«…Он сохранил… И веру гордую в людей и жизнь иную…»

(к 170-летию со дня кончины А.И. Одоевского)

М.И. Серова

Декабристы не забыты и не могут быть забыты. Они постоянно приковывают к себе внимание исследователей. Ещё М.В. Нечкина отметила этот факт: «Когда-то накануне 14 декабря 1825 года юный декабрист-поэт Александр Одоевский воскликнул в квартире Рылеева: «О нас в истории страницы напишут!» Сейчас можно с уверенностью сказать, что А. Одоевский ошибся – историки написали о движении декабристов не «страницы», а многие томы и интерес к ним не иссякает…». Академик об этом факте писала в 1955 г., а ныне, в 2009 г., наука располагает почти пятнадцатью тысячами произведений разных жанров, посвящённых декабристам.

В этом же своём капитальном труде «Движение декабристов» М.В. Нечкина дала и яркую, точную характеристику Александру Ивановичу Одоевскому: «…Одоевский, двоюродный брат Грибоедова,… - это и убеждённый и увлечённый друг Рылеева, страстно преданный Грибоедову юноша, «дитя его души», поэт и пламенный энтузиаст задуманного переворота». А ведь тогда, в 1825 г., ему было всего 23 года и такая духовная и мировоззренческая зрелость!

Александр Иванович Одоевский (26.11.1802, Петербург - 15.08.1839, форт Лазаревский Черноморской береговой линии, отошедшей к России по Адрианопольскому мирному договору 1829 г.) родился в семье князя генерал-майора Ивана Сергеевича Одоевского (1769 - 1839), потомка Рюриковичей, князя Черниговского Михаила Всеволодовича из дома Всеволода «Большое Гнездо», и княжны Прасковьи Александровны (? - 1820), урождённой Одоевской, приходившейся отцу Александра Ивановича двоюродной сестрой.

Сын был любимым, обожаемым ребёнком, которому родители дали блестящее домашнее воспитание и образование. В числе его учителей и наставников были знаменитый в Петербурге профессор истории К.И. Арсеньев и секретарь Академии наук П.И. Соколов. В 1815 г. Александр был зачислен на службу в Кабинет е. и. в. канцеляристом. С 1818 по 1820 гг. он состоял в службе губернским секретарём, а в 1821 г. вступил, как это было принято в дворянских семьях, в военную службу - унтер-офицером лейб-гвардии Конного полка - чин младшего командного состава, но как дворянин, имел право на льготный срок выслуги, и в том же году ему присвоен был первый офицерский чин юнкера, а в 1823 г. - корнета, младшего обер-офицера.

У Александра Одоевского рано пробудился талант поэта. Всё, что его окружало и что он наблюдал, легко и быстро ложилось на стихи, но при этом была одна особенность, сохранившаяся на всю его недолгую жизнь: он никогда не записывал своих стихов, считая их несовершенными. Однако окружающие его люди, друзья лучшие его стихи тут же записывали, учили, повторяли, распространяли, благодаря чему поэзия А.И. Одоевского становилась известной и дошла до нашего времени.

В Конном полку среди его друзей оказались также любители поэзии и сочинители - Е.Е. Комаровский и А.Е. Ренкевич, тоже будущий декабрист. Общение между ними усиливало влечение к русской словесности, но особая дружба в период военной службы начала 1820-х гг. сложилась у Александра с его двоюродным братом Владимиром Фёдоровичем Одоевским (1804-1869), прозаиком и музыкальным критиком. Их отцы были родными братьями.

Судьба Владимира в детские и юношеские годы складывалась более драматично, даже мучительно, чем судьба его кузена Александра. Он рано лишился отца, Фёдора Сергеевича Одоевского (1771-1808), попал в руки корыстного отчима и не знал ни отеческой, ни материнской ласки и заботы. Поэтому вся его привязанность обратилась к кузену Александру, доброму, отзывчивому, внимательному другу, который, по словам самого Владимира, стал «эпохою в моей жизни. Ему я обязан лучшими минутами оной. В его сообществе я находил то, чего я везде искал и нигде не находил».

Лучшие гражданские качества личности Александра Ивановича Одоевского проявлялись в экстремальных ситуациях. Так, когда 7 ноября 1824 года в Петербурге случилось страшное наводнение, и А.С. Грибоедов чуть было не погиб, то Александр, не задумываясь, бросился в ледяные невские воды спасать его. Он «плывёт и тонет»,- как об этом взволнованно пишет М.В. Нечкина.

Следующей и основной в его жизни экстремальной ситуацией, определившей остававшиеся пятнадцать лет земного существования, было знакомство, дружба и революционная борьба в составе сообщества будущих декабристов. И в этой ситуации, по оценке видного декабриста Н.И. Лорера, он «из-за любви к Отечеству на развалинах деспотизма, самого самодурного, самого пагубного для общества, стремился построить благо России».

История вхождения А.И. Одоевского в декабристское сообщество - Северное тайное общество - такова. Уже в 1821 г., в свои девятнадцать лет, Александр имел мощную внутреннюю энергетику и тягу к практическим действиям на политическом поприще, т.к. окружающая российская крепостническая действительность его возмущала. Он ненавидел крепостное рабство, ему претил самодержавный деспотизм власти. Многократно он об этом говорил с кузеном Владимиром и писал ему, который не одобрял политического энтузиазма Александра, что в конце концов привело к охлаждению их личных взаимоотношений.

Вместе с тем тяга к творчеству привела Александра в литературное сообщество, где он в 1824 г. познакомился и сдружился с А.А. Бестужевым, К.Ф. Рылеевым, А.С. Грибоедовым. Кроме непосредственных литературных вопросов, полемики по поводу развития русской поэзии и прозы, чтения, обсуждения, переписки и распространения законченного Грибоедовым «Горя от ума», в этом литературном кругу зрели и укреплялись «семена либерализма», оттачивалась политическая мысль декабристов, а в 1825 г. Александр Одоевский стал полноправным и активным членом тайного Северного общества.

Квартира А.И. Одоевского, по точному определению М.В. Нечкиной, «превратилась в один из центров северного заговора, «революционное гнездо», в которое сразу же по приезде в Петербург попадает Грибоедов» (он некоторое время жил в квартире Александра Одоевского – М.С.). М.В. Нечкина продолжает: «Одновременно - это и средоточие зреющего выступления и крупный центр передовой русской культуры.

В нём живут и действуют пять известных писателей эпохи: К.Ф. Рылеев, А.А. Бестужев (Марлинский), В.К. Кюхельбекер, А.И. Одоевский и А.С. Грибоедов. В это же самое время и именно с этой группой состоит в оживлённой переписке опальный А.С. Пушкин. Завсегдатаями этого кружка были одарённые, талантливые Николай и Михаил Бестужевы и А.О. Корнилович. Сюда же приходит и гонимый царём польский поэт-революционер А. Мицкевич» .

Политический энтузиазм Александра Одоевского проявлялся во всём: именно ему и Е.П. Оболенскому в Петербурге Никита Муравьёв вручил для чтения и обсуждения копию своего последнего «вольного» варианта «Конституции», а в Москве - И.И. Пущину, М.Ф. Митькову и М.М. Нарышкину . Получив в декабре 1825 г. отпуск по службе, он ехал во Владимирскую губернию к отцу, с которым долгое время не виделся, но в Москве от И.И. Пущина узнал, что в Петербурге начались совещания членов тайного общества, прервал свою поездку и вернулся в Петербург.

Там, в период династического кризиса, когда ежедневно встречались руководители Северного тайного общества и обсуждались вопросы подготовки выступления, разрабатывалась стратегия и тактика, он постоянно в них участвовал. На совещании у Е.П. Оболенского 11 декабря было принято решение: обязать друг друга честным словом «быть на площади в день присяги с тем числом войск, который каждый может привести», а за два дня до 14 декабря, на совещании у Рылеева воскликнул: «Умрём! Ах, как славно мы умрём!».

В самый день восстания 14 декабря 1825 г. Одоевский, сменившись из ночного караула в Зимнем дворце, в это хмурое петербургское утро при 8 градусах мороза возвращался оттуда и встретил на ещё пустой Сенатской площади К.Ф. Рылеева и И.И. Пущина. Они делали объезд полков конно-пионерного эскадрона, Измайловского полка, казармы морского экипажа, чтобы составить представление о степени готовности войск к выступлению и с целью агитации не присягать Николаю Павловичу. Одоевскому они сказали, чтобы он, отведя караул, вернулся к зданию Сената, где и назначен был сбор всех войск, готовых к выступлению.

Как известно из истории восстания декабристов, первым на Сенатскую площадь прибыл Московский полк, руководимый А.А. Бестужевым и князем Д.А. Щепиным-Ростовским, которые поставили полк в боевое каре. При этом офицеры полка выделили заградительную стрелковую цепь, которой командовал А.И. Одоевский. Благодаря агитации Одоевского среди солдат лейб-гвардии Гренадерского полка на Сенатскую площадь вывел свою роту А.Н. Сутгоф. Во время четырёхчасового вынужденного стояния Московского полка в ожидании диктатора и подхода других воинских подразделений на площадь дисциплина поддерживалась мужественным поведением офицеров – братьев Бестужевых, Е.П. Оболенского и А.И. Одоевского.

Яркие бирюзовые глаза Александра Одоевского горели вдохновением. Солдаты смотрели на него с обожанием. Во время самого восстания, когда прозвучал выстрел Каховского и полковник Стюрлер упал, оглянувшийся солдат, увидев пистолет в руке Одоевского, подбежал к нему и расцеловал.

После поражения восстания 14 декабря 1825 года начался сыск участников и их аресты. Александр Одоевский скрылся у друга – поэта и литературного критика А.А. Жандра, который снабдил его деньгами и одеждой и способствовал его бегству. Александр пришёл к своему дяде, Д.С. Ланскому, действительному тайному советнику, члену Государственного совета, который и выдал племянника властям . Арестованный Одоевский был помещён в Алексеевский равелин Петропавловской крепости. Содержание в одиночной камере отрицательно сказалось на самочувствии декабриста. Его сбивчивые показания производили впечатление временного помешательства и не вызывали доверия.

Однако, когда новый царь Николай на два месяца уехал в Москву на коронацию, узников-декабристов разместили в общих камерах, и настроение многих из них, в том числе и Александра Одоевского, изменилось в лучшую сторону. Так, по воспоминаниям Н.В. Басаргина, в Невской куртине Петропавловской крепости оказались вместе сам Н.В. Басаргин, В.П. Ивашев и А.И. Одоевский.

Н.В. Басаргин так описывает Одоевского: «Очень молодой и пылкий юноша-поэт. Он, будучи весёлого, простосердечного характера, оживлял нашу беседу, и нередко мы проговаривали по целым ночам». В марте 1826 г. Одоевскому членом следственного комитета А.Х. Бенкендорфом были предъявлены вопросные пункты по делу М.А. Назимова, на которые декабрист дал все отрицательные ответы, не признавшись ни в участии в тайном обществе, ни в совещаниях периода междуцарствия, не назвав ни одной фамилии кого-либо из декабристов.

18 апреля 1826 г. в праздник Пасхи Александр Иванович Одоевский выразил все свои чувства в стихотворении «Воскресенье», которое было записано А.Е. Розеном и, благодаря ему, вошло потом в изданное им же собрание стихотворений поэта:

Пробила полночь… грянул гром,
И грохот радостный раздался;
От звона воздух колебался,
От пушек в сумраке ночном
По небу зарева бежали
И, разлетаяся во тьме,
Меня, забытого в тюрьме,
Багровым светом освещали.
Я, на коленях стоя, пел,
С любовью к небесам свободный взор летел,
И Серафимов тьмы внезапно запылали
В надзвёздной вышине;
Их песни слышалися мне;
С их гласом все миры гармонию сливали.
Средь горних сил воскресший Бог стоял.
И день, блестящий день сиял
Над сумраками ночи…
Стоял Он радостный, средь волн небесных сил
И, полные любви, божественные очи
На мир спасённый низводил.
И славу вышнего, и на земле спасенье
Я тихим гласом воспевал,
И мой, мой также глас к Воскресшему взлетал:
Из гроба пел я воскресенье.

Поэт-декабрист, вступив на поприще тайного общества, «мечтал… о будущем усовершенствовании рода человеческого» . Следственные дела продолжались семь месяцев и вот, наконец, в июле 1826 г. узники предстали перед Верховным уголовным «судом». Фактически никакого суда и не было. Всё предрешил царь-самодержец. А так называемый «суд» вынес только уже готовый вердикт, по которому все декабристы распределены были по одиннадцати разрядам на разные сроки заточения в тюрьмах, дальних гарнизонах, ссылках.

Обратимся к описанию «суда» в «Записках декабриста» Н.И. Лорера. «Верховный уголовный суд собирался утром рано: все поместились в зале коменданта Петропавловской крепости. Подсудимые не знали, что из нас уже заранее осуждены без суда пятеро к смерти, мы же все остальные - к политической смерти, в каторжную работу, по разным категориям - того на столько лет, другого - на столько.

Судьи сидят на своих местах: нас вели по разрядам, против них мы стояли уже обвинёнными, казались изнеможенными и больными. Но если тело страдает, то дух, оживляющий человека, может быть исполнен силы и энергии, по крайней мере, это доказывает наш решительный и спокойный вид… Спрашивается, где же законы, где суд? По одной следственной комиссии нас приговорили к смерти. В тот же день вся царская фамилия выехала в Царское Село…»

Александр Иванович Одоевский был зачислен в четвёртый разряд: лишение чинов, дворянства, княжеского достоинства и каторжные работы на 15 лет. Потом - на поселение. По конфирмации от 10 июля 1826 г. срок каторги был сокращён до 12 лет и ещё раз - 22 августа 1826 г. - до 8 лет.

По высочайшему повелению Александру Одоевскому было разрешено свидание с отцом 5 сентября 1826 г. Отправление в Сибирь, на каторгу состоялось 2 февраля 1827 г., куда он был доставлен 20 марта 1827 г. Место каторги - Читинский острог. Расположен он между Байкальскими и Нерчинскими горами на почтовой дороге, ведущей в Нерчинск. По «Запискам декабриста» А.Е. Розена нам известно, что к осени 1827 г. здесь был достроен большой острог с пятью отделениями, где содержались сосланные в каторгу декабристы.

Освобождаясь от обязательной ежедневной каторжной работы, они должны были занять себя достойным делом. А.Е. Розен вспоминает: «Нас запирали в 9 часов вечера; по пробитии зори не позволяли иметь свечи, а как невозможно было так рано уснуть, то мы или беседовали в потёмках, или слушали рассказы Кюхельбекера о кругосветных его путешествиях и А.О. Корниловича из отечественной истории, которою он прилежно занимался, быв издателем журнала «Русская старина»».

Люди образованные, с высокими духовными потребностями, они сразу же организовали усовершенствование своих знаний чтением и слушанием лекций по совершенно разным и многим направлениям наук, в которых каждый из них был силён. Так организовалась своеобразная «каторжная академия». Н.М. Муравьёв читал лекции по стратегии и тактике, Ф.Б. Вольф - по физике, химии, анатомии, А.О. Корнилович и П.А. Муханов - по истории России, А.И. Одоевский - по русской словесности. «С особенной любовью, - как пишет А.Е. Розен, - вспоминаю здесь Одоевского. Он имел терпение заниматься со мною четыре года; и доныне храню главные правила, написанные его рукою».

В 1827 г. в Читинском остроге произошло знаменательное событие: узникам было доставлено поэтическое послание А.С. Пушкина «Во глубине сибирских руд…», полное вдохновенной веры в торжество идей декабристов: «Не пропадёт ваш скорбный труд и дум высокое стремленье». Пушкиноведческая традиция дату написания этого стихотворения относит к концу 1826 - началу 1827 гг., а в качестве курьера, доставившего послание декабристам, называет Александру Григорьевну Муравьёву, жену Никиты Михайловича Муравьёва, которая последовала за мужем в Сибирь и прибыла в Читу в 1827 г.

Однако М.А. Брискман вслед за М.К. Азадовским считает, что стихотворение было написано Пушкиным в конце 1828 г. Именно эта дата проставлена в списке П.И. Бартенева (ЦГАЛИ. Ф.46. Оп. 2.Д. 445. Л. 1.) Все другие известные списки стихотворения даты не имеют. Столь же взволнованный ответ «Струн вещих пламенные звуки…», как и само стихотворение великого поэта, был написан Александром Ивановичем Одоевским и, надо полагать, тогда же, когда и получено послание, ибо и то, и другое звучат на одной ноте и на одном дыхании.

Ответное послание Одоевского Пушкину звучит как ответ поэту от всего декабристского сообщества: «Наш скорбный труд не пропадёт, из искры возгорится пламя…». Ответ Одоевского - лучшее событие в биографии поэта-декабриста, замечательный идейный документ декабризма в целом.

А.И. Одоевский стал певцом всех узников-декабристов. Уже в Чите развился мощно его поэтический дар. Там он написал гимн «Славянские девы», посвящённый жёнам декабристов. В стихотворении звучала идея всеславянского объединения. Ф.Ф. Вадковский сочинил на эти стихи музыку, и декабристы распевали эту и другие песни. Часто звучала «Марсельеза», арии из оперы Вебера «Вольный стрелок», которая в Петербурге накануне восстания с успехом шла, но под названием «Волшебный стрелок». Вечерние встречи жён декабристов с узниками у частокола, ограждающего острог, А.И. Одоевский запечатлел в стихотворении, посвящённом М.Н. Волконской.

Был край, слезам и скорби посвященный,
Восточный край, где розовых зарей
Луч радостный, на небе там рожденный,
Не услаждал страдальческих очей;
Где душен был и воздух, вечно ясный,
И узникам кров светлый докучал,
И весь обзор, обширный и прекрасный,
Мучительно на волю призывал.
Вдруг ангелы с лазури низлетели
С отрадою к страдальцам той страны,
Но прежде свой небесный дух одели
В прозрачные земные пелены.
И вестницы благие провиденья
Явилися как дочери земли,
И узникам, с улыбкой утешенья,
Любовь и мир душевный принесли.
И каждый день садились у ограды
И сквозь небесные уста
По капле им точили мёд отрады…
С тех пор лились в темнице дни, лета…;
В затворниках печали все уснули,
И лишь они страшились одного,
Чтоб ангелы на небо не вспорхнули,
Не сбросили покрова своего.

30 января 1829 г. в Тегеране был убит А.С. Грибоедов. Глубокой скорбью отозвалась эта весть в сердцах сосланных декабристов. Из Читинского острога на эту трагическую весть откликнулся А.И. Одоевский, написав «Элегию» («На смерть Грибоедова»). Это стихотворение поэта-декабриста было опубликовано А.С. Пушкиным анонимно в «Литературной газете» за 1830 г.

В этом же 1830 г., в августе, был получен приказ из Петербурга о переводе декабристов во вновь построенную тюрьму в Петровском железоделательном заводе, первую в истории Сибири политическую тюрьму. А.И. Одоевский откликнулся на переход из Читы в Петровский завод стихотворением, в котором отразил чувства декабристов в пережитой ими реальности перехода расстояния в шестьсот тридцать четыре версты через бурятские степи:

Что за кочевья чернеются
Средь пылающих огней?
Идут под затворы молодцы
За святую Русь.
За святую Русь неволя и казни –
Радость и слава!
Весело ляжем живые
За святую Русь…

Декабристы были ещё в пути, когда до них дошла весть о французской революции 1830 г., о Севастопольском восстании. Декабристы с восторгом восприняли эти вести, а А.И. Одоевский сочинил стихи:

Вы слышите: на Висле брань кипит! –
Там с Русью лях воюет за свободу
И в шуме битв поёт за упокой
Несчастных жертв, проливших луч святой
В спасенье русскому народу.
Мы братья их.. Святые имена
Ещё горят в душе: она полна
Их образов, и мыслей, и страданий.
В их имени таится чудный звук:
В нас будит он всю грусть минувших мук,
Всю цепь возвышенных мечтаний…

Под влиянием известий о подъёме общественного движения внутри страны и в Европе декабристы, радостные и с пением «Марсельезы», вступили в Петровский завод. Новая тюрьма встретила их потёмками. Как оказалось, в камерах не было окон, даже узких щелей, в которые мог бы пробиваться свет.

