© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Вокруг декабря» » Новосильцов Владимир Дмитриевич.


Новосильцов Владимир Дмитриевич.

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

ВЛАДИМИР ДМИТРИЕВИЧ НОВОСИЛЬЦОВ (НОВОСИЛЬЦЕВ)

(1800 - 14.09.1825).

Адъютант главнокомандующего 1 армией гр. Ф.В. Сакена, флигель-адъютант.

Отец - бригадир Дмитрий Александрович Новосильцов (1758 -1835), мать - гр. Екатерина Владимировна Орлова (7.11.1769 - 31.10.1849).

Воспитывался в иезуитской школе в Петербурге, служил в л.-гв. Гусарском полку, адъютант главнокомандующего 1 армией гр. Ф.В. Сакена, флигель-адъютант - 1822. Был женихом Екатерины Пахомовны Черновой, смертельно ранен в Петербурге на дуэли с её братом Константином 10.09.1825.

Похоронен в Москве в Новоспасском монастыре.

Никакого отношения к движению декабристов не имел.

Внебрачные дети Дмитрия Александровича Новосильцова:

Александр Дмитриевич Васильцовский, служил в министерстве иностранных дел, камергер;

Анна Дмитриевна Васильцовская (26.06.1792 - около 1852), замужем с мая 1816 за Михаилом Николаевичем Загоскиным (14.07.1789 - 1852).


ВД. I. С.528.

2

На краю Ромашковской рощи

Березовая роща вблизи села Ромашкова известна своей привлекательностью. Здесь приятно гулять в летнюю пору, зимой тут много лыжников, а по осени сюда приходят грибники. Поэтичности рощи нисколько не мешают соседние коттеджные поселки, и она, вопреки всему, продолжает сохранять первозданную прелесть. Некоторые исследователи сходятся во мнении, что русский художник Архип Иванович Куинджи перенес красоту здешних берез на свое прославленное полотно «Березовая роща» (1879).

В 1827 году хозяин соседнего с Ромашковом поместья Архангельское князь Николай Борисович Юсупов дает указание своему управляющему доставить несколько молодых березок в поместье «для подсадки березовой аллеи». Вопрос этот князь предварительно согласовал с Дворцовым ведомством, к которому относилось село Ромашково. В письменном указании прописано следующее: «А деревья те брать из рощи, Поединок именуемой, что отстоит в одной версте от Ромашкова». Почему березовая роща именовалась Поединком, об этом нижеследующий рассказ.

В Петербурге блистал красотой и богатством, а также знатностью рода молодой лейб-гусар, флигель-адъютант императора Владимир Дмитриевич Новосильцев. Он приходился внуком графу, в честь которого получил свое имя, Владимиру Григорьевичу Орлову, младшему из пяти братьев Орловых, в свое время помогавших Екатерине II взойти на престол. Мать Новосильцева, Екатерина Владимировна, урожденная графиня Орлова, была очень довольна своим единственным сыном, который стал флигель-адъютантом всего в 19 лет и был завидным женихом.

Современница вспоминала:

«Познакомился он с какими-то Черновыми; что это были за люди – ничего не могу сказать. У этих Черновых была дочь, особенно хороша собою, и молодому человеку очень приглянулась; он завлекся и, должно быть, зашел так далеко, что должен был обещаться на ней жениться.

Стал он просить благословения у матери, та и слышать не хочет: «Могу ли я согласиться, чтобы мой сын, Новосильцев, женился на какой-нибудь Черновой, да еще вдобавок на Пахомовне; никогда этому не бывать». Как сын ни упрашивал мать – та стояла на своем: «Не хочу иметь невесткой Чернову Пахомовну, – экой срам!» Видно, орловская спесь брала верх над материнской любовью. Молодой человек возвратился в Петербург, объявил брату Пахомовны, Чернову, что мать его не дает согласия. Чернов вызвал его на дуэль. «Ты обещался жениться – женись или дерись со мной за бесчестие моей сестры».

Здесь необходимо сказать следующее. Во-первых, Пахом Кондратьевич Чернов являлся отнюдь не «каким-нибудь Черновым», а состоял в крупном чине генерал-аудитора 1-й армии, то есть являлся заведующим всей судебной частью армии, и кому как не ему известна была мера ответственности за дуэль. В семье генерал-аудитора было четыре сына и дочь-красавица Екатерина Пахомовна Чернова. Мемуарист свидетельствует, что «каждому из сыновей старик Чернов приказал друг за другом вызывать Новосильцева, если бы дуэль заканчивалась смертью кого-либо из них. «Если же вы все будете перебиты, – добавил он, – то стреляться буду я».

Во-вторых, сын генерала, подпоручик лейб-гвардии Семеновского полка Константин Пахомович Чернов состоял в рядах декабристов (так их стали называть впоследствии) и состоял в родстве с руководителем Северного тайного общества Кондратием Фёдоровичем Рылеевым. Описываемые события происходили как раз в самый год восстания декабристов, 1825-й.

Отношения Чернова-сына и Новосильцева то налаживались, то обострялись вновь. В конце концов начальник Чернова-отца граф (впоследствии фельдмаршал) Д. Е. Остен-Сакен, желая угодить влиятельной матери Новосильцева, принудил отца невесты послать отказ Новосильцеву. Получив от подпоручика К. П. Чернова письмо, составленное в оскорбительной форме, В. Д. Новосильцев в июне 1825 года вызывает его на дуэль. Это были еще очень молодые люди: каждому из них тогда было чуть более 20 лет. Константин Чернов накануне дуэли отметил в дневнике: «Пусть паду я, но пусть падет и он, в пример жалким гордецам, и чтобы золото и знатный род не насмехались над невинностью и благородством души».

В первый раз противники сошлись в поединке в том же июне 1825 года, в Москве, у Пресненской заставы, на Звенигородской дороге. Секундантом Чернова на дуэли был К. Ф. Рылеев, поэт-декабрист. Присутствовали поручик лейб-гвардии Финляндского полка князь Е. П. Оболенский и капитан Нижегородского драгунского полка А. И. Якубович – оба люди высокой отваги, оба члены Северного тайного общества декабристов.

