьёв - адъютант генерал-губернатора Восточной Сибири

Е.Н. Туманик               

Эпоха графа Н.Н. Муравьева-Амурского всегда будет привлекать внимание исследователей, и многоплановая разработка данной темы, пожалуй, останется еще на долгие годы актуальной для истории азиатской России. Очень важно изучение окружения самого выдающегося генерал-губернатора Восточной Сибири – круга тех лиц, на кого он опирался в своей служебной деятельности, которые работали под его руководством и были сопричастны великому делу освоения Амура. Большое значение в плане разработки обозначенной проблематики имеет монография Н.П. Матхановой о высшей администрации Восточной Сибири в середине XIX века, заложившая методологические основы современных исследований в данном направлении.

С другой стороны, рассказывая о соратниках Н.Н. Муравьева, воссоздавая на исторической основе их биографии, правомерно строить исследование на базе современного направления науки, изучающего роль и место «человека второго плана в истории». Классическим примером подобного «человека второго плана», у которого были все перспективы и возможности со временем выйти на первые роли, является любимый адъютант генерал-губернатора Н.Н. Муравьева-Амурского Василий Михайлович Муравьев, оказавший своему начальнику огромную помощь в управлении краем на первом этапе его служебной деятельности, и в данной статье мы постараемся охарактеризовать его личность, а также основные вехи жизненного пути.

В.М. Муравьев, третий сын графа М.Н. Муравьева-Виленского, безусловно, принадлежал к числу передовых молодых людей своей эпохи – и по морально-нравственным качествам, и по образованию и карьере, и по политическим убеждениям. Выйдя из семейного круга, который по полному праву и без доли преувеличения можно назвать декабристским, он был воспитан в рамках своей большой семьи и в соответствии с ее ценностями, а прежде всего своими родителями, уделявшими огромное внимание детям. Поколение, предшествовавшее в семейной истории Василию Муравьеву, было воистину блистательным.

Его отец, герой 1812 года, основатель «Московского общества математиков», декабрист и один из авторов устава Союза благоденствия, преподаватель Московского учебного заведения для колонновожатых, в 1827 году начал административную карьеру (вице-губернатор в Витебске, губернатор в Могилеве, губернатор в Гродно, губернатор в Курске). С 1842 года М.Н. Муравьев занимал должность управляющего Межевым корпусом, это время совпало с началом военной службы Василия. Дядя Василия Муравьева – один из самых известных декабристов Александр Николаевич Муравьев, «первый декабрист», основатель Союза спасения и Союза благоденствия.

Мать В.М. Муравьева – Пелагея Васильевна Шереметева, родная сестра жены декабриста И.Д. Якушкина Анастасии. Таким образом, по материнской линии Василий Муравьев был также связан с декабристами близким родством – Якушкин был его дядей; самые тесные родственные и дружеские отношения связывали В. Муравьева и с двоюродными братьями Вячеславом и Евгением Якушкиными, сыновьями декабриста, не получившими возможности вместе со своей матерью последовать в Сибирь к отцу. Также не будем забывать о выдающемся деде Василия Муравьева – генерал-майоре Н.Н. Муравьеве, военном педагоге, основателе и руководителе уже упомянутой школы колонновожатых. Известно, что после отставки и вплоть до кончины в 1840 году Н.Н. Муравьев принимал самое деятельное участие в воспитании внуков. Но особенное влияние на молодежь семейного клана Муравьевых-Шереметевых, конечно же, оказывала бабушка - Надежда Николаевна Шереметева (1775-1850).

Н.Н. Шереметева, урожденная Тютчева, по праву считается одной из выдающихся женщин своего времени. Прекрасно известно, к примеру, какое мировоззренческое и нравственное влияние она оказала на творчество Н.В. Гоголя. Эмоциональность, искренность, сильные чувства, деятельный характер, простота в обращении, страстность натуры – вот отличительные черты ее характера и личности; именно эти качества привлекали к ней людей. Н.Н. Шереметева имела достаточно глубокие для своей эпохи христианские убеждения и много занималась благотворительностью. Она горячо любила всех своих внуков и принимала деятельное участие в судьбе каждого из них, но к Василию была привязана особо. Василий Муравьев также питал к бабушке доверительное почтение и любовь, она была очень близка ему, что отразилось в его письмах к ней за то время, когда он жил вдали от нее, вступив на поприще службы. Сохранилось более 30 писем В.М. Муравьева к Н.Н. Шереметевой за 1843-1848 годы, написанных с Кавказа, из Курска, Риги, Иркутска.

