XIII.
В Елани Одоевский прожил три года и благодаря дошедшей до нас, хотя и небольшой, пачке его писем к отцу (25 писем), опубликованных в 1925 г. П.Н. Сакулиным, мы можем составить не только более или менее полное представление об этих годах жизни Одоевского, но и более ясное представление о нём вообще: ведь с самого момента заточения до момента поселения в Елани, т.е. на протяжении восьми лет, до нас не дошло ни одного письма Александра Ивановича, кроме его обращений к царю.
Что касается писем Одоевского из Елани, то, несмотря на густую защитную краску, в которой автор выпускал их из-под своего пера, прекрасно, конечно, зная, кто будет их первым читателем, прежде чем они дойдут по назначению, - эти письма, при осторожном пользовании ими, дают богатый биографический материал. Они, порою в мельчайших подробностях, рисуют его быт в Елани, уклад его жизни, его умственные и духовные интересы, его мечты.
Прежде всего, относительно самой Елани: «Почему Елань до такой степени пугает вас? - спрашивает он отца в одном из писем. - Местоположение не так ужасно, как вы себе представляете». Далее он сообщает, что Елань расположена у подножья продолговатого холма и окружена лесами; что же касается населения, то, в противоположность с Тельмой, здесь находятся только «старожилы, за исключением четырёх или пяти посельщиков, и я, - заключает Одоевский своё письмо, - в безопасности от всех возможных неприятностей, так как, - спешит добавить он, - действительно благодетельные намерения Его Величества, который беспрестанно уменьшает и облегчает заслуженные нами наказания, проявляются в гарантиях, которыми нас окружает правительство, чтобы никакая беда не постигла нас, пока мы в точности исполняем предписания, данные относительно нас. А что до меня, то я всегда буду свято исполнять их: воистину так».
Возможно, что те, кому ведать надлежит, принимали все эти пояснения Одоевского за чистую монету, хотя и им, пожалуй, не могло не показаться, что «кесарево» на ней отчеканено слишком резко и глубоко. Но мы можем показать и обратную сторону. Стоит только взглянуть на письмо его к уже упомянутому нами Цейдлеру, с которым Одоевский был хорош.
Александр Иванович хотел использовать влияние Цейдлера и просил его заступничества за бывшего хозяина дома, в котором он жил, - некоего Куркутова; последний, по словам Одоевского, и был «один только трезвый и истинно-честный крестьянин в Елани», пострадавший из-за каких-то конокрадов. А что касается «гарантий», которыми, по словам Одоевского, благодетельное правительство будто бы окружало ссыльных, достаточно сослаться на подлинные слова самих представителей высшей сибирской администрации.
Вот что, например, писал в феврале 1837 г. генерал-губернатор С.Б. Броневский коменданту Нерчинских рудников С.Р. Лепарскому: «Наш удел - хлопотать с нечестивцами [т.е. с каторжанами-декабристами. - И.К.]. Они разосланы по деревням, между народом пьяно-буйным и разными бродягами. Боюсь, чтобы какого неудовольствия не случилось». Нет оснований полагать, что Елань представляла собой в этом отношении счастливое исключение.
Вместе с тем внешне Одоевский устроился, по-видимому, недурно. Приехав в Елань, он снял у одного из крестьян комнату, которую отделал по своему вкусу; получилось нечто вроде «маленького фонаря, ибо, - поясняет Одоевский, - на квадрате в две с половиной сажени - четыре окна, довольно больших. Это - мой эрмитаж». Но уже летом следующего 1834 г. он купил целый дом и обратился к иркутскому губернатору с просьбой позволить ему построить баню, амбары, конюшни и всякого рода хозяйственные пристройки и разрешить его родственникам выслать ему на эти расходы две тысячи рублей. Со стороны местной администрации возражений не встретилось, ибо Одоевскому открывалась возможность «упрочить себя к хорошему сельскому хозяйству».
Однако из Петербурга пришло распоряжение - посылаемые в адрес ссыльных деньги выдавать мелкими суммами, не свыше 100 рублей, и требовать оправдательных документов в израсходовании. Для Одоевского это было большим ударом уже по одному тому, что, располагая крупными средствами, он, как мы уже видели, мог делиться с нуждавшимися, что доставляло ему большое нравственное удовлетворение.