М.А. Бестужев вполне справедливо сравнил тюрьму с конюшней: «Нас заперли в тёмные стойла петровского каземата». А.Е. Розен сопоставил камеры тюрьмы с тёмными монастырскими кельями… Днём приходилось сидеть со свечой.

Но тем не менее настроение узников оставалось возвышенным, а Михаил Бестужев сочинил к пятой годовщине восстания стихотворение о восстании Черниговского полка и его руководителе, казнённом С.И. Муравьёве-Апостоле:

Что ни ветр шумит во сыром бору,
Муравьёв идёт на кровавый пир…
С ним черниговцы идут грудью стать,
Сложить голову за Россию- мать.
И не бурей пал долу крепкий дуб,
А изменник-червь подточил его.
Закатилося воля-солнышко,
Смертна ночь легла в поле бранное.
Как на поле том бранный конь стоит;
На земле пред ним витязь млад лежит.
Конь! Мой конь! Скачи в святой Киев-град;
Там товарищи – там мой милый брат…
Отнеси ты к ним мой последний вздох,
И скажи: «цепей я нести не мог,
Пережить нельзя мысли горестной,
Что не мог купить кровью вольности!...»

Продолжал сочинять стихи и А.И. Одоевский. Так, он сочинил поэму «Князь Василько Ростиславич» и множество других стихотворений на разные темы. Как вспоминал А.Е. Розен, «лира его была всегда настроена; часто по заданному вопросу отвечал он экспромтом премилыми стихами; в такие минуты играл румянец на его ланитах и глаза сверкали огнём. Он действительно имел большое дарование, но, как случается с истинным талантом, он пренебрегал им».

В Петровском заводе продолжала действовать «каторжная академия». По-прежнему читали свои лекции Н. Муравьёв, Ф.Б. Вольф, П.С. Бобрищев-Пушкин, А.О. Корнилович и П.А. Муханов, а также А.И. Одоевский. Раз в неделю устраивались литературные вечера, на которых декабристы читали свои произведения, а также приходящие с «воли» стихи и проза российских поэтов и писателей.

Декабристоведы Г.В. Чагин и В.А. Фёдоров установили, что председателю этого литературного «кружка» П.А. Муханову удалось переслать П.А. Вяземскому «тетрадочку» стихотворений А.И. Одоевского, которые, благодаря стараниям П.А. Вяземского и А.А. Дельвига, были изданы в 1831 г. в «Литературной газете» и в альманахе «Северные цветы», разумеется, без указания имени автора стихов.

Анна Васильевна Розен, последовавшая за своим мужем в Сибирь, выслала отцу А.И. Одоевского, князю И.С. Одоевскому, выполненный Н.А. Бестужевым портрет его горячо любимого сына Александра. На портрете Александр Одоевский изображён сидящим в своей тёмной камере-келье в полумраке, как в пещере. Этот портрет, к сожалению, не сохранился.

Однако жёны декабристов М.Н. Волконская, Е.И. Трубецкая, А.Г. Муравьёва, Е.П. Нарышкина красноречиво описывали в письмах к своим влиятельным родным мрачное жилище мужей в Петровской тюрьме. Письма и их содержание получили огласку, дошли до всесильного царедворца А.Х. Бенкендорфа и самого царя, на что последовал царский указ: прорубить в наружной стене окошки. Указ был выполнен, однако размеры окошек в сажень длины и четыре вершка вышины, да ещё и с железной решёткой проблему не решили, но «луч света в тёмном царстве тюрьмы» всё-таки блеснул, так что эта переделка камер оказалась полезной, хотя произошла она только через год их пребывания в тюрьме, в 1831 г.

В 1832 г. закончилась каторга А.И. Одоевского, и он вместе с другими, осуждёнными по четвёртому разряду, покинул Петровский каземат. Бывших узников перевели на поселение в разные уголки Сибири. Александр Иванович Одоевский попал на поселение к северу от Братского острога по Ангаре, где располагалась Тельминская казённая фабрика. Разобщение декабристов, расставание в связи с окончанием срока каторги были тягостны и для тех, кто уезжал на поселение, и для тех, кто оставался ещё в каземате.

Эти чувства отражены во многих мемуарах декабристов. Вот фрагмент письма уезжающего А.И. Вегелина: «Нам прочли указ его величества, согласно которому 18 из заключённых получили свободу; первый момент <…> был преисполнен одним всеобщим ликованием, но понемногу мысль о разлуке с людьми, столь близкими нашему сердцу, в сильной степени <...> смутила <…>».

Одиночество в Тельме было невыносимым и для Александра Одоевского. Отец его стал настойчиво хлопотать о переводе сына в другое место Сибири. Вскоре его перевели в село Елань Иркутской губернии, но и там товарищей не было. Хлопоты отца о переводе продолжались, их поддержал влиятельный И.Ф. Паскевич, и в 1836 г. Александра переселили в г. Ишим Тобольской губернии. В Ишиме отбывала ссылку большая группа участников польского восстания. У декабристов с поляками установились добрые, дружественные взаимоотношения. Особенно тесно сдружились А.М. Янушкевич и А.И. Одоевский. Они даже жили на одной квартире.

Александр Одоевский много рассказывал другу-поляку о товарищах-декабристах, отбывавших каторгу в Чите и Петровске. Он написал для А.М. Янушкевича стихотворение - посвящение в ознаменование знакомства и дружбы польского товарища с декабристами-курганцами (М.М. Нарышкиным, Н.И. Лорером, М.А. Назимовым, В.Н. Лихаревым и др.):

Ты знаешь их, кого я так любил,
С кем чёрную годину я делил?
Ты знаешь их? Как я, ты жал им руку
И передал мне дружний разговор,
Душе моей знакомый с давних пор.
И я опять внимал родному звуку,
Казалось, был на родине моей,
Опять в кругу соузников-друзей.

В кругу декабристов сложилась своя этика, своё понимание взаимоотношений в большой семье, состоящей на «особенном положении». И это положение требовало от них нравственной чистоты как порука за верность тем идеалам, которые привели их в Сибирь.

Пребывание Александра в Ишиме сказалось весьма плодотворно на его жизни, самочувствии, творчестве. В письме к В.К. Кюхельбекеру он сам так и отметил: «Ишим и для меня что-то особенное. Я снова начинаю работать» . Горожане приняли ссыльного декабриста приветливо, его квартира собирала постоянно молодых людей, тянувшихся к поэзии, к общению с талантливым, образованным молодым человеком, да иначе и быть не могло, т.к. в сибирской глуши вспыхнул огонёк тепла, человечности, добропорядочности и просто любви к людям.

Но душа декабриста рвалась к свободе. Среди ссыльных товарищей разнеслась весть о том, что такую свободу возможно получить ценою участия в войнах на Кавказе: военная выслуга давала право на возвращение в центральную Россию. Поэтому сам А.И. Одоевский через своих влиятельных родственников и в особенности отца стал хлопотать о переводе в Отдельный Кавказский корпус. Успеху хлопот посодействовал факт поездки наследника престола великого князя Александра Николаевича по Сибири. Сопровождал его в этой поездке поэт В.А. Жуковский.

Во время пребывания наследника в Кургане он обнаружил там бедственное положение целой колонии ссыльных декабристов и обратился к отцу-монарху с просьбой об улучшении их участи. В своём письме Николаю I от 6 июня 1837 г. наследник сообщал: «Поутру я выслушал обедню в соборе в Кургане. Там находятся некоторые из причастных к делу 14-го числа, именно: Лорер, Лихарев, Назимов (бывший конно-пионерский), Нарышкин, Розен (Финл[яндский]), Фохт и Фурман. Я нарочно справлялся о них и узнал, что как они, так и живущие в Ялуторовске и других местах, ведут себя чрезвычайно тихо и точно чистосердечно раскаялись в своём преступлении, их раскаянию можно поверить».

C аналогичной просьбой об улучшении участи декабристов обратился к царю и поэт В.А. Жуковский. Он писал 8 июня 1837 г. из Златоуста: «Государь, даруйте всепрощение несчастным, осуждённым и достойно наказанным по заговору 1825 года». На эти просьбы последовал категоричный и мстительный ответ: «Этим господам путь на родину лежит через Кавказ». 21 июня 1837 г. царь подписал указ об определении Лорера, Лихарева, Назимова, Нарышкина, Розена, Одоевского (из Ишима) и Черкасова (из Ялуторовска) рядовыми в Отдельный Кавказский корпус с назначением их в разные батальоны и несением строевой службы без всяких облегчений.

А на Кавказе шла война, и возможность быть убитыми или умереть от ран, болезней была слишком велика, на что и рассчитывал царь. По пути следования на юг, в Казани, состоялась трогательная встреча Александра Одоевского с отцом. По воспоминаниям Н.И. Лорера, старый князь И.С. Одоевский уже два дня дожидался здесь встречи с сыном.

Лорер пишет: «В день нашего въезда в Казань, узнав, что его любимое детище, Александр Одоевский, уже в городе, старик хотел бежать к сыну, но его не допустили, а послали за юношей. Сгорая весьма понятным нетерпением, дряхлый князь не вытерпел и при входе своего сына всё-таки побежал к нему навстречу на лестницу; но тут силы ему изменили, и он, обнимая сына, упал, увлекая и его с собою. Старика подняли, привели в чувство, и оба счастливца плакали и смеялись от избытка чувств.

После первых восторгов князь-отец заметил сыну: «Да ты, брат, Саша, как будто не с каторги, у тебя розы на щеках». И действительно, Александр Одоевский в 35 лет был красивейшим мужчиною, каких я когда-нибудь знал <…> 28 августа мы оставили Казань. Старый Одоевский провожал сына до третьей станции, где дороги делятся: одна идёт на Кавказ, другая - в Москву. При перемене лошадей, готовясь через несколько минут проститься со своим Сашей, бедный отец грустно сидел на крылечке почтового дома и почти машинально спросил проходившего ямщика: «Дружище, а далеко будет отсюда поворот на Кавказ?» - «Поворот не с этой станции,- отвечал ямщик,- а с будущей…».

Старик-князь даже подпрыгнул от неожиданной радости, - ещё 22 версты глядеть, обнимать своего сына! - и подарил удивлённому ямщику 25 рублей. Однако рано или поздно расставанье должно было осуществиться. Чувствовал ли старик, обнимая своего сына, что в последний раз лобызает его? Недолго старик пережил своё детище. Их обоих скоро не стало…». Это была их последняя встреча. Им обоим оставалась земная жизнь в два года, но в тот момент они об этом не знали и были счастливы встречей.

Здесь, в Казани, М.А. Назимов подарил отцу Александра Одоевского, старому князю Ивану Сергеевичу, портрет его сына (Назимов был талантливым художником. - М.С.). О дальнейшей судьбе этого портрета А.И. Одоевский написал в письме Назимову от 21 июня 1839 г, сообщая о смерти своего отца: «Мой добрый, мой нежный отец попросил перед кончиной моего портрета. Ему подали, сделанный Волковым. «Нет, не тот»,- сказал он слабым голосом. Тот портрет, который ты подарил ему, он попросил положить ему на грудь, прижал его обеими руками – и умер. Портрет сошёл с ним в могилу».

Дальнейший путь ссыльных декабристов лежал в сторону Ставрополя, где находилась штаб-квартира командующего войсками Кавказской линии и Черномории, начальника Кавказской области генерал-лейтенанта А.А. Вельяминова, в чьё распоряжение они ехали.

Вступление декабристов в новую ссылку - «тёплую Сибирь» (Кавказ) Александр Одоевский ознаменовал новым стихотворением, навеянным перелётом стаи журавлей (станиц), устремившихся на юг, к горам Кавказа. М.А. Назимов, сидевший в одном возке с А.И. Одоевским, воскликнул: «Приветствуй их!» и тут же прозвучал экспромт поэта-декабриста:

Куда несётесь вы, крылатые станицы?
В страну ль, где на горах шумит лавровый лес,
Где реют радостно могучие орлицы
И тонут в синеве пылающих небес?
И мы - на Юг! Туда, где яхонт неба рдеет
И где гнездо из роз природа вьёт,
И нас, и нас далёкий путь влечёт…
Но солнце там души не отогреет
И свежий мирт чела не обовьёт.
Пора отдать себя и смерти и забвенью!
Не тем ли, после бурь, нам будет смерть красна,
Что нас не Севера угрюмая сосна,
А южный кипарис своей укроет тенью?
И что не мёрзлый ров, не снеговой увал
Нас мирно подарят последним новосельем;
Но кровью жаркою обрызганный чакал
Гостей бездомных прах разбросит по ущельям.

В стихотворении звучит грустное предчувствие о скорой кончине и тех обстоятельствах, при которых будет погребён его прах.

Но пока, в Ставрополе, по приезде их принял генерал А.А. Вельяминов. По свидетельству декабристов М.А. Назимова и Н.И. Лорера, у командующего уже было на руках предписание военного министра относительно прибывших «государственных преступников» о размещении их по разным полкам и батальонам рядовыми солдатами под строгий надзор и без всяких послаблений.

Однако А.А. Вельяминов, воспитанный на гуманистических, Суворовских, принципах отнёсся к сосланным на Кавказ декабристам весьма сочувственно, нарушив царскую инструкцию. На первой же встрече с ними он дал им понять, что создаст наиболее благоприятные условия для выслуги первого офицерского чина, который давал право на отставку и возвращение на родину. Вот слова командующего: «Ежели у нас начнутся экспедиции на правом фланге, я пошлю вас туда; ежели на левом, я переведу вас в действующие отряды, а потом наше дело будет постараться освободить вас как можно скорее от вашего незавидного положения».

При этом Вельяминов сделал предупреждение о тайном правительственном надзоре за ними: «Помните, господа, что на Кавказе есть много людей в чёрных и красных воротниках, которые следят за вами, и за нами». В дальнейшем генерал А.А. Вельяминов неизменно соблюдал данное слово сосланным декабристам, и многие из них сумели получить офицерскую выслугу и вернуться в свои имения.

Однако приказ военного министра о размещении «государственных преступников» в чине рядовых солдат по разным полкам и батальонам пришлось выполнить, хотя, по необходимости, А.А. Вельяминов перемещал их с целью возможности участия в экспедициях и получения выслуги. А.И. Одоевского, как бывшего кавалериста, назначили в Тифлис в 44-й Нижегородский драгунский полк, хотя позже, в 1838-1839 гг. он участвовал в экспедициях на Черноморье.

Находясь в Ставрополе, А.И. Одоевский и прибывшие с ним декабристы-курганцы встретились и познакомились с другом А.И. Герцена и Н.П. Огарёва Н.М. Сатиным, лечившимся тогда на кавказских минеральных водах. Воспоминания Н.М. Сатина рисуют нам картину дружеского участия к судьбам сосланных декабристов и «событиям 14 декабря 1825 года» со стороны бытующей здесь российско-кавказской интеллигенции и офицеров армии. Н.М. Сатин повествует: «<…>отправились провожать наших новых знакомых (декабристов. - М.С.) до гостиницы, в которой они остановились, <…> потом велели подать шампанского, и пошли разные либеральные тосты и разные рассказы о 14-м декабря и обстоятельствах, сопровождавших его».

В те же октябрьские дни 1837 г. в Ставрополе встретились А.И. Одоевский и М.Ю. Лермонтов. Непростой характер М.Ю. Лермонтова зачастую производил на окружающих, особенно при первом знакомстве, неблагоприятное впечатление. Так, например, описывает своё подобное знакомство с ним Н.И. Лорер: «С первого шага нашего знакомства Лермонтов мне не понравился.

Я был всегда счастлив нападать на людей симпатичных, тёплых, умевших во всех фазисах своей жизни сохранять благодатный пламень сердца, живое сочувствие ко всему высокому, прекрасному, а говоря с Лермонтовым, он показался мне холодным, желчным, раздражительным и ненавистником человеческого рода вообще, и я должен был показаться ему мягким добряком, ежели он заметил моё душевное спокойствие и забвение всех зол, мною претерпенных от правительства. До сих пор не могу отдать себе отчёта, почему мне с ним было как-то неловко, и мы расстались вежливо, но холодно».

Но при более длительном и внимательном знакомстве впечатление о нём менялось в лучшую сторону. Вот отзывы современников, хорошо знавших М.Ю. Лермонтова: «хорош со всеми»; его «любили»; «душу имел добрую»; «славный малый»; «честная, прямая душа»; «Мы с ним подружились и расстались со слезами на глазах» и т.п. Видимо, и с А.И. Одоевским произошло так же, но знакомство завершилось привязанностью и дружбой, тем более, что для М.Ю. Лермонтова декабристы были символом «совершенства и нравственной цели».

Во всяком случае, фактом остаётся сюжет, когда 22 октября этого же года они вместе выехали из Ставрополя в Тифлис, по месту службы обоих - в Нижегородский драгунский полк. А два года спустя, когда А.И. Одоевского уже не стало, М.Ю. Лермонтов написал стихотворение об их совместном путешествии в полк - «Памяти А.И. Одоевского». В нём есть строки:

Я знал его: мы странствовали с ним
В горах Востока, и тоску изгнанья
Делили дружно…

Во время «странствий» Лермонтов очень хорошо узнал «милого Сашу», и свои впечатления от близкого знакомства выразил так:

Он был рождён для них, для тех надежд,
Поэзии и счастья… Но, безумный,
Из детских рано вырвался одежд
И сердце бросил в море жизни шумной,
И свет не пощадил – и бог не спас!
Но до конца среди волнений трудных,
В толпе людской и средь пустынь безлюдных
В нём тихий пламень чувства не угас:
Он сохранил и блеск лазурных глаз,
И звонкий смех, и речь живую,
И веру гордую в людей и жизнь иную.

Фактически поэт в образе Александра Одоевского выразил свой идеал Человека мятежного, борца за справедливость, сохранившего «веру гордую в людей и жизнь иную».

В Тифлисе Александр Одоевский часто посещал могилу «своего» А.С. Грибоедова, воспел его память, Грузию звучными стихами. А.Е. Розен, находившийся там же и часто видевший Александра, составил его словесный портрет той поры (1838 год.- М.С.): «Всегда беспечный, всегда довольный и весёлый, как истинный русский человек, он легко переносил свою участь; быв самым приятным собеседником, заставлял он много смеяться других и сам хохотал от всего сердца. В том же году я ещё два раза съехался с ним в Пятигорске и Железноводске; просил и умолял его дорожить временем и трудиться по призванию; моё предчувствие говорило мне, что недолго ему жить; я просил совершить труд на славу России…»

Находясь на излечении в Пятигорске и Железноводске, А.И. Одоевский познакомился с Н.П. Огарёвым, которого совершенно пленила личность поэта-декабриста. По мнению Н.П. Огарёва, Александр Одоевский «был, без сомнения, самый замечательный из декабристов, бывших в то время на Кавказе», - писал в очерке «Кавказские воды» друг и соратник А.И. Герцена.

И далее: «Лермонтов списал его с натуры. «Этот блеск лазурных глаз, и звонкий детский смех, и речь живую» не забудет никто из знавших его. В этих глазах выражалось спокойствие, скорбь не о своих страданиях, а о страданиях человека, в них выражалось милосердие. Может быть, эта сторона, самая поэтическая сторона христианства, всего более увлекла Одоевского <…> Он носил свою солдатскую шинель с тем же спокойствием, с каким выносил каторгу и Сибирь – с той же любовью к товарищам, с тою же преданностью своей истине, с тем же равнодушием к своему страданию. Может быть, он даже любил своё страдание».

