Выводы комиссии Дашкова и Шеншина соответствовали пожеланиям начальника Главного штаба И.И. Дибича и министра иностранных дел К.В. Нессельроде. Но их заключения находились в вопиющем противоречии с рассматриваемым материалом и оказались бесконечно «далеки от действительности». На самом же деле Яков Булгари был членом Этерии. Его завербовал Н.К. Ипсиланти еще летом 1820 г. в Киеве. Члены комиссии составили особую записку об Этерии.
«Следователи полагают, - говорилось в заключении, - что правительство удостоверится … что начало греческому возмущению положено в Вене, что находящиеся в России греки не были в связи с тайными обществами в чужих краях, что большая часть из них участвовала в пожертвованиях на пользу своего отечества, не зная предназначенной цели, наконец, что сам Ипсиланти был не главой, а орудием зачинщиков». Чиновники не могли дать точного ответа, продолжаются ли еще сношения между бывшими гетеристами и греческими инсургентами.
Достоверных подтверждений этому ни в Москве, ни в Харькове они не обнаружили. Но сославшись на мнение, бывшего молдавского господаря Ханджери о том, что выступление Ипсиланти истощило казну Этерии и открыло глаза обманутым ею соотечественников, когда они увидели негодование российского двора, комиссия пришла к заключению: такого тайного общества в России более не существует.
18 мая 1825г. сразу же по окончании следствия по делу Булгари Шервуд послал тревожный сигнал Александру I в тот самый момент, когда император отправился в Польшу на III сейм, после которого решил приступить к реализации своего плана по восстановлению Речи Посполитой. Когда комиссия Шеншина-Дашкова, а ее устами Главный штаб и МИД заявили, что Булгари никак не связаны с Этерией, потому что такого тайного общества в России нет, Шервуд написал свое письмо Александру I чтобы сказать: тайное общество в России есть. Он отослал свою просьбу дать ему возможность рассказать царю «о встретившихся обстоятельствах», да так, чтобы никто «из приближенных» об этом не знал.
В этой связи встает вопрос, кто такой Шервуд, что он делал в доме Булгари в декабре 1824 г. и как он собственно туда попал? Тот же вопрос неизбежно встает и в отношении Вадковского.
Джон Шервуд, англичанин из Кента, был сыном инженера В. Шервуда.
Он прекрасно знал европейские языки и поэтому легко мог быть использован для контактов и иностранцами, среди которых он чувствовал себя как рыба в воде. Этим качеством англичанина воспользовался глава тайной полиции санкт-петербургский военный генерал-губернатор М.А. Милорадович, близкий к вдовствующей императрице человек, допустивший выступление 14 декабря.
В 1824 г. Шервуд в качестве агента Милорадовича раскрыл существование в Петербурге состоящего из иностранцев общества «Frеres- Сochons», то есть «Братьев-Свиней». Шервуд, уже будучи в отставке утверждал, что это было подпольное эротическое объединение. Насколько это соответствовало действительности определить невозможно. Материалы дела по приказу Александра I были уничтожены сразу после высылки всех участников за границу. Для нас важно, что Шервуд использовался как агент Милорадовича, специализирующийся на иностранцах.
19 июля 1824 г., на следующий день после окончания следствия по делу «Freres-Cochons» юнкер Кавалергардского полка Ф.Ф. Вадковский был выслан из Петербурга за «неприличное поведение» в Курск и стал прапорщиком Нежинского конно-егерского полка. В чем оно состояло, осталось неизвестным.
В ходе же декабристского следствия выяснилось, что Вадковский щеголял химерическим предложением убить Александра I из духового ружья во время придворного была или на прогулке по Каменному острову и провозгласить республику. Более того кавалергард заявлял, что ради общего дела готов убить собственную мать. Была ли связана его высылка из Петербурга с делом, раскрытым Шервудом, неизвестно, но соседство двух дат: 18 и 19 июля 1824 г. вызывает определенное подозрение.
В своих мемуарах, претенциозно названных им «Исповедь», Шервуд старался всячески подчеркнуть, что до встречи в доме Булгари он не был знаком с Вадковским. Автор говорит о «незнакомой» ему физиономии и именует этого человека знаковым словом «неизвестный». Между тем в «Исповеди» упоминается о случайной встрече на почтовой станции со знакомой дамой, которая ни с того ни с сего так разоткровенничалась, что сообщила Шервуду: ее брат и его сообщники «затеяли какой-то заговор против императора».