Обратим отдельное внимание и на то, что воспитанию подрастающего поколения уделялось основополагающее внимание в системе ценностей декабристов, выходящих еще из устава Союза благоденствия, разработанного  А.Н. и М.Н. Муравьевыми. В собственных детях они, конечно же, хотели вырастить достойную себе смену, своеобразный идеал «слуги Отечества», воспитанный в том числе и на собственных переоценках пути в тайном политическом обществе. Личность Василия Муравьева выковывалась совершенно сознательно. Итак, что же мы видим на этом примере, явившемся ярким образцом такого декабристского воспитания? Собственно говоря, именно этим во многом и интересен данный исторический персонаж.

Биография Василия Муравьева, прожившего очень короткую, пусть и яркую жизнь, специально не разрабатывалась. Конечно, его личность не могла обойти вниманием Н.П. Матханова в своих монографических работах о сибирском административном корпусе и Н.Н. Муравьеве-Амурском, назвав В.М. Муравьева в числе «молодых, образованных и проникнутых идейными устремлениями» приезжих чиновников, входивших в «ближайшее окружение Муравьева в первые годы его генерал-губернаторства». Это был, пожалуй, лучший адъютант и очень способный молодой чиновник в свите генерал-губернатора в 1848 году.

Можно сказать, что опора на таких помощников, как В.М. Муравьев, очень помогла Н.Н. Муравьеву войти в должность, крепко взять в свои руки управление краем и определиться с направлением политики. Показательно, что среди выявленных отзывов о Василии Муравьеве нет ни одного отрицательного, что относится даже к оценкам декабриста Д.И. Завалишина, занимавшего крайне критическую позицию по отношению к Н.Н. Муравьеву-Амурскому и его окружению. Важным источником, ярко рисующим личность В.М. Муравьева, является комплекс его писем, о котором было сказано выше. Прежде всего, это человек стойких патриотических убеждений, преданный присяге и добросовестный молодой офицер, не щадящий жизни в военных походах, которых за его плечами было несколько в период службы на Кавказе.

В.М. Муравьев вступил в военную службу около 1843 года и оставался на передовой военных действий вплоть до середины ноября 1846-го. Незаурядное мужество и личная храбрость, стойкость духа читаются в его кавказских письмах к Н.Н. Шереметевой. 12 декабря 1843 года Василий пишет из станицы Кавказской: «Поход наш кончился, и мы пришли сюда на зиму отдохнуть месяца на два, а там опять в путешествие до следующего октября или ноября месяца: славная жизнь! Чего лучше можно желать в мои лета и по моему характеру!».

А вот описание летней кампании 1845 года, во время которой Василию исполнился только 21 год: «…Благодарю за молитвы Ваши обо мне, грешном, видно, они были услышаны Господом, и ради [н]их я вышел невредим; а было время, когда я мало надеялся на такую благость Божию, так что следующий день не считал более своим и ежеминутно был готов отдать душу Всевышнему. В том месяце мы забрели в такие места, что никак не чаяли вынести живота своего; но, благодарение Богу, я выбрался благополучно… …Вы спрашиваете, где-то я в день своего рождения? И вспомнил ли я об нем? Вспомнить-то вспомнил, а был в это время в таких местах, в которых у нас в отряде 9 июня положено было человек 100 солдат! Трудно и поверить, но это действительно так было; 9-го выпал снег на пол-аршина, и я в тулупе едва мог согреться… <…> …Я… делал верст по 25 в день, по камням и по горам пешком, ибо у меня за экспедицию пропали две лошади; ходил не на богомолье, но бить себе ближних и чуть сам побит не был».

Это письмо было написано в конце июля из станицы Червленой, а менее чем через месяц Василий с особым чувством констатировал: «…В последнем письме моем от 27 июля… я писал о спасении нашем, в котором явно была видна рука Всевышнего, выведшая нас из ужаснейших мест; и вот не прошло еще и месяца, как мы отдыхаем, и я опять готов идти на прежние опасности, так уж создано сердце человеческое; едва начинают изглаживаться из памяти минувшие ужасы и кровавые сцены, которых были свидетелями, опять готовы идти на новые опасности, находя в них особенное какое-то удовольствие». За этот поход В.М. Муравьев получил «Анненский крест с бантом» (орден Св. Анны 3-й ст. за боевые заслуги) и был представлен к ордену Св. Владимира (по всей видимости, 4-й ст. с бантом, который тогда очень ценился в разряде военных наград и уступал только ордену Св. Георгия 4-й ст.).

После участия в Кавказских войнах В.М. Муравьев был переведен в Ригу адъютантом к лифляндскому, эстляндскому и курляндскому генерал-губернатору Е.А. Головину и попробовал свои силы на административном поприще, впрочем, не снимая военного мундира. Только «по платью военный», он занимался «письменными делами», как писал в своем послании к бабушке от 24 декабря 1846 года.