Благодаря воспоминаниям Н.И. Лорера, стало возможным составить довольно полную картину последних земных дней Александра Ивановича Одоевского. Шёл 1839 год. Летом собиралась очередная экспедиция российских войск для строительства новых укреплений на побережье Чёрного моря. Командовал экспедицией Н.Н. Раевский (младший). Войска собирались в Тамани. Как и обещал в своё время генерал Вельяминов, декабристам была предоставлена возможность участия в этих экспедициях. Сюда же из Тифлиса прибыл и А.И. Одоевский.

Вот как описывает встречу друзей Лорер: «В одно утро, сидя в моей крошечной землянке, я услыхал знакомые голоса моих любезных товарищей и через несколько секунд обнимал уже Нарышкина, Одоевского, Назимова, Лихарева и Игельстрома. Все они посланы были на правый фланг для экспедиции и только что пришли с отрядом. Разговорам, расспросам не было конца, мы шутили, смеялись, радовались, как дети. Бог привёл товарищей Читы и Петровского завода разделить со мною труды кавказской войны». После высадки десанта и боя, когда установилась тишина и войска расположились на отдых, Одоевский, у которого был собственный шатёр, предложил Лореру поселиться у него.

Лорер продолжает: « <…> на что я с удовольствием согласился, любя его искренно и приобретая в нём приятного и умного собеседника. Он отлично был образован, знал отлично наш отечественный язык, и после всякого дела Раевский, диктовавший всегда сам реляции, присылал их к Одоевскому для просмотрения и поправок. Отрядная молодёжь наша постоянно, как эхо, вторила громкой диктовке Раевского, раздававшейся по всему лагерю.

Ко всем приятностям собеседничества с Одоевским он обладал отличным поваром, и мы с ним согласились дать обед и для этой цели накупили у маркитанта всего необходимого вдоволь и составили пригласительный список. Приглашённых набралось до 20 человек, и в иванов день, 24 июня, в трёх соединённых палатках собрались. <…> После обеда Пушкина, знавшего наизусть все стихи своего брата и отлично читавшего вообще, заставили декламировать, и он прочёл нам поэму «Цыгане».

Началось строительство форта. Это был форт Лазаревский в долине р. Псезуапе. По завершении строительства генерал Раевский объявил об окончании экспедиции и разрешил войскам отправляться в Тамань и Керчь. И вот здесь А.И. Одоевский получил горестное известие о кончине своего отца. Лорер пишет: «Он совершенно переменился и морально и физически. Не стало слышно его звонкого смеха; он грустил не на шутку и по целым дням не выходил из палатки и решительно отказался ехать с нами в Керчь. В день нашего отъезда он проводил нас на берег и на наши просьбы ехать с нами упорствовал до последней минуты. «Je reste et je serai le victime (я остаюсь и буду жертвой) - были его последние слова на берегу.

Чтоб отдалить хоть несколько минут расставания, Одоевский сел с нами в лодку и пожелал довезти нас до парохода. Там он сделался веселее, шутил и смеялся. «Ведь ещё успеют перевезти твои вещи: едем вместе»,- уговаривал я его… «Нет, любезный друг, я остаюсь». Лодка с Одоевским отвалила от парохода, я долго следил за его белой фуражкой, мы махали платками, и пароход наш, пыхтя и шумя колёсами, скоро повернул за мыс, и мы расстались с нашим добрым, милым товарищем. Думал ли я, что это было последнее с ним свидание в здешнем мире! <…> Скоро и весь отряд вернулся из экспедиции, и товарищи принесли нам горестное известие о смерти Одоевского, которого мы так недавно оставили…

Кавказская лихорадка через несколько дней после нашего прощания на берегу моря сразила его, и болезнь не уступила всем стараниям медиков. Раевский с первого дня его болезни предложил товарищам больного перенести его в одну из комнат в новоустроенном форте, и добрые люди на своих руках это сделали. Ему два раза пускали кровь, но надежды к спасению не было. Весь отряд и даже солдаты приходили справляться о его положении, а когда он скончался, то все штаб- и обер-офицеры отряда пришли в полной форме отдать ему последний долг с почестями, и даже солдаты нарядились в мундиры. Говорят, что когда Одоевский лежал уже на столе, готовый, на лице его вдруг выступил пот… Все возымели ещё луч надежды, но скоро и он отлетел.

До могилы его несли офицеры. За новопостроенным фортом, у самого обрыва Чёрного моря, одинокая могила с большим крестом оставила нам воспоминание об Одоевском, но и этот вещественный знак памяти недолго стоял над прахом того, кого все любили. Горцы сняли этот символ христианский. Кончу об милом Саше воспоминанием и стихами Лермонтова на смерть А.И. Одоевского. Поэт наш в своих звучных стихах упоминает о шуме моря, который так любил покойник, и кончает свою поэму:

И мрачных гор зубчатые хребты…
И вкруг твоей могилы неизвестной
Всё, чем при жизни радовался ты,
Судьба соединила так чудесно:
Немая степь синеет, и венцом
Серебряным Кавказ её объемлет:
Над морем он, нахмурясь, тихо дремлет
Как великан, склонившись над щитом,
Рассказам волн кочующих внимая;
А море Чёрное шумит не умолкая!

Одоевский немногим пережил своего отца и скончался на 37-м году от роду».

В 1881 г. газета «Голос» опубликовала литературный обзор известного в то время литературного критика, этнографа, искусствоведа В.П. Горленко, в котором прозвучало с большим теплом имя А.И. Одоевского: «Если в русском обществе есть искра чувства и вкуса, то Одоевский, хотя и поздно, должен сделаться одним из любимцев; или, как сказал о ком-то Victor Hugo: «C’est un mort destine a renaitre» («Это умерший, которому суждено возродиться»).

Эта заметка В.П. Горленко послужила А.Е. Розену толчком к подготовке стихотворений А.И. Одоевского к изданию, тем более, что у самого Розена был уже довольно внушительный список стихов поэта-декабриста - 22 произведения с 1826 по 1838 гг. В своём письме к М.А. Назимову от 13 июля 1881 г. А.Е. Розен сообщает: «Намерен передать печати всё, что у меня есть от музы нашего Одоевского» . Одновременно А.Е. Розен обратился в письмах ко всем, остававшимся ещё в живых, декабристам с просьбой прислать ему для готовящегося издания стихи Одоевского, имеющиеся у них в списках.

Обращаясь к издателю А.А. Краевскому с просьбой помочь в издании собрания стихотворений А.И. Одоевского, А.Е. Розен оговаривает условия издания. Эти условия отражают заботу декабриста о хорошем, добротном качестве самого издания: «Желаю, чтобы бумага была белая и прочная, чтобы каждая страница была окаймлена рамочкою, чтобы поля были не тесные, дабы книжечка не вышла слишком жиденькою или мизерною, приблизительно по приложенному образчику. Шрифт ясный, чёткий, не стереотипный, как возможно красивее и приличнее». Второе условие касалось гонорара, который А.Е. Розен просил определить «в пользу малолетних внуков и сирот друга моего, умершего товарища декабриста Евгения Петровича Оболенского».

К сборнику стихов А.И. Одоевского Розен написал две вступительные статьи («Биографический очерк» и «Последние дни князя А.И. Одоевского»). Примечания к стихам были подготовлены А.А. Краевским и Н.В. Гербелем при участии Г.П. Данилевского. Книга вышла под названием «Полное собрание стихотворений князя А.И. Одоевского (декабриста). Собрал барон Андр. Евг. Розен. С дополнениями и примечаниями издателей, портретом и facsimile князя Одоевского». Книга вышла в свет в Петербурге 26 ноября 1882 г. (цензурное разрешение от 24 ноября 1882 г.), на обложке и титульном листе год изд.: 1883.

Так декабристы сохранили и увековечили литературные труды А.И. Одоевского и его память в сознании граждан России всех поколений и эпох. За это им - низкий поклон.

В письме к декабристу П.Н. Свистунову от 14 сентября 1881 г. Розен сообщил хорошую, добрую новость о судьбе могилы Одоевского: «Из Кавказа уведомили меня, что могила его (Одоевского.- М.С.) не была разрыта, останки не были брошены шакалам, но что черкесы, когда от родича своего Атарщикова, офицера в нашей службе, узнали, кто в ней покоится, то оставили её неповреждённою».

В следующем письме к тому же П.Н. Свистунову от 24 сентября 1881 г. Розен раскрыл замыслы А.И. Одоевского и желание заняться историческими исследованиями: «Одоевский… намеревался серьёзно приняться за исторические поэмы из русской истории, но жаловался на скудость исторических источников (где же их было достать «государственному преступнику» в ранге рядового солдата в условиях Кавказской войны?! - М.С.) и на совершенный тогда недостаток топографических указаний…».

Однако это свидетельство А.Е. Розена имеет большое значение в понимании личности Одоевского как поэта - гражданина, который всегда был и оставался до конца приверженцем чести и достоинства любимого Отечества, его славы и благополучия. М.В. Нечкина заключила своё восприятие Одоевского ещё более точным определением: «Одоевский до конца жизни оставался верен освободительной идеологии».

Н.А. Котляревский

Князь Александр Иванович Одоевский. Его жизнь и литературная деятельность

День 14 декабря 1825 года - скорбный день в летописях нашей словесности. Из немногочисленной литературной семьи того времени вспышка политической страсти вырвала сразу несколько молодых даровитых писателей. На долгие годы затерялись они в толпе своих товарищей по несчастью - каторжных, поселенцев и солдат.

В кружке декабристов поэзия и поэтическое творчество были, как известно, в большом почете. Политика не мешала, а способствовала культу искусства. Но истинных новаторов в творчестве среди этих политических деятелей не было: были люди лишь с более или менее крупным дарованием.

История нашего литературного развития сохранит на своих страницах имена К.Ф. Рылеева, А.А. Бестужева, князя А.И. Одоевского и В.К. Кюхельбекера.  Их жизнеописанию и литературным трудам посвящены эти очерки.

Теперь настало время, когда на могиле этих писателей можно поставить достойный их памятник, и автор смотрел на свою работу как на первый шаг к выполнению этого долга.

Люди, о которых он хотел напомнить читателю, имели в жизни своей две святыни: гуманный идеал, проясненный политической мыслью, за которую они пострадали, и художественную мечту, которая радовала их в дни свободы и утешала в дни несчастья. В очерках, посвященных их памяти, должно быть уделено одинаковое внимание и политическим их мыслям, и поэтическим их грезам.

Автор руководствовался этим соображением. Он стремился достигнуть наибольшей полноты в подборе фактов, относящихся к биографии упомянутых писателей, и в подборе сведений об их политической деятельности. Возможно большую точность и полноту хотел соблюсти он и в обзоре их литературных трудов, не считаясь с тем, что эти труды от времени сильно пострадали.

Князь Александр Иванович Одоевский

Стихотворения князя Александра Ивановича Одоевского почти совсем забыты; и даже имя его в перечне наших поэтов двадцатых и тридцатых годов упоминается редко.

Причины такого забвения более чем понятны. Александр Иванович родился поэтом, и очень искренним поэтом, но он таил свои стихи от чужого глаза и редко кому позволял их подслушать. Почти все его стихотворения были записаны его друзьями, иногда по памяти, и он сам, вероятно, менее чем кто-либо мог думать, что эти импровизации, эти слова, сказанные в утешение самому себе или товарищам, составят современный сборник, который не позволит забыть о нем как о поэте.

Было ли это скромностью или гордыней художника, который считает «ложью» всякое «изреченное» слово, бессильное передать глубину мысли и чувства, его породивших, было ли это просто беспечностью с его стороны - но только Одоевский составлял исключение в семье художников; и, глубоко верующий в бессмертие своей души, совсем не желал бессмертия для тех звуков, какими она откликалась на мимолетные впечатления жизни. Он сам торопил для себя наступление минуты забвения.

Она должна была наступить быстро и в силу внешних обстоятельств. Одоевскому было 22 года, когда его сослали на каторгу, и его стихи были, как он сам выражался, «песнями из гроба». Это верно также и в том смысле, что все его стихотворения, кроме одного, появились в печати уже после его кончины. Само собою разумеется, что под ними первое время не могло стоять имени автора. Но даже если бы это имя и стояло, стихи Одоевского, взятые порознь, едва ли могли произвести большое впечатление и остаться надолго в памяти: они - как те цветы, которые издают сильный аромат лишь тогда, когда собраны и связаны в целом букете.

В истории русской лирики двадцатых и тридцатых годов поэзия Одоевского может занять свое место в ряду тех непринужденно-искренних, пережитых и прочувствованных, сильных своей простотой и почти совсем неэффектных лирических стихотворений, которые подписывались в те годы Пушкиным и его друзьями. Песня Одоевского той же высокой пробы, что и лирика этой плеяды. В ней поражает та же тщательная отделка стиха, редкое гармоничное сочетание формы с содержанием при отсутствии в этой форме излишне узорного или недосказанного, неясного, та же способность менять и тон, и ритм, та же способность одинаково просто выражать весьма разнообразные настроения и чувства.

Стихи Одоевского, изданные в свое время, то есть в конце тридцатых годов, завершили бы собой тот цикл художественной лирики, которая в Пушкине нашла себе лучшего выразителя и в которую затем Полежаев, Лермонтов и Огарев внесли новую резкую ноту душевной тревоги и эффектного, иногда вычурного самолюбования. Песня Одоевского могла бы быть одной из последних песен, в которых выразилось уже отходившее в прошлое религиозно-сентиментальное, в общем оптимистическое миросозерцание, не позволявшее человеку слишком болезненно ощущать разлад мечты и жизни.

И действительно, Александр Иванович, который более чем кто-либо имел основание быть в обиде на жизнь и людей, избегал подчеркивать то противоречие, в каком его личность, умственно и нравственно высокая, стояла к окружающей его обстановке и к историческому моменту, свидетелем которого он явился. В его миросозерцании было много религиозного идеалистического элемента4, который не мешал поэту жить страстями, но как-то не позволял этим страстям обращать все душевные порывы, все набегающие мысли в предлог для непримиримо враждебного отношения к жизни вообще и к людям в частности.

Знакомясь с духовной жизнью нашего писателя, насколько, конечно, эта полная смысла жизнь отражается в его случайных поэтических заметках, видишь, что первой житейской мудрости он учился у того сентиментального либерализма, который, несмотря на все предостережения, был так силен во все царствование Александра I, и что поэту не остались чужды те оптимистические взгляды на мир и судьбу человека, к которым вообще имели пристрастие люди его времени, серьезно воспитанные на идеалистической философии Запада или только усвоившие себе ее конечные выводы.

Этот религиозный склад ума Одоевского и спокойствие его духа подтверждаются не только его стихами, но и тем впечатлением, которое он производил на людей, способных оценить эти редкие, не бросающиеся в глаза душевные качества. Если Огарев, который встретил Одоевского в конце тридцатых годов солдатом на Кавказе, был не только поражен, но и умилен его личностью, то это понятно: сам Огарев в эти годы искал в религии разгадки смысла жизни.

Но любопытно, что такое же глубокое впечатление Одоевский произвел на натуру, совсем с ним не сходную, на Лермонтова, с которым тот же случай свел его на Кавказе. Для понимания Одоевского Лермонтов был по своему темпераменту и по своим взглядам мало подготовлен, но и он преклонился перед «гордой верой Одоевского в людей и жизнь иную», хотя и придал его облику оттенок горделивой замкнутости и разлада со «светом» и «толпой» - эти, ему самому, Лермонтову, столь привычные ощущения.

Когда затем Лермонтов говорил, обращаясь к Одоевскому:

...Дела твои и мненья,
И думы - все исчезло без следов,
Как легкий пар вечерних облаков:
Едва блеснут: их ветер вновь уносит -
Куда они? зачем? откуда? - кто их спросит... -

он был не совсем прав. Если бы он знал эти думы, как знаем их мы, он не задал бы им вопроса, зачем они и откуда; он признал бы в них, как и в поступках поэта, - проявление цельного миросозерцания, оптимистического, с большой дозой благодушия, доверчивого к судьбе и к людям, либерального и полного религиозной веры сначала в близкое, а затем в конечное торжество своего гуманного идеала.

Лермонтов, типичный представитель разочарованного протеста, скептик и сын николаевской эпохи, мог видеть в Одоевском живой пример старшего поколения. Перед ним был также один из протестовавших, но примирившийся с проигрышем идеалист, человек, которого никакие житейские невзгоды не заставили усомниться в том, во что он верил, каторжник со «звонким детским смехом и живой речью, постоянно бодрый и веселый, снисходительный к слабостям своих ближних, христианин, сердце которого было обильнейшим источником чистейшей любви, гражданин, страстно любящий родину, свой народ и свободу в высоком смысле общего блага и порядка».

Таким либералом и сентименталистом александровской формации умер этот человек случайно в 1839 году, накануне эпохи, когда после десятилетней растерянности и долгого выжидания стал слагаться новый тип певца, более сердитого, желчного, недоверчивого, скептически относящегося ко многим прежним иллюзиям, а потому порой и большого пессимиста.

А как много оснований имел Александр Иванович стать пессимистом!

О жизни Одоевского сохранилось немного сведений, да и само слово «жизнь» как-то не подходит к тому, что с ним в жизни случилось.

Родился он в 1802 году, вместе с годами великих обещаний александровского царствования, в одной из самых родовитых и старых дворянских семей России. Семья была большая, богатая, патриархальная по нравам, и жила она очень дружно. Александр Иванович был окружен в ней любовью и лаской.

Особенно нежное чувство любви привязывало его к матери, которую он потерял рано и память о которой стала одним из самых дорогих и поэтичных образов его фантазии.

Вся сокровенная сущность его нежной и сентиментальной души открывается нам в его словах и воспоминаниях об этой женщине. «Я воспитывался, - говорил он своим судьям, - дома моею матерью, которая не спускала с меня глаз по самую свою кончину. Ее неусыпное попечение о моем воспитании, 18 лет ее жизни, совершенно посвященные на оное, - все это может подать некоторое понятие о правилах, мне внушенных. Мать моя была моею постоянною и почти единственною наставницею в нравственности». Он называл ее в письмах к друзьям «вторым своим Богом»; он не мог думать о ней, этой «ангельской матушке», без глубокого волнения лет шестнадцать спустя после ее смерти.

А в первую минуту разлуки с ней он был совсем подавлен. Он писал тогда: «Жестокая потеря унесла с собой лучшую часть моих чувств и мыслей. Я был как шальной. Я грустен был, я был весел, как не бываю ни весел, ни грустен. Самая тонкая и лучшая струна лопнула в моем сердце».

«Я лишился ее и еще наслаждаюсь жизнью! Конечно, уж это одно испытание доказывает некоторую твердость или расслабление моего воображения, которое не в силах представить мне всего моего злосчастия. Я слаб, слабее, нежели самый слабый младенец, и потому кажусь твердым. Я перенес все от слабости!»

"Она была для меня матерью, наставником, другом, божеством моим. Я лишился ее, когда сердце уже могло вполне чувствовать ее потерю; - вот что судьба определила мне в самые радостные минуты зари нашей жизни".

Через год после смерти матери (1820) поступил он на службу в конногвардейский полк и «пять лет был неизменно хорошего поведения», - как он сам себя аттестует.

Жилось ему весело: от матери он получил достаточное наследство в 1000 душ и один управлял ими. Он был «богат, счастлив, любим и уважаем всеми. Никогда никакого не имел неудовольствия ни по службе, ни в прочих отношениях его жизни». «И чего было мне желать?» - восклицал он с грустью в одном из своих показаний.

Служба была, конечно, легкая, если не считать разных походов и стоянок в западном крае, где его полку случалось бывать на маневрах. Но Одоевский был так жизнерадостен, что и после таких утомительных и невеселых прогулок чувствовал в себе какую-то жажду наслаждения жизнью. «Другой воздух, другая жизнь в моих жилах, - писал он однажды после такой экспедиции. -

Я в отечестве! Я в России! Лица русские человеческие. Молодцы, русские, исподлобья, как жиды, не смотрят, русские девушки нас не убегают, как беловолосые униатки! Я почувствовал, что я человек, в тот самый миг, как мы перешли за роковой столб, отделяющий Белоруссию от нашей милой отчизны. Я отягчен полнотою жизни! Я пламенею восторгом, каким-то чувством вожделения, жаждой наслаждений».