Шервуд рассказал об этом Александру I во время аудиенции в Каменном дворце, но якобы категорически отказался назвать ее имя. Однако в плане расследования, представленном им царю, Шервуд написал, что надо установить контроль за перепиской Вадковского, но предостерег «быть острожну с Воронежской губерниею, ибо сестра его родная за губернатором той губернии Кривцовым». Речь шла о сестре Ф.Ф. Вадковского Екатерине. Она была замужем за Н.И. Кривцовым, воронежским губернатором. Но если Е.Ф. Вадковская могла вести такого рода разговоры о своем брате Федоре, случайно встретившись с Шервудом на почтовой станции, то это значит, что они и прежде были близко знакомы.
Стремление Шервуда скрыть факт знакомства с Вадковским представляется очень важным: автор «Исповеди» стремился утаить, зачем и почему они оба оказались в доме Булгари в тот момент, когда Яков и его родственники, были заподозрены в связях с Этерией. Вадковский был родственником А.Р. Чернышевой, а Я.Н. Булгари являлся управляющим ее поместьем.
Присутствие бывшего кавалергарда в этом доме можно было бы просто объяснить родственными связями, но появление здесь полкового писаря, якобы по личному делу его начальника выглядит более, чем подозрительным. Дело в том, что согласно свидетельству его начальника И.П. Барка-Покровского Шервуд, обнаруживший «большие способности, особенно в делах по части тайной полиции», некоторое время управлял принадлежавшими Булгари кошарами, то есть имением, где разводят овец, находившимся в ста верстах от Одессы. Полковой же писарь подолгу живущий на кошарах в роли «специалиста по овцеводству», не может не вызывать определенных вопросов. Исчерпывающий ответ на них дал Вадковский.
В 1825 г. в 20-х числах октября декабрист В.С. Толстой посетил село Тагино в Орловской губернии, принадлежавшее его богатой родственнице А. Р. Чернышевой. В это же время там находился и Вадковский. Он сообщил Толстому, что принял в тайное общество Шервуда. Толстой стал упрекать Вадковского, как можно принимать в общество такую сомнительную личность, к тому же иностранца.
Вадковский возразил, «что Шервуд совершенно в его руках, рассказав ему, как во время греческого восстания корфиот граф Булгари (дядя попавшегося в истории тайного общества), в Херсонской губернии занимавшийся овцеводством, навел на себя подозрение нашего правительства в связях и сношениях с греческим тайным обществом «Гетерия». Тогда министр иностранных дел граф Нессельроде отыскал его Шервуда и через знакомых Булгари отправил его, Шервуда с рекомендацией как отличного, специального овцевода, поручив ему вкрасться в доверие графа Булгари и обо всем подробно доносить указанным правительственным лицам».
Если же Вадковскому было известно, что Шервуд правительственный агент, то это в корне меняет дело. Предоставляя Шервуду сведения о тайном обществе, Вадковский прекрасно знал, что тот «подробно доносит» обо всем «указанным правительственным лицам». Если это так, то наивен и доверчив был вовсе не Вадковский, а историки, принимавшие информацию Шервуда за чистую монету.
Очевидно «добровольный доносчик», посредством которого Вадковский «сливал» наверх нужную информацию, фактически выступал в роли спецагента тайного общества. И тот и другой всеми правдами и неправдами стремились донести до царя очередной устрашающий посыл: в России действует тайное общество, нити которого тянутся из-за границы. Для этого было нужно связать семейство Булгари с декабристкой конспирацией, а этот греческий клан с Францией, где, как был убежден царь, и находился революционный центр.
Понятно, впоследствии и Вадковский и Шервуд старались всячески скрыть, что предметом их «охоты» был Яков Булгари и его родственники. Но эта была только одна часть дела. Была и другая, их «мишенью» являлся начальник над военными поселениями всесильный А.А. Аракчеев. Неслучайно в «Исповеди» на этого временщика была возложена ответственность за произошедшее в Петербурге 14 декабря 1825 г.
В «Исповеди» Яков - респектабельное лицо, граф, действительный тайный советник, - вне всяких подозрений. Отмежевался от грека и Вадковский. На следствии он заявил, что не делал ему предложения вступить «в наше общество, и добавил: « Шервуд в разговорах со мной не скрывался в чувствах своих к графу Булгари, как он, так и я, мы знали графа за человека болтливого, словоохотливого и притворного… я близок был с ним единственно из угождения бабушке».
В действительности дело обстояло наоборот. Во чтобы то ни стало Вадковский пытался замешать Якова в тайное общество. Причем, делал это настолько настойчиво и бесцеремонно, что грек был вынужден принести жалобу на Вадковского его полковому и корпусному начальству.
