© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Пестель Павел Иванович.


Пестель Павел Иванович.

Сообщений 11 страница 20 из 25

11

№ 4

С.Петербург, 30 декабря 1819 г.

Милостивой Государь Александр Яковлевич!

[...]* Позвольте мне поздравить вашего Превосходительства с наступающим новым Годом и пожелать вам всего того щастия и Благополучия, какое вы только сами себе желать можете. Прошу покорнейше засвидетельствовать мое глубочайшее почтение ее Превосходительству Марфе Астафьевне и поздравить ее с щастливым разрешением от бремени44. С Графом Виттом кончил я свои дела таким образом, чтоб просил, дабы он себе другого сыскал помощника; мы однако же расстались друзьями, впротчем, ежели и не так, так бог с ним45.

Препоручая себя милостивому расположению вашего Превосходительства, имею честь быть с отличным почтением и непоколебимою преданностью

Вашего Превосходительства Покорнейший слуга

Павел Пестель

[P.S.] В Новой Год было только то, что София Потоцкая пожалована во фрейлины46.

----------

*Сохранился только один (последний) лист письма, по-видимому, прилагавшийся к целиком исписанному листу с оборотом.

РГАЛИ. Ф. 3265. Оп. 1. Д. 317. Л. 1. Автограф

12

№ 5

[Санкт-Петербург.] [Около 14 февраля 1820 г.]*

Милостивой Государь Александр Яковлевич!

Старший адъютант Главного Штаба второй Армии подполковник Аврамов отъезжает завтрешнего числа из Петербурга в Тулчин47 и будет иметь честь доставить к вашему Превосходительству все те Книги, планы и естампы, которые вы мне поручили к вам прислать, и которые стоют всего 166 рублей Ассигнациями. План Полтавского сражения, недавно вышедший из гравировки, приобщен мною, хотя и не находился в реестре вашем, но я полагал, что он столь интересен, что вашему Превосходительству не будет противно иметь его у себя. Объявление о военной Российской Истории прилагаю я при сем в том намерении, что, ежели вам угодно будет мне поручить для вас на один екземпляр записаться, то я немедленно по получении вашего приказания сие исполню. Предметы сего сочинения отменно любопытны, а число екземпляров, имеющих быть напечатаны, столь ограничено, что, кроме подписавшихся, никто сей книги иметь потом не будет.

Желаю от всего сердца, чтобы Ваше Превосходительство были довольны исполнением мною данного поручения48, и прошу вас наипокорнейше давать мне как можно более комиссий, ибо ничто не может столь быть для меня приятно, как случай в чем бы то ни было угодить Вашему Превосходительству. Я надеюсь, что вы теперь уже получили последнее мое письмо. Оно, конечно, довольно длинно, и я с большим нетерпением ожидаю известий, как ваше Превосходительство оное приняли и какое положили вы решение. Неограниченная моя к вам преданность заставляет меня с прискорбием думать о мысли вашей оставить службу, и ежели исполнение какого желания было бы** моему сердцу неоцененно, то это было бы уверенность в том, что ваше Превосходительство довольны и щастливы. Дай Бог вам и то, и другое.

Меня не только в Полковники не произвели, но даже ничем формально сей отказ не заменили. Неужели бы российская Армия соделалась нещастливою, ежели бы меня произвели в Полковники. Я, конечно, не имею самолюбия ставить себя в число лутчих Полковников, ежели бы оным был, но кажется также, что не был бы и совершенно последним. Смотря на многих из них, право, думаю, что я не был бы хуже всех. Перевели меня в армию Подполковником, говоря и свято обещая, что 1-й вакантной полк мне будет дан в команду. С того времени назначены уже командиры в три Полка, следовательно, обещание было на песке написано. Из сих полков был один сей час отдан, а оба другие два или три дня после выезда Графа из Петербурга. Будучи Подполковником, я никакого уже не имею вида быть произведенным.

И так наместо того, чтобы наградить меня, нашли средство меня наказать, ибо в полку я наверно был бы полковником по Старшинству в свое время, а теперь*** могу, пожалуй, и 20 лет оставаться в теперешнем чине49. Ссылаюсь на вашего Превосходительства самого, заслужил ли я сие. Бог мне свидетель, что ежели бы я мог обойтится без жалования, хотя оно и дренное, и был бы в отношении состояния своего независим, то ничто на свете не задержало бы меня в этой службе и я дал бы весьма охотно подписку вышедши в отставку, что никогда в жизни не вошел бы опять в Службу, в которой честные правила одно только получают возмездие: Неприятности всякого роду. Я столь смело изъясняю пред вашем Превосходительством мои мысли и чувства, потому что вы меня добрым вашим расположением облагодетельствовали, и оно поощряет меня к совершенной откровенности.

Нового совершенно ничего нет, да впротчем и узнавать оное немного я стараюсь. Мне все стало безынтересно. Кроме, однако же, вашего расположения, о коем усерднейше прошу вашего Превосходительству, пребывая с совершенным почтением и душевною преданностию

Вашего превосходительства Всепокорнейший Слуга

Павел Пестель.