Жизнерадостность, которую подмечали в нем его товарищи и в тяжелые годы несчастия, была основной чертой его характера. Если вчитаться в его юношеские письма, то рядом с неизбежной и обязательной для того времени сентиментальной грустью находишь целую струю веселого, бодрого, порой юмористического настроения. Он упоен жизнью и надеждами. Он о себе и своем уме высокого мнения. Он знает цену своего отзывчивого и нежного сердца. Он боится излишних умствований, излишней серьезности во взгляде на жизнь, он хочет быть идеалистом без тревожных раздумий и страданий.

«Задача наша, - рассуждал он в те юные годы, - испытать радость жизни, но сохраняя полноту и остроту чувств: Rien ne me rivolte plus que la froideur surtout dans un jeune homme... A la viriti j'ai entendu dire souvent que pour itre heureux, il faut itre insensible; mais nommerai je le bonheur la privation des plaisir de la vie?.. Un letre impossible ne vit pas, il vigxte. La sensibiliti est la fleur de notre existence, et si c'est une fleur qui se fane, au moins laisse-t-elle aprs elle un parfum qui embaume le dernier de nos jours et ne s'exhale qu'avec le dernier soupir. Et s'il est une autre vie, les souvenirs d'un homme sensible sont la volupti de l'iden».

Сам Александр Иванович тогда о «кончине дней своих» и о «последнем вздохе» думал, однако, мало. Мало думал он и о так называемой «философии», которая грозит человеку испортить непосредственный и здоровый вкус к жизни.

Его двоюродный брат, тогда тоже еще мальчик - Владимир Федорович Одоевский, с которым Александр Иванович находился в очень интимной переписке, - делал тщетные усилия направить ум своего брата на серьезные отвлеченные вопросы. Всем своим увлечением немецкой философией, к которой В.Ф. Одоевский с детства привязался, он находил в письмах своего друга решительный отпор, и ему было, вероятно, очень неприятно читать такие строки: «Я заметил, - писал ему Александр Иванович, - что ты не только философ на словах, но и на самом деле, ибо первое правило человеческой премудрости быть счастливым, довольствуясь малым.

Ну, не мудрец ли ты, когда ты довольствуешься одними словами, а что касается до смысла, то, по доброте своего сердца, просишь у Шеллинга - едва-едва только малую толику? Ты, право, философ на самом деле! Желаю тебе дальнейших успехов в практическом любомудрии. Мой жребий теперь, мое дело быть весьма довольным новым состоянием своим и обстоятельствами. И я философ! - Я смотрю на свои эполеты, и вся охота к опровержению твоих суждений исчезла у меня. Мне, право, не до того. Верю всему, что ты пишешь; верю честному твоему слову, а сам беру шляпу с белым султаном и спешу на Невский проспект».

Его корреспондент мог тем более рассердиться, что за два года перед этим Александр Иванович давал ему понять, и совсем серьезно, что он в себе чувствует некоторое родство с гениями. «Я весел, - писал ему тогда Александр Иванович, - по совсем другой причине, нежели мой Жан-Жак бывал веселым. Он радовался свободе, а я - неволе. Я надел бы на себя не только кирасу, но даже - вериги, для того только, чтобы посмотреть в зеркало, какую я делаю рожу: ибо - le ginie aime les entraves. Я не почитаю себя гением, в этом ты уверен, но признаюсь, что дух мой имеет что-то общее avec le genie. Я люблю побеждать себя, люблю покоряться, ибо знаю, что испытания ожидают меня в жизни сей, испытания, которые, верно, будут требовать еще большего напряжения моего духа, нежели все, что ни случилось со мною до сих пор».

Наблюдая, однако, в продолжение некоторого времени за поведением своего двоюродного брата, В.Ф. Одоевский мог убедиться, что он ведет жизнь, совсем не подобающую «гениальной натуре». Он, кажется, и сделал ему по этому поводу довольно откровенный выговор. Писем Владимира Федоровича мы не имеем, но ответы Александра Ивановича сохранились. И он, очевидно, был также рассержен тоном этой переписки, потому что наговорил своему брату-философу много колкостей; а в письмах, кстати сказать, он умел быть и остроумным, и желчным.

«Восклицание за восклицанием! - начинает вышучивать Александр Иванович своего брата. - Но если бы пламень горел в душе твоей, то и не пробивая совершенно твердых сводов твоего черепа, нашел бы он хотя скважину, чтоб выбросить искру. Где она? Видно, ты на огне Шеллинга жаришься, а не горишь...

Я скажу все, как вижу из-под козырька моей каски, который, однако, не мешает всматриваться в тебя; потому что не нужно для этого (с вашим дозволением) считать на небе звезды. Ты еще пока в людской коже, как и ни лезешь из нее.

Корифей мыслит, а в смысле его - лепечут! Отличишь ли ты плевелы? Если нет, то хороша пища! Заболит желудок. Но весь философский лепет не столь опасен, как журнальный бред и круг писак товарищей полуавторов и цельных студентов.

Худо перенятое мудрствование отражается в твоих вечных восклицаниях и доказывает, что кафтан не по тебе. Вместо того чтобы дышать внешними парами, не худо было бы заняться внутренним своим созерцанием и взвесить себя.

Ты желаешь душой своей разлиться по целому и, как дитя принимает горькое лекарство, так ты через силу вливаешь в себя все понятия, которые находишь в теории, полезной, прекрасной (все, что хочешь), но не заменяющей самостоятельности.

Истинно возвышенная душа, то есть творческая, сама себя удовлетворяющая, и потому всегда независимая, даруется свыше благословенным. Такая душа превращает и чужое в личное свое достояние, ибо архетип всего прекрасного лежит в ее глубине. Внешняя сила становится для нее одной только случайной причиной. Она везде берет свою собственность. Возвышенный ум за нею следует, но как завоеватель! Для него нужны труды высокие и поприще благородное! Иначе все, что он ни присвоит, будет казаться пристройкой лачужки к великолепному храму.

В сей высшей сфере нельзя брать взаем; и иногда почти невозможно постигать размышлением то, что постигается чувством.

Учись мыслить, но не говори, что ты достиг цели, стоящей вне круга моей жизни. Ты еще ничего не достиг. Ты едва ли еще на пути, хотя ищешь его, как кажется. Откуда же взялась такая смешная самонадеянность? Ты старше летами, но я - перегнал, я старше - чем? - душой. Но где душа? Ты как будто ищешь ее вне себя, в философии Шеллинга; а я - ее не искал.

Сойди в глубину своего ума - признайся, что набросать слова звучные, нанизать несколько ниток фальшивого жемчуга и потом, сев на курульские кресла с важностью римского сенатора, судить человека совсем незнакомого - весьма легко! Да! незнакомого... Я не совсем оправился, но, однако, начинаю ступать с некоторою доверенностью к себе. Как-то мыслю, как-то чувствую - иду; но не считаю, как ты, шагов моих; и не мерю себя вершками! У всякого свой обряд. У меня есть что-то - пусть идеал - но без меры и без счету. Шагаю себе, может быть, лечу, но сам не знаю, как; и вместе с тем в некоторые мгновения наслаждаюсь истинно возвышенною жизнью, всегда независимой, и которая кипит во мне, как полная чаша Оденова меду.

Чем же ты меня так перещеголял? Внутренним бытием? Ты моего не знаешь. Печатным бытием? - я его презираю».

Последние слова очень характерны: Александр Иванович на всю жизнь сохранил это презрение к печати, и если бы его друзья не записывали за ним его стихотворений, то все они так навсегда бы и пропали.

А писать стихи он стал очень рано. «В крылатые часы отдохновения, - как он выражался водном неизданном стихотворении 1821 года, - питал в себе огонь воображения и мнил себя поэтом», и кажется, что плоды этой мечты были очень обильны. По крайней мере, когда его брат просил у него стихов для «Мнемозины», которую он издавал, то Александр Иванович в выборе затруднен не был: «Стихи пишу и весьма много бумагу мараю, - отвечал он брату... - Люблю писать стихи, но не отдавать в печать; но, чуждый журнального словостяжения, прислал бы десяток од, столько же посланий, пять или шесть элегий - и начала двух поэм, которые лежат под столом, полуразодранные и полусожженные».

Хотя Александр Одоевский был, без сомнения, самый замечательный из декабристов, бывших в то время на Кавказе. Лермонтов писал его с натуры. Да, Александр Иванович и не любил типографского станка, но к словесности он питал страсть очень нежную, равно как и к русскому языку, которым владел в совершенстве. К этой страсти он был подготовлен и тем начальным образованием, которое получил в детстве и юношестве. Это образование было преимущественно литературное.

На вопрос судей: «В каких предметах старались вы наиболее усовершенствоваться?» - он отвечал, что в словесности и математике. «Юридическими науками, - утверждал он, - я никогда не занимался, или политическими какими-либо творениями. Не только ни одного лоскутка бумаги не найдете, который мог бы служить против меня доказательством, но даже ни единой книги, относящейся до политики или новейшей философии. Я занимался словесностью, службою; жизнь моя цвела». И Одоевский говорил правду. Если в юности его и прельщали какие лавры, то разве только лавры писательские; и он позволял себе иногда в частной переписке задуматься над вопросом: а нет ли в нем сходства с Торквато Тассо или со Стерном.

Любовь к словесности заставляла Одоевского, конечно, искать знакомства и дружбы литераторов. Широких литературных связей у него не было, но в молодой литераторской компании он был принят как свой. Рылеева и А. Бестужева он любил прежде всего как писателей и затем уже подпал под их влияние как политиков. Есть указание, что он был знаком с Хомяковым, с которым вступал в политические споры. Но наиболее тесная дружба соединяла его с Грибоедовым. При каких условиях завязалась эта дружба - неизвестно, но Одоевский был постоянным спутником Грибоедова в домах знакомых и в театрах, а в 1824 году во время наводнения рисковал жизнью, спасая своего друга.

В начале 1825 года они даже жили вместе на одной квартире. Знал ли Грибоедов о политических замыслах Одоевского - определить трудно; из письма, которое он писал ему в крепость, видно, что не знал, и потому можно предположить, что их дружба была дружбой личной и завязалась, вероятно, также на почве литературных интересов.

Литературные друзья и приняли Александра Ивановича в члены тайного общества.

«Заимствовал я сей нелепый противозаконный и на одних безмозглых мечтаниях основанный образ мыслей от сообщества Бестужева и Рылеева не более как с год. Родители же мои дали мне воспитание, приличное дворянину русскому, устраняя от меня как либеральные, так вообще и всякие противные нравственности сочинения. Единственно Бестужев и Рылеев (а более последний) совратили меня с прямого пути. До их знакомства я гнушался сими мыслями», - так писал Александр Иванович в тюрьме в первые дни своего ареста, ошеломленный катастрофой, испуганный насмерть, и под угрозой приступа настоящего душевного расстройства.

Одоевский познакомился с Бестужевым в конце 1824 года. «Я любил, - рассказывает он, - заниматься словесными науками; это нас свело. Месяцев через пять после первого нашего свиданья в приятельском разговоре мы говорили между прочим о России, рассуждали о пользе твердых неизменных законов». «Доставление со временем нашему отечеству незыблемого устава, - сказал он мне, - должно быть целью мыслящего человека. К этой цели мы стремимся; Бог знает, достигнем ли когда? Нас несколько людей просвещенных.

Единомыслие нас соединяет. Иного ничего не нужно. Ты так же мыслишь, как я, стало быть, ты - наш». Вот и все. После разговора моего с Бестужевым он долго ничего не сказывал мне о чем-либо подобном. Когда приехал Рылеев, то он познакомил меня с ним. С Рылеевым я также коротко познакомился и часто рассуждал о законах, о словесности и прочем. Слова его о будущем усовершенствовании рода человеческого принимал я по большей части за мечтания, но сам мечтал с ним. В этом не запираюсь, ибо воображение иногда заносится".

Одоевский говорил чистейшую правду: он действительно всего больше «заносился мечтой», - чем, кажется, и заслужил неудовольствие своих товарищей. «Рылеев и Бестужев, - признавался он, - которые, право, только безумные, извините за выражение, а люди добрые, добрые - говорили мне: «Что ты не работаешь?» - хотя и не давали мне права принятия. Они мне немного надоели (особенно Рылеев), и я их обманывал. Говорил им: «я работаю», а между тем почти ничего не делал».

«Делал» он очень мало, чтобы не сказать ничего. Из достоверно установленных фактов видно, что он принял в члены общества корнета лейб-гвардии конного полка Ренкевича (в июле 1825), что 14 декабря утром после присяги он приехал к Сутгофу и упрекал его в том, что он изменил своему слову и не идет на площадь; что с поручиком Ливеном заводил несколько раз либеральный разговор в неясных и неопределенных словах; что он принял Плещеева, которому говорил, что цель общества была просить Его Императорское Величество дать конституцию; не объясняя ему (Плещееву), каким образом; наконец, «Рылеев полагал, что Одоевский принял в Общество Грибоедова. Одоевскому ставили в вину также, что он высказывал радость по поводу того, что наступило время действовать, обвиняли его также в том, что на одном из собраний у Рылеева он восторженно говорил: «Мы умрем! ах! как славно мы умрем!».

По этим отрывочным данным нельзя ставить себе никакого представления о политических взглядах Одоевского. Да и были ли они у него? Если верить ему, то к политической мысли он был совсем не подготовлен; он мог быть политически настроен, и в такое настроение, по всей вероятности, выливалось все его политиканство. Из показаний на суде видно, например, что он даже плохо знал устав общества, потому что думал, что существует конституция, написанная Рылеевым и Оболенским. Сам он ни устно, ни письменно по политическим вопросам не высказывался. Известно только, что он вместе с Бестужевым и Рылеевым останавливал Якубовича от цареубийства; Ренкевич, кроме того, показывал, что Одоевский в разговорах был умерен и говорил, что Россия не в таком положении, чтобы иметь конституцию.

В своих собственных показаниях Одоевский неоднократно говорил, что все это дело считал шалостью и ребячеством. «Оно в самом деле иначе не могло казаться, ибо 30 или 40 человек, по большей части ребят, и пять или шесть мечтателей не могут произвести перемены; это очевидно». Так мог Одоевский думать в тюрьме, но перед катастрофой думал, вероятно, несколько иначе.

Признать себя перед судом открыто членом общества он не хотел; утверждал, вопреки очевидности, что никого не принимал в члены, так как самого себя никогда не почитал таковым; говорил, что решительно не может назвать себя членом, так как не действовал и считал существование самого общества испарением разгоряченного мозга Рылеева; отрицал, что он принят в общество, а признавал только, что он увлечен, так как на слова Бестужева «Ты наш?» он отвечал ни да ни нет, потому что почитал общество ребячеством и одним мечтанием; наконец, говорил, что хвастался из движения самолюбия (не христианского и не рассудительного), желая показать, что имеет некоторый вес в этом обществе - одним словом, Одоевский путался в показаниях, желая задним числом оттенить ту мораль, которая ему пришла в голову в тюрьме и на которой он надеялся построить свою защиту.

Хотел он также убедить судей в том, что и главная цель общества была ему неизвестна. Это ему, однако, не удалось, так как товарищи единогласно показали, что о конституции он говорил неоднократно. Так, например, вместе с Ренкевичем он желал представительного правления, но не надеялся дожить до него; графа Ливена наводил он на мысли о том же словами: «поговаривают о конституции»; Плещееву второму он сообщил, что общество хочет просить царя о конституции; князю Голицыну он говорил, что есть общество, желающее распространить либеральные мысли, дабы искоренить деспотизм и переменить правительство, и говорил он это, по словам Голицына, «свойственным ему языком неосновательности рассуждений». Наконец, Никита Муравьев утверждал, что перед отъездом своим из Петербурга осенью 1825 года он дал Одоевскому копию со своей конституции.

Против таких улик бороться было трудно, и Одоевский в конце концов согласился, что он был принят в общество, стремящееся к достижению конституции, но что все-таки это общество почитал шалостью и ребячеством.

Из всего этого ясно, что конечная цель пропаганды была известна Одоевскому, но в какой форме он рисовал себе конституцию - это неизвестно, и легко может быть, что он прошел совсем мимо этого вопроса.

В конце 1825 года Одоевский взял отпуск во Владимирскую губернию в деревню к отцу, с которым давно не видался. Между членами общества было условлено, что в случае предстоящего какого-нибудь важного происшествия каждый из них, где бы он ни был, явится в Петербург. Узнав в Москве о смерти Императора Александра Павловича, Одоевский 8 декабря 1825 года вернулся в столицу. Для членов тайного общества наступили суетливые и тревожные дни.

2 декабря Одоевский говорил Ренкевичу: «Я чувствую что-то, что скоро умру, что-то страшное такое меня, кажется, ожидает».

На заседании 13 декабря у Рылеева Одоевского не было, так как утром того числа он вступил в караул в Зимнем дворце, откуда мог смениться только утром 14 декабря. Но 12 числа вечером, после собрания у Рылеева, он еще побывал у князя Оболенского, куда собрались офицеры разных полков за последними инструкциями касательно будущих действий.

14 декабря утром Одоевский стоял еще во внутреннем карауле. Уже после, когда открылось его участие, вспомнили, что он беспрестанно обращался к придворным служителям с расспросами о всем происходившем - обстоятельство, которое в то время приписывали одному любопытству. Присягнув новому императору, Одоевский пошел к Рылееву, который «сказал ему дожидаться на площади доколе придут войска». «Я пришел на площадь, - показывает Одоевский, не найдя на ней никого, пошел домой и у ворот встретил Ренкевича, коего взял сани, поехал через Исаакиевский мост в Финляндский полк, дабы узнать, приняли ли присягу.

Здесь встретил я квартирмейстерского офицера, которого видал у Рылеева и который известил меня, что Гренадерский полк не подымается, и звал меня ехать к оному. Прибыв туда, нашел некоторых офицеров на галерее, от коих узнал, что полк присягнул, но что Кожевников арестован, о чем мы соболезновали. Приехав назад на Исаакиевскую площадь, нашел уже толпу московского полка и некоторых из моих друзей, к коим я пристал. С ними кричал я: ура! Константин!»

Как только Одоевский прибыл на площадь, ему сейчас дали в команду взвод для пикета, во главе которого он и стал с пистолетом в руках. Поставил его на этот пост князь Оболенский, но Одоевский не долго оставался во главе пикета и возвратился в каре. Ни одного командного слова он не произносил.

На площадь Одоевский пришел в большом возбуждении и все время находился, как он сам говорил, в полусознании. «Я простоял, - писал он царю, - 24 часа во внутреннем карауле, не смыкал глаз, утомился: кровь бросилась в голову, как со мной часто случается; услышал: «ура!» - крики толпы, и в совершенном беспамятстве присоединился к ней».

«Я весь ослабел, здоровья же я вообще слабого, потому что от лошадей грудь разбита и голова; кровь беспрестанно кидалась в голову; я весь был в изнеможении. Двадцать раз я хотел уйти; то тот, то другой заговорят; конногвардия окружила; тут я совсем потерялся, не знал куда деться; снял султан: у меня его взяли, надевали мою шубу. Щепин вывел меня на показ конной гвардии: "Ведь это ваш?" В другой раз я вышел и удержал московских солдат от залпа и спас, может быть, жизнь многих».

«На площади, - показывал В. Кюхельбекер, - я с Одоевским снова увиделся. Находился он неотлучно при московцах; удалял чернь из боязни напрасного кровопролития (когда она приближалась к рядам), не только не поощрял, но унимал солдат, стрелявших без спросу, а при ожидаемом на нас нападении конницы увещевал их метить не в людей, а лошадям в морды; караульному же офицеру, который грозился велеть выстрелить по нам обоим, подошедшим слишком близко к сенатской гауптвахте, он отвечал: «Monsieur! on ne meurt qu'une fois». Наконец, увидел я Одоевского, теснимого толпою мимо него бегущих солдат гвардейского экипажа, и заметил, как он снимал султан со своей шляпы».