Дуэли появились в России в первые десятилетия XVIII века среди иностранцев, а затем вошли в обычаи у русского дворянства, несмотря на законы, запрещавшие поединки. Во времена, о которых идет речь, дуэль приравнивалась к уголовному преступлению. Ход дуэли как акта защиты дворянской чести регламентировался дуэльным кодексом. Последующее преследование за поединок никого не останавливало. «Дуэли в нашем полку случались поминутно», – пишет А. С. Пушкин в повести «Выстрел».

В те же годы Пушкин скажет свое слово о дуэлях в шестой главе «Евгения Онегина»:

Враги! Давно ли друг от друга
Их жажда крови отвела?
Давно ль они часы досуга,
Трапезу, мысли и дела
Делили дружно? Ныне злобно,
Врагам наследственным подобно,
Как в страшном, непонятном сне,
Они друг другу в тишине
Готовят гибель хладнокровно…
Не засмеяться ль им, пока
Не обагрилась их рука,
Не разойтися ль полюбовно?..
Но дико светская вражда
Боится ложного стыда.

Встреча Чернова и Новосильцева у Пресненской заставы на этот раз закончилась ничем. О поединке заблаговременно стало известно генерал-губернатору Москвы князю Д. М. Голицыну, и он принял меры по его предотвращению. Однако вскоре противники сошлись вновь, на этот раз в десяти верстах от заставы, на той же самой Звенигородской дороге. «На краю березовой рощи у села Ромашкова мы встретились в том же составе, однако всевидящее око губернатора Голицына и на этот раз расстроило поединок», – вспоминал впоследствии декабрист А. И. Якубович. Приготовление к дуэли еще не было закончено, как в роще появились жандармские тройки, и все участники событий оказались под арестом. Памятью происшествия осталось название Ромашковской рощи – Поединок. Любопытно, что под таким названием роща значилась в описях дворцового имущества вплоть до начала XX века.

Финал дуэли состоялся уже в Северной столице России. В Санкт-Петербурге, в парке Лесотехнической академии (ул. Новороссийская, 1), в 1988 году установили памятник на месте дуэли. На памятном знаке – надпись:

«10 сентября 1825 года на этом месте состоялась дуэль члена Северного тайного общества К. П. Чернова с В. Д. Новосильцевым. Секундантом К. П. Чернова был К. Ф. Рылеев». Исход дуэли был практически невероятным: два выстрела прозвучали как один. Противники одномоментно спустили курок. В результате оба дуэлянта получили смертельные ранения и умерли через несколько дней, хотя Новосильцева лечил известный лейб-медик Н. Ф. Арендт, тот самый, который был в 1837 году у постели раненого А. С. Пушкина.

Похороны Чернова превратились в общественную манифестацию, масса людей сопровождала гроб, на памятник собрали 10 тысяч рублей. Рылеев написал на смерть Чернова стихи, разошедшиеся в списках:

Клянемся честью и Черновым, -
Вражда и брань временщикам,
Царя трепещущим рабам,
Тиранам, нас угнесть готовым!

На наших дев, на наших жен
Дерзнет ли вновь любимец счастья
Взор бросить, полный сладострастья, -
Падет, Перуном поражен!

Мать Новосильцева, приехавшая в Петербург, еще застала сына в живых. На месте гибели сына у Выборгской заставы она воздвигла церковь Владимира Равноапостольного по проекту архитектора И. Шарлеманя. Позднее рядом с церковью было сооружено орлово-новосильцевское благотворительное заведение. Улицу назвали Новосильцевской (с 1952 года – Новороссийская). В конце XX века в память о прежнем названии улицы Новосильцевским назвали примыкающий к ней проезд. Церковь взорвана в 1932 году, а в уцелевших зданиях богадельни ныне расположена поликлиника.

Екатерина Владимировна Новосильцева схоронила сына в Новоспасском монастыре в Москве. «Она была в отчаянии, – пишет современница, – и говорила митрополиту Филарету: «Я убийца моего сына; помолитесь, владыка, чтоб я скорей умерла». – «Ежели вы почитаете себя виновною, то благодарите Бога, что он оставил вас жить, дабы вы могли замаливать ваш грех и делами милосердия испросили упокоение душе своей и вашего сына; желайте не скорее умереть, но просите Господа продлить вашу жизнь, чтоб иметь время молиться за сына и за себя».

А что же оскорбленная невеста? О ней доподлинно известно, что она благополучно вышла замуж за полковника (позднее генерал-майора) Николая Михайловича Лемана, служившего в Киеве.

3

Дуэль Новосильцева с Черновым

В Петербурге, на Выборгской стороне, при въезде с Ланского шоссе в Лесной, на небольшой возвышенной площади, стоит каменная церковь св. Владимира, более известная под названием Новосильцевской. Название это присвоено ей потому, что она воздвигнута фрейлиной Новосильцевой на том месте, где умер ее единственный сын, флигель-адъютант Владимир Дмитриевич Новосильцев, получивший смертельную рану на дуэли с подпоручиком Семеновского полка Черновым.

О дуэли их, возбудившей в свое время много толков в тогдашнем петербургском обществе, имеются кой-какие печатные сведения, но недавно известный наш археолог и собиратель рукописей А.А. Титов сообщил нам любопытное письмо одного из близких к Новосильцевым лиц, Николая Прокофьевича Пражевского, который находился при кончине Новосильцева и подробно описал его матери последние минуты жизни ее несчастного сына[1]. Прежде, чем приведем это письмо, считаем нелишним напомнить в общих чертах о печальной катастрофе, погубившей две молодые жизни.

Екатерина Владимировна Новосильцева была старшей дочерью графа Владимира Григорьевича Орлова, родного брата фаворита императрицы Екатерины II, князя Григория Орлова, и известного графа Алексея Орлова-Чесменского. Пожалованная почти в пеленках фрейлиной, воспитанная в строгих правилах аристократической семьи, вращаясь постоянно при дворе и в высшем круге общества в Петербурге и. Москве, она вышла в 1799 г. замуж по любви за бригадира Дмитрия Александровича Новосильцева. Брак этот не был счастлив. Уже через три месяца после него брат новобрачной, граф Григорий Владимирович, писал своему зятю графу Панину, что новый член семьи возбуждает против себя всех своею вспыльчивостью и заносчивостью. Едва прошел год как супруги разошлись, и всю остальную жизнь провели врозь.