----------

*Дата установлена по содержанию документа. Вверху листа помета почерком А.Я. Рудзевича (?): «Отвечено 4 апреля».

**«Бы» - вставлено над строкой.

***«Теперь» вписано на полях.

ГА РФ. Ф. 1463. Оп. 1. Д. 604. Л. 7–8об. Автограф.

13

Примечания

1. Витгенштейн Петр Христианович (1768-1843) – граф, генерал от кавалерии, участник Отечественной войны 1812 года и заграничных походов 1813-1814 гг., в 1818 г. принял звание главнокомандующего 2-й армией вместо Л.Л. Беннигсена. С мая 1813 г. П.И. Пестель был назначен адъютантом П.Х. Витгенштейна. Речь в начале письма идет об инспекторской поездке П.Х. Витгенштейна по расположению частей 2-й армии в Крым и Одессу.

2. Витгенштейн, урожденная Снарская, Антуанетта Станиславовна (1779-1855), статс-дама, супруга П.Х. Витгенштейна

3. К этому времени в семействе Витгенштейнов было 8 детей – 7 сыновей в возрасте от 20 до 7 лет, и дочь Эмилия, учившаяся в Смольном институте. Поездка предпринималась, в том числе, для устройства двух сыновей в училище и двух – на службу. Во время пребывания П.Х. Витгенштейна в Петербурге его второй сын Станислав (1800-1820), служивший в Кавалергардском полку, скоропостижно скончался после неудачного падения с лошади (Краско А.В. Забытый герой войны 1812 года генерал-фельдмаршал П.Х. Витгенштейн. М., 2012. С. 67–68, 108, 259).

4. Хандаков А.К. – подполковник. По просьбе Рудзевича, изложенной в письме П.Д. Киселеву от 13 июля 1819 году, назначен дежурным штаб-офицером 7-го корпуса (Тульчинский штаб при двух генералах: Письма П.Д. Киселева А.Я. Рудзевичу (1817-1823). Воронеж, 1998. С. 114).

5. Каменка, также Каменка Днестровская – местечко в Ольгопольском уезде Подольской губернии, на левом берегу реки Днестр. В настоящее время – административный центр Каменского района непризнанной Приднестровской Молдавской Республики. Здесь с 1805 г. находилось имение графа П.Х. Витгенштейна.

6. П.Х. Витгенштейн выехал из Тульчина в Петербург 16 ноября 1819 г. и возвратился в конце февраля 1820 г. (Краско А.В. Указ. соч. С. 67; Тульчинский штаб при двух генералах. С. 62).

7. Скорее всего, имеется в виду князь Михаил Богданович Барклай-де-Толли, скончавшийся 14 мая 1818 г.

8. Остен-Сакен Фабиан Вильгельмович (1752-1837) – генерал от инфантерии, с 1818 г. главнокомандующий 1-й армией после смерти прежнего командующего М.Б. Барклая-де-Толли.

9. Игнатьев Дмитрий Львович (1771-1833) – генерал-майор, участник наполеоновских войн, Отечественной войны 1812 г. и заграничных походов. С 1818 г. дежурный генерал 2-й армии, с 1819 г. назначен состоять при командующем этой же армии для особых поручений.

10. Начальником Главного штаба 2-й армии с 1819 г. был генерал-майор Киселев Павел Дмитриевич (1788-1872), сменивший на этом посту А.Я. Рудзевича.

11. Майоров – полковник, в 1817-1821 гг. – командир 37-го егерского полка (Подмазо А. Шефы и командиры регулярных полков русской армии (1796-1825). М., Интернет-проект «1812 год», 2006.

12. Корнилов (Карнилов) Петр Яковлевич (1770-1828) – генерал-лейтенант, участник наполеоновских войн, Отечественной войны 1812 г., заграничных походов, командир 22-й пехотной дивизии.

13. Гилькович – заславский купец 1-й гильдии, один из поставщиков 2-й армии. В начале 1818 г. написал донос на генерал-интенданта 2-й армии С.С. Жуковского.

14. Беннигсен Леонтий Леонтиевич (1745-1826) – граф, из древней баронской фамилии Ганновера, с 1773 г. на русской военной службе, участник многих войн, в т. ч. наполеоновских (командовал сражением под Прейсиш-Эйлау), Отечественной войны 1812 г. и заграничных походов. С 1818 г., в связи с расследованием дела Жуковского, вынужден был уйти в отставку. П.Х. Витгенштейн сменил его на посту главнокомандующего 2-й армией.

15. Гальперсон – купец, один из поставщиков 2-й армии. В доносе Гильковича утверждалось, что Гальперсон по соглашению с Беннигсеном получил исключительное право на поставку продовольствия для частей 2-й армии, в результате чего казна понесла значительные убытки.

16. Избаш (Избаша) Никита Нестерович (? – 1822) – полковник, участник русско-турецкой войны 1810-1812 гг., Отечественной войны 1812 г. С апреля 1814 по март 1820 г. командовал 22-м егерским полком. Расследование касалось многочисленных побегов из этого полка. П.Д. Киселев предполагал, что ситуация была результатом протекции И.В. Сабанеева, командующего 6-го корпуса 2-й армии (Подмазо А. Указ. соч.; Сб. ИРИО. СПб, 1891. Т. 78. С. 26–27, 33).