10 января 1826 г. Шервуд показал в Секретном комитете, что, оставшись наедине с Вадковским в доме Булгари в Ахтырке, он спросил его, состоит ли Яков членом общества? Вадковский ответил отрицательно. Чтобы убедить в этом следователей Шервуд сообщил им, что впоследствии Вадковский гневался на Якова за то, «что он свободными разговорами стараясь выведать его тайну, обратился к генералам Бороздину и Залу (Зассу - М.С.) с донесением на него, как на человека дерзкого в суждениях, коего надобно никуда не пускать». Поэтому Вадковский якобы считал старшего Булгари «презрения достойным».
Действительно, когда Шервуд появился в доме Якова в конце 1824 г., Вадковский вел с ним разговоры о тайном обществе. Я. Булгари «известен о сем обществе, - писал Шервуд, - ибо я ясно слышал его о сем разговор с прапорщиком Вадковским».
Вот как в «Исповеди» Шервуд передавал диалоги Вадковского и Булгари, якобы случайно услышанные. Не зная о присутствии в соседней комнате Шервуда, они обсуждали вопрос, нужна ли конституция России, и если нужна, то какая. Вадковский стал излагать какую-то конституцию. Булгари возразил, он забыл что «у нас династия велика; ну куда же их девать?» Вадковский оживился, глаза его «заблестали», он «засучил рукава» (жест палача перед тем как взяться за топор - М.С.) и сказал: «Как куда девать?...перерезать».
Булгари заметил, что его собеседник «совсем заврался»», назвал его слова вздором, потому что он забыл», «что их и за границей много». Не смотря на попытку Булгари перевести разговор на другую тему, его собеседник начал было говорить о сочинении Л.-Р.-Э. Биньона относительно конституции и европейских конгрессов, но на этом разговор прервался. Но Шервуд все понял. Ему были хорошо известны «история и времена» «Кромвеля, Вейсгауптов и Робеспьера».
Даже, если допустить, что этот диалог и не имел места в действительности, а Шервуд его просто-напросто выдумал, все равно важно, как «добровольный доносчик» представлял себе картину «искушения» главы греческого клана, предпринимая попытку связать его с идеями Вейсгаупта.
Но «обработать» державшегося настороже Якова не удалось. Он держал ухо востро. Яков даже наставлял своих родственников быть осторожными с такими людьми и даже говорил, что Вадковского «не должно никуда принимать», зная его либеральный образ мыслей. Тем не менее им удалось «искусить» более молодых членов греческого семейства: сына Булгари Николая, прапорщика Кирасирского полка и двоюродного брата Якова Андрея.
Проведя два дня в Ахтырке в компании Вадковского, Шервуд отправился в Харьков в дом Якова, прекрасно зная, что его там нет. Здесь он застал Андрея Булгари и принял в тайное общество, хотя видел его в первый раз. А тот в свою очередь поделился тайной с братом Якова Спиридионом, отставным поручиком. Андрей проговорился об этом в Следственном комитете 10 января 1816 г.. Он утверждал, что в конце 1824 или в начале 1825 года «узнал от Шервуда: есть тайное общество, желающее освобождения народа». Шервуд не открыл ему никаких подробностей об этом обществе, но Андрей, по его словам, и не требовал их, «ибо полагал его шпионом».
Как видим, и отец и сын Булгари относились к действиям Вадковского и Шервуда с немалым подозрением. Спрошенный об этом Шервуд подтвердил, что он действительно сообщил Андрею о существовании тайного общества, о котором тот ранее не имел понятия. И сделал это для того, чтобы «выведать в какой степени семейство Булгари извещено или участвует в намерениях тайного общества».
Естественно, и Андрей Булгари и Шервуд пытались скрыть от Следственного комитета, что прием в тайное общество имел место: Андрей хотел утаить свою принадлежность к конспирации, в которой он числился лишь формально, Шервуд же никоим образом не желал открыть следователям того важного факта, что он во чтобы то ни стало стремился связать семейство Булгари с деятельностью тайного общества и ради этого готов был принимать в него новых членов.
А.Ю. Булгари являлся иностранным поданным, а для Шервуда это обстоятельство было очень важно. (По окончании декабристского следствия Андрея выслали во Францию. И дядя его Спиридион также был выслан за границу). Понятно, почему предметом «вожделений» «конспираторов» стал иностранец. Из материалов комиссии Шеншина-Дашкова явствует, что Андрей Булгари «часто говорил…о греческих делах». Он надеялся получить место в МИДе, «чтобы быть полезным соотечественникам». В случае неудачи хотел ехать в Морею воевать с турками. «Он имел сношения с обществом греческим в Париже, с несколькими литераторами в Италии, с неким Печинио в Бродах». В бумагах Андрея видели «речь в пользу греков», произнесенную в Корфу.