Граф Владимир Григорьевич, огорченный тем, что дочь его должна лишиться радостей семейной жизни, которые он ставил выше всего на свете, пытался однажды примирить супругов, но, будучи крайне оскорблен запальчивыми речами Новосильцева, пришел к убеждению, что с этим человеком невозможно ужиться никакому существу, хотя бы и с ангельским характером[2].

Екатерина Владимировна имела одного сына, составлявшего ее единственное утешение. Она боготворила его и посвятила всю свою жизнь заботам о нем. Когда он подрос, Новосильцева переселилась из Москвы в Петербург и отдала его в ие­зуитскую школу, считавшуюся тогда лучшим учебным заведением. В ней преподавали, как значилось в программе: «языки латинский, французский и русский, а желающим немецкий и английский, историю священную и гражданскую, древнюю и новую, баснословие, землеописание, летосчисление, словесность, риторику, логику, метафизику, различные отрасли математики, начальные основания права естественного, гражданского и политического».

Курс был шестилетний, с платой по тысяче рублей в год. Но при этом тайной и главнейшей целью иезуитов было превращение русских православных детей в латинян и космополитов, православному священнику был предоставлен только один урок в неделю, Закон Божий изучался по римскому катехизису, а Евангелие и молитвы читались по-латыни[3]. Новосильцев кончил курс одним из первых и вообще подавал самые лучшие надежды.

Как и все внуки графа Владимира Григорьевича Орлова, он был очень высокого роста, красив, любил музыку, играл хорошо на кларнете, изящно танцевал и ловко дрался на рапирах[4]. По выходе из школы он поступил на службу в лейб-гусарский полк, назначен по производстве в офицеры адъютантом к главнокомандующему первой армией фельдмаршалу графу Сакену, а в 1822 году сделан флигель-адъютантом. Таким образом, ему открывалась самая блестящая карьера.

Штаб первой армии был расположен в городе Старом Быхове Могилевской губернии, где в числе других чинов проживал генерал-аудитор армии, генерал-майор Чернов с женой и дочерью. Сыновья его служили офицерами в армейских полках, и один из них, Константин, был случайно переведен в лейб-гвардии Семеновский полк, когда после раскассирования этого полка в 1824 году, вследствие возникших в нем беспорядков, он был вновь сформирован из армейских батальонов. Черновы, были люди небогатые, простые, но весьма радушные, и штабные офицеры охотно посещали их дом, привлекаемые в особенности молоденькой Черновой, отличавшейся редкой красотой и веселым характером. В бытность свою адъютантом графа Сакена, Новосильцев также познакомился с Черновыми, сделался их частым гостем и скоро влюбился в их дочь, которая отвечала ему взаимностью.

По своим личным достоинствам, богатству и положению в свете Новосильцев был видным женихом для всякой девушки, тем более для бедной и незнатной, как Чернова. Когда Новосильцев был сделан флигель-адъютантом и уехал в Петербург, Чернова с дочерью вскоре также перебралась в столицу. Здесь молодые люди еще более сблизились, и наконец Новосильцев сделал формальное предложение. Разумеется, согласие матери и дочери было полное. Сговор и обручение состоялись в августе 1824 года. Новосильцев обращался с девицей Черновой как с нареченной невестой, ездил с нею один в кабриолете по городу и окрестностям и вообще в обращении с нею держал себя в той степени сближения, которая допускается только между женихом и невестой[5].

В порыве любви и очарования он забыл, что у него есть мать и дед, гордые своим происхождением и положением в свете, без согласия которых он не мог жениться. Скоро, однако, он опомнился, написал матери и, как следовало ожидать, получил безусловный отказ и строгое приказание немедленно прекратить всякие сношения с семейством Черновых. Между тем срок, назначенный для свадьбы, приближался, и Новосильцев решил сделать попытку лично упросить мать дать согласие на его женитьбу. С этой целью, под предлогом болезни отца, он отправился в Москву, дав слово возвратиться через три недели.

С дороги он писал своей невесте, но по прибытии в Москву, подчиняясь настойчивому требованию матери, прекратил переписку и не только не вернулся к назначенному времени, но оставил семейство Черновых в течение трех месяцев без всякой вести о себе. До сведения Черновых дошло, что Новосильцев приезжал в Петербург, однако не только не был у невесты, но даже не уведомил о себе. Это обстоятельство убедило их, что Новосильцев порвал с ними всякие отношения и избегал всяких объяснений. Тогда братья Черновы, считая честь своей сестры оскорбленной, решили потребовать удовлетворения от оскорбителя.

В ноябре Сергей Чернов писал из Старого Быхова брату Константину в Петербург: «Желательно, чтобы Новосильцев был нашим зятем, но ежели сего нельзя, то надо сделать, чтобы он умер холостым, хотя сие прелестное творение заслуживает и лучшей участи». Вследствие этого письма Константин Чернов, поехал в Москву, послав предварительно Новосильцеву вызов в весьма дерзких выражениях. По-видимому, цель поездки была известна не только великому князю Михаилу Павловичу, но и государю, и одобрена им. По крайней мере, Сергей Чернов писал по этому поводу брату: «Когда папенька узнал, что великий князь, зная, для чего ты едешь в Москву, с позволения государя, сам дозволил тебе сию поездку, то он совершенно успокоился и проливал слезы восхищения».

Мать Новосильцева, узнав о приезде Чернова и его намерениях, обратилась к посредничеству московского генерал-губернатора, князя Д.В. Голицына, который пригласил  к себе обоих противников. После объяснений в присутствии князя Голицына и других лиц Новосильцев объявил, что никогда не оставлял намерения жениться на Черновой, после чего Чернов извинился в том, что сомневался в его честности. Мать Новосильцева тогда же письменно изъявила родителям Черновой о своем согласии на брак сына с их дочерью. Новосильцев дал обещание совершить свадьбу в течение шести месяцев, говоря, что отлагает ее единственно потому, чтобы не дать повода говорить, будто он вынужден к тому угрозами. 