Здесь кстати отметить, что этот случай был в Елани вторым по счёту вмешательством власти в денежные дела Одоевского: ещё осенью 1833 г. он обратился к генерал-губернатору Восточной Сибири А.С. Лавинскому с просьбой разрешить ему получение от родственников (Ланских) «единовременно трёх тысяч рублей для раздачи товарищам - Игельштрому, Фаленбергу и Мозану», содержавшимся вместе с ним в Петровском Заводе, «выпущенным из оного на поселение и по бедности своей нуждавшимися в пособии».
Само собою разумеется, что из Петербурга пришло сообщение о том, что «высочайшего соизволения не последовало», и, кроме того, было подтверждено, что сумма денег, посылаемых родственниками Одоевского на его личное содержание, не должно превышать одной тысячи рублей. Надо однако полагать, что А.С. Лавинский, родственник и друг Одоевских, сумел обойти это общее для всех ссыльных правило; по крайней мере, из переписки Одоевского не видно, чтобы он нуждался (были лишь временные заминки), а составленный при отъезде его из Елани список его домашней обстановки и хозяйственного инвентаря доказывает, что Одоевский имел полное хозяйство.
Кроме шкафов со стёклами и книжных, было у него и фортепьяно; из мёртвого сельскохозяйственного инвентаря - 3 телеги, сани, несколько дровен, дрог, сох, борон, кос; из живого инвентаря - 4 лошади, корова, свиньи. О «размахе» его земледельческих интересов можно судить по следующему количеству земли, которое он обрабатывал своими средствами: лично расчищенной - 1 1/2 десятины, арендованной у крестьян - 16 1/2 десятин, из них засеянных разным хлебом 13 десятин.
Из писем не видно, однако, чтобы сельскохозяйственные занятия интересовали Одоевского; наоборот, он заставлял себя заниматься ими, видя в этом вообще принудительное средство к физическому труду и к передвижению, к чему он и по своей апатии и по слабости здоровья влеченья не имел, да и однообразная жизнь и природа Елани к тому не располагали. А здоровье его, по всем признакам, было плохо, и отец не напрасно бил тревогу перед властями, доказывая, что климат Елани вреден для здоровья его сына; однако запрошенное по сему случаю местное начальство в лице генерал-губернатора Броневского не находило, чтобы этот климат был суров и особенно вреден; самого же Одоевского Броневский нашёл «в весьма хорошем по наружности здоровье, и он на оное не жаловался».
Однако Одоевский говорил в своих письмах о непостоянстве климата в Елани, о частых туманах и болотистой местности. Боли в груди, приступы кашля («который держится уже давно»), сопровождаемые холодными потами, одышка - вот признаки всё сильнее и сильнее мучившего его недуга - хронического заболевания лёгких, - которым он начал страдать ещё до 1824 г. (по словам самого А.И. Одоевского), но который стал особенно развиваться со времени заточения.
Этот недуг, жалобы на который становятся в письмах всё чаще, нередко приковывает его к постели, постоянно заставляет быть начеку, и Одоевский из опасения простуды предпочитает больше сидеть дома, где духовной пищи оказывалось всегда достаточно: тётка В.И. Ланская, отец и другие родственники, возможно, что кто-нибудь и из оставшихся в Петербурге друзей, непрерывно пополняли и освежали его книжные запасы. Так, он получал, по-видимому, более или менее регулярно журналы: из русских - «Библиотеку для чтения», из иностранных - «Revue Etrang're»; конечно, получал он и газеты и новости русской и иностранной литературы.
Однако чтение, несомненно, было бессистемное, случайное, беспорядочное, и Елань в смысле пробуждения и удовлетворения умственных запросов не имела ничего общего с Читой и Петровским Заводом с их «каторжной академией»; не с кем было даже обменяться мнением по поводу прочитанного, и неудивительно, что Одоевский иное письмо своё к отцу обращает в целую критическую статью; он знал, что через руки его отца его письма ходят по рукам родственников и друзей, и он пользовался этим, как единственным способом общения с живыми людьми.
Этого в его одиночестве было достаточно, чтобы в одном из писем патетически заявить, что он «счастлив», правда, настолько, «насколько могут быть счастливыми в этой стране», а чтобы те, кого это касается, не подумали, что ссыльный может быть чем-то и несчастлив в этой стране, Одоевский тут же спешит прибавить: «и я каждый день возношу благодарение Его Величеству, который соблаговолил оживить моё существование этим сладостным утешением».