17. Глявоне, София Константиновна, в первом браке Витт, во втором браке Потоцкая (1760-1822) – гречанка по происхождению, константинопольская куртизанка, сумевшая стать польской аристократкой. Вторым браком была замужем за графом Станиславом-Феликсом Францевичем Потоцким (1753-1805). Во время длительной распри из-за наследства графа один из их сыновей Мечислав (1799-1878) выдворил ее из дворца в Тульчине и занял его, хотя дворец первоначально предназначался другому сыну. Софья Потоцкая с остальными детьми поселилась во дворце в Умани.

Дело рассматривалось в Петербурге, но в итоге в царствование Александра I Мечислав не понес наказания ни за этот, ни за другие свои проступки. В царствование Николая I Мечислав Потоцкий неоднократно попадал в ссылку в разные города России, в крепость, предпринимал попытки побега, был дважды женат (оба брака распались), и в конце 1850-х гг. поселился в Париже, где и скончался в 1878 г.

Об этом конфликте П.Д. Киселев упоминает в письме А.А. Закревскому от 17-23 мая 1819 г.: «Война Потоцкой с сыном не позволяет приступить к учреждению дежурства, которое здесь более чем в жалком положении» (Сб. ИРИО. Т. 78. С. 9).

18. Мещерской – князь, в 1819 – 1822 гг. служил в штабе 2-й армии, неоднократно упоминается в переписке П.Д. Киселева с А.А. Закревским и А.Я. Рудзевичем (Тульчинский штаб при двух генералах. С. 78, 124; Сб. ИРИО. Т. 78. С. 53).

19. В 1814-1817 гг. П.Х. Витгенштейн командовал 1-м пехотным корпусом, главная квартира которого находилась в Митаве (губернский город Курляндской губернии, в настоящее время г. Елгава в Латвии).

20. Рудзевич Марфа Евстафьевна, дочь статского советника Евстафия Ивановича Нотары, в 1804-1809 гг. таврического губернского предводителя дворянства – супруга А.Я. Рудзевича

21. А.Я. Рудзевич ответил на это письмо 10 октября 1819 г. В нем он отвечает на все основные темы, затронутые П.И. Пестелем: отзывается о поездке в Крым с П.Х. Витгенштейном, о «молодом Потоцком», обсуждает состояние полков, упоминает дело Избаша и свое письмо, отправленное Д.Л. Игнатьеву. Особенно подробно говорит он о своем положении в свете расследования злоупотреблений во 2-й армии.

А.Я. Рудзевич пишет, что оказался жертвой интриг Стааля и Жуковского, объясняя, что, сам не участвуя в злоупотреблениях, не сообщал о них, так как не желал быть доносчиком, а во время расследования не делал этого также по просьбе П.Х. Витгенштейна. В заключении А.Я. Рудзевич выражает сожаление, что из-за занятости по службе не смог лично подобрать саженцы для Каменки, но уже отдал об этом поручения, – а также о том, что отправляет П.Х. Витгенштейну осетра. (Киянская О.И. Павел Пестель: офицер, разведчик, заговорщик. М., 2002. С. 259-261).

22. На территории Молдавии и Валахии находился эндемичный очаг чумы, известный по крайней мере с 1770-х гг., дававший периодические вспышки чумы в этом регионе (Русев И. Чума в Одессе: новая гипотеза возникновения болезни // Вечерняя Одесса. 2012. 4 августа. №114 (9640).

23. Атаки - историческое русское название города Отачь в Молдавии на правом берегу реки Днестр возле границы с Украиной (в настоящее время – город в Окницком районе Молдавии).

24. Бессарабия – историческая область на востоке Молдавии, между Черным морем на юге, рекой Днестр на востоке и Прутом и низовьями Дуная на Западе. Собственно Молдавией здесь называется, таким образом, ее западная часть, расположенная за Прутом.

25. Меллер-Закомельский Петр Иванович (1755-1823) – барон, генерал от артиллерии, с мая 1819 г. по март 1823 г. – военный министр.

26. О деле Перетца см. ниже ответное письмо Рудзевича, прим. № 30.

27. Скорее всего, имеется в виду Комаров Николай Иванович (1796-1853) – капитан квартирмейстерской части при главной квартире 2-й армии, декабрист, член «Союза благоденствия».

28. Краснокутский (Краснокуцкий) Семен Григорьевич (1787-1840) – полковник, с 1816 г. командовал Олонецким пехотным полком, входившим в состав 2-й армии. Впоследствии обер-прокурор Сената. Декабрист, член «Союза Благоденствия» и Южного общества.

29. Возможно, имеется в виду Анненков Николай Петрович (1790-1865) – с 1816 г. полковник, в 1817-1818 гг. командир Мингрельского пехотного полка, в 1821-1825 гг. командир Могилевского пехотного полка (Подмазо А. Указ. соч).