Казалось, дело приняло  благоприятный оборот, и Новосильцев и Чернов возвратились в Петербург. Однако же вскоре Новосильцев вдруг сделал Чернову вызов, ссылаясь на будто бы разглашаемые им слухи, что он принудил его жениться. После нового объяснения Но­восильцев удовлетворился уверением Чернова, что тот не распускал подобных слухов, и подтвердил при посредниках, что, согласно ранее данному обещаю, женится в течение назначенного времени.

Когда истек срок исполнения обязательства, Чернов потребовал, чтобы Новосильцев отправился к его отцу в Старый Быхов, где находились также и его мать с сестрой, и там обвенчался. Новосильцев снова письменно подтвердил свое обещание, но медлил отъездом. В это время Чернов получил от отца письмо, в котором тот извещал, что фельдмаршал граф Сакен, очевидно, по просьбе матери Новосильцева, под угрозой больших неприятностей, заставил его послать Новосильцеву письменный отказ. Тогда Константин Чернов, 8 сентября, сделал Новосильцеву формальный вызов, который и был принят. Секундантами со стороны Чернова были полковник Герман и дальний родственник Черновых поэт К.Ф. Рылеев, а со стороны Новосильцева ротмистр Реад и подпоручик Шипов[6].

Условия дуэли были установлены самые тяжелые: 1) стреляться на барьер, дистанция восемь шагов с расходом по пяти; 2) дуэль кончается первою раною при четном выстреле, в противном случае, если раненый сохранил заряд, то имеет право стрелять, хотя лежащий; если же того не будет в силах сделать, то поединок полагается вовсе и навсегда прекращенным; 3) вспышка не в счет, равно осечка; секунданты обязаны в таком случае оправить кремень и подсыпать пороху; 4) тот, кто сохранил последний выстрел, имеет право подойти сам и подозвать своего противника к назначенному барьеру.

Отправляясь на поединок, Константин Чернов оставил следующую записку:

«Бог волен в жизни, но дело чести, на которое теперь отправляюсь, по всей вероятности, обещает мне смерть, и потому прошу господ секундантов моих объявить всем родным и людям благомыслящим, которых мнением дорожил я, что предлог теперешней дуэли нашей существовал только в клевете злоязычия и в воображении Новосильцева. Я никогда не говорил пред отъездом в Москву, что сбираюсь принудить его к женитьбе на моей сестре. Никогда не говорил я, что к тому принудили его по приезде, и торжественно объявляю это словом офицера. Мог ли я желать себе зятя, которого бы можно было по пистолету вести под венец? Захотел ли бы я подобным браком сестры обесславить свое семейство?

Оскорбления, нанесенные моей фамилии, вызвали меня в Москву, но уверения Новосильцева в неумышленности его поступка заставили меня извиниться перед ним в дерзком моем  письме к нему и, казалось, искреннее примирение окончило все дело. Время показало, что это была одна игра, вопреки заверения Новосильцева и ручательства благородных его секундантов[7]. Стреляюсь на три шага как за дело семейственное, ибо, зная братьев моих, хочу кончить собою на нем, на этом оскорбителе моего семейства, который для пустых толков еще пустейших людей преступил все законы чести, общества и человечества. Пусть я паду, но пусть падет и он в пример жалким гордецам, и чтобы золото и знатный род не насмехались над невинностью и благородством души».

Дуэль состоялась 10 сентября, в 6 часов утра, за Выборгской заставой, в Лесном; оба противника выстрелили одновременно друг в друга на расстоянии нескольких шагов, и оба были смертельно ранены. Чернов был отвезен на свою квартиру в Семеновских казармах Рылеевым, а Новосильцев перенесен в ближайшую от места дуэли харчевню, где и умер после жестоких страданий. Приводим письмо Пражевского к матери Новосильцева, находившейся в Петербурге и ничего не знавшей о предстоящей дуэли, которую сын тщательно от нее скрывал.

«Милостивая государыня Екатерина Владимировна!

Приступая к исполнению поручения вашего, состоящего в описании всех происшествий, относящихся к милому незабвенному сыну вашему со времени полученной им раны до последней минуты его жизни, сожалею о том, что Провидение не одарило меня теми способностями, с коими мог бы я изобразить во всем величии твердость духа и спокойствие, с которыми добродетельный двадца­типятилетний юноша ожидал своей кончины. Истина вознаградит недостаток красноречия - вы желали первой.

Кажется, не излишним будет напомнить вам, что милый юноша 9 сентября, в вечеру пред роковым днем, дабы сколь можно более успокоить вас и отклонить самомалейшее с вашей стороны подозрение о решенном уже наутро поединке, занимался у вас весь вечер с г. Лизогубом музыкою так покойно, что ни вам, ни окружающим - никому не могло прийти на мысль, что выражающий приятные звуки кларнета юноша через несколько часов должен идти на смерть. Так готовится встретить оную душа праведная. 10-го числа, на рассвете, узнал я о месте поединка и поспешно отправился туда с гг. Васильцовским и Лизогубом. Лишь только приблизились мы к месту, то услышали выстрел, а за ним минуты через две и другой. Здесь уже мы бежали на помощь. Слова, произнесенные сыном вашим довольно громко: «Ах, Боже мой! Пособите ему, удостоверьте нас, что он жив». Вслед за сим встретили мы и его самого, идущего довольно твердо. Секундант, державший его за руку, сказал нам: «Поддерживайте его, у него пуля в боку». «Да, - сказал нам незабвенный юноша, улыбаясь, - я ранен и, кажется, не легко». Более трехсот шагов шел он, поддерживаемый нами, до ближайшего дома и говорил: «Не понимаю, каким образом нанес я жестокий удар Чернову».

Владимир Дмитриевич, ране­ный уже в бок пулею, которая там и осталась, выстрелил, и пуля, попав Чернову в правый бок лба, повергла его на землю полумертвым. Войдя в дом, пустили благородному юноше кровь. В это время сделался с ним обморок, продолжавшийся не более двух минут. По перевязке раны и правой руки, из коей пущена была кровь, мы его подняли и думали проводить до кареты, но он, вышед в другую комнату, начал падать, просил нас его положить, говоря, что внутренность его как в огне и что малейшее движение удваивает его страда­ния. Тогда, положив его на наши шинели и видя, что страдания его увеличиваются, мы отложили предположение наше везти его в город, отыскали кровать с постелью и, переложив его с трудом на оную, поставили в отдельную комнату.