Очевидно, «конспираторам» во что бы то ни стало нужен был член тайного общества, непосредственно связанный с заграницей. Вместе с тем, от Андрея, приняв его общество и сделав «своим», они хотели выведать о принадлежности к конспирации главы клана Якова. Не случайно, приняв Андрея в конспирацию, Шервуд первым же делом спросил, знает ли Яков о тайном обществе. Но получил отрицательный ответ.
Тот же вопрос Андрею Шервуд задал снова, когда девять месяцев спустя встретился в Белгороде с Андрем в доме Якова, и получил тот же ответ. Поскольку и Андрей и Спиридион относились к Шервуду с недоверием, считая его «шпионом», провокатор отделывался общими фразами о целях тайного общества. Для Шервуда был важен сам факт существования в тайном обществе иностранца, связанного с Францией.
Больше повезло Вадковскому с молодым сыном Якова Николаем, поручиком Кирасирского полка, приехавшим к отцу в отпуск. От него Андрей узнал о целях общества, в котором чисто номинально оказался членом, а также о его методах действия. Узнал об этом и Спиридион. С Николаем Вадковский не церемонился. Более того, он даже применил запугивание, чтобы сделать его членом конспирации. Это выяснилось в Следственном комитете.
Николай признался, что в начале 1825 г. в Белгороде он был принят Вадковским. При этом прапорщик применял прямое давление на него. Уже после приема он сообщил Николаю, что «если бы он не согласился, то он нашел бы способ с ним разделаться» в тот же день, так что один из них остался бы на месте. Вадковский пугал неофита тем, что предавший общество будет истреблен. Из его слов Н.Я Булгари заключил: предателя отравят ядом.
Вадковский сообщил ему, что цель общества состоит в том, чтобы истребить императорскую фамилию в один день и основать республику, помогать грекам. Общество связано с Францией и Польшей. Польша будет независима. При истреблении императорской фамилии Вадковскому отводилась главная роль, он должен был нанести первый удар на балу. Выступление должно было иметь место год или два назад, но по неизвестным ему причинам было отложено.
В 1-ой армии офицеры 30 полков уже готовы к выступлению. Во второй армии все уже подготовлено. В обеих армиях можно вооружить от 30 до 40 тысяч человек. Он говорил, что общество имеет высшие подпоры», в нем много важных лиц и даже один «великий дипломат». По всей видимости подразумевался И.А. Каподистрия. Из членов общества Вадковский назвал Николаю унтер-офицера Шервуда, которого этот грек никогда не видел.
На допросах в Следственной комиссии Вадковский был вынужден признать, что «не всегда соотносил свои рассказы с истиной…жертвовал и самой правдой», то есть обманывал доверчивого прапорщика. Николай сообщил полученные сведения Андрею и Спиридиону. Таким образом в декабристскую конспирацию оказались замешаны три члена рода Булгари - Андрей, Николай, Спиридион - и это в то время, когда глава клана этнических греков Яков подозревался в связях с Этерией. И не так уж было важно, что их конкретное «участие» в конспиративной деятельности исчерпывалась тем, что они были осведомлены о его существовании.
В ходе расследования дела декабристов вскрылся факт весьма скандальный: «добровольный доносчик», якобы случайно пронюхавший о существовании тайного общества, сам принял в него нового члена. Можно было бы это объяснить интересами расследования, за которое он добровольно взялся. Именно такое объяснение своему поступку Шервуд был вынужден дать следователям в январе 1826 г. Хотя до тех пор он это тщательно скрывал. Первоначально на допросах он пытался запираться и старался списать это на Вадковского, мол Андрей был принят именно им. Вадковский же всячески это отрицал. Его показания Следственному комитету не оставляют сомнений, что Шервуд действовал именно так.
«Граф Андрей, - показал Вадковский - есть член онаго и принят, кажется, Шервудом». «В последствие времени, - писал он, - и сам Шервуд подтвердил мне сие, сказав, что граф Андрей был принят, если не ошибаюсь, им самим!». Возникает вопрос, а кто дал Шервуду право приема, ведь им не обладали вновь принятые? И когда сам Шервуд был принят Вадковским?
На следствии Шервуд заявил, что он узнал от него о существовании общества в доме Якова в конце 1824 г. и согласился быть его членом. В.С. Толстому Вадковский говорил, что встретившись с Шервудом на ярмарке в Курске в мае 1825 г., он принял его в конспирацию. В донесении А.А. Аракчееву 20 сентября 1825 г. Шервуд рассказал, как в сентябре 1825 г. в Курске Вадковский принял его в тайное общество. В письме Вадковского Пестелю от 3 декабря 1825 г. говорилось, что в нарушение всех правил он год назад принял Шервуда в Ахтырке сразу же в степень бояра с правом приема, учитывая его особое рвение к делам общества и способности.