В первые дни 1848 года ротмистр Василий Муравьев по личному желанию был назначен адъютантом к генерал-губернатору Восточной Сибири Н.Н. Муравьеву, который приходился ему родственником, и в начале февраля выехал из Москвы к новому месту службы. Н.Н. Шереметева, душевно радуясь за внука, собирала в своем архиве отзывы «о Васе от его начальников» – отрывки из писем третьих лиц, устные свидетельства. Она сохранила выписку из написанного на имя М.Н. Муравьева послания от  Е.А. Головина, скрепя сердце отпустившего способного молодого человека к другому начальнику: «…Я не без сожаления расстаюсь с вашим сыном, которого хорошие качества подают много надежд, он будет весьма полезен для службы и способен к исполнению обязанностей, требующих деятельности рассудка и основательного постоянства, что он показал и на опыте. Я поздравляю Ни[колая] Ни[колаевича] с таким адъютантом, а для сердца родителей приятно будет сей искренний и по справедливости заслуженный мой об нем отзыв».

По пути в Иркутск, к новому месту службы, В.М. Муравьев по разрешению Н.Н. Муравьева навестил в Ялуторовске своего дядю, декабриста И.Д. Якушкина, специально сделав крюк в 160 верст, направляясь в Тобольск из Тюмени. В письме В.М. Муравьева из Иркутска от 15 апреля 1848 года есть очень сильное и трогательное описание этой встречи, состоявшейся приблизительно в конце февраля – начале марта: «...Когда он вошел в комнату, то мы стояли молча несколько минут друг перед другом, он узнавал меня, и я – его по портрету, но признаться не решались. Ив[ан] Дм[итриевич] обнял меня первый, и с той же минуты мы считали себя уже как бы давно знакомыми».

Отличительной чертой воспитания Васи Муравьева было его безусловное уважение и даже пиетет к декабристскому прошлому своей семьи, что ярко проявилось, в частности, в его отношении к дяде-декабристу, с которым он встретился в Ялуторовске, а также даже в общении с Д.И. Завалишиным, человеком непростого и в определенной степени строптивого характера. Итак, на основании писем В.М. Муравьева можно сделать определенные выводы о том, что глорификация декабристского фактора была серьезнейшей компонентой его воспитания. Безусловно, все это было свойственно и другим молодым представителям семейного родственного круга Муравьевых-Шереметевых-Якушкиных. В этом явлении огромная и неоценимая заслуга бабушки Надежды Николаевны Шереметевой, вокруг которой и под духовным авторитетом которой концентрировался фамильный клан, сформированный семьями ее дочерей.

Сибирские письма В.М. Муравьева отражают тот деятельный и напряженный ритм, которым жила администрация нового генерал-губернатора, в центре которой он находился как адъютант. Они охватывают самый начальный период генерал-губернаторства Н.Н. Муравьева, становления его политики в крае, которое во многом предопределило его дальнейшие преобразования, и могут служить важным источником как вышедшие из-под пера его любимого адъютанта – ближайшего помощника, полностью разделявшего его политику, молодого человека, близкого ему родственно и духовно. Едва прибыв в Иркутск, 25 марта Василий Муравьев был командирован на 10 дней в Кяхту «на китайскую границу» для детального исследования русско-китайской торговли.

Вторую поездку в Кяхту и Забайкалье, уже более длительную, В.М. Муравьев совершил в свите генерал-губернатора, возвратившись в Иркутск в середине сентября. Преданный своему начальнику, он оставил в письмах несколько восторженных отзывов как о нем, так и о начале его управления (например, письма от 15 апреля и 14 июня 1848 года). Эти оценки представляются достаточно типичными для молодого окружения Н.Н. Муравьева, и можно считать их вполне объективными. Но вот как отзывается сам генерал-губернатор о своем адъютанте (из письма к Н.Н. Шереметевой от 23 июня 1848 года): «…Он славный помощник и славный человек».

И другие свидетельства, собранные Н.Н. Шереметевой: «Николай Нико[лаевич] благодарит за Васю очень, говорит, что это не адъютант, а клад для него, что он и не предполагал в нем найти столько знания по службе, сколько нашел, не говоря о прочих достоинствах. Точно, он очень деловой молодой человек, он же во все это время один при генерале. <…> Николай Нико[лаевич] пишет, что по совести должен сказать, что всякое письмо следует мне начать благодарностью за вашего сына. Такого благонамеренного, трудолюбивого, усердного и делового адъютанта я никогда не могу иметь».

Неудивительно, что со временем Н.Н. Муравьев и его супруга очень привязались к молодому родственнику и полюбили его практически как родители. Прекрасно образованный и честный В.М. Муравьев старался не только как можно более добросовестно исполнять свои обязанности, но в нем не было ни малейшего желания «выслужиться», сделать карьеру ради карьеры – это замечательное семейное качество вполне запечатлелось в его жизненных принципах.