Вслед за сим привезен был доктор Аренд, который, осмотрев рану страдальца, объявил нам, что рана смертельна, и что из тысячи подобных выздоравливает один. Убийственный приговор доктора привел нас в отчаяние, но мы старались скрывать оное от больного. Страдания его между тем увеличивались, и он объявил нам с твердостию, что не надеется уже встать с постели, просил священника, за которым послали человека; посланный не в дальнем расстоянии встретил едущего священника, остановя, просил его воротиться за Святыми Дарами, в ответ получил, что он их везет к больному, и согласился прежде посетить нашего возлюбленного страдальца. 

Исполнив долг христианский, незабвенный юноша, прекрасное чело коего покрыто было смертною бледностию, сказал нам: «Итак, пришел мой конец. Ежели за некоторую неоснователь­ность поступка моего относительно семейства Черновых, в который вовлечен я был неопытностью моею, должен  заплатить жизнию, то  без  ропота  переношу предназначение неисповедимых судеб. Умираю с чистою совестию. Каков Чернов? - продолжал он, -  ради Бога, узнайте. Невольно нанесенная мною ему рана терзает меня жестоко».

Для успокоения страдальца мы объявили ему, что  Чернов получил  от пули сильную рану в голову, но что жизнь его вне опасности. «Слава Богу! - воскликнул благородный юноша. - Ни смерти, ни страдания я ему не желал. Не известно ли вам, - говорил он, - что делается с маменькою? Происшествие это нанесет ей жестокий удар. Как бы я желал с нею видеться!» Помышляя о спасении его и зная, что свидание ваше с ним к страданиям от раны прибавило бы ему страдания душевные, мы объявили,  что,  когда  он  получит облегчение,  тогда  перевезем его  в город,  а до того надобно отложить намерение видеться с маменькою, что мы  имеем  об вас известие, и что вы,  при  всем огорчении вашем, согласны отложить свидание на несколько дней. 

Разнесшийся в городе слух о поединке привлек к нам с посещениями добрых приятелей и знакомых милого юноши. Непритворное всех участие ободряло его, и когда к ночи все разъезжались, он сказал нам: «Участие, приемлемое во мне людьми, известными по правилам  чести  и  благородства,  доказывает, что я умел исполнить долг свой. Ежели кто-нибудь, не зная меня, мог усомниться в этом, то настоящий опыт выведет того из заблуждения. Впрочем, при последних уже, может быть, минутах жизни могу сказать смело, что чистый в совести моей не страшусь клеветы». В ночь посылал узнавать о положении Чернова. 

К рассвету только начал понемногу засыпать, но страдания препятствовали, и сон был прерывающийся, так что и четверти часа сряду он не мог уснуть. На другой день (11-го числа) милый юноша обрадован был привезенными ему мною об вас известиями. Я отлучился от него к вам на несколько минут. Удвоившееся число посетителей веселило его немало. В полдень мы его приподняли, дабы дать несколько отдохнуть левому его плечу, на котором лежал он более тридцати часов неподвижно. Как в сей день надежда нас несколько оживила, то предложили некоторые участвующие призвать сестру милосердия для хождения за ним, он, вслушавшись, сказал: «Разве покуда я не с матушкою, а если Бог, позволит мне соединиться с нею, то никакой сестры милосердия не нужно будет, любовь ее всех заменит».

В этот день съел он несколько ложек бульону, а к вечеру выпил полчашки чая; с посетителями разговаривал твердым голосом, а с некоторыми даже шутил. Большая часть их, видя спокойствие больного, не жаловавшегося ни один раз на свои страдания, не полагали его раненым смертельно. Три раза посылал он узнавать о здоровьи Чернова. В ночь сон был равно прерывающийся, и 12-е число проведено было одинаково с днем предыдущим. Известие о вас имел он от ездившего для свидания с вами г. Васильцовского. В ночь на 13-е число уснул он сряду часа три и поутру казался несколько посвежее, и глаза чище; поворотясь же без помощи на правую сторону, дал он нам большую надежду к выздоровлению, хотя столь скорое возвращение сил и приметное уменьшение страданий несколько нас тут же и устрашало, но молодость, его хорошее здоровье, коим всегда он наслаждался, давали повод думать, что если пуля не повредила внутренностей, то рана сама по себе хотя и тяжелая, но может быть несмертельна.

Доктор Аренд поехал к вам в этот день, что удвоило наши надежды. К вечеру слабость сделалась сильнее, и мы, полагая, что оная происходила от того, что он много разговаривал с посетителями, в сей вечер их не принимали. Во всю ночь с 13-го на 14-е число он не засыпал и даже тосковал. Открывшаяся боль в правом плече показала, что печень повреждена. Мы не оставляли его ни на минуту и провели возле его постели всю ночь: доктор Аренд, г. Васильцовский, брат мой и я. Жажда у больного была чрезмерна. «Кажется мне, - говорил он, - что это последняя для меня ночь и что до следу­ющей расстанусь с вами навеки».

Благодаря нас за попечения об нем, говорил он: «Боже мой! Как я счастлив! Ни в утешениях дружбы, ни в пособиях медицины недостатка не имею, но Чернов, может быть, нуждается и в простом фельдшере, как бы я желал облегчить участь его!» Поутру, 14-го числа, слабость не уменьшалась, а к полудню увеличилась, и он потребовал священника, чтобы исполнить вторично долг христианский. Сохраняя память и спокойствие, он говорил, что свет померкает в глазах его до того, что иногда нас не узнает, что чувствует последние свои минуты, и что желал бы проститься с вами и получить ваше благословение. Мы старались ободрять его, а доктор сказал ему: «Когда вы уснете несколько, то я дам вам бульону». - «Дайте теперь, - отвечал он, - если считаете нужным, после будет поздно. Сон мой будет вечный сон».