30. А.Я. Рудзевич ответил на это письмо 30 ноября 1819 г. Он выразил сожаление, что не смог из-за болезни посетить Тульчин до отъезда в Петербург П.И. Пестеля и П.Х. Витгенштейна. Далее он подробно изложил суть дела поставщика Перетца, с которым в 1815 г. был заключен контракт на поставки для армии, так как он предложил наиболее выгодные цены. В дальнейшем он завысил цены, предъявив претензию казне на большие суммы. А.Я. Рудзевич писал, что лично он в данном случае вынужден отвечать на претензии, не имеющие к нему отношения, и выражал желание оставить службу, которая теперь для него «совершенно опостылела». (Киянская О.И. Павел Пестель: офицер, разведчик, заговорщик. М., 2002. С. 261-263).

31. В феврале 1819 г. генерал А.Я. Рудзевич был смещен с должности начальника Главного штаба 2-й армии в связи с расследованием злоупотреблений по интендантской части и назначен командиром 6-го пехотного корпуса.

32. 6 декабря 1819 г. П.И. Пестель был переведен из ротмистров Кавалергардского полка (гвардии) подполковником в Мариупольский гусарский полк (Восстание декабристов. Документы. М.; Л., 1926. Т. 4. С. 6-7).

33. В письме от 13 ноября 1819 г. дежурному генералу Главного штаба А.А. Закревскому начальник штаба 2-й армии П.Д. Киселев, характеризуя эту деятельность П.И. Пестеля, пишет: «по следствиям Сталя и Жуковского он работал хотя и с излишнею злостию, но всегда с умом» (Сб. ИРИО. СПб, 1891. Т. 78. С. 49).

34. Юшневский (Юшневской) Алексей Петрович (1786-1844) – с 1816 г. состоял в штате главнокомандующего 2-й армией по дипломатической части. С 12 декабря 1819 г. – генерал-интендант 2-й армии. Декабрист, член «Союза Благоденствия» и Южного общества.

35. Стааль (Сталь) Карл Густавович (1787-1853) – с ноября 1818 г. по декабрь 1819 г. генерал-интендант 2-й армии. Сменил в этой должности С.С. Жуковского. При расследовании дела Жуковского (после доноса Гильковича) Стааль в обход главнокомандующего П.Х. Витгенштейна написал частное письмо начальнику Главного штаба П.М. Волконскому, обвиняя в финансовых злоупотреблениях не Жуковского, а Рудзевича, на тот момент – начальника Главного штаба 2-й армии. Вероятно, К.Г. Стааль назначения «по кавалерии» не принял, так как с 31 декабря 1819 г. по 21 апреля 1827 г. находился в отставке. С 1830 г. и до своей смерти занимал должность московского коменданта (Киянская О.И. Южное общество декабристов. Люди и события: Очерки истории тайных обществ 1820-х годов. М., 2005. С. 41).

36. Витт Иван Осипович (1781-1840) - граф, генерал-лейтенант, сын от первого брака графини Потоцкой (см. прим. 17 к док. № 1). Командир Украинской и Бугской уланской дивизий. Впоследствии, с декабря 1821 г., начальник военных поселений в Херсонской и Екатеринославской губерниях.

37. Коновницын Петр Петрович (1764-1822) – генерал от инфантерии, с 1815 по май 1819 гг. военный министр.

38. Гурьев Дмитрий Александрович (1751-1825) – граф, действительный тайный советник, в 1810 – 1823 гг. министр финансов.

39. Ведемейер (Вейдемейер) Александр Иванович (Александр-Фердинанд) (1768-1831) – с 1803 г. полковник, в 1815-1819 гг. командир 31-го егерского полка. 19 декабря 1819 года ему был присвоен чин генерал-майора с назначением командиром 3-й бригады 17-й пехотной дивизии. (Подмазо А. Указ. соч.).

40. Вахтен Отто Иванович (? – 1874) – в 1816 – 1819 гг. полковник, командир Тобольского пехотного полка. С декабря 1819 г. начальник штаба 6-го пехотного корпуса. (Подмазо А. Указ. соч.).

41. По всей видимости, имеется в виду Розен Роман Федорович (1782-1848) – барон, полковник, в 1814-1819 гг. командир Тамбовского пехотного полка. 12 октября 1819 г. был произведён в генерал-майоры с назначением командиром 3-й бригады 27-й пехотной дивизии. (Подмазо А. Указ. соч.; Тульчинский штаб при двух генералах. С. 113).

42. Зима 1818-1819 гг. для многих губерний России была чрезвычайно морозной (Е. Борисенков, В. Пасецкий. Рокот забытых бурь (Первая половина XIX века) // Наука и жизнь. 1987. № 8). Для зимы 1819-1820 гг. климатические наблюдения таких экстремумов не отмечают.

43. А.Я. Рудзевич ответил на это письмо 15 января 1820 г. Поздравляя адресата с новым годом, он вновь упомянул о множестве неприятностей, которые ему доставил старый. В ответ на беглое упоминание Стааля в списке новых назначений он подробно изложил еще раз свое мнение о нем, и, сравнивая его карьеру со своей, счел такое положение несправедливым, в связи с чем снова упомянул о желаемой отставке. Также он приложил список книг и карт, которые, по возможности, просил П.И. Пестеля купить до отъезда из Петербурга. (Киянская О.И.Павел Пестель: офицер, разведчик, заговорщик. М., 2002. С. 263-265).