Когда же все-таки он был принят? Видимо, никогда. Вадковский и Шервуд, трудились не покладая рук, чтобы во чтобы то ни стало связать клан греческих патриотов, подозреваемых в причастности к Этерии, с российским тайным обществом, а через них декабристскую конспирацию с парижским революционным центром. Шервуд и Вадковский, перефразируя А.И. Одоевского, имели все основания сказать: «Наш скорбный труд не пропадет. Из искры возгорится пламя». Во второй половине 1825 г. в Южном обществе уже говорили о существовании в Харькове «многочисленного» тайного общества.
Во время работы комиссии, расследовавшей связи Я.Н. Булгари с Этерией, конфидент Пестеля, будущий доносчик на своего патрона капитан Вятского полка А.И. Майборода, почему-то оказался в доме матери генерала В.К. Шеншина, производившего следствие. В июне 1825 г. капитан привез Пестелю сведения об этом деле. А в октябре лидер Южного общества уже сообщил М.П. Бестужеву-Рюмину: «существует многочисленное тайное общество под председательством Булгари, и что средоточие онаго в Харькове, а отрасли в обеих столицах».
В октябре 1825 г. Пестель всерьез думал о том, чтобы донести Александру I о тайном обществе, поразить воображение царя его размерами и влиянием, а затем склонить самодержца добровольно пойти на уступки и дать стране реформы. В этом контексте существование тайного общества, возглавляемое одним из членов Этерии, направляемой из Европы и имеющего отделения в Петербурге и Москве, было бы как нельзя кстати.
Но события стали развиваться в совсем в другом русле. Свою деятельность по раскрытию тайного общества Шервуд описал в донесении А.А. Аракчееву 20 сентября 1825 г. Это чрезвычайно важный документ, благодаря которому мы можем сегодня уяснить, чего именно добивался Шервуд и как на самом деле этот ловкий провокатор, выступая в роли агента Аракчеева, в действительности пытался «подставить» главного начальника над военными поселениями, любимца Александра I. Для этого в интригу, которую они плели вместе с Вадковским, было необходимо вплести военные поселения.
«Без лести преданный» их глава становился ответственным за то, что в области исключительно ему вверенной, как впрочем и во всей стране, зрел заговор. После встречи с царем самую важную для себя задачу Шервуд видел в том, чтобы суметь «получить что-нибудь письменно на счет онаго». Если этот маневр не удастся осуществить, то постараться зафиксировать этот компромат с помощью спрятанного в удобное место присланного чиновника, которого он попросит прислать, так чтобы этот чиновник «мог слышать весь разговор ясно» и удостовериться. Этот же чиновник должен был арестовать «сообщников посредством правительства».
Шервуд намечал заехать к Якову Булгари. Он должен был находиться в Белгороде или в Харькове. Шервуд надеялся «у него извлечь также возможное, ибо он об этом обществе знает». Далее Шервуд намеривался отправиться на кошары Булгари и там постараться «сделать открытие» от его комиссионера И. Кирьякова, которого он уже «совершенно привязал к себе» и восстановил против хозяина.
Шервуд считал необходимым установить контроль за перепиской Вадковского и пересылать всю его корреспонденцию в Петербург. Автор плана собирался доносить на имя начальника штаба военных поселений обо все, что удастся открыть. Накануне отъезда в специальной записке 3 августа он назначил г. Карачев Орловской губернии, куда должен был прибыть курьер «для доставления сведений об известном деле».
Вначале он посетил Одессу. Оттуда направился на кошары Булгари к Кирьякову, затем поехал в Харьков. 16 сентября он застал здесь только Спиридона. В отчетной записке А.А. Аракчееву об этой встрече Шервуд сообщил: «Сколько не употреблял средств чтобы выведать от него что-нибудь по известному делу, но это было тщетно, жаловался только что его не определили по черноморскому флоту и он намерен опять скоро ехать в Константинополь».
Из Харькова Шервуд направился в Белгород, где в тот момент находились Яков и Андрей. Здесь провокатору повезло больше. Яков возмущался: «Он не понимает, что с ним делают, и что он три письма писал государю императору и ожидает развязки, и если он что делает для Греции, то это натурально, ибо для своего отечества, но что он ничего не скрыл от государя». Но от Андрея Шервуду, согласно его рапорту Аракчееву удалось узнать гораздо больше.
Разумеется, Шервуд не мог открыть временщику, что уже в начале 1825 г. он принял Андрея в общество. Поэтому он составил свой рапорт так, что будто бы сам Андрей представил ему сведения о существующей конспирации и членах ее. Шервуд сообщил Аракчееву, что после того, как в Ахтырке он узнал о том, что существует тайное общество, он с целью розыска отправился в Харьков в дом Якова и там «хотел выведать от Андрея, не знает ли он чего насчет существующего общества». Но получив отрицательный ответ, просил его хранить об этом молчание.