Суматоха на площади, как видим, была большая, и среди этой суматохи роль Одоевского была ничтожна. Собственно никакой вины за ним, кроме самого присутствия на площади, и не было. Были даже заслуги. «В самом деле, - писал он царю, - в чем моя вина? Ни одной капли крови, никакого злого замысла нет на душе у меня. Я кричал, как и прочие; кричал «ура!» Но состояние беспамятства может послужить мне оправданием. Если бы у меня малейший был бы замысел, то я не присоединился бы один, а остался бы в своем полку».

На площади с Одоевским, действительно, начинался тот длинный пароксизм беспамятства, который разрешился острым душевным кризисом в тюрьме.

«В колонне остался я, - пишет Одоевский, - доколе оная была расстроена и разогнана картечью. Тогда пошел я Галерной и через переулок на Неву, перешел через лед на Васильевский остров к Чебышеву. Оттуда возвратился в город и заехал к Жандру, живущему на Мойке. Здесь дал мне сей последний фрак, всю одежду и 700 руб. денег. Я пошел в Екатерингоф, где купил тулуп и шапку, и прошел к Красному Селу. Наконец, вчера возвратился в Петербург, где и прибыл к дяде Д.С. Ланскому, который отвел меня к Шульгину (полицмейстеру)».

О том, как Одоевский вернулся в дом своего дяди Ланского, существует несколько рассказов, с истиной едва ли вполне согласных.

Рассказывали, что он пешком пошел по Парголовскому шоссе; но у дачи дяди его Мордвинова (?) люди узнали его, а Мордвинов вернул его в Петербург и представил куда следует.

Один современник утверждал, что гусары, казаки и драгуны делали ночью обход, чтобы ловить преступников, и Одоевский, спасаясь от них, провел ночь под дугой какого-то моста, но затем, окоченев от холода, спасся к Ланскому.

Другой современник рассказывает, что 14 декабря вечером Одоевский исчез. На другой день около взморья один унтер-офицер наткнулся на прорубь, которая начала уже замерзать, и увидал, что около проруби лежит шпага, пистолет, военная шинель и фуражка конногвардейского полка. Шинель вырубили изо льда и начали поиски тела. Вещи были доставлены на квартиру Одоевского, которого искали. Прислуга признала их, и решили, что Одоевский утонул; а он через несколько дней в простом полушубке, как мужик, пришел к Ланскому. Ланской обещал будто бы его спрятать, отвел его в дальнюю комнату, запер в ней, а сам поскакал с докладом во дворец.

Рассказывали, наконец, что Ланской не дал Одоевскому ни отдохнуть, ни перекусить, а прямо повез его во дворец.

17 декабря в 2 1/2 часа дня Одоевский и Пущин были доставлены в Петропавловскую крепость с запиской от Императора, в которой он писал: «Присылаемых при сем Пущина и Одоевского посадить в Алексеевский равелин».

В равелине Одоевский сидел рядом с Н. Бестужевым. «Одоевский, - рассказывает М.А. Бестужев, - был молодой пылкий человек и поэт в душе. Мысли его витали в областях фантазии, а спустившись на землю, он не знал, как угомонить потребность деятельности его кипучей жизни. Он бегал как запертый львенок в своей клетке, скакал через кровать или стул, говорил громко стихи и пел романсы.

Одним словом, творил такие чудеса, от которых у стражей волосы поднимались дыбом; что ему ни говорили, как ни стращали - все напрасно. Он продолжал свое, и кончилось тем, что его оставили. Этот-то пыл физической деятельности и был причиною, что даже терпение брата Николая разбилось при попытках передать ему нашу азбуку. Едва брат начинал стучать ему азбуку, он тотчас отвечал таким неистовым набатом, колотя руками и ногами в стену, что брат в страхе отскакивал, чтоб не обнаружить нашего намерения».

Такое поведение Одоевского в тюрьме неоднократно обращало на себя внимание его биографов, и все приписывали эти странности его пылкому темпераменту.

Теперь, когда показания его перед нами, поведение его объясняется иначе: он был психически болен, расстроен до потери сознания. На него напал панический страх, и ужас его положения притупил в нем все другие чувства, лишая его иногда даже связной речи. И понятно, что такое расстройство могло овладеть его духом. Слишком был он не подготовлен к испытанию, слишком не увлечен своим делом, чтобы не пасть духом. Слишком был он молод, богат, красив, умен, талантлив, полон надежд, чтобы не ужаснуться грядущего. А это грядущее рисовалось ему как нечто невообразимо страшное и беспросветное.

Он словно угадывал свою судьбу и отбивался от ее призрака.

И много лишних заклинаний произнес он, отбиваясь от него.

Ход первого допроса в присутствии самого царя оставил слабый след в его расстроенной памяти. «При первом допросе, - пишет он, - пройдя через ряд комнат дворца, совершенно обруганный, я был весьма естественно в совершенном замешательстве, какого еще отродясь не испытывал». Одоевский просил поэтому не засчитывать ему в обвинение те показания, которые на первом допросе записаны рукой генерала Левашова.

Ему вскоре была предоставлена возможность самому письменно отвечать на вопросы.

Сначала он отвечает витиевато и красноречиво, не теряя самообладания. «Смею испросить, - пишет он, - у Высочайше учрежденного комитета несколько минут терпеливого внимания, хотя бы оный и нашел в моих ответах подробное повторение показаний, уже мною учиненных на духу. Я был совершенно чист в продолжение 23 лет: я говорю это без самолюбия, ибо едва ли какое-либо самолюбивое побуждение мне дозволяется в теперешнем моем состоянии. Я потому говорю о моем прежнем поведении, что в таком деле, где одна минута безумия всю участь мою решила, все приемлется в уважение - и мои чувства, и образ моих мыслей, и прежнее мое поведение. Я строго исполнял свои обязанности и был совершенно непорочен до 14 декабря.

Это самое покорнейше прошу поставить на вид Государю Императору, ибо как его правосудию, так равно и его человеколюбию необходимо все знать и взвесить на весах своих и жизнь, и честь мою. Кто знает? Неисповедима воля Господня и, может быть, неисчерпаемы и кротость, и милосердие Государя. Еще я не погиб, но ежели мне суждено погибнуть, да исполнится воля царя.

Если же единым своим животворящим словом воскресит он меня, то я уверен в себе, что моею беспредельною благодарностью и искренним раскаянием и целою жизнью изглажу я свою вину. Раскаяние - все перед Богом. Я уверен, что оно - много перед Государем. Да простят мне мое отступление. В последние минуты моей жизни (!) утешительно и необходимо было мне изложить мои чувства перед людьми почтенными, которых мнением истинно должен дорожить и которых, быть может, одних остается мне видеть на земле».

Как видим, тон речи Одоевского, хоть и очень смиренный, но в общем спокойный. «Последние минуты жизни» представляются ему пока еще не столько реальностью, сколько хорошим поэтическим оборотом. Одоевский, кроме того, озабочен, как бы его первые показания, записанные не его рукой, ему не повредили. Он принимает меры предосторожности и заявляет прямо в письме к царю от 21 декабря, что тогда, когда он давал эти показания, он «по трехдневном голоде и бессоннице был в совершенном расстройстве и душевных, и телесных сил».

«Несвойственно было бы твоему правосудию, Государь, - пишет он, - принять за доказательства против меня слова человека, ума лишенного. К сожалению, должен я признаться, что с самого времени смутных обстоятельств я чувствую беспорядок в моих мыслях: иначе не умею истолковать всех моих действий. Я скрылся не знаю зачем, ходил Бог знает где и, наконец, сам, по собственному побуждению, возвратился в город и явился к тебе, Государь.

Теперь начинаю я опамятоваться и не могу доверить себе: я ли это? Я был в горячке. Внутреннего сознания в благородстве моих чувств я не утратил и никогда не утрачу, но внешнее посрамление, которым ты уже наказал меня, Государь, сильно врезалось мне в сердце. Я хотел скрыться под землю, под лед, чтобы избавиться от стыда и поношения и, не доезжая крепости, бросился с моста (??). Люди из любопытства всматривались в меня, как враны заглядывают в глаза умирающего, будущей их добычи (?!)...

При вступлении твоем на престол само Провидение даровало тебе способ оказать себя благостным перед всем миром и одним всемогущим словом привязать к себе сердца тысячи тысяч людей, и таковой первый опыт твоей благости увенчает тебя вечным сиянием. Прости заблужденных, а меня единого казни, если найдешь сие необходимым, но не лишай меня доброго имени. Я готов твои колена облить не слезами, а кровью своею. Внемли моему молению. Я и теперь еще чувствую расстройство в себе: оно было всему причиною»...

Уже в этом письме заметна тревога и некоторая растерянность мысли. Через месяц Одоевский пишет второе письмо царю: страх за свою участь начинает в нем проступать совсем ясно, разброд мыслей увеличивается, и тон становится неприятен.

«Чем более думаешь об этих злодеяниях, - пишет Одоевский, - тем более желаешь, чтобы корень зла был совершенно исторгнут из России. Но Вы, Всемилостивейший Государь, при начале Вашего царствования сие и совершите. Желание же каждого подданного, который имеет совесть, споспешествовать по возможности сему священному делу: это долг его ради утверждения государства и для спасения честных людей, ибо когда корень зла пустил ветви, то не трудно запутаться в них и самому честному».

Одоевский доносит затем царю, «Ему единому», о существовании второго, Южного общества, в сравнении с которым Северное общество - шалость. Он называет царю Пестеля как главу общества и полагает, что «ангельская кротость царя будет спасительна для них, а мудрость и твердость положат преграды их намерениям и разлитию яда».

Наговорив много льстивых слов по адресу августейшей семьи, Одоевский продолжает: «Как начнешь размышлять, - говорит он, - где государи кротче? Как не быть приверженным всею душою и благодарным всею душою Всеавгустейшей Фамилии? Все благословляют Вас и все довольны, а если есть неудовольствия, то рассеиваются они обществами. Чего они хотят? Железной розги. Но эти проклятые игрушки нашего века будут, слава Богу, наконец, растоптаны Вашими стопами.

Если я сам, хотя слепое, безумное орудие и безвредное, а не участник их, должен погибнуть, то все, все радуюсь всем сердцем для других, и для того я и осмелился донести Вам, Государь, о том обществе. Зародыш зла всего опаснее, от него молодые благородные душою люди, которые могли бы быть самыми усерднейшими слугами своего Государя и украшением своих семейств и жить всегда и в счастии, и в чести - лишаются всего, что есть священного и любезного на свете, и яд этих обществ тем опаснее, что разливается нечувствительно»...

«Также приятно мне и в моем несчастии подумать, что, не причинив в продолжение моей жизни никому вреда, кроме себя, я мог услужить, принести хотя малую пользу моему кроткому и милосердному Императору и нашему порфироносному ангелу, будущему Александру Второму. О, если бы мое счастие было первым его благодеянием! Его черты так кротки, что если бы он узнал о моей мольбе к нему, он умилостивил бы Вас; и с какою любовью, с какою приверженностью благословлял бы я Его во всю жизнь, называя моим ангелом-избавителем. Вы всего меня знаете.

Я все сказал...» - и Одоевский вновь пересказывает всю историю своего завлечения и кончает письмо такими новыми подробностями из последнего дня своей жизни на свободе: «Я хотел броситься Вам в ноги. Пришел я к Жандру: старуха одна, которая меня очень любит, его родственница, завыла «спасайтесь!». Кинула мне деньги. Я пуще потерял голову. Пошел куда глаза глядят. На канаве, переходя ее, попал в прорубь; два раза едва не утонул (!), стал замерзать (!), смерть уже чувствовал, наконец высвободился, но совсем ума лишенный; через сутки опамятовался; явился к Вам. О, Государь! Какие мучения! Те, которые готовит Ваше милосердное правосудие, едва ли жесточе! Но если бы Вы спасли меня! О, Государь Всемилостивейший, Боже!»

Письмо, как видим, становится настоящим воплем отчаяния и страх диктует все эти речи, столь мало соответствующие общему складу души несчастного юноши.

Спустя две недели после этого письма к Государю Одоевский пишет совершенно полоумное письмо А. Татищеву: «Благодать Господа Бога сошла на меня, - говорит он, - дух бодр, ум свеж, душа спокойна, сердце так же, как и прежде, чисто и молодо, а все от совершенно чистого раскаяния и благодати Божией... Допустите меня сегодня в комитет, Ваше Превосходительство! Дело закипит. Душа моя молода, доверчива. Как не быть ей таковою? Она порывается к Вам. Я жду с нетерпением минуты явиться перед Вами. Я надумался; все в уме собрал. Вы найдете корень. Дело закипит.

Я уже имел честь донести Вашему Высокопревосходительству, что я наведу на корень: это мне приятно. Но прежде я колебался от слабоумия, а теперь- с убеждением... Дозвольте прийти мне поранее, ибо дела будет много. Я постараюсь всеми силами. Вы увидите. Жаль, что давно сего не исполнил, но Вы изволите знать, что я был слаб, был в уме расстроен. Теперь же в полном разуме и все придумал. Молюсь с радостью и убеждением в добром деле».

Через четыре дня он пишет тому же лицу: «Если когда будет свободная минута, то прикажите опять мне явиться. Я донесу систематически: 1) о известных мне выбывших членах; 2) о тех, коих подозреваю в большом их круге; 3) о принадлежащих ко 2 армии; 4) разберу по полкам; ни одного не утаю из мне известных, даже таких назову, которых ни Рылеев, ни Бестужев не могут знать»...

Одоевский, когда писал эти строки, забыл, что во всех своих показаниях он упорно утверждал, что к обществу не принадлежит и дел общества не знает. Впрочем, он все забыл и только дрожал от страха... Действительно, только паническим страхом можно объяснить в том же письме к Татищеву такие, например, строки, почти лишенные смысла: «Одно меня только мучает все эти дни: не погубил ли я священника?

Он, право, не виноват в том, что я узнал о Кюхельбекере (то есть что он пойман), я виноват; я стал первый говорить, что зачем Кюхельбекер убежал, что он всех невиннее, ибо он принадлежал обществу дней с восемь, что его же схватят, что в России не уйдешь, а священник кивнул головою. Я и заключил, что он (Кюхельбекер) здесь. Спасите священника. Эта мысль меня очень мучит, что я погубил его. Боже, Боже мой! Какой я несчастный! Спасите, сделайте милость, спасите его. Он, кажется, человек почтенный»... Характерны в этом письме и последние строки, которые ясно показывают, что Одоевский совсем не сознавал того, что он говорил и делал.

«Что касается до моего показания о членах, - пишет он, - то у меня, знаете ли, Ваше Высокопревосходительство, какое было еще опасение, кроме страха запутать и погубить новые лица? - опасение прослыть в тайнике души Вашей и всех господ членов за доносчика. Вы бы, как судьи, воспользовались моими объявлениями, но могли бы подумать: «Как неблагороден этот молодой человек. Для своего спасения губит людей».

Но теперь мне кажется, что Вы проникли до глубины души моей, что нет иной побудительной причины моих показаний, как совершенно чистое раскаяние, как убеждение в добром деле. Наконец, еще причина моих показаний: желание, самое пламенное желание отвратить незаслуженное подозрение Правительства от невинных лиц и от всей России, ибо я подозреваю, что главные лица оставляют Вас в неизвестности, дабы подозрение летало над невинными головами, а ничего нет ужаснее для сердца, как подозрение кроткого правительства. Вот мои чувства...

Русский человек - все русский человек: мужик ли, дворянин ли, несмотря на разность воспитания, все то же. Пока древние наши нравы, всасываемые с молоком (особенно при почтенных родителях), пока вера в Христа и верность Государю его одушевляют, то он храбр, как шпага, тверд, как кремень; он опирается о плечи 50 миллионов людей; единомыслие 50 миллионов его поддерживает, но если он сбился с законной колеи, то у него душа как тряпка. Я это испытал. Я от природы не робок. Военного времени не было, то лишнего нечего говорить; но мне и другим казалось, что я в душе солдат; был всегда отважным мальчиком: грудь, голова, ноги, руки - все избито (?).

Но теперь, Боже мой! Я не узнаю себя или, лучше сказать, узнаю, ибо в теперешнем моем состоянии точно так должно чувствовать, как я чувствую. У меня, глядя на почтенных людей, душа замирает. Мне все кажется, не Государь ли Император из-за Вас на меня смотрит? Ибо он Вам поручил свою волю. Все боюсь я, нет ли на лицах Ваших презрения ко мне? Но теперь я покойнее. Вы в самом деле проникли до глубины души моей. Слава, слава Господу Богу, Иисусу Христу, моему Спасителю, ибо Он спасает меня в Ваших сердцах».

Неизвестно, как судьи отнеслись к этому бреду, но тот факт, что после всех этих писем и, очевидно, после тайных допросов, они вновь стали присылать Одоевскому дополнительные вопросные пункты, и при том самые точные, показывает нам, что насчет психического состояния подсудимого они не заблуждались. И мы теперь, читая эти показания, не должны из них делать вывода слишком невыгодного для Одоевского.

Он был нервно или, вернее, душевно болен; он был измучен до последней крайности, сбит совершенно с толку; он был, кроме того, доверчив и думал о людях лучше, чем они этого заслуживали; наконец, он сознавал себя несчастным в полном смысле слова, так как дело, за которое он погибал, было не его делом, и он до известной степени был прав, когда говорил, что был увлечен в это общество, а не принят в него. Он почти ничего не знал, а должен был отвечать, как будто бы все творилось с его ведома.

Все это, конечно, не снимает с него вины за тон его речей, но эта настоящая вина бледнеет перед той карой, какую он понес за вину совсем ничтожную. Иным словом и нельзя назвать те обвинительные пункты, которые против него были установлены комиссией о разрядах. В его донесении сказано: «Корнет гвардии конного полка князь Александр Одоевский, 25 лет. По собственному признанию: по второму пункту (бунт) участвовал в умысле распространения тайного общества принятием одного члена. По мятежу: лично действовал в мятеже без возбуждения других, но с пистолетом в руках».

13 июля 1826 года над головой Александра Ивановича сломали его шпагу, сняли с него мундир и сожгли его, надели на него лазаретный халат и отвели опять в крепость.

Окончание дела вернуло Одоевскому спокойствие духа. «Против нас, - рассказывает Басаргин, - сидел князь Одоевский, очень молодой и пылкий юноша-поэт. Он, будучи веселого, простосердечного характера, оживлял нашу беседу (в каземате, после окончания дела), и нередко мы проговаривали по целым ночам».

1 февраля 1827 года Одоевского, Нарышкина и двух Беляевых увезли в Сибирь. «Комендант Сукин, - рассказывает А. Беляев, - заявил нам, что имеет высочайшее повеление, заковав нас в цепи, отправить по назначению. При этом он дал знак, по которому появились сторожа с оковами; нас посадили, заковали ноги и дали веревочку в руки для их поддерживания. Оковы были не очень тяжелы, но оказались не совсем удобными для движения.

С грохотом мы двинулись за фельдъегерем, которому нас передали. У крыльца стояло несколько троек. Нас посадили по одному в каждые сани с жандармом, которых было четверо, столько же, сколько и нас, и лошади тихо и таинственно тронулись. Городом мы проехали мимо дома Кочубея, великолепно освещенного, где стояли жандармы и пропасть карет. Взглянув на этот бал, Одоевский написал потом свою думу, озаглавленную «Бал мертвецов».

Мечта не как убежище для скорбящего и оскорбленного духа, а как живая связь с другими людьми - вот какой являлась Одоевскому эта богиня-фантазия, с которой большинство его современников любили встречаться не иначе как вдвоем, в тишине, в уединении и вдали от людей и по возможности о них не думая.