44. О рождении сына Льва А.Я. Рудзевич написал П.И. Пестелю в письме от 15 января 1820 г. (Киянская О.И. Павел Пестель: офицер, разведчик, заговорщик. С. 264).

45. Весной 1819 г. генерал-лейтенант И.О. Витт предлагал П.И. Пестелю место начальника штаба при нем. В семейной переписке Пестелей эта тема обсуждалась вплоть до ноября 1819 г., т.е. до приезда П.И. Пестеля с графом П.Х. Витгенштейном в Петербург. (Восстание декабристов. Документы. М., 2012. Т. 22. С. 195-196).

Идея о принятии этой должности давала возможность перестать быть адъютантом и продвинуться далее по службе. В Петербурге предложение графа Витта было им отвергнуто, но летом 1820 г. после инспекторской поездки с графом П.Х. Витгенштейном в г. Вознесенск, где находилась главная квартира дивизии, которой командовал И.О. Витт, мысль об этом снова возникла. Обсуждение этого предложения, как и предполагаемой женитьбы П.И. Пестеля на падчерице И.О. Витта И.А. Валевской, возобновляется в семейной переписке и длится до осени 1821 г. (Там же. С. 230-234)

46. Потоцкая Софья Станиславовна (1801-1875) – дочь упомянутых выше Станислава-Феликса Францевича Потоцкого и Софьи Константиновны Потоцкой (Глявоне); сестра Мечеслава Потоцкого. С 25 августа 1821 г. супруга П.Д. Киселева.

47. Об отъезде П.В. Аврамова П.И. Пестель писал П.Д. Киселеву 14 февраля 1820 г. (ИРЛИ. Ф. 143. Оп. 1. Д. 61. Л. 15), что позволяет датировать документ.

48. Поручение о покупке книг П.И. Пестель выполнял не только для А.Я. Рудзевича, но и для П.Д. Киселева. Закупка для штаба 2-й армии книг, «в которых говорится о Турецких войнах», а также соответствующих планов и карт, в очень похожих выражениях обсуждается, например, в письме П.Д. Киселеву от 31 января 1820 г. (РО ИРЛИ. Ф. 143. Оп. 1. Д. 61. Л. 13).

49. Первое представление П.И. Пестеля к повышению было сделано П.Х. Витгенштейном во время поездки в Петербург в конце 1819 – начале 1820 гг. Император Александр I в повышении отказал (Сб. ИРИО. СПб, 1891. Т. 78. С. 213). Второй раз представление было сделано уже П.Д. Киселевым в начале 1821 г. и также получило отказ (Там же. С. 59-60).

В результате неоднократных ходатайств П.Д. Киселева П.И. Пестель был произведен в полковники и назначен командиром Вятского пехотного полка только в ноябре 1821 г (Ф.И. Покровский, П.Г. Васенко. Письма Пестеля к П.Д. Киселеву // Памяти декабристов. Сб. материалов. Л., 1926. Вып. III. С. 155-160; Восстание декабристов. Документы. Т. 4. С. 7).

14

О.И. Киянская 

«Бессарабские командировки» П.И. Пестеля как источниковедческая и историографическая проблема

В первой половине 1821 г. подполковник Пестель, одна из ключевых фигур в штабе 2-й Южной армии, старший адъютант главнокомандующего, собирал сведения о вспыхнувшем в Молдавии восстании греков против турок. Мятежом этим руководил Александр Константинович Ипсиланти – генерал русской службы, герой войны с Наполеоном, потерявший в бою под Дрезденом руку.  В конце 1810-х гг. Ипсиланти вступил в основанное одесскими греками тайное общество «Фелике Этерия».

Собственно, восстание и было подготовлено этим тайным обществом. Восстание началось 21 февраля 1821 г., именно в этот день Ипсиланти тайно перешел пограничную реку Прут и прибыл в молдавский город Яссы. Прибыв в Яссы, Ипсиланти написал письмо к императору Александру I, который в тот момент находился на конгрессе Священного Союза в Лайбахе. В письме греческий мятежник просил императора выступить в защиту восставших греков. Он утверждал, что восстание в Молдавии – стихийное выступление греков-христиан против их притеснителей турок. Императору предлагалось стать защитником христианской веры и отдать приказ 2-й армии войти в Молдавию.   

Пестель был отправлен собирать сведения о восстании в Молдавии через 5 дней после его начала. 2-я армия была пограничной, стояла на границе с Молдавией, и ее начальство было кровно заинтересовано в достоверной информации. Предполагалось также, что собранные сведения будут отправлены и императору. Таким образом, от Пестеля во многом зависело, станет ли Александр помогать восставшим грекам, перейдет ли 2-я армия границу, вступит ли Россия в войну с Турцией.