Об этом тогда же Шервуд «имел счастье докладывать начальнику Главного штаба» Дибичу. Донесения его до сих пор не обнаружены, но сам факт, что Шервуд доносил еще и начальнику Главного штаба, говорит о многом. Теперь же сентябре в Белгороде, согласно донесению Аракчееву, Андрей сам его спросил о том, «как идут дела по известному обществу». Шервуд ответил: «Хорошо».
Тогда Андрей сообщил ему важные сведения: «Вадковский в сем обществе» и объяснил, где его теперь можно найти. Более того, Шервуд якобы узнал еще от Андрея, что о членстве Вадковского в конспирации ему стало известно «от брата Николая». Таким образом Аракчееву сообщалось, что и сын Якова и дядя последнего уже «под колпаком». Оставалось только накрыть Вадковского с поличным.
От Булгари Шервуд помчался к нему в Курск. Вадковский, согласно курьезному рапорту Шервуда стал легкой добычей ловкого агента. Он якобы совершенно одурачил доверчивого прапорщика. Приехав к нему в двенадцатом часу ночи, Шервуд застал его спящим. Разбудив среди ночи человека, которого едва знал, он сумел поразить его воображение. Шервуд несказанно обрадовал его, когда сообщил, что, будучи обижен начальством, выпросил отпуск, чтобы «быть свободным, умножить известное ему общество», и что уже год, как действует в интересах конспирации. За это время он принял в военных поселениях в общество 47 штаб и обер-офицеров, 2 полковых командира и 2 генерала.
Обрадованный такими невероятными успехами («вскочил и начал меня целовать») Вадковский тут же открыл Шервуду (которого, заметим, якобы видел второй раз в жизни) главную цель тайного общества. «Самое трудное в сем деле, - сказал он - есть истребить вдруг всю царскую фамилию. Это нетрудно, - заметил Шервуд, - да только как получить великого князя Константина Павловича по нахождению его в Варшаве? Поляки, так же хотят его уничтожить, как и мы», - успокоил его Вадковский. А еще Шервуд узнал от Вадковского, что «в корпусе Бородина» есть двое «из знатных особ», на которых можно положиться. «А прочих довольно». «Ты не поверишь мне, - сказал Вадковский, - это предприятие сверх ожидания имеет хороший успех».
«И так без особого труда я попал в общество», - рапортовал Шервуд Аракчееву. (Еще более невероятную картину своего приема в конспирацию Шервуд представил потом в «Исповеди». Он якобы сказал Вадковскому, что после расскажет, откуда узнал о существовании тайного общества и был тут же в него принят. Потом Шервуд, вследствие настояний Вадковского, узнав от него же о том, что сын Якова принадлежит к обществу, сказал, что узнал от Николая Булгари).
Потрясающе выглядит то, как Вадковский раскрывает карты перед человеком, который до этого момента еще не был принят в общество. Невозможно допустить, чтобы бывший кавалергард, поднятый среди ночи, был настолько наивен, чтобы «распахнуть душу» человеку, едва с ним знакомому и поверить «сказкам», который тот ему якобы рассказывал.
На самом деле мы не знаем, о чем они говорили при этой встрече, ведь то, что нам известно, это только рассказ о ней Аракчееву, который, хотел он этого или не хотел, был обязан доложить «отчет» императору. И поэтому было не так важно, что в «отчете» приводились выдуманные Шервудом для обмана Вадковского сведения. Главное заключалось в другом.
Потенциальная угроза, хотя и «липовая», оказалась бы перед глазами царя. Посредством отчетной записки Шервуда до сведения царя доводилось: военные поселения представляют большую угрозу, в них существуют структуры тайного общества, в которые входят представители генералитета и среднее звено командного состава. Это тем более опасно, что тайное общество ставит целью истребление всей императорской семьи, оно рассчитывает на помощь поляков и опирается на 2-ю армию.
Но страх многократно увеличивался от того, что это тайное общество через семейство Булгари, подозреваемого в принадлежности к Этерии, связывалось с международной революционной организацией, управляемой из Европы.
Очевидно, и Вадковский и Шервуд, соединившись в Курске, стремились к одной цели: смертельно запугать императора. Хотя к этому времени им уже удалось «замешать» в декабристскую конспирацию целый ряд членов рода Булгари», дело было сшито белыми нитками. Для того, чтобы это выглядело правдоподобно, надо было раскрыть планы этой конспирации и предъявить письменные доказательства ее деятельности.