Это было в исходе первого часа пополудни. Сидя у его постели и держа охладевающую его руку, я не переставал утешать его выздоровлением, но он, вынув из моей руки свою руку и укусив себя прежде за один палец, а потом за другой, сказал мне: «Видите ли, что я не чувствую никакой боли, я уже полумертвый. Напрасно утешаете вы меня выздоровлением, на жизнь и на смерть смотрю я равнодушно». Расставаясь с жизнью, продолжал он с необыкновенным спокойствием: «Сокрушаюсь только о том, что кончиною моею наношу жесточайший удар моим родителям, но вы знаете все происшествие, удостоверьте их, что я не искал смерти, но честь требовала, чтобы я дрался, я уверен, что для них легче будет видеть меня в гробе, нежели посрамленного, и что они простят мой поступок, судьбами мне предназначенный».

За сим прощался он со всеми окружающими и потом  замолчал. Дыхание спиралось в груди его. Мы неподвижные с благоговением взирали на героя-христианина, героя чести и добродетели. Он лежал на спине и, подымая ко мне руки, сказал слабым голосом: «Пособите мне поворотиться на правый бок, мне легче будет скончаться».

Оцепенелый от горести и удивления, я наклонился; он обнял меня за шею охладелыми руками, поворотился на бок, произнес несколько раз тихо: «Ma pauvre mere» - и, закрыв глаза, испустил на руках моих последний вздох в час и двадцать минут пополудни. Кончина незабвенного юноши есть кончина праведника. Это был тихий, ничем не возмущаемый сон. Мир праху твоему, юноша добродетельный, жертва друзей вероломных и корыстолюбцев неистовых!

Вера, утешительница душ праведных, вашей подобных, и память добрых дел незабвенного сына вашего могут поддержать вас в горести, ни с какою в мире несравненною. Примером вашим покажите неверующим, какова сила веры.

Не предавайте забвению искреннего друга милого юноши, человека, искренно разделяющего горесть вашу и пребывающего навеки с чувствами душевного к вам уважения,

Николая Пражевского».

Что касается Чернова, то об его последних минутах сохранился рассказ декабриста, князя Евгения Оболенского[8].

«По близкой дружбе с Кондратием Федоровичем Рылеевым, я и многие другие приходили к Чернову, чтобы выразить ему сочувствие к поступку благородному, через который он вступился за честь сестры как жертвы того грустного предрассудка, который велит кровью смыть запятнанную честь. Предрассудок общий и чуждый духа христианского. Им ни честь не восстановляется, и ничто не разрешается, но только удовлетворяется общественное мнение, которое с недоверчивостью смотрит на того, кто решится не подчиниться общему закону.

Свежо еще в памяти у меня мое грустное посещение: вхожу в небольшую переднюю, меня встретил Кондратий Федорович, я вошел и, признаюсь, совершенно потерялся от сильного чувства, возбужденного видом юноши, так рано обреченного на смерть; кажется, я взял его руку и спросил, как он себя чувствует. На вопрос ответа не было, но последовал другой, который меня смутил. Много лестных слов, мною незаслуженных (я лично не был знаком с Черновым), сказал мне умирающий в избытке сердечной теплоты. Молча я пожал ему руку, сказав ему то, что сердцем выговорилось в этот торжественный час, хотел его обнять, но не смёл коснуться его, чтобы не потревожить его раны, и ушел в грустном раздумьи.

За мною вошел А.И. Якубович, один из кавказских героев, раненный пулей в лоб, приехавший в Петербург для излечения от раны, выдержавший операцию трепанирования черепной кости и громко прославленный во многих кругах за его смелый и отважный характер и за многие доблестные качества, засвидетельствованные кавказскою боевою жизнью. По обыкновению, Якубович сказал Чернову речь. Ответ Чернова был скромен в отношении к себе, но он умел сказать Якубовичу то слово, которое коснулось тонкой струны боевого сердца нашего кавказца, он вышел от него со слезами на глазах, и мы молча пожали друг другу руки.

Скоро не стало Чернова, с миром высшим отошел он в вечность. Его мать не знала о горестной судьбе возлюбленного сына, кажется, что он не желал, чтобы сообщили ей, а в особенности сестре то грустное событие, которого исход был так близок и так неизбежен. Многие и многие собрались утром назначенного для похорон дня ко гробу безмолвного уже Чернова, и товарищи вынесли гроб и понесли в церковь. Длинной вереницей тянулись и знакомые и незнакомые воздать последний долг умершему юноше. Трудно сказать, какое множество провожало гроб до Смоленского кладбища: все, что мыслило, чувствовало, соединилось тут в безмолвной процессии и безмолвно выражало сочувствие тому, кто собою выразил идею общую, которую всякий сознавал и сознательно и бессознательно: защиту слабого против сильного, скромного против гордого. Так мыслят здесь, на земле, с земными помыслами! Высший суд, испытующий сердца, может быть, видит иначе и там на, небеси давно уже соединил узами общей вечной любви тех, которые здесь примириться не могли»[9].

Новосильцева перевезла тело сына в Москву и похоронила его в склепе в Новоспасском монастыре, заготовив себе место возле его могилы. Оплакивая невознаградимую утрату, в которой сама была виновата, она отдалась вся молитве и делам благотворения и до самой кончины не снимала глубокого траура. Кроме церкви, митрополита Филарета и самых близких родных, Новосильцева нигде не бывала и первое время даже никого не хотела видеть. В отчаянии она говорила Филарету:

- Я убийца моего сына, помолитесь, владыка, чтобы я скорее умерла.

- Если вы почитаете себя виновною, - отвечал Филарет, - то благодарите Бога, что он оставил вас жить, дабы вы могли замаливать ваш грех и делами милосердия испросили утешение души своей и вашего сына; желайте не скорее умереть, но просите Господа продлить вашу жизнь, чтобы иметь время молиться за себя и за сына.

Бывая часто у Филарета на Троицком подворье, Новосильцева всегда стояла во время службы в темной комнатке, смежной с церковью, и молилась у окошечка, проделанного в церковь[10].