Проблема заключается в том, чтобы на основе анализа документов, составленных Пестелем по итогам своих командировок, определить, какого рода информацию он предоставил своему начальству и императору. Необходимо установить, какие цели преследовал русский заговорщик, рассказывая своему начальству о действиях заговорщика греческого. Рассуждая о Пестеле – русском революционере, волею судеб оказавшемся рядом с революционером греческим, советские историки просто не могли не отмечать, что Пестель относился к Ипсиланти с сочувствием.

Сложнее всех пришлось Борису Евгеньевичу Сыроечковскому. Именно он – впервые в отечественной историографии – ввел большинство составленных Пестелем документов «о делах греков и турок» в научный оборот; именно ему принадлежит и первое в историографии осмысление «командировок» Пестеля как серьезной научной проблемы.  Статья «Балканская проблема в планах декабристов была опубликована в 1954 г., когда в науке еще сохранялись следы сталинизма. Раскрыть реальное содержание записок Пестеля было невозможно, приходилось цитировать из них лишь те отрывки, которые подходили под герценовско-ленинскую концепцию о «богатырях из чистой стали». 

Сыроечковский писал о том, что «Пестель сочувствует восстанию» и стремится побудить военные власти 2-й армии, а также самого императора, помочь восставшим грекам. И хотя эта  точка зрения документами не подтверждается, ученому удалось очень многое – после его статьи стало ясно, например, что Пестель проводил время не только за написанием «Русской Правды» и обсуждением всяческих проектов цареубийства, он еще и вел огромную штабную работу; и эта работа была связана с его конспиративной деятельностью. Кроме того, историк давал, пусть и не всегда точные, но все же сноски на документы, показывая возможный путь поиска  тем, кто на самом деле хотел докопаться до истины. Труднее понять других ученых, тех, которые сознательно искажали факты, ничего не добавляя в дело изучения служебной деятельности Пестеля.

«Зная, какое положение занимал Пестель в штабе 2-й армии и каким исключительным доверием пользовался он у высшего командования армии, можно полагать, что только благодаря  его влиянию и умелой тактике был разработан реальный план поддержки греческого восстания и организована помощь восставшим», – писал в 1963 г. исследователь И.Ф. Иовва.  По ходу изложения материала выясняется, правда, что под «помощью восставшим» понимается участие Пестеля в переговорах по поводу приема молдавских беженцев на российской территории.

Были и другие способы рассуждений о «бессарабских командировках» руководителя Южного общества. Так, например, М.В. Нечкина подробно рассказывая о том, как Пестель собирал сведения, ничего не говорит об итогах его работы. И.С. Достян осторожно предлагает читать донесения Пестеля «между строк»: «Его личное отношение к революционным событиям на Балканах читается между строк, заинтересованность в успехе повстанцев чувствуется в самом подборе материала и его изложении». 

Существует также и давняя традиция трактовать эти донесения как совершенно безоценочные, нейтральные по отношению к «предприятию» Ипсиланти. «В данном случае Пестель – офицер, добросовестно выполнявший поручение командования. Он сообщал то, что узнал. Обманывать командование он не считал возможным», – утверждал В.В. Пугачев. Составляя донесения, Пестель, по мнению многих историков, имел в виду лишь соображения своей карьеры.

Для того чтобы понять, какой смысл вкладывал Пестель в свои донесения на самом деле, следует обратиться к текстам этих донесений. Однако здесь возникает проблема источниковедческого характера – донесения эти в России до сих пор не увидели печати. Единственная их публикация была осуществлена в 1959 г. в Румынии с большим количеством ошибок. Оригиналы 2-х записок хранятся в архиве МИДа. Авторизованные копии, хранящимся в фондах РГВИА. Собственно, официальных донесений Пестеля о «делах греков и турок» было два. Самое важное из них – первое – стало  результатом его первой командировки и датировано 8 марта 1821 года. 

Подполковник собирал сведения в Кишиневе, опрашивая о деятельности Ипсиланти должностных лиц приграничных районов. Однако только «легальным» сбором сведений он не ограничился. О том, что ему пришлось нелегально переходить границу, существует  множество свидетельств: сведения об этом Сыроечковский обнаружил в переписке Киселева, а Нечкина – в письмах родителей подполковника8. Большое показание на эту тему дал на следствии по делу декабристов Ф.Н. Глинка. Об этом же повествует в своих мемуарах и Н.И. Греч.  По словам Глинки, Пестель в ходе этой командировки посетил Яссы. При этом вероятной кажется и встреча Пестеля с самим Ипсиланти.

Только от самого вождя греков или от его ближайшего окружения можно было узнать, например, о частном письме князя к оставшейся в России матери. Пестель не только знает о самом факте этого письма, но и передает его содержание в своем первом донесении. Впрочем, ничего странного в этой встрече (если она действительно имела место) не было: Ипсиланти и Пестель были давно знакомы. В 1810-х гг. они состояли в одной масонской ложе, Ипсиланти, как и Пестель, в прошлом служил в кавалергардах.  Никакие личные отношения и симпатии не нашли отражения в тексте официального донесения подполковника. На первый взгляд оно – только лишь талантливое изложение собранных сведений. Однако подобраны и сгруппированы описываемые факты совершенно определенным образом. И сочувствия грекам ни в строках, ни «между строк» этого текста прочесть невозможно.