Поэтому Вадковский сообщил, что должен послать «к известным особам отчет об успехах», и намерен использовать Николая Булгари в качестве курьера. Вадковский попросил Шервуда составить ведомость, «сколько каких именно чинов и полков» он принял. Он еще предложил Шервуду написать свое мнение «насчет поселенских войск». «Мы составим обще с тобой ведомость, - сказал он напарнику, - и с Николаем Булгари пошлем».
Таким образом, согласно Шервуду Вадковский предложил создать нечто «письменное», которое, тот планировал получить любой ценой для передачи правительству, и использовать для этого этнического грека. Впечатление сознательной провокации усиливается, если принять во внимание, что тайное общество запрещало своим членам иметь что-либо письменное. Арест Николая Булгари, взятого на дороге с отчетными бумагами руководству тайного общества, выглядел бы значительно весомее, чем абстрактные предупреждения об опасностях, которыми бомбардировали Александра после возвращения его из Варшавы с III-го Польского сейма.
20 сентября Шервуд отправил отчетную записку о сделанных раскрытиях и назначал 15 ноября для присылки в Харьков доверенной особы для ареста Николая Булгари. З0 сентября записка Шервуда была уже в руках Аракчеева. Но временщик уже отошел от дел и переслал ее в Таганрог.
10 октября она оказалась у царя, но он не принял никаких экстренных мер. По всей видимости, она не произвела на него того впечатления, на которое рассчитывали. Царь назначил казачьего полковника С.С. Николаева для поездки на встречу с Шервудом в Харьков, но не отдал распоряжения ему ехать. Видимо, абстрактные угрозы Шервуда не очень впечатлили царя. Впрочем и И.И. Дибич, в руки которого Александр передал это дело, не спешил пока придавать ход этому делу.
18 ноября Шервуд направил очередную отчетную записку Дибичу через полковника Николаева. 30 октября, узнав, что Николай Булгари проезжал к отцу в Харьков, Шервуд поспешил приехать к Вадковскому в Курск. Он напомнил ему о его предположении составить ведомость и отослать с Николаем Булгари «по принадлежности». Но Шервуд узнал, что Николай уже уехал в Одессу.
Предложение Шервуда взять на себя роль курьера, Вадковский отклонил на том основании, что Н. Булгари «уже на то определил себя». Вадковский хотел направить Н.Я. Булгари с бумагами к самому П.И. Пестелю. Вадковский составил вопросы, на которые следовала ответить Шервуду в своей записке о военных поселениях: «Главная причина, побуждающая их быть сообщниками, негодование вообще генералитета, штаб и обер-офицеров и нижних чинов, и какие меры были взяты мною к открытию ими сего, как ими было оное принято, свойство нижних чинов вообще, число войск, могущих поднять оружие в случае нужды, сколько мною принято, есть ли в числе принятых с отличными способностями ума, могущих во всяком случае быть полезными».
Шервуд составил соответствующую записку. Но конкретных имен не указал. По словам Шервуда, Вадковский «был в восхищении, что дела текут хорошо» и сообщил ему важные новости. Он получил из Петербурга сообщение о том, что в гвардии принято в тайное общество 10 человек. Правда, не открыл, кто осуществил этот прием. В присутствии Шервуда Вадковский агитировал майора Северского конно-егерского полка О.О. Гофмана.
Очевидно, Вадковский зря времени не терял. Со времени сентябрьской встречи с Шервудом, он уже успел принять в общество еще целый ряд лиц. Причем принадлежащих к аристократическому кругу: Ф.В. Барыкова, корнета гвардейского Конного полка, женившейся на фрейлине В.П. Ушаковой, фанен-юнкера Нарвского драгунского полка Ф.Я. Скарятина. От Вадковского Шервуд узнал, что в обществе состоят З.Г. Чернышев, ротмистр Кавалергардского полка, сын обер-шенка Г.И. Чернышева, кавалергардский корнет П.Н. Свистунов.
Вадковский сообщил: В.А. Бобринский, какой именно Шервуд не знал, но это был внук Екатерины II, отставной корнет Гусарского полка, жертвует 10 тысяч рублей на заведение секретной типографии. Примечательно, что З.Г. Чернышеву Вадковский заявил, что французские публицисты Э. Биньон и Б. Констан пишут в Париже конституцию для России.
Донесение Шервуда было отправлено 18 ноября 1825 г. На следующий день Александр I умер. Ситуация изменилась коренным образом. Со смертью царя, собиравшегося восстановить Польшу в ее прежних пределах, запугивать стало некого. Отпала и необходимость в существовании конспирации, которая в течение десяти лет грозила императору, пытавшемуся проводить свою самостоятельную польскую политику, убийством его самого и расправой над членами его семьи, если он отважится на решительный шаг.