На месте дуэли, в парке Лесного института поставлены два гранитные круглые камня, о печальном значении которых едва ли кто теперь знает. В 1833 году Новосильцева приобрела харчевню, где умер ее сын, построила вместо нее церковь во имя св. Владимира и при ней богадельню, в сад которой и перенесена харчевня, сохранившаяся до сих пор. Покупка земли, постройка церкви и богадельни обошлись Новосильцевой около миллиона рублей. Церковь каменная, с одним престолом, план и фасад ее составлен архитектором Шарлеманем, а образа писаны профессором Веги и известным художником Воробьевым[11].

[1] Письмо это сохранилось в бумагах настоятеля Ростовского Спасо-Яковлевского монастыря, архимандирта Иннокентия, пользовавшегося особенным расположением графини А.А. Орловой-Чесменской и находившегося с нею в переписке. На обложке этого письма рукой Иннокентия сделана следующая надпись: «Получено при письме гр. А.А. Орловой о несчастной кончине ее племянника».

[2]  Биографический очерк графа  В.Г. Орлова. Составлен графом В. Орловым-Давыдовым. СПб. 1878. Ч. 2, стр. 138.

[3] Иезуиты в России. Морошкина. СПб. 1870. Ч. 2, стр. 122-135.

[4] Биографический очерк графа В.Г. Орлова. Ч. 2, стр. 297.

[5] Воспоминания о К.Ф. Рылееве князя Е. Оболенского. Сборник «Девятнадцатый век». Ч.1, стр. 317.

[6] Записка Рылеева о поединке Новосильцева с Черновым. Сочинения Рылеева. Изд. 1872 г. Стр. 346.

[7] В несостоявшейся в Москве дуэли секундантами со стороны Новосильцева были приглашены П.Л. Давыдов и А.И. Бартенев.

[8] Воспоминание о К.Ф. Рылееве. Сборник «Девятнадцатый век» Ч. I, стр. 318.

[9] По убеждению Рылеева, Чернов вошел в состав членов тайного общества «Союз благоденствия», и его похороны послужили для первой открытой манифестации декабристов, собравшихся на них в полном составе.

[10] «Рассказы бабушки». Д. Благово. СПб. 1885, стр. 390.

[11] Историко-статистическое описание Петербургской епархии. Выпуск седьмой, стр. 376.

4

Орловская Порода

Бригадирша Екатерина Владимировна Новосильцева, урожденная графиня Орлова, души не чаяла в своем единственном сыне. С мужем они друг друга не терпели - орловская гордыня не могла ужиться рядом с новосильцевской вспыльчивостью - и жили отдельными домами.

С первого дня своего рождения сын Володенька стал единственной радостью, смыслом жизни матери. Лишь только ей, измученной родами, показали это маленькое кричащее существо, как она уразумела, для чего ее наградили жизнью в бренном земном мире.

Сын рос, и мать с каждым годом все больше убеждалась, что оказалась права, всю себя посвятив одному ему. Статью, красотой лица, отменной силой он все больше походил на ее дядю Алексея - героя Чесменской битвы, нравом на дядю Григория - добродушного первого советника великой государыни Екатерины, смекалкой и рассудительностью на ее отца Владимира, служившего некогда директором Академии наук.

Мать не боялась жертвовать собой ради безоблачного и блестящего будущего сына, решилась даже на долгую разлуку, отправив его в одно из самых толковых учебных заведений - Петербургский иезуитский колледж. Вскоре, правда, тоска непривычного одиночества перешла в страх за «ненаглядное дитятю», и мать сломя голову ринулась в Северную столицу, где и осталась чуть ли не до самого выпуска Володеньки из колледжа.

Нет, сын не обманул ее ожиданий, не пропали даром ее заботы, хлопоты, родственные связи; ей было чем похвалиться перед московскими кумушками. Владимир начал удачливую службу в должности адъютанта фельдмаршала графа Сакена и уже в двадцать лет состоял в флигель-адъютантах при императоре Александре I, хорошо играл на гобое, изящно танцевал, ловко бился на рапирах, был принят за своего в самом изысканном петербургском обществе.

Когда он наведывался в Москву погостить у матушки, его наперебой приглашали на балы богатые вельможи, с ним первыми заговаривали опальные генералы и министры, в театре он становился предметом пристального лорнирования и сплетен.

Владимир, отдыхая в родном городе от петербургской дисциплины и деловитости, умел не кичиться своей близостью к императору и в то же время не поддерживать вольных разговоров болтливых москвичей. Мать не могла налюбоваться его тактом, выправкой, особым дворцовым лоском и не торопила с женитьбой. Ведь ее дядя Григорий у самой императрицы мял постель, а к дяде Алексею сама самозванка княжна Тараканова (а бог ее знает, может, она и была настоящая внучка Петра Великого?) напрашивалась в жены. Да разве наши московские провинциалки могут соперничать с этими женщинами?.. Бригадирша Новосильцева спесиво оглядывала молоденьких барышень, кружившихся в новомодных танцах, и сознавала: нет, не может быть среди них ровни ее сыну.

И вдруг…

Флигель-адъютант его величества и наследник орловских миллионов Володенька Новосильцев спешно примчался в Москву и рухнул перед матушкой на колени. Он стал просить невозможного - жениться на какой-то девице Черновой. Молил, уговаривал, требовал.

Мать в первый раз за четверть века с презрением поглядела на сына, попутно отметив, что в роду Орловых все мужчины крупные, породистые, и надменно усмехнулась:

- Нарышкиных знаю, Корсаковых, Вяземских, Зубовых, Голицыных… Даже Карамзиных могу припомнить - старинные симбирские дворяне, хоть и были совсем неизвестные, пока не прославился наш историограф. Но о Черновых что-то не слыхивала. У них в каких губерниях поместья?.. Ах, нет… И ко всему она Па-хо-мов-на? У твоего деда в лакеях есть Пахом, он им не сродственник случаем?

Сын, не веривший в матушкин отказ, долго и сбивчиво объяснял, до чего его возлюбленная умна и красива, как она сразу же понравится матушке своей скромностью и покладистостью, что в конце концов их отношения зашли слишком далеко и он дал слово.