В донесении подробно повествуется о жестоких расправах восставших греков с мирными турецкими обывателями. Пестель рассказывает, например, о том, как в городе Галац греки убивали турок, «которые все сбежались в дом начальника турецкой полиции. Греков было около 600 человек, а турок только 80. Битва продолжалась 4 часа и наконец все турки были истреблены. Греков же убито 12 человек, ранено 6. Дом, служивший туркам защитою, был во время перестрелки зажжен греками, от чего несколько соседних лавок и амбаров также соделались добычею пламени». Подобным же образом происходило избиение турок греками в Яссах, а потом и во всей Молдавии, и «число таковых погибших простирается до 200 человек».

Естественно, что подобные действия повстанческих отрядов вызвали панику среди обывателей, и прежде всего не поддерживавших Ипсиланти и боявшихся мести турок – молдаван. Обыватели «пришли к нашей границе для перехода в Бессарабию, желая сим способом отвратить от себя бедствия, нераздельные с каждым возмущением», – пишет Пестель. Проблема беженцев стала, таким образом, весьма острой для России.

Однако если бы первое донесение Пестеля состояло только из перечисления этих и подобных фактов, его в общем  можно было бы принять за объективный, хотя и тенденциозный отчет о «командировке». Но заканчивается донесение небольшой информационно-аналитической частью.  «Что же касается до возмущения греков ... то оные могут иметь самые важные последствия; ибо основаны на общем предначертании давно сделанном, зрело обдуманном и всю Грецию объемлющем... Со времени последнего возмущения греков в Морее, столь неудачно для них кончившегося, составили они тайное политическое общество... Сие общество  составило несколько отделений в Вене, Париже, Лондоне и других знаменитейших городах». 

«Политическое сие Общество чрезвычайно многочисленно. Шесть месяцев тому назад был Ипсилантий избран Верховною Управою в ее Полномочные и в Главные Начальники всех Греческих войск. О сем избрании было все Общество извещено, а посредством оного и вся Греция. При нем же, равно как и при прочих Начальниках, находятся Советники, от Верховной Управы назначенные, с коими они должны совещаться и коих мнение обязаны они принимать во уважение». «Возмущение, ныне в Греции случившееся, есть произведение сего Тайного Общества, которое нашло, что теперешнее время соединяет все обстоятельства, могущие содействовать успеху их предприятия».

Таким образом, восстание в Молдавии представлялось под пером Пестеля не стихийно вспыхнувшим бунтом угнетенных турками христиан, а плодом деятельности всеевропейского тайного политического общества. Естественно, что это донесение, которое император получил практически одновременно с письмом Ипсиланти, сделало призрачными все надежды греков на помощь русского царя. Император, боявшийся тайных обществ, написал Ипсиланти раздраженное письмо, в котором утверждал, что «подрывать устои Турецкой империи позорной и преступной акцией тайного общества» – «недостойно». «Россия, – писал император, – как она об этом заявляла и заявляет, имеет твердое намерение поддерживать постоянные отношения мира и дружбы» с Турцией.

Сам генерал-майор, который «дал увлечь себя революционным духом, распространившимся в Европе», терял русское подданство, увольнялся со службы и лишался всех боевых наград. Естественно, что русские войска не помогли греческим повстанцам. В связи с этим следует ответить на вопрос, зачем Пестелю понадобилось составлять подобное донесение, неминуемо обрекающее на разгром греческую революцию. Представляется, что, составляя подобное донесение, подполковник Пестель спасал дело своей собственной жизни – свою тайную организацию.

Не занимавшийся специальным анализом донесений подполковника, но хорошо представлявший себе ситуацию исследователь Д.Д. Благой высказывал мнение, что «если бы в условиях 1821 года победа Ипсиланти, с помощью России, осуществилась, то ни к чему хорошему она бы не привела, не только не способствуя перерастанию греческого освободительного движения в революционно-освободительное, а наоборот, с помощью той же России – ведущей державы Священного союза – уничтожая ростки ее».  С такой формулировкой согласиться нельзя. Пестелю, однозначному и жесткому стороннику «революции посредством войска», были равно чужды и «освободительное», и «революционно-освободительное» народные движения.

Однако можно согласиться с другим мнением ученого: объявление Александром I войны Турции подняло бы его авторитет «как царя-освободителя» и в России, и в Европе. Пестелю, готовившему убийство императора, этого, естественно, было не нужно.  Декабрист не мог не понимать также, что если война в помощь революционной Греции все же начнется, то она сделает весьма призрачными надежды на революцию в России.

Начав свою деятельность «по делам греков и турок» в чине подполковника Мариупольского гусарского полка, Пестель в марте 1820 году был переведен тем же чином в Смоленский драгунский полк, потеряв при этом должность адъютанта главнокомандующего. И в случае военных действий максимум, на что он мог рассчитывать – это на должность командира батальона в Смоленском полку. Следовательно, все, что ему с таким трудом удалось сделать для подготовки военного переворота в России, должно было неминуемо рухнуть.  Однако на случай собственного прихода к власти он оставлял за собой право на «маленькую победоносную войну» с турками, способную принести немалые политические дивиденды.