Но наличие такой конспирации, ограничивавшейся лишь потенциальными угрозами цареубийства, давало уникальный шанс открыть ее и объявить, что она действительно готовила расправу над августейшим семейством. И выступить настоящим спасителем отечества от этой опасности, по сути дела, мнимой. Этой ситуацией ловко воспользовался начальник Главного штаба И.И. Дибич, стремившийся занять место А.А. Аракчеева при новом монархе. Дибичу позарез нужно было что-нибудь «письменное». Вадковский и Шервуд сделали все, что и требовалось.
3 декабря 1825 г. Шервуд вручил С.С. Николаеву письмо. Николаев был начальник охраны Александра I в Таганроге, а теперь выполнял секретную миссию. Николаев отвез письмо в Таганрог и 8 декабря передал его Дибичу. Начальник штаба умершего царя, но еще не вступившего на престол императора, распоряжался своей властью, вытекавшей из его должности, почти как полновластный монарх.
Это письмо было написано в Курске 3 декабря 1825 г., хотя на нем стояла дата 3 ноября. Написал его Вадковский. Письмо предназначалось П.И. Пестелю. В этом письме Вадковский просил лидера Южного общества прислать ему три экземпляра конституции и устав организации. Кроме того бывший кавалергард приложил к своему посланию составленные им самим два проекта о заведении тайной типографии и об организации специальной службы курьеров тайного общества для связи между членами.
В своем роде это письмо уникально. Для того, кто собирался расследовать деятельность тайного общества, такой документ был важнее любого доноса на организацию, сколь бы он ни был содержателен и информативен. Данные, содержавшиеся в доносе, надо было еще подтвердить и доказать. Иное дело - перехваченное письмо. Член тайного общества отчитывался перед руководителем организации о проделанной работе и делился своими планами на будущее, затрагивал вопрос об уставных документах и просил выслать проект конституции, выработанный руководством. Это - материал, вышедший из недр самой конспирации, ее, так сказать, делопроизводственный документ.
Примечательная особенность этого «перехваченного» письма в том, что его даже не пришлось перехватывать. Автор сам отдал его в руки Шервуда, который добровольно взял на себя роль курьера. Кажется, если кто-либо хотел «подставить» тайное общество, ему вряд ли бы удалось создать что-нибудь более разоблачительное. В новых условиях Шервуд быстро переобулся в «верноподданного» и сам донес на декабристов, спрятав за ширмой свою провокационную деятельность по запугиванию императора европейскими корнями заговора. А историки приняли эту метаморфозу за чистую монету.
Руководивший следствием Дибич сумел представить новому царю Николаю I мнимые угрозы тайного общества как абсолютно реальные. Это дало ему возможность занять место прежнего временщика в роли истинного спасителя императора и его семьи от истребления. Фантом же общеевропейского заговора, игравший в действительности не маловажную роль в деятельности декабристкой конспирации, рассеялся в ходе следствия над декабристами, «как дым, как утренний туман». Но Вадковский, на которого донес Шервуд, оказался с ним «по разную сторону баррикад». Он стал «государственным преступником. А Шервуд присоединил к своей фамилии слово «Верный». По высочайшему повелению.
Все последующее хорошо известно. Но в этом деле есть одна пикантная деталь, позволяющая предполагать существование у этой истории второго плана. Вадковский принадлежал к семейству, очень близкому к императрице Марии Федоровне. Его отец сопровождал ее, когда она вместе со своим мужем цесаревичем Павлом совершала путешествие по Европе. Имя Марии Федоровны оказалось замешанным в деле Сивиниса. Драгоценности Зосимы были взяты якобы для того, чтобы показать их вдовствующей императрице. Мария Федоровна покровительствовала Сивинису, женатому на ее воспитаннице, и спасла его от более тяжкого наказания, нежели то, которое он понес.
Отец Шервуда был выписан в Россию по приказанию Павла I для определения на Александровскую мануфактуру, производящую выделку хлопчатой бумаги, льна и шерсти. Это дало возможность молодому Шервуду сделаться известным императрице и ее сыну Александру. Мануфактура принадлежала ведомству Воспитательного дома, возглавляемого вдовствующей императрицей. Она производила игральные карты, составляющие монополию Воспитательного дома, доход от которой шел на благотворительные учреждения Марии Федоровны. На мануфактуре работали воспитанники Воспитательного дома.
Мануфактура являлась самой крупной среди учреждений обладательницей акций Российско-американской компании, ставшей штабом подготовки выступления тайного общества 14 декабря 1825 г. Не исключено, что всех этих лиц объединила ненависть к А.А. Аракчееву.