Однако переписка разрешалась только с родственниками; по-видимому, она была у Одоевского обширной, и можно пожалеть, что она до нас не дошла; неизвестно, по вине ли отца Одоевского и времени, или по вине тех, кому есть дело до чужих писем, но и письма Александра Ивановича к отцу дошли до нас далеко не все.
Второй, после корреспонденции, «усладой одиночества» Одоевского было чтение, которое мы выше уже охарактеризовали. «Моя первая и единственная просьба, - писал он отцу, - книг, книг, если это возможно». Но каких? Сам Одоевский в одном из своих писем подчеркнул бедность «нашей» литературы, почему и было в его «маленькой библиотеке так мало русских произведений».
Разрозненные в его письмах сведения о составе его библиотечки позволяют установить, что любимым чтением его оставались всё те же произведения друзей его юности - Ж.-Ж. Руссо, Монтескье, Шекспира; из русских же он предпочитал исторические романы, путешествия, памятники древней русской истории.
В одном из своих писем Одоевский справедливо заметил: «По прошествии десятка лет человек так мало походит на самого себя, что, когда мысленно восстанавливает свою собственную прежнюю личность, ему кажется, что читает некролог»; тем не менее, думается, что в данном случае он хоронил себя в глазах тех, для кого ему было выгодно представить себя покойником по отношению к прошлому, человеком, порвавшим со всем прошлым. По крайней мере, анализ его писем, в особенности тех мест, где он делится впечатлениями от прочитанного, заставляет нас усомниться в искренности его отходной самому себе. Приведём несколько примеров.
Напрасно Одоевский старается убедить, что в «Воспоминаниях» Ламартина он только и нашёл путного, что «возвышенное письмо Его Величества Императора, адресованное гр. Орлову», письмо, в котором Николай упивается «свой миссией», и отданное им приказание - отвести флот и армию от Константинополя - рассматривает как акт «политической честности русских»: Одоевскому хочется уверить кого следует, что всё это возбуждает в нём «энтузиазм к моему Государю и раскаяние больше, чем когда-либо».
Столь же прозрачны намерения Одоевского в письме от 12 марта 1836 г., в котором он заявляет, что в очередных номерах «Библиотеки для чтения» самые «превосходные продуманные страницы» - в анонимной статье: «Фридрих Великий», где превозносятся заслуги Фридриха, его правило - «делать всё для народа и ничего посредством народа», его политическая мудрость, с которой он осуществил «единую настоящую свободу в мире», его политика вообще, в результате которой «страсть к конституциям ослабела на твёрдой земле».
Противопоставив мыслям этой статьи «безумные глупые теории», «похитившие тысячи юных жертв из честных и почтенных семейств», жертв, «гниющих в глубине пропасти», Одоевский не упускает случая заверить, что в эту минуту он-де нисколько не намекает на себя: «Я, - заявляет он, - наслаждаюсь всем покоем и всеми удобствами, какие позволяет моё положение, благодаря несказанному великодушию нашего Государя», - и тут же спешит построить барьер между своими прошлыми и настоящими убеждениями, договариваясь до тирады, достойной Магницкого и ему подобных обскурантов. «Размышляя о своём прошлом, - говорит он, - я нахожу, что если когда-нибудь в Европе была моральная холера, то это - своеволие печати...»
И эти строки писал человек, за два-три месяца до того восторженно приветствовавший появление первой русской энциклопедии, т.е. первые два вышедшие тома «Энциклопедического словаря», который с 1835 г. начал издавать Плюшар. Восторг Одоевского понятен: в его уме воскресали те знаменитые энциклопедии XVIII века, на которых воспитывалось всё русское вольнодумное юношество начала XIX века и которые связаны с именами Бейля, Дидро, д'Аламбера, в «Encyclopedie raisonne des sciences».
Он, конечно, не мог не знать их не только образовательного, но и революционизирующего значения. Но Одоевский и тут нашёлся, чтобы воздать кесарю кесарево. «Как наше отечество, - пишет он, - двинулось по пути просвещения в течение этих десяти лет царствования нашего славного Монарха, который всем полезным стремлениям даёт столь мощный толчок. Десять лет тому назад Энциклопедический словарь был бы вещью почти химерической, ибо нельзя было даже предполагать возможность соединения учёных, образованных людей и литераторов, которые теперь соорудили этот памятник на славу и пользу России.