«Как я давно поэзию оставил!» - говорил однажды Одоевский -

Я так ее любил: я черпал в ней
Все радости, усладу скорбных дней,
Когда в снегах пустынных мир я славил,
Его красу и стройность вечных дел,
Господних дел, грядущих к высшей цели
На небе, где мне звезды не яснели,
И на земле, где в узах я коснел...
Я тихо пел пути живого Бога,
И всей душой Его благодарил,
Как ни темна была моя дорога,
Как ни терял я свежесть юных сил...
В поэзии, - в глаголах Провиденья,
Всепреданный, искал я утешенья -
Живой воды источник я нашел!
О, друг, со мной в печалях неразлучный,
Поэзия! Слети и мне повей
Опять твоим божественным дыханьем!
Мой верный друг! когда одним страданьем
Я мерил дни, считал часы ночей -
Бывало, кто приникнет к изголовью
И шепчет мне, целит меня любовью
И сладостью возвышенных речей?
Слетала ты, мой ангел-утешитель!

«Поэзия», 1837-1839

И за что же поэт так превозносил эту гостью? Не за то, что она ему давала забвение и под своим узорным покровом стремилась скрыть от него все мрачные стороны бытия, не за то, что она убаюкивала его мысль и смиряла тревогу сердца, - наоборот, лишь за то, что - высшее проявление жизни - она учила его любить эту жизнь и в конечном мире чуять бесконечность духа. Она была - Божьим глаголом, вдыхающим жизнь и вечность в Божий свет, и отнюдь не призывом к забвению того, что на этом свете творится.

Поэт

В свой тесный стих вдыхает жизнь и вечность,
Как сам Господь вдохнул в свой Божий свет -
В конечный мир всю духа бесконечность.

«Поэзия», 1837-1839

Чем же был мил Одоевскому этот Божий свет, и о какой его красоте мог наш двадцатилетний узник вспомнить? Так мало было прожито, что само слово «воспоминание» звучит как-то странно; можно было бы подумать, что оно по ошибке поставлено вместо слова «надежда», если бы мы не знали, что для себя лично Одоевский навсегда от всяких надежд отказался.

Но он, действительно, любил мир, и любил его не эгоистично, не для себя, и знал, за что любил.

Его ровное и ясное миросозерцание опиралось и на общие размышления о красоте и цене жизни, и на память о тех ранних впечатлениях бытия, в которых для него было столько намеков на возможное в мире блаженство.

Первое, что в глазах Одоевского придавало миру его высокую цену и что одевало его в особую красоту, было Божие присутствие в нем, религиозный смысл всего бытия. Одоевский, как большинство людей его времени, был искренне верующим человеком и притом христианином. Для него тайна искупления и тайна воскресения были двумя актами непосредственного Божьего вмешательства в дела мира - два дара, в которых залог не только возможности спастись за гробом, но и залог того, что и здесь, на земле, часть обетованного блаженства станет истиной.

Воскресение не для неба, а для земли - вот один из лучей веры, который вспыхнул ярко в душе поэта в первые же дни его несчастья. В каземате Петропавловской крепости в пасхальную ночь 1826 года он писал:

Я, на коленях стоя, пел;
С любовью к небесам свободный взор летел...
И серафимов тьмы внезапно запылали
В надзвездной вышине;
Их песни слышалися мне.
С их гласом все миры гармонию сливали.
Средь горних сил воскресший Бог стоял,
И день, блестящий день сиял
Над сумраками ночи;
Стоял Он радостный средь волн небесных сил
И полные любви, божественные очи
На мир спасенный низводил.
И славу Вышнего, и на земле спасенье
Я тихим гласом воспевал,
И мой, мой также глас к Воскресшему взлетал:
Из гроба пел я воскресенье.

«Полночь», 1826

Когда в другом стихотворении («Река Усьма») поэт говорил, что «цель всей жизни нашей - отрадный Спасов Крест», - он всегда разумел торжество этого Креста здесь, среди нас, и никогда не отчаивался в своей заветной мысли о «спасении на земле» и о воскресении из гроба не для бессмертия, а для жизни.

В Господе предел
Путей земных и всех благих деяний -

говорил он, и весь земной путь, проходимый человечеством, был в его глазах таким благим путем к благой цели. Он, как сын своего поколения, воспитавшийся в эпоху религиозно-сентиментального просветления духа, - верил в прогресс и в торжество «гуманизма». Сквозь туман веков ему было видимо это торжество, как видимы были и все трудности и опасности земной дороги.

Человек все-таки смертный пришелец великого бессмертного мира, - думал поэт. Не все в этом мире создано для него и не все создание его рук.

Высится пышный дворец, горит он блеском алмазов, белеет под ним снежный фундамент и мрачный лес лежит у его ног. Это - Глетчер. Дивным резцом изваяны его стены, блестит и горит он своим убранством. Вокруг него стоят алтари из снега и чистые лежат на них приношения. Кто ваятель этого дворца и кто его житель? Ваятель - Век, отрасль вечности - мысль Творца, а житель его - царь роковой смерти. Человеку нет в этом дворце места. Сюда не взойдет он; для него, если уж он решился подняться на высоту - есть иное жилище.

Там, у подножия дворца, стелется темный лес, необозримый для слабого человеческого зрения, частый, густой и дикий лес. В нем, если захочет, пусть живет человек и с высоты смотрит долу. Сирый жилец мира фантазии, пусть он тихо смотрит по сторонам и поддерживает пылкий дух своих мечтаний. Несчастный! в мире повсюду он зрит суету, зрит нищету чистых стремлений... Взглянет он ввысь -- перед ним недоступная холодная вершина, посмотрит он долу - под ним сельская жизнь в своей вековой неподвижности (Стихотворение «Глетчер», 1838).

В таких символических образах рисовалась Одоевскому земная жизнь человека, поставленного среди не им созданной и непобедимой природы, безразличной и холодной во всей ее божественной красоте. Выйти из инертной сельской жизни, из первобытного своего состояния - человек должен. Пылкий дух заставляет его идти вперед, влечет его на высоту, и мирная жизнь сменяется для него блужданием в непроглядном лесу, у подножия таинственного храма природы, созданной вечностью и творческой мыслью Бога. Состязаться с Богом в таком творчестве он - смертный пришелец - не может, но он не может также и остаться в долине: она тесна для него и таинственная высь его манит.

Необуздан бывает человек в своих стремлениях, мыслях и чувствах. Велик и ничтожен он в своих порывах. Он как - лавина.

Рванулась она и катится по скату крутогора... для трепетного взора она кажется орудием неба; гром ее гремит по полянам. Для нее нет препятствий. Утес дрожит под ее ударом, и лес ложится на землю. Жестока бывает она в своем страшном, свирепом боренье: гибнут стада, гибнут люди. Все поглощает она и стремглав несется к озеру. И вот, когда она, полная ярости, в вихре снега и пара, мнит, что уничтожит и это препятствие... она сама гибнет. На нее падает луч солнца, и грозный шар, тая, обращается в воду («Лавина»).

Опять ряд символов: велик и грозен бывает человек, когда дает простор своей силе - хочет сказать поэт. Все, что становится поперек дороги этой силе, может погибнуть, и страшная жестокость сопровождает иногда ее проявление. Но есть и для этой разрушительной силы нежданная могила и - что важнее - есть в мире солнце, есть свет духа, который обращает грубую и опасную снеговую глыбу в мирные и ясные воды.

Много в жизни человеческой и загадочно-страшного, и жестоко-несправедливого, но как бы ни был труден путь земной, он все-таки есть движение от худшего к лучшему.

Этот непостижимый путь волнует нас своей мучительной тайной. Как скудно наслаждение сердца в этой жизни, как смешаны на этом похоронном пире скорбь с радостью! Иногда все кажется тенью, и весь мир - как бы обширная гробница -

Но вечен род! Едва слетят
Потомков новых поколенья,
Иные звенья заменят
Из цепи выпавшие звенья;
Младенцы снова расцветут,
Вновь закипит младое племя,
И до могилы жизни бремя,
Как дар без цели донесут
И сбросят путники земные...
Без цели! Кто мне даст ответ?
Но в нас порывы есть святые,
И чувства жар и мыслей свет,
Высоких мыслей достоянье!
В лазурь небес восходит зданье:
Оно незримо, каждый день,
Трудами возрастает века;
И со ступени на ступень
Века возводят человека.

«Элегия», 1830

И возведут они его, наконец, на ту высоту, с которой он, в сознании своей нравственной победы, сможет спокойно обозреть пройденный им страдальческий путь разочарований, ошибок и преступлений.

За этот-то глубокий смысл, вложенный самим Богом в жизнь человека, смысл, освященный тайной искупления и символически выраженный в тайне воскресения, Одоевский любил жизнь.

Итак, он любил ее прежде всего за ее духовную красоту, за то, что она была ареной для нравственных подвигов человечества, ареной торжества, обещанного человеку и дарованного ему Богом.

Кроме этой духовной красоты, поэт любил в мире и его красоту внешнюю. Это была его вторая любовь - живая и сильная - в его поэтической душе. Много великолепных поэтических образов, взятых из жизни природы, рассыпал Одоевский в своих случайных стихотворениях. Он не мог пройти мимо этой внешней красоты, не почувствовав прилива любви к творенью и наплыва религиозных чувств.

Поэзия - не Божий ли глагол,
И пеньем птиц, и бурями воспетый?
То в радугу, то в молнию одетый,
И в цвет полей, и в звездный хоровод,
В порывы туч, и в глубь бездонных вод,
Единый ввек и вечно разнозвучный? - спрашивал он.

«Поэзия», 1837-1839

Свою песню он нередко делал отзвуком этой таинственной речи Создателя, но всегда в его описаниях и сравнениях зерном мысли и родником чувства оставался человек - созерцатель и сожитель этой немой величаво-красивой природы.

Не затем, чтобы забыть о людях, присматривался и прислушивался Одоевский к природе, а лишь затем, чтобы найти соответствие между ней и человеком. Мы встречали уже несколько таких описаний в его символических картинах природы, мы встретим их много и в его чисто лирических стихотворениях. Всегда в его пейзажах заключен скрытый или явный намек на какое-нибудь чисто человеческое чувство.

Рисует ли поэт зеленое море родных полей, рощи холмов и пышную сень лесов, вдоль которых бежит простая русская речка, «одетая, как невеста, в небесную лазурь» («Река Усьма», 1837), - мы чувствуем, что эта картинка набросана изгнанником в первую минуту свидания с отчизной: так много в ней игривой радости, так эта речка бросается в объятия к склоненному над ней влюбленному лесу, так она шалит; и радуется, как ребенок, так, резвясь, она разгульными струями бежит вдоль рощи полей...

Рисует ли Одоевский дикий горный пейзаж, изображает ли он «великанов в ледяных шлемах, за плечами которых гремят колчаны, полные молний, туманы, которые, как пояс, облегают их стан, сорвавшуюся вблизи них шумную лавину», - он приурочивает эти грозные и мрачные картины к прославлению какого-нибудь великого акта человеческой воли, как, например, к переходу через Альпы Наполеона, вслед за которым, по тому же пути, пройдет и сын той страны, где «в полночной мгле, среди снегов высится на своем пьедестале конь и его медный всадник» («Сен-Бернар», 1831).

И часто Одоевский пояснял красоту человеческих помыслов, чувств и деяний такими картинами, в которых изображалась красота столь им любимой природы. И сам он на фоне этой вечной красоты, сначала в снегах Сибири, а затем в горах Кавказа, был каким-то поэтическим видением.

Любил ты моря шум, молчанье синей степи, -
говорил, прощаясь с ним, Лермонтов, -
И мрачных гор зубчатые хребты.
И в круг твоей могилы неизвестной
Все, чем при жизни радовался ты,
Судьба соединила так чудесно:
Немая степь синеет, и венцом
Серебряным Кавказ ее объемлет:
Над морем он, нахмурясь, тихо дремлет,
Как великан, склонившись над щитом,
Рассказам волн кочующих внимая.
А море Черное шумит не умолкая.

После Бога, о котором Лермонтов вспоминал редко, и после людей, о которых он вспоминал в большинстве случаев недружелюбно, ему оставалось говорить только о природе, если он действительно хотел упомянуть о том, чем этот мир был дорог его другу.

У Одоевского была, впрочем, и еще одна привязанность, чисто земная. Он был большим патриотом. Судьбы России были для него предметом особого культа. Он верил в великое призванье своей отчизны и мечтал об ее всеславянской миссии, и, как некоторые из его современников, он упреждал в данном случае славянофилов.

Патриотические думы Одоевского дошли до нас, конечно, в весьма неполном виде. В своих стихах он говорил о родине часто, говорил возвышенно и хвалебно - и в большинстве случаев без всякой тени критического отношения к ее настоящему.

Но такое критическое отношение не умирало в душе Одоевского. Как бы молод он ни был, и как бы ни были шатки его политические взгляды, в основе своей его патриотизм был далеко не из самодовольно-миролюбивых.

Несмотря на то покаянное настроение, которое охватило поэта в тюрьме и выразилось, как мы помним, в полном отречении от всяких «заблуждений», Одоевский и в каземате ощущал иногда прилив боевого пыла и писал:

Таится звук в безмолвной лире,
Как искра в темных облаках;
И песнь, незнаемую в мире,
Я вылью в огненных словах.
В темнице есть певец народный;
Он не поет для суеты:
Скрывает он душой свободной
Небес бессмертные цветы;
Но похвалой не обольщенный,
Не ищет раннего венца. -
Почтите сон его священный,
Как пред борьбою сон борца.

«Сон поэта», 1836

Поэт ценил, мы видим, свою песнь как песню «народную», и она была ему нужна для «борьбы», от которой он, по-видимому, не думал отказываться, - по крайней мере, в рифмованных мечтах, которые никто не мог подслушать.

Мысли о родине сохранили свой боевой характер и во второй год испытания. На приветственные стихи Пушкина -

Во глубине сибирских руд
Храните гордое терпенье:
Не пропадет ваш скорбный труд
И дум высокое стремленье.
Оковы тяжкие падут,
Темницы рухнут - и свобода
Вас примет радостно у входа,
И братья меч вам отдадут -

Одоевский отвечал известным стихотворением «А.С. Пушкину в ответ на его послание «В Сибирь»:

Струн вещих пламенные звуки
До слуха нашего дошли!
К мечам рванулись наши руки,
Но лишь оковы обрели.
Но будь покоен, бард: цепями,
Своей судьбой гордимся мы,
И за затворами тюрьмы
В душе смеемся над царями.
Наш скорбный труд не пропадет:
Из искры возгорится пламя -
И православный наш народ
Сберется под святое знамя.
Мечи скуем мы из цепей
И вновь зажжем огонь свободы,
И с нею грянем на царей
И радостно вздохнут народы.

1827

К числу боевых нужно отнести и стихотворение «При известии о польской революции», если только оно принадлежит Одоевскому.

Оно было написано в 1831 году под свежим впечатлением июльского переворота. «Можно сказать наверное, - рассказывает Д. Завалишин, - что мрачное состояние духа имело бы очень вредное влияние на многих и дурные последствия при вступлении в такую мрачную жизнь, какова была в Петровском каземате сначала, если бы тут не подоспело кстати известие о французской революции, возбудившее надежды в другом отношении и увлекшее снова все мысли и желания в политическую и умственную сферу, чем и отвлекло нас от мрачного настоящего положения и не давало вполне предаваться ощущению тягости его.

Полученные газеты изменили разом общее настроение. Все оживилось интересом самих известий, независимо даже от неосновательных надежд, возбужденных у многих событиями в Европе. Все занялись чтением, пошли разговоры, суждения; даже на самого коменданта явно подействовали нежданные известия. Он впал в раздумье, что и отразилось на смягчении многих бесполезных строгостей».

Возможно, что известие о французской революции поэтически отозвалось в сердце Одоевского, но полонофильские строки стихотворения «При известии» позволяют усомниться в том, что оно принадлежит перу Одоевского, который, при всем своем либерализме, был большим патриотом.

Этими стихотворениями исчерпываются все политические мотивы в поэзии Одоевского. Воинствующий либерализм исчезает вместе с годами его молодости, уступая место уравновешенному и созерцательному взгляду на жизнь, смягчающему всякую резкость чувства.

Ни от одного из тех гуманных убеждений, за которые пришлось пострадать, Одоевский не отрекся, и только о способе проведения этих убеждений в жизнь он теперь хранил молчание. Оставляя за собой право критически относиться к некоторым сторонам русской жизни и, вероятно, критикуя их в частных беседах, поэт в своих стихах говорил лишь о тех явлениях русской действительности, которые не вызывали в нем иного чувства, кроме радости, и иных пожеланий, кроме самых восторженных.

Вот почему в его стихах так часто превозносится внешний блеск русской державы и ее международное призвание. Одоевский в данном случае не составлял исключения, так как в начале царствования Императора Николая I патриотическая восторженная речь о могуществе России была обычным явлением в устах даже очень умных и осторожных людей.

Военная слава России нашла себе в Одоевском певца очень искреннего, а под конец его жизни, когда он солдатом служил на Кавказе, и одного из своих терпеливых и выносливых слуг, умеющих умирать безгласно.

Оригинальной красотой и силой патриотические стихотворения Одоевского, однако, не блещут.

Подвиги старых князей киевских и новгородских, восхваление князей-собирателей земли русской, подвиг Ермака, гражданская доблесть Минина и Пожарского, затем Великий Петр и его победы, затем Суворов, пылающая Москва и нашествие галлов, наконец, победы нашего оружия на востоке, «брак русского царства с Грузией», - все эти кровавые страницы родной истории приходили часто на память нашему мирному поэту, и так же часто поэзия и вымысел занимали в его речах место исторической правды. Иногда, впрочем, он позволял себе помечтать и о грядущем, и тогда его стихотворение выходило столь типично славянским, что под ним охотно подписался бы любой из членов кружка Хомякова. Таково, например, его стихотворение «Славянские девы».

В образе дев рисуется Одоевскому вся великая славянская семья. Быстры и нежны напевы дев ляшских, просты и дики песни дев сербских; дышат любовью и славой песни чешских дев - отчего же все эти девы не поют согласно святые песни минувших времен и не сольют всех своих голосов в единый голос? И отчего так грустны песни старшей дочери в славянском семействе, почему она проводит свои дни, как ночи, в тереме, почему заплаканы ее очи? «Отчего ты не выйдешь в чистое поле, - спрашивает поэт старшую сестру, - отчего не разгуляешь своей грусти? Спеши в поле навстречу меньшим сестрам, веди за собой их хоровод и, дружно сплетя свои руки с их руками, запой песню свободы!»

Боже! Когда же сольются потоки
В реку одну, как источник один!
Да потечет сей поток исполин,
Ясный, как день, как море широкий,
И, увлажая полмира собой,
Землю украсит могучей красой.

«Славянские Девы»

В стихах, в которых Одоевский говорил о России, ему приходилось неоднократно вспоминать о том лице, против которого он некогда поднял оружие. За исключением тех ранних стихов, на которые уже указано, Одоевский во всех своих словах о царе выдерживал тон восторженного почтения. Этот тон не был ему насильно навязан обстоятельствами, так как никто не заставлял его говорить об Императоре, и если бы он питал к нему прежние враждебные чувства - он мог молчать. Нельзя видеть в этих словах также и умышленной лести - в словах, которые были сказаны в тесном кругу, написаны для себя и не посланы по адресу.

Впрочем, одно стихотворение Одоевского было написано с прямым умыслом и надеждой на то, что оно дойдет по адресу. Это известное стихотворение «Послание к отцу».

Одни укоряли Одоевского за это стихотворение, другие извиняли его тем, что поэту все дозволяется: и кадить, и льстить, и проклинать, и благословлять, - лишь бы он делал это отборными музыкальными стихами. Сам же поэт смотрел на эти стихи как на единственную пилу, которою он мог перепилить железную решетку своей темницы и выйти на волю. Дело в том, что это послание кончалось таким обращением к Императору:

Займется ли заря,
Молю я солнышко-царя,
И вот к нему мое моленье:
Меня, о, солнце, воскреси
И дай мне на святой Руси
Побыть, вздохнуть одно мгновенье!
Взнеси опять мой бедный челн,
Игралище безумных волн,
На океан твоей державы,
С небес мне кроткий луч пролей
И грешной юности моей
Не помяни ты в царстве славы!