- Слово можно дать только равному. - Мать впервые отделилась глухой стеной от сына, не пустила его чувства в свою душу. - Что ж, если я прикажу какому-нибудь Пахому, чтобы карету закладывал, так уже и ехать обязана?.. И не шуми в моем доме по пустякам, твой дед целую деревню девок перепортил, но с ума не сошел и ни на одной из них не женился.

Владимир был упрям, усердно обвивал матушку нежнейшими ласковыми словами, надеясь, что ее любовь к нему окажется сильнее родовой гордыни, но просчитался. Тогда он принялся запугивать ее, что скорее подаст в отставку, откажется от наследства, поедет жить в деревню, чем разлучится с любимой. Но родительского благословения так и не вырвал.

- Ничему толковому не научили тебя христопродавцы иезуиты, - покачала головой мать. - Ну да пройдет время - образумишься. А сейчас, чтоб духу твоего в Москве не было, служить государю надо, а не своим похотям. И не перечь! Опять просить вздумаешь - слугам прикажу вытолкать в шею, сраму не оберешься.

Дочь младшего из некогда всесильных братьев Орловых встала с кресел и бросила на сына бешеный орловский взгляд. Неудачливый жених понял, что проиграл сражение, и, неуклюже повернувшись кругом, так что сабля чуть не запуталась в матушкиных юбках, в гневном отчаянии покинул отчий дом.

Мать облегченно вздохнула: месяц-другой побесится, а там и невесту справную подберем, обженим побыстрее. Ишь чего учудил: на Пахомовне. А девка, видать, хитрющая. Другая за радость бы сочла, что Володенька к ней ходит, а этой оженить захотелось. Срамница.

В тот же день раздосадованный молодой Новосильцев покинул Москву и, пока целую неделю трясся по грязному петербургскому тракту, многое передумал и чуточку поостыл.

Ведь если говорить без околичностей, он сделал все возможное и не его вина, что у матушки столь строптивый норов.

В Петербурге он первым делом бросился к ногам своей возлюбленной, сбивчиво описал свою безрезультатную поездку и обещал через год вновь попытать счастье у матушки, и уж тогда он не отступится, добьется своего, чего бы это ни стоило - отставки, лишения наследства, даже ссылки. Ему показалось, что его поняли, простили и смирились.

Так и случилось, несостоявшаяся невеста поняла, простила, смирилась и даже успокаивала его самого, отчего он чуть не возненавидел свою несговорчивую мать. Но ее брат, молодой офицер Чернов, не понял, не простил, не смирился…

Дрались на пистолетах. Сошлись до десяти шагов и выстрелили разом. Разом и повалились в сентябрьскую траву 1824 года. Еще четыре дня оба боролись со смертью и, успев послать друг другу слова прощения, в расцвете молодых сил ушли из жизни.

Горе Новосильцевой было столь велико, что притупило все чувства. Она оделась в черное платье, черный чепец и уже до самой своей кончины не носила иной одежды. На месте злосчастной дуэли безутешная мать, испросив позволение государя, выстроила богадельню для сирот, которым назначалось поминать ее Володечку, и церковь, куда положили его бальзамированное тело. Сердце же сына, закупоренное в серебряном ковчеге, преступница, как называла теперь себя Новосильцева, всю дорогу до Москвы не выпускала из рук. И думала, думала, думала: как немного от нее требовалось - уступить сыну, - и свет не померк бы навеки. И понимала: как много ни делай теперь, тьма никогда не рассеется.

Безутешная мать (жены становятся вдовами, а матери навеки остаются матерями!) захоронила остановившееся сердце сына на кладбище Новоспасского монастыря, в наследственном склепе Новосильцевых, заготовив рядышком местечко и для себя. Она поселилась невдалеке и целыми днями пропадала на кладбище в надежде, что скоро переселится к сыну навсегда. Но Господь снова обрушил на нее кару, не даруя скорой смерти. Старый отец каждый день трясся в карете через весь город, навещая дочь и упрашивая ее переселиться к нему. С уговорами воскреснуть для жизни к ней наезжали митрополит, многочисленные родственники и даже московские кумушки, перед которыми она еще недавно высокомерно бахвалилась сыном. Поплакать вместе с ней к могилке часто подходили нищие, юроды, странницы. И новообретенное чувство - жалость к себе - обрело в душе Екатерины Владимировны родственное - жалость к ближнему.

Сначала понемногу, а потом все больше и больше она стала раздавать милостыню. Многие бедные семьи Москвы смогли безвозмездно пользоваться ее квартирами, получать ежемесячное пособие. Она купила и заново отделала для детского приюта двухэтажный каменный дом. Приходской храм время от времени стал получать богатые вклады. Но сама Екатерина Владимировна в церковь никогда не входила, не смея осквернить ее своим грехом, а стояла на протяжении всей литургии в темной комнатке, пристроенной к северной стене храма, и молилась, прильнув к маленькому окошку, через которое доносились звуки песнопений.

В дом Новосильцевой, стоявший на бульваре против Страстного монастыря, куда ее наконец уговорили вернуться, потянулись монашки, вещуньи, ворожеи, нашепницы. Хозяйка обыкновенно сидела в их окружении в голубой гостиной перед портретом сына, писанного в полный рост, украшенным вазами с множеством редкостных цветов. Босоногие завшивевшие богомольцы рассказывали жаждавшей смерти матери о своей невеселой скитальческой жизни, о горе и нужде, которыми переполнен мир. Сын глядел на них с портрета - вечно молодой, в высоких ботфортах, флигель-адъютантском мундире, стягивающем сильное живое тело, треугольной шляпе с белым султаном.

Страшное, изуверское мучение предстояло принять Новосильцевой - еще целую четверть века жить, постоянно видя перед собой портрет единственного дитяти, которому она отказала в материнском благословении. Не иначе как злой демон преследует Орловых, решившихся в далеком 1762 году придушить свергнутого императора Петра III, чтобы возложить российскую корону на его вдову. Григорий сошел с ума, так и не оставив потомства. Анна, единственный ребенок Алексея, умерла незамужней. Умерли бездетными и оба брата уже бездетной Новосильцевой. Лошади орловской породы расплодились, а люди повывелись. Неужто это возмездие?..


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Вокруг декабря» » Новосильцов Владимир Дмитриевич.