Как я сожалею, - заключает он, - видя себя выброшенным из недр того мира, который обожает нашего Императора и который шествует от успеха к успеху под Его августейшим руководством». На этот раз Одоевский оказался весьма недальновидным: памятник остался недостроенным. Предприятие, руководимое таким одиозным среди передовых литераторов писателем, как Греч, должно было скоро (на 17-м томе) прекратиться из-за разногласий, возникших между сотрудниками и редакцией с первых дней осуществления идеи словаря.
Не станем более приводить примеров этого, если так можно выразиться, злоупотребления Одоевским царского имени, которым он пользовался в своих письмах и как дымовой завесой и как ключом, при помощи которого он надеялся скорее выйти на волю. Мы лично, по крайней мере, не можем согласиться с Н.А. Котляревским и П.Н. Сакулиным, верившими в данном случае искренности Одоевского.
Он, конечно, был человек воспитанный в условиях своего времени, своего класса, однако его же друзья-соузники не раз подчёркивали его неискренность; так, о ней говорил в своих показаниях и воспоминаниях Д.И. Завалишин; П.Г. Каховский же, не стесняясь, говорил на суде, что Одоевский в своих показаниях «ломается», да и во время пребывания в ссылке некоторые декабристы, по свидетельству А.Е. Розена, осуждали Одоевского за его верноподданнические излияния, которые он позволил себе в стихотворении, написанном как раз в Елани, а именно в «Послании к отцу»; по уверению Розена, сам Одоевский будто бы смотрел на это стихотворение, как на единственное средство, которым он может перепилить решётку своего заточения.
Невольно, при чтении строк Одоевского, в которых он так часто бросается лобызать милостивую августейшую руку, вспоминаются письма одного из его друзей, прямого и откровенного П.А. Муханова, с которым Одоевский одновременно оставил Петровский Завод, чтобы ехать на поселение. Условия его жизни в Сибири были несравненно тяжелее, чем у Одоевского, но он не склонял в своих письмах так, как Одоевский, царского имени, даже когда его подталкивали на это.
«Вы удивляетесь, - писал Муханов матери в первом же письме из места поселения, - что в письме моём нет ни слова, никакого признака чувства благодарности к Императору за уменьшение моего срока, тогда как вы все говорите мне об этом с сердечной признательностью. Но письма из тюрьмы и Сибири могут быть просты или хитры, и я не хочу, чтобы то, что сказано из простосердечия, принимали за расчёт лукавый, чтобы ложно толковали мои побуждения».
При анализе писем Одоевского мы учли предостережение Муханова. У Одоевского, несомненно, было много причин и поводов и рваться на свободу, и пытаться получить её даже ценою некоторого лицемерия. Никогда так сильно, как на поселении, вне общества друзей и товарищей прошлого, Одоевский не чувствовал своей оторванности от мира, своего одиночества.
Мысли загубленной молодости, - загубленной «минутным увлечением», - о невозможности быть кому-нибудь хоть чем-нибудь полезным, о невозможности принимать активное участие в умственной жизни отечества и т.д. - вот мысли, которыми пестрят письма Одоевского. Порою эти мысли находят выход в резиньяции, - в «покорности провидению» и в горьком признании своей обречённости: «моя судьба - страдать».
Но как бы то ни было, Одоевский был в состоянии полной подавленности, под тяжестью которой он не мог отдаться и служению искусствам, которые, как он сам заявил в одном из своих писем, составляли часть его «существования». Он был музыкантом, и в Елани в его доме имелось фортепьяно, только о музыке он в письмах не упоминает; он был поэт, но из попыток серьёзно заняться чем-нибудь в Елани - ничего не выходило, и мы не знаем ни одного его произведения, кроме упомянутого «Послания к отцу», место написания которого связывалось бы с Еланью...
Во что бы то ни стало надо было искать выхода из положения, которое становилось невыносимым.
Хлопоты родных о переводе А.И. Одоевского в Курган или Ишим, т.е. поближе «к дому» - к Европейской России, не имели никакого успеха, пока за дело не взялся такой влиятельный родственник Одоевского, как И.Ф. Паскевич-Варшавский, с женой которого, доводившейся А.И. Одоевскому двоюродной сестрой, последний был в переписке. По ходатайству Паскевича царь 27 мая 1837 г. приказал перевести А.И. Одоевского в город Ишим Тобольской губернии.