- и ходили слухи, что Император, растроганный стихотворением, услышал просьбу Одоевского и разрешил ему перевод из Сибири на Кавказ.

Если этот слух был верен, то все-таки не должно забывать, что у Одоевского были и другие стихотворения, в которых он говорил о царе в тех же выражениях и которые шефу жандармов не были переданы. Заподозрить эти стихи в льстивой тенденции нет основания, да и написаны они к тому же с большой искренностью.

Остается предположить - и в этом не будет никакой натяжки -- что у Одоевского, как и у многих других его товарищей, очень скоро после катастрофы исчезло неприязненное чувство к тому лицу, которое их так жестоко покарало. И это понятно. Они были врагами не какого-либо лица, а известной системы, известного государственного порядка. Этот порядок не мог в их представлении соединяться с личностью молодого Императора Николая Павловича, которого они мало знали; они были свидетелями только единственного и притом самого тревожного дня его царствования; государственная тенденция этого нового царствования определилась позднее, в те годы, когда декабристы не имели уже возможности пристально следить за ее развитием.

Таким образом, они могли на первых порах лишь с известной натяжкой перенести свою нелюбовь к Императору Александру на его брата. Кроме того, при их религиозно-сентиментальном мировоззрении и при их житейской неопытности они могли питать надежду на то, что новое царствование не пожелает повторить или усугубить ошибок прошлого. Наконец, нельзя забывать и того, что известным залогом этой надежды им могли служить те частичные льготы, которыми правительство изредка смягчало непомерно тяжелые условия их жизни.

В 1837 году наследник Александр Николаевич совершил свое путешествие по Сибири. Для Одоевского это событие было предлогом целого ряда патриотических стихотворений («На проезд Наследника Престола» и четыре стихотворения «На приезд в Сибирь Наследника Цесаревича»). Одоевский приветствовал наследника от имени забытой и в опале находящейся Сибири. Если в своих обращениях к Императору поэт держался патетически возвышенного тона, то в приветствиях его сыну он этот тон еще более повысил. Его стихи были торжественным гимном в честь гостя, которого Сибирь встречала как исполнителя своих заветных мечтаний о том, чтобы «пришел, наконец, владыко и извел для великого света всех сидящих в узах темноты».

Когда Одоевский писал эти строфы, предчувствовал ли он, какое в них заключалось пророчество? Угадывал ли он, что с именем юноши, приезд которого он благословлял, будет связана память о падении тех «уз темноты», за борьбу против которых погибал он и его товарищи?

Во всяком случае, поэт был преисполнен чувств и надежд самых радостных.

Мир, как воплощение Божьей мысли и воли и как арена для нравственного подвига человека, мир, как воплощение красоты вечной и, наконец, среди этого мира Россия с ее настоящей и грядущей славой - вот мысли, которые вдохновляли поэта, и вот источник той любви к жизни, которую не могли заглушить в нем печали его личного существования.

Что же дала ему жизнь, ему самому, как человеку, чтобы «воспоминание об ее красоте» могло скрасить его настоящее?

Отметим прежде всего, что вся личная жизнь поэта исчерпывалась, действительно, одними воспоминаниями.

Как недвижимы волны гор,
Обнявших тесно мой обзор
Непроницаемою гранью!
За ними - полный жизни мир,
А здесь я одинок и сир
Отдал всю жизнь воспоминанью -

«Послание к отцу», 1836

признавался он тому человеку, которого любил больше всего на свете.

Стихи, в которых он вел эти одинокие беседы со своим прошлым, должны были носить, конечно, характер самый интимный.

В одном грациозном по замыслу стихотворении «Роза и соловей» поэт заставляет соловья жаловаться на то, что роза, склонив печально свою голову, не глядит на него и его не слушает. «Зачем мне слушать тебя?» - отвечает роза, - «ты про свою любовь поешь слишком громко, и мне грустно: если ты поешь не для меня одной, то значит, ты меня не любишь». «Отдай мне всю твою душу, - говорит ей в ответ соловей, - не расточай ее другим, и тогда я буду петь тихо».

Песнь Одоевского о своем прошлом была именно такой тихой песнью любви, при которой и певец, и то, к чему он обращался, принадлежали неразрывно друг другу и в своих беседах не желали иметь свидетелей. «Скромный, пустынный цвет, цветущий над могилой певца», - вот как сам поэт называл эти свои заветные думы. Но хоть эти цветы и росли над могилой и говорили о смерти, в них тем не менее было затаено глубокое и сильное очарование жизнью.

Само собою ясно, что о медленном увядании и смерти поэту приходилось думать и говорить очень часто. Еще в Петропавловской тюрьме он писал:

Как много сильных впечатлений
Еще душе недостает!
В тюрьме минула жизнь мгновений,
И медлен, и тяжел полет
Души моей необновленной
Явлений новых красотой....
Однообразна жизнь моя,
Как океана бесконечность
Но он кипит... свои главы
Подъемлется на вызов бури,
То отражает свет лазури
Бездонным сводом синевы,
Пылает в заревах, кровавый
Он брани пожирает след;
Шумит в ответ на громы славы
И клики радостных побед.
Но мысль моя - едва живая -
Течет, в себе не отражая
Великих мира перемен.
Все прежний мир она объемлет,
И за оградой душных стен -
Востока узница - не внемлет
Восторгам западных племен.

«Дума узника», 1827

Тюрьма сменилась каторгой, и мысль о настоящем стала еще мрачнее. Одоевский узнал о смерти Грибоедова и писал:

О, дайте горьких слез потоком
Его могилу оросить,
Ее согреть моим дыханьем!
Я с ненасытимым страданьем
Вопьюсь очами в прах его,
Исполнюсь весь моей утратой
И горсть земли, с могилы взятой,
Прижму, как друга моего.
Как друга!.. Он смешался с нею,
И вся она родная мне.
Я там один с тоской моею,
В ненарушимой тишине,
Предамся всей порывной силе
Моей любви, любви святой
И приросту к его могиле,
Могилы памятник живой.
Но под иными небесами
Он и погиб, и погребен;
А я - в темнице! Из-за стен
Напрасно рвуся я мечтами:
Оне меня не донесут,
И капли слез с горячей вежды
К нему на дерн не упадут,
Я в узах был; но нет надежды
Взглянуть на взор его очей.
Взглянуть, сжать руку, звук речей
Услышать на одно мгновенье...
Не изменилось заточенье;
Но от надежд, как от огня,
Остались только дым и тленье.
Он - мне огнь; уже давно
Все жгут, к чему ни прикоснутся;
Что год, что день, то связи рвутся;
И мне, мне даже не дано
В темнице призраки лелеять,
Забыться миг веселым сном
И грусть сердечную развеять
Мечтанья радужным крылом.

«Дума на смерть А.С. Грибоедова», 1829

Так текли годы, и мысль о близкой смерти все настойчивее и настойчивее тревожила фантазию поэта. Одоевский писал отцу:

Меня чужбины вихрь умчал
И бросил на девятый вал
Мой челн, скользивший без кормила;
Очнулся я в степи глухой,
Где мне не кровною рукой,
Но вьюгой вырыта могила.

«Послание к отцу», 1836

Но вот каторга сменилась поселением; окончились и годы поселения: Одоевский ехал на Кавказ. На пути, за несколько верст до Ставрополя, он и его товарищ М.А. Назимов, сидевший с ним в одной повозке, увидели стаю журавлей, летевших к югу. «Приветствуй их!» - сказал Назимов своему товарищу, и Одоевский ответил на этот вызов стихами, в которых опять прозвучало приветствие смерти:

Куда несетесь вы, крылатые станицы?
В страну ль, где на горах шумит лавровый лес,
Где реют радостно могучие орлицы
И тонут в синеве пылающих небес?
И мы - на юг! туда, где яхонт неба рдеет,
И где гнездо из роз себе природа вьет;
И нас, и нас далекий путь влечет...
Но солнце там души не отогреет,
И свежий мирт чела не обовьет.
Пора отдать себя и смерти, и забвенью!
Но тем ли, после бурь, нам будет смерть красна,
Что нас не севера угрюмая сосна,
А южный кипарис своей покроет тенью?

«Экспромт», 1838

И чем ближе подходил поэт к 1839 году, последнему в его жизни, тем все явственнее слышался ему этот призыв смерти. Среди его стихотворений есть одно, очень сильное и мрачное, написанное неизвестно по какому случаю и обращенное к какому-то женскому образу, если под этим образом не разуметь души самого поэта. Это очень яркое изображение предсмертной агонии:

Зачем ночная тишина
Не принесет живительного сна
Тебе, страдалица младая?
Уже давно заснули небеса;
Как усыпительна их сонная краса
И дремлющих полей недвижимость ночная!
Спустился мирный сон, но сон не освежит
Тебя, страдалица младая!
Опять недуг порывом набежит,
И жизнь твоя, как лист пред бурей, задрожит.
Он жилы нежные, как струны напрягая,
Идет, бежит, по ним ударит, и в ответ
Ты вся звучишь и страхом и страданьем,
Он жжет тебя, мертвит своим дыханьем,
И по листу срывает жизни цвет...
И каждый миг усиливая муку,
Он в грудь твою впился, он царствует в тебе.
Ты вся изнемогла в мучительной борьбе;
На шею с трепетом ты наложила руку;
Ты вскрикнула, огнь брызнул из очей,
И на одре без радостных ночей
Привстала, бедная: в очах горит мученье,
Страдальческим огнем блестит безумный взор,
Блуждает жалобный и молит облегченья...
Еще проходит миг; вновь тянутся мгновенья
И рвется из груди чуть слышимый укор:
«Нет жалости у вас!
Постойте! вы так больно,
Так часто мучите меня,
Минуты нет покойной. Нет! Довольно
Страдала я в сей жизни; силы нет...»

Приведенные стихотворения говорят достаточно ясно о том, какое безотрадное настроение охватывало поэта всякий раз, когда он начинал размышлять о своем настоящем.

Особенно печально был он настроен в самые последние годы своей жизни. Его предсмертная тоска всего яснее отразилась на его стихотворении «Моя Пери», которое он сочинил в Карагаче, в Грузии, в 1838 году, то есть за год до кончины. Это единственное из всех его произведений, в котором он изменил своей любви к людям и жизни, почувствовал полное свое одиночество и с радостью готов был променять земную жизнь на любую воздушную отчизну. В сборнике его стихотворений эти мрачные строки - одни из самых грациозных.

Взгляни, утешь меня усладой мирных дум,
Степных небес заманчивая Пери;
Во мне грусть тихая сменила бурный шум,
Остался дым от пламенных поверий...
Теперь, топлю ли грусть в волнении людей,
Меня смешит их суетная радость;
Ищу я думою подернутых очей.
Люблю речей задумчивую сладость.
Меня тревожит смех дряхлеющих детей,
С усмешкою гляжу на них угрюмый;
Но жизнь моя цветет улыбкою твоей,
Твой ясный взор с моей сроднился думой.
О, Пери! улети со мною в небеса
В твою отчизну, где все негой веет,
Где тихо и светло, и времени коса
Пред цветом жизни цепенеет.
Как облако плывет в иной, прекрасный мир
И тает, просияв вечернею зарею,
Так полечу и я, растаю весь в эфир
И обовью тебя воздушной пеленою.

Была и еще область чувств и ощущений, куда поэт спасался всякий раз, когда тягота действительности давала себя слишком чувствовать. Это были его личные воспоминания. Они в нем были так свежи, что перед ними бледнело настоящее.

Так много ценного, светлого и радостного было в этих воспоминаниях, что жизнь, которая хоть на мгновение могла дать человеку такую радость и такой свет, была в глазах поэта навсегда оправдана.

Одоевскому даровано было радостное безоблачное утро, и мы знаем, как оно было согрето материнской любовью. Любовь к покойнице, столь рано отлетевшей, Одоевский сочетал со своей любовью к людям:

Тебя уж нет, но я тобою
Еще дышу;
Туда, в лазурь, я за тобою
Спешу, спешу!
Когда же ласточкой взовьюсь я
В тот лучший мир,
Растаю и с тобой сольюсь я
В один эфир -
Чтоб с неба пасть росой жемчужной,
Алмазом слез
На бедный мир, где крестя дружно
С тобою нес.
Но на земле блеснув слезами,
Взовьюся вновь
Туда, где вечными зорями
Блестит любовь.

«К отлетевшей», 1828

Такое же глубокое чувство питал он и к своему отцу, которого, к счастью для себя, пережил, хотя всего лишь несколькими месяцами. Трудно найти более нежное стихотворение, чем то, с каким он обращался к отцу в 1836 году. Он писал ему:

Всю жизнь, остаток прежних сил,
Теперь в одно я чувство слил,
В любовь к тебе, отец мой нежный,
Чье сердце так еще тепло,
Хотя печальное чело
Давно покрылось тучей снежной.
Проснется ль тайный свод небес,
Заговорит ли дальний лес,
Иль золотой зашепчет колос -
В луне, в туманной выси гор
Всегда мне видится твой взор,
Везде мне слышится твой голос.
Когда ж об отчий твой порог
Пыль чуждую с иссохших ног
Стряхнет твой первенец- изгнанник!
Войдет - растает весь в любовь,
И небо в душу примет вновь,
И на земле не будет странник?
Нет, не входить мне в отчий дом
И не молиться мне с отцом
Перед домашнею иконой;
Не утешать его седин,
Не быть мне от забот, кручин
Его младенцев обороной!

«Послание к отцу», 1836

В раздумье над своей судьбой Одоевский спрашивал однажды Провиденье:

Зачем земли он путник был,
И ангел смерти и забвенья,
Крылом сметая поколенья,
Его коснуться позабыл?
Зачем мучительною тайной
Непостижимый жизни путь
Волнует трепетную грудь?
Как званый гость, или случайный,
Пришел он в этот чуждый мир,
Где скудно сердца наслажденье
И скорби с радостью смешенье
Томит как похоронный пир?

«Элегия», 1830

На этом похоронном пиру он имел, однако, друзей, которых любил искренно.

Дружба, мы знаем, не изменяла ему ни разу во всю его жизнь. Он был любимцем своих товарищей, Вениамином в их семье; и сколько счастливых минут эта дружба принесла ему! Когда один из товарищей привез ему привет от курганских ссыльных, он, чувствуя, какую волну до самозабвения радостных воспоминаний этот привет поднял в его сердце, писал им:

Так путники идут на богомолье
Сквозь огненно-песчаный океан,
И пальмы тень, студеных вод приволье
Манят их в даль... лишь сладостный обман
Чарует их; но их бодреют силы,
И далее проходит караван,
Забыв про зной пылающей могилы.

«А.М. Янушкевичу», 1836

Кажется, что и любовь, в тесном смысле этого слова, была одной из тех красот мира, которыми Одоевский успел насладиться. Нам, впрочем, ничего не известно об его сердечных привязанностях, но в двух стихотворениях есть несомненный их отблеск, есть намек на счастье, которое могло бы осуществиться, если бы поэт нечаянно не умер заживо. Оба стихотворения написаны в очень минорном тоне, но в этих грустных словах заключена радость очарованья:

Еще твой образ светлоокий
Стоит и дышит предо мной;
Как в душу он запал глубоко!
Тревожит он ее покой.
Я помню грустную разлуку:
Ты мне на мой далекий путь,
Как старый друг, пожала руку
И мне сказала: «не забудь»!
Тебя я встретил на мгновенье,
На век расстался я с тобой!
И все - как сон! Ужель виденье -
Мечта души моей больной?
Но если только сновиденье
Играет бедною душой,
Кто даст мне сон без пробужденья?
Нет, лучше смерть и образ твой!

«Мой непробудный сон», 1827

Как носятся тучи за ветром осенним,
Я мыслью ношусь за тобою;
А встречусь - забьется в груди ретивое,
Как лист запоздалый на ветке.
Хотел бы - как небо в глубь синего моря -
Смотреть и смотреть тебе в очи!
Приветливой речи, как песни родимой
В изгнанье хотел бы послушать:
Но света в пространстве падучей звездою
Мелькнешь, ненаглядная, мимо -
И снова не видно, и снова тоскую,
Усталой душой сиротея.

«К **»

Но ощущение сиротства не могло поколебать веры поэта в святость и силу любви: ему стоило только оглянуться, чтобы иметь перед глазами пример такой самоотверженной и ни перед чем не отступающей привязанности; и Одоевский преклонился перед подвигом тех жен и невест, которые последовали в Сибирь за своими избранными и мужьями. Об этих "ласточках", которые прилетели в их тюрьму, этих «ангелах, низлетевших с лазури, небесных духах, видениях, одевших прозрачные земные пелены», об этих «благих вестниках Провиденья», которые каждый день садились у ограды их тюрьмы и умиротворяли их печали, поэт вспоминал с истинным умилением («Далекий путь», 1831), («В альбом М.Н. Волконской», 1829).

Одоевский мог вспомнить также с благодарностью и о чисто внешнем блеске жизни, который тешил его во дни его свободы. И из этого круга светского веселья он также не вынес ни одного неприятного воспоминания. Обычного, очень распространенного тогда глумления над пустотой и бессердечностью этого светского круга мы не находим в его стихах; мы встречаем, наоборот, редкую способность смотреть с высоты на внешние прикрасы жизни, смотреть на них философски, не гоняясь за ними, и не тоскуя о них, как тосковали нередко многие самые злые их обличители...

Вот в каких словах прощался поэт с этим вихрем веселья:

Открылся бал. Кружась, летели
Чета младая за четой;
Одежды роскошью блестели,
А лица - свежей красотой.
Усталый, из толпы я скрылся,
И жаркую склоня главу,
К окну в раздумьи прислонился
И загляделся на Неву.
Она покоилась, дремала,
В своих гранитных берегах,
И в тихих, сребрянных водах
Луна, купаясь, трепетала.
Стоял я долго; зал гремел...
Вдруг без размера полетел
За звуком звук. Я оглянулся;
Мороз по телу пробежал.
В душе мыслит красна девица:
«Свет он мне в могильной тьме...
Встань, неси меня, метелица,
Занеси в его тюрьму!
Пусть, как птичка домовитая,
Прилечу и я к нему,
Притаюсь, людьми забытая».

Свет меркнул... Весь огромный зал
Был полон остовов... четами
Сплетясь, толпясь, друг друга мча,
Обнявшись желтыми костями
Кружася, по полу стуча,
Они зал быстро облетали.
Лиц прелесть, станов красота,
С костей их все покровы спали;
Одно осталось: их уста,
Как прежде, все еще смеялись,
Но одинаков был у всех
Широких уст безгласный смех.
Глаза мои в толпе терялись:
Я никого не видел в ней:
Все были сходны, все смешались:
Плясало сборище костей.

«Бал», 1827

В этой пляске смертей нас не может не поразить ее философское спокойствие. В отличие от всех danses macabres в ней нет ни сатиры, ни злорадства: ясный, трезвый взгляд на тленность всего мирского, среди которого человек счастлив, если может сохранить улыбку. Этот безгласный смех пляшущих остовов - не насмешка над весельем мира, а как бы оправдание улыбки среди неизбежного крушения.

Когда живешь, окруженный могилами, как жил Одоевский, остается либо пожелать самому лечь скорее в землю - чего Одоевский никогда не желал, либо стремиться почерпнуть в этих гробах новые силы для подвига жизни - что наш поэт всегда и делал.

В одном очень интимном стихотворении («Два Образа», 1832) поэт сам говорит вполне откровенно о том, чем для него в жизни были могилы.

В ранней юности, говорит он, предстали мне два образа, вечно ясные, слились они в созвездие над моим сумрачным путем; я возносился к ним с благодарной молитвой, следил их мирный свет и жаждал их огня; и каждая черта их светозарной красы западала мне в душу. В отливе их сияния передо мной открылся мир чудес, он цвел их лучами -

И жаждал я на все пролить их вдохновенье,
Блестящий ими путь сквозь бури провести...
Я в море бросился и бурное волненье
Пловца умчало вдаль по шумному пути.
Светились две звезды: я видел их сквозь тучи;
Я ими взор поил; но встал девятый вал,
На влажную главу подъял меня могучий,
Меня недвижного понес он и примчал -
И с пеной выбросил в могильную пустыню;
Что шаг - то гроб, на жизнь - ответной жизни нет;
Но я еще хранил души моей святыню,
Заветных образов небесный огнь и свет.