Искренность, скромность и доброжелательность позволяли ему успешно решать многие конфликтные и сложные вопросы, с которыми он сталкивался во время адъютантской службы, как это было, к примеру, в отношениях с декабристом Д.И. Завалишиным, человеком непростого характера, оставившим при этом хороший отзыв о молодом Муравьеве, с искусством дипломата организовавшим его первую встречу с новым генерал-губернатором. Тот же Д.И. Завалишин донес до нас преданность делу, ревность и добросовестность В.М. Муравьева. Их вторая встреча в Чите произошла в начале сентября 1848 года, при возвращении Василия из поездки по Забайкалью немного раньше самого генерал-губернатора.

Сам В. Муравьев написал бабушке, что был отправлен Н.Н. Муравьевым в Иркутск с поручением потому, что надо было кого-то послать, а он как раз немного приболел, что и стало поводом. Но Д.И. Завалишин свидетельствовал, что В.М. Муравьев, остановившись в Чите, не мог даже прийти к нему лично, был «очень болен и не в состоянии одеться… это было начало его предсмертной болезни»! Тем не менее он настоятельно просил навестить его, чтобы поделиться своими переживаниями о службе – даже в столь серьезном положении служебные обязанности были для него на первом месте (столь типичное «муравьевское» служебное рвение, свойственное как отцу Василия, так и его дяде Александру Николаевичу!). 11 апреля 1848 года, будучи «опять сильно болен», он писал своим родным, что тем не менее «ему гораздо лучше» и он «собирается в Камчатку». Через два дня В. М. Муравьева не стало…

Важным и определяющим штрихом к портрету Василия Муравьева является его глубокая вера, которой проникнуты практически все его письма – он христианин в полном смысле этого слова, что формирует его моральный облик в первую очередь. В Иркутске по рекомендации брата Леонида он нашел прекрасного духовника «необыкновенного ума и отлично хороших свойств», узнавшего, пожалуй, лучше всех душу молодого человека, который «любил его беседу». 29 октября 1849 года Пелагея Васильевна, мать В.М. Муравьева, писала Н.Н. Шереметевой: «Посылаю Вам описание погребения Васи и Слово, говоренное его духовником, которое всякий раз, что читаю, лишь более и более трогает… Проповедь такое на меня произвела впечатление, что я тотчас же написала к духовнику и надеюсь, что не в последний раз».

Кончина Василия Муравьева произвела ошеломляющее впечатление не только на его родных, но и на Н.Н. Муравьева-Амурского.  22 мая 1848 года П.В. Муравьева писала брату  А.В. Шереметеву: «Не знаю, как начать… Вчера получили от Васи от 11 апреля, ...вчерась же Леонид получил от Нико[лая] Нико[лаевича], что 13 апреля в час скончался. Знаю, сколько тебя огорчит его смерть, но что делать, видно Богу так угодно, а жаль, мочи нет как жаль, славный был человек, плачу я очень, и все мы плачем, крепко всякий его пожалеет. Приготовь матушку, ее сильно поразит, она его так любила. Также и Николая [старшего брата В.М. Муравьева – Е.Т.], он будет огорчаться и об нем, и об нас... Обнимаю всех вас от души, которая, признаюсь, глубоко потрясена. Подробностей никаких не имеем, только пишут, что Нико[лай] Ни[колаевич]… в отчаянии».

Сам Н.Н. Муравьев в письме к брату Валериану назвал смерть Василия Муравьева поразившим его «жестоким горем», признавался, что они с женой «любили его как сына»: «...Сердце невольно страдает, и мы долго не утешимся от этой потери». Итак, Василий Муравьев, способный, скромный, деятельный, отличных человеческих качеств и образования, – один из лучших представителей молодого поколения 1840-х годов; его образ, думается, во многом достаточно типичный, несколько не вписывается в наши представления о молодежи той эпохи, ассоциирующейся в первую очередь с «печоринскими» стереотипами лишнего человека.

По сути дела, В.М. Муравьев ничем не отличается от молодежи эпохи декабристов, к которым, кстати, питает безграничное уважение, кроме двух важных вещей – в нем отсутствует конспиративность сознания (с внешней стороны: он не состоит в тайном обществе), а также у него крепкие христианские убеждения. В окружающих его социуме и государстве он находит вполне отвечающие потребностям его личности условия для реализации своих общественных, корпоративных и гражданско-политических запросов. У него нет противоречий с властью, и он находит полные возможности, не вступая в конфликт с государством и обществом, для реализации своих способностей и интересов на поприще государственной службы.

Думается, вполне правомерно на этом частном примере сделать вывод о том, что николаевская эпоха (в отличие от предшествовавшей ей либеральной александровской) часто способствовала формированию именно таких личностей, предоставляла им свободу выбора и давала прекрасные возможности для самореализации на ниве официальной общественно-полезной деятельности, что именно такие молодые люди, как Василий Муравьев, были востребованы временем.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Прекрасен наш союз...» » Муравьёв Михаил Николаевич.