Но, наконец, померкло мое небо и обе звезды упали на камни двух могил. Они рассыпались и смешались с прахом, и слить их в живую полноту я теперь бессилен -

И только в памяти, как на плитах могилы,
Два имени горят: когда я их прочту,
Как струны задрожат все жизненные силы,
И вспомню я сквозь сон всю мира красоту.

То, что в этих стихах сказано о каких-то образах, земное имя которых от нас скрыто, можно отнести ко всем впечатлениям и образам, с которыми Одоевскому пришлось столкнуться в короткие дни его счастливой и вольной жизни. Все его воспоминания были кладбищем, и все светлые и радостные чувства и ощущения - могильными плитами, говорившими о прошлом, но зато о таком хорошем и красивом прошлом, что поэт ни разу не пожалел о том, что остается среди живых и что ему приходится скрашивать свои будни созерцанием раскинувшегося перед ним кладбища.

Можно спросить, однако, неужели декабрьского дня было недостаточно для того, чтобы отнять у этого человека всякую любовь к жизни и всякую охоту миролюбиво ею восхищаться? Неужели этот день, день страшного разочарования, не мог навсегда оставить в сердце человека осадок горечи и злости, достаточный, чтобы вызвать в нем не только осуждение переживаемой минуты, но вообще отрицательное отношение к самому процессу жизни, к ее радостям, благам и идеалам?

А между тем пессимистический взгляд на жизнь, на судьбу человека и на его нравственную стоимость был чужд всем декабристам, даже наиболее пострадавшим из них, конечно, за исключением тех, на которых несчастие так сильно подействовало, что их душевное равновесие было навсегда поколеблено. Как бы ни было тяжело их несчастие, они не переносили своей печали с почвы личных ощущений на почву историко-философских обобщений.

Такая устойчивость в миросозерцании вытекала из непоколебимой веры в правоту тех основных гуманных взглядов и тех общественных идеалов, которые заставили их стать в ряды недовольных; и история оправдала эту веру тем, что в шестидесятых годах выполнила часть намеченной ими программы, а в наши дни обещает выполнить и остальную. Катастрофа 14 декабря была в их глазах крушением боевого плана, но не отрицанием самого мотива борьбы, и этот роковой день не отозвался в их сердце ни колебанием уверенности в правоте их убеждений, ни подрывом доверия к нравственным силам человека вообще.

Кто был рожден для вдохновений
И мир в себе очаровал,
Но с юных лет пил желчь мучений
И в гробе заживо лежал;
Кто ядом облит был холодным
И с разрушительной тоской
Еще пылал огнем бесплодным
И порывался в мир душой,
Но порывался из могилы...
Тот жил! Он духом был борец:
Он, искусив все жизни силы,
Стяжал страдальческий венец.

«Элегия», 1830

- писал Одоевский в одной из своих элегий.

Эти слова - его эпитафия: так сжато и полно выражена в них вся сущность его внутренней жизни - а иной он не имел.

Поэтическое вдохновенье, как дар природы... любовь к миру и к людям... очарование красотой этого мира... пыл душевного огня, презирающий опасность... мимолетная улыбка свободы и счастья... живая могила... разрушительная тоска, и все-таки жизнь, жизнь, полная духовной борьбы... и над всем этим венец страдания...

Савельев Александр Евгеньевич, кандидат исторических наук, Кубанский государственный университет

Кавказская ссылка поэта-декабриста А.И. Одоевского

Александр Иванович Одоевский является одним из лучших российских поэтов первой половины XIX в. К сожалению, из созданных им нескольких тысяч стихов при его жизни были опубликованы только одиннадцать. Небольшая часть была записана его друзьями, благодаря чему сохранилась. Из-за немногочисленности уцелевших произведений Одоевский-поэт сейчас почти неизвестен в отличие от Одоевского - декабриста.

Потомок одного из древнейших княжеских родов, он без тени сомнения вступил в тайные организации и с восторгом принял участие в декабрьском восстании. После ареста и суда Одоевский несколько лет провел на сибирской каторге, но потом был переведен на Кавказ. Он избежал горской пули или клинка, но заболел лихорадкой и умер.

Особое место среди поэтов 20-30-х гг. XIX в. занимает Александр Иванович Одоевский. При его жизни было опубликовано только одиннадцать его стихотворений, однако он создал тысячи стихов, которые хранил в памяти и читал лишь своим друзьям. Именно поэтому почти все поэтические произведения Одоевского ныне утеряны. Сохранились лишь те, что были записаны его товарищами. Вершиной творчества поэта считается стихотворение «Струн вещих пламенные звуки», ставшее ответом на послание А.С. Пушкина в Сибирь декабристам. Оно разошлось по России в многочисленных списках, но впервые было опубликовано лишь через несколько десятилетий А.И. Герценом.

А.И. Одоевский принадлежал к одному из древнейших княжеских родов, получил великолепное домашнее образование. Уже в девятнадцать лет у него проявился яркий литературный дар. К сожалению, ни одно из его ранних стихотворений не сохранилось.

Несмотря на желание посвятить себя исключительно «искусствам и наукам», молодой человек поступил на военную службу, будучи зачислен в лейб-гвардии конный полк в чине корнета. Несколько позже он без колебаний вошел в общество декабристов. Очевидцы отмечали его восторженное настроение на Сенатской площади. После подавления восстания он был осужден на пятнадцать лет каторги в Сибири, хотя позже срок уменьшили до восьми лет.

Суровые испытания не сломили его дух. На каторге, а потом в ссылке, он стал душой общества своих товарищей, помогая им ощущать свое единство и поддерживая высокую нравственную атмосферу среди осужденных. Когда до находившихся на читинской каторге декабристов дошло знаменитое стихотворение А.С. Пушкина «Во глубине сибирских руд», А.И. Одоевский ответил не менее известными строками «Струн вещих пламенные звуки».

О судьбе поэта-декабриста очень беспокоился А.С. Грибоедов. Еще в 1828 г., находясь на пике своей дипломатической славы после заключения Туркманчайского мирного договора между Россией и Персией, он осмелился подать ходатайство о смягчении участи ряда декабристов, в том числе и Одоевского, самому Николаю I. Это прошение осталось без внимания. А за два месяца до своей трагической гибели Грибоедов написал письмо командиру Отдельного Кавказского корпуса графу И.Ф. Паскевичу с просьбой похлопотать перед императором, который очень благосклонно к нему относился, о помиловании Одоевского, приходившегося двоюродным братом жены графа.

Неизвестно, действительно ли сыграло роль заступничество Паскевича или других влиятельных родственников декабриста, но в 1832 г., по случаю рождения у Николая I сына Михаила, Александру Ивановичу заменяют каторгу поселением в Иркутской губернии. Впрочем, декабрист А.Е. Розен привел в мемуарах легенду, что освобождением от каторги и вечного поселения в Сибири Одоевский обязан своему стихотворному «Посланию к отцу», где содержалась изящно оформленная просьба к императору о помиловании. При этом собственно Розен нисколько не сомневался в истинных причинах появления этих стихов: «Поэт сам смотрел на эти стихи, как единственную пилу, которою он мог перепилить железную решетку своей темницы и выйти на волю» [1, с. 206].

Летом 1837 г. его направляют вместе с пятью другими декабристами простым солдатом на Кавказ, где была тягостная обстановка. Он стал очень редко встречаться со своими друзьями, все более погружаясь в гнетущую атмосферу кровавой и изнурительной Кавказской войны. Уже по дороге в Ставрополь Одоевский, наблюдая стаи летящих журавлей, написал прекрасное стихотворение «Куда несетесь вы, крылатые станицы?», полное задумчивой, элегической грусти и ощущения неизбежной гибели в близком будущем. Впрочем, в начале кавказской ссылки у него еще сохранялся определенный оптимизм.

Не случайно, Н.М. Сатин, друг А.И. Герцена и Н.П. Огарева, также находившийся здесь в ссылке, позже писал в мемуарах: «Несмотря на 12 лет Сибири все они сохранили много жизни, много либерализма... Но изо всех веселостью, открытой физиономией и игривым умом отличался Александр Одоевский. Это был действительно «мой милый Саша», как его прозвал Лермонтов в своем известном стихотворении на смерть Одоевского. Ему было тогда лет под 40, но он казался гораздо моложе, несмотря на то, что был лысый. Улыбка, не сходившая почти с его губ, придавала лицу его этот вид юности. Жаль, что его стихотворения до сих пор не изданы, - они разбросаны в старых альманахах и журналах, а многие и вовсе не были напечатаны. В них нет могучего таланта Пушкина или Лермонтова, но много задушевного и теплого» [2, с. 191-192].

На Кавказе ссыльный декабрист получил назначение в Нижегородский драгунский полк, который был известен тем, что всегда участвовал в наиболее опасных походах против горцев и в самых кровопролитных сражениях с ними. По дороге из Ставрополя в Грузию, где тогда стоял полк, Одоевский встретился и сдружился с М.Ю. Лермонтовым, направлявшимся туда же. Позже в стихотворении «Памяти А.И. Одоевского» Михаил Юрьевич писал: «Я знал его - мы странствовали с ним / В горах Востока, и тоску изгнанья / Делили дружно.» [3, с. 182].

В том же произведении поэт запечатлел очень яркий и выразительный образ декабриста: «Он был рожден для них, для тех надежд, / Поэзии и счастья. Но, безумный, / Из детских рано вырвался одежд / И сердце бросил в море жизни шумной, / И свет не пощадил - и бог не спас! / Но до конца среди волнений трудных, / В толпе людской и средь пустынь безлюдных / В нем тихий пламень чувства не угас: / Он сохранил и блеск лазурных глаз, / И звонкий смех, и речь живую, / И веру гордую в людей и жизнь иную» [4, с. 182].

Два поэта недолго оставались вместе. 25 ноября 1837 г. М.Ю. Лермонтов получил назначение в лейб-гвардии Гродненский гусарский полк, располагавшийся в Новгороде, а А.И. Одоевский остался в Тифлисе.

Летом 1838 г. декабрист познакомился с Н.П. Огаревым, для которого стал живым воплощением трагической судьбы всех своих товарищей. Сам Огарев в очерке «Кавказские воды» описал эту встречу очень выразительно: «Встреча с Одоевским и декабристами возбудила все мои симпатии до состояния какой-то восторженности. Я стоял лицом к лицу с нашими мучениками, я -идущий по их дороге, я - обрекающий себя на ту же участь.

Это чувство меня не покидало. Я написал в этом смысле стихи, которые, вероятно, были плохие по форме, потому что я тогда писал много и чересчур плохо, но которые по содержанию, наверно, были искренни до святости, потому что иначе не могло быть. Эти стихи я послал Одоевскому после долгих колебаний истинного чувства любви к ним и самолюбивой застенчивости.

Часа через два я сам пошел к нему. Он стоял середь комнаты; мои стихи лежали перед ним на стуле. Он посмотрел на меня с глубоким, добрым участием и раскрыл объятия, я бросился к нему на шею и заплакал, как ребенок. Нет! и теперь не стыжусь я этих слез; в самом деле это не были слезы пустого самолюбия. В эту минуту я слишком любил его и их всех, слишком чисто был предан общему делу, чтобы какое-нибудь маленькое чувство могло иметь доступ до сердца. Они были чисты, эти минуты, как редко бывает в жизни. Дело было не в моих стихах, а в отношении к начавшему, к распятому поколению - поколения, принявшего завет и продолжающего задачу.» [5, т. 1, с. 406].

Сам Одоевский произвел на Огарева огромное впечатление: «Одоевский был, без сомнения, самый замечательный из декабристов, бывших в то время на Кавказе» [6].

Публицист оставил и ярко обрисованный портрет декабриста: «Лермонтов списал его с натуры. Да! этот. «блеск лазурных глаз, и звонкий детский смех, и речь живую» не забудет никто из знавших его. В этих глазах выражалось спокойствие, скорбь не о своих страданиях, а о страданиях человека, в них выражалось милосердие. Может быть, эта сторона, самая поэтическая сторона христианства, всего более увлекла Одоевского. Он носил свою солдатскую шинель с тем же спокойствием, с каким выносил каторгу и Сибирь - с той же любовью к товарищам, с тою же преданностью своей истине, с тем же равнодушием к своему страданию. Может быть, он даже любил свое страдание» [7, т. 1, с. 406].

В течение двух лет службы на Кавказе Одоевский поддерживал дружеские отношения с Н.А. Грибоедовой, вдовой своего погибшего друга, ей он посвятил полные глубокого смысла стихи «Брак Грузии с русским царством».

В апреле 1839 г. декабрист так же, как и некоторые его друзья, был прикомандирован к батальону Тенгинского полка и отправлен в долину Субаши для строительства Лазаревского форта. В этой экспедиции участвовал и выдающийся художник-маринист И.К. Айвазовский, который в итоге написал и очень выразительное полотно «Высадка у Субаши», изображающее перестрелку в момент высадки десанта. Чуть позже оно было приобретено Николаем I.

Художник также записал свои впечатления об этом походе: «Картина была чудная: берег, озаренный заходящим солнцем, утес, далекие горы, флот, стоящий на якоре, катера, снующие по морю, поддерживающие сообщение с берегом. Помню еще, что в деле при Субаши принимали участие разжалованные в рядовые декабристы: М.М. Нарышкин, князь А.И. Одоевский и Н.И. Лорер. Они несли службу наравне с прочими солдатами, но пользовались некоторыми удобствами в их частном быту. Я познакомился и с большим удовольствием беседовал с этими высокообразованными людьми» [8, с. 101].

Здесь на этом мысу А.И. Одоевский узнал о смерти горячо любимого им отца. Он очень глубоко переживал эту утрату. В письме другу он писал: «Я потерял моего отца: ты его знал. Я не знаю, как я был в состоянии перенести этот удар, кажется, последний, другой, какой бы ни был - слишком будет слаб по сравнению. Все кончено для меня. <...> Я спокоен, говорить -говорю, как и другие, но когда я один перед собою или пишу друзьям, способным разделить мою горесть, то чувствую, что не принадлежу к этому миру» [9, с. 331-332].

Здесь он создал одно из своих последних стихотворений «Как носятся тучи за ветром осенним.», обращенное к неизвестной ныне возлюбленной поэта. В нем выражена глубокая тоска декабриста и его стремление к свободе.

Когда после окончания строительных работ генерал Н.Н. Раевский разрешил декабристам выехать в Тамань и Керчь на отдых, то Одоевский отказался отправиться с друзьями, решив остаться на строительстве форта Лазаревский. По сообщению Н.И. Лорера, на прощание он произнес фразу: «Я остаюсь как искупительная жертва». Несколько позже он сказал также оставшемуся декабристу И.А. Загорецкому слова, ставшие пророческими: «Мы остаемся на жертву горячке».

Наиболее подробно душевное состояние Одоевского описал в своих мемуарах известный кавказский военачальник Г.И. Филипсон, друживший с ним: «Я пошел навестить князя Одоевского, который был прикомандирован к 4-му батальону Тенгинского полка. Я нашел его на горе: он только что получил известие о смерти отца, которого горячо любил. Он говорил, что порвалась последняя связь его с жизнью; а когда узнал о готовящейся серьезной экспедиции, обрадовался и сказал решительно, что живой оттуда не воротится, что это перст Божий, указывающий ему развязку с постылой жизнью. Он был в таком положении, что утешать его или спорить с ним было бы безрассудно.

Поэтому, пришед в себя, я тотчас изменил диспозицию: 4-й батальон Тенгинского полка оставил в лагере, а в словесном приказании поставил частным начальникам в обязанность под строгою ответственностью не допускать прикомандирования офицеров и нижних чинов из одной части в другую для участвования в предстоящем движении. Но и это не помогло. Вечером я узнал, что князь Одоевский упросил своего полкового командира перевести его задним числом в 3-й батальон, назначенный в дело.

Я решился на последнее средство: пошел к Н.Н. Раевскому и просил его призвать к себе князя Одоевского и лично строго запретить ему на другой день участвовать в действии. Я рассказал ему причину моей просьбы и, казалось, встретил с его стороны участие. Призванный кн. Одоевский вошел в кибитку Раевского и, оставаясь у входа, сказал на его холодное приветствие солдатскую формулу: «Здравия желаю Вашему пр-ву».

Раевский сказал ему: «Вы желаете участвовать в завтрашнем движении: я вам это дозволяю». Одоевский вышел, и я не верил ушам своим и не мог понять, насмешка ли это надо мною или следствие их прежних отношений? Наконец, такого тона на Кавказе не принимал ни один генерал с декабристами. Оказалось, что все это произошло от рассеянности Раевского, которому показалось, что я именно прошу его позволения Одоевскому участвовать в движении. Так, по крайней мере, он меня уверял. Я побежал к князю Одоевскому и объяснил ему ошибку. Вероятно, я говорил не хладнокровно. Это его тронуло; мы обнялись, и он дал мне слово беречь свою жизнь.» [10, с. 202-204].

Но декабрист погиб не от пули или клинка горца. Из-за необычайно высокой жары, усугублявшейся высокой влажностью, в отряде началась эпидемия тропической лихорадки, одной из жертв которой стал и Одоевский. Филипсон писал: «Через месяц, когда мы были уже в Псезуапсе, я должен был ехать с Раевским на пароходе по линии и зашел к Одоевскому проститься. Я нашел его в лихорадочном жару. В отряде было множество больных лихорадкою; жары стояли тропические. Одоевский приписывал свою болезнь тому, что накануне он начитался Шиллера в подлиннике на сквозном ветру через поднятые полы палатки» [11, с. 204].

Лишенный надлежащего медицинского ухода, декабрист умер 15 августа 1839 г. Проводить его в последний путь вышли все защитники и строители форта Лазаревский. Его похоронили на кладбище за крепостным валом. Филипсон вспоминал: «Когда я возвратился из своей поездки, недели через две, Одоевского уже не было, и я нашел только его могилу с большим деревянным крестом, выкрашенным красною масляною краскою. Когда в 1840 г. мы снова заняли Псезуапсе, я пошел навестить дорогую могилу. Она была разрыта горцами, и красный крест опрокинут в могилу.»

Однако другой друг А.И. Одоевского, декабрист А.Е. Розен, собиравший о нем материалы, привел в одной статье иную версию судьбы могилы поэта: «Другое мнение гласит, что между. горцами был начальник офицер, бывший прежде в русской службе и знавший лично Одоевского; он удержал. их» [12, с. 19-20].

Через 120 лет на месте гибели декабриста был поставлен памятник. На полированном граните была высечена строка его бессмертного стихотворения: «Из искры возгорится пламя».

Ссылки:

1. Розен А.Е. Записки декабриста. Отрывок //Трудные годы. Декабристы на Кавказе. «Краснодарское книжное издательство». Краснодар, 1985.

2. Сатин Н.М. Встреча с декабристами на Кавказе // Трудные годы. Декабристы на Кавказе. Краснодар, 1985.

3. Лермонтов М.Ю. Памяти А.И. Одоевского. Сочинения: в 2-х т. М., 1988. Т. 1.

4. Там же.

5. Огарев Н. Избранные социально-политические и философские произведения. М., 1952. Т. 1.

6. Там же.

7. Там же.

8. Цит. по: Серова М.И., Трехбратов Б.А. «Своей судьбой гордимся мы...» «Первенцы свободы» и «прикосновенные» к ним. Декабристы в кубанской ссылке. Краснодар, 2008.

9. Одоевский А.И. Полное собрание стихотворений и писем. 1802-1839. М.; Л., 1934.

10. Филипсон Г.И. Воспоминания. М., 1885.

11. Там же.

12. Розен А. Стихотворения кн. А.И. Одоевского // Полное собрание стихотворений А.И. Одоевского. СПб., 1883.