Декабрист Александр Поджио показывал на следствии, что Пестель предполагал после прихода к власти «объявить войну Порте и восстановить Восточную республику в пользу греков». Эта мера, по его мнению, была способна погасить недовольство десятилетней диктатурой Временного Верховного правления. Справедливость показания Поджио сам Пестель подтвердил. Хранившийся в его бумагах написанный им собственноручно проект «Царство Греческое», видимо, представлял собой проект послевоенного устройства европейской части Турции – под российским «покровительством». Составляя это свое первое донесение, Пестель, очевидно, сознательно поставил на карту свою репутацию вольнодумца. Симпатии русского общества, как известно, были всецело на стороне восставших греков. Текст его первого донесения быстро разошелся по всей стране. В армии его стали считать «аракчеевским шпионом», а в свете – беспринципным интриганом и честолюбцем. Отсюда – и негативные отзывы о Пестеле. 

Таким образом, из данного доклада можно сделать вывод о том, что свою служебную деятельность Пестель не рассматривал в отрыве от деятельности заговорщика. Более того, его военная служба была подчинена конспиративной деятельности. Однако этот аспект не был в должной мере изучен историками-декабристоведами советских лет, поскольку в данном случае им мешали догмы герценовско-ленинского подхода к декабристам. И сегодня задача состоит в том, чтобы продолжить комплексное изучение конспиративной и военной деятельности лидера Южного общества декабристов. Это, несомненно, даст возможность глубже понять деятельность, как самого Пестеля, так и всего тайного общества в целом.

15

Анастасия Владимировна Россохина, кафедра русской истории, Российский государственный педагогический университет им. А.И. Герцена   

Проект распределения земель П.И. Пестеля

Аграрный проект П.И. Пестеля, изложенный в конституционном проекте «Русская Правда», уже долгое время привлекает внимание историков. Как известно, при преобразовании крестьянской деревни декабрист предполагал поделить все земли в государстве на общественные и частные, причем под фонд общественных предполагалось отвести половину имеющихся земель. Проект Пестеля, как и любой другой проект преобразований, не реализованный в исторической действительности, интересен также и с точки зрения альтернативной возможности претворения его в жизнь [7, с. 43]. 

Реализация такого серьезного преобразования не могла быть произведена без передачи части помещичьих земель в общественный фонд. Именно этому и был посвящен документ, названный Пестелем «Дележ земель». Он прямо не входит в текст «Русской Правды» и представляет собой отдельный документ, но, в то же время, по своему смыслу является важной составной частью его программы преобразований, в связи с чем невозможно рассматривать его отдельно от положений «Русской Правды», посвященных аграрному вопросу. Данный документ является незаконченным. Исходя из того, каким образом он написан и как оформлен, можно говорить о том, что это был всего лишь черновой набросок, не являющийся окончательным. Такой вывод можно сделать, основываясь на следующих данных. 

П.И. Пестель был очень педантичен в оформлении своих бумаг. Обратив внимание, например, на оформление «Русской Правды», мы увидим, что он выделял каждую главу, а каждый параграф начинал со следующей строки. При этом нумерация глав и параграфов никогда не сбивалась и не повторялась, за исключением третьей главы, где после параграфа № 12 идет параграф № 8. Но это противоречие объясняется тем, что на старую редакцию документа накладывалась новая. Более такого в документах у П.И. Пестеля не повторялось. Кроме того, таблица, представленная в документе, приводится в середине текста и касается того, каким образом должна происходить конфискация земель, причем автором не дано никакой интерпретации ее значения. Все эти «незаконченности» свидетельствуют о том, что документ им не считался написанным начисто и даже не был переписан с какого-то наброска, скорее всего это был лишь его черновик. Вероятно, данная черновая запись имела огромное значение для самого Пестеля, так как, поясняя на съездах декабристов свою аграрную программу, без такого, пусть даже чернового, наброска было сложно обойтись. 

Если обратиться к показаниям декабристов в ходе следствия и оставленным ими воспоминаниям, обращает на себя внимание то обстоятельство, что ряд из участников тайных обществ упоминают о «дележе земель», но не как о каком-то абстрактном документе, который кто-либо видел или читал (чего нельзя сказать, например, о «Русской Правде» или «Конституции, Государственном завете»), а как о некой идее, которая провозглашалась Пестелем. Стоит учитывать, что зная текст «Русской Правды», в которой шла речь о разделении земель на общественные и частные, участники тайных обществ, говоря о дележе земель, могли свидетельствовать не столько о существовании документа «Дележ земель» и о своей осведомленности в отношении него, сколько о самой системе построения аграрных отношений, провозглашенной Пестелем. 

Из объяснений поручика Вятского пехотного полка М.П. Старосельского, принятого в тайное общество со вступлением в него А.И. Майбороды, следует, что он знал о проекте Пестеля и о возможной конфискации у помещиков земли. М.П. Старосельский спорил с П.И. Пестелем о том, насколько справедливой будет такая конфискация, так как в этом случае часть дворян, имеющих поместья, лишилась бы своего имущества только по той причине, что их имущество состоит в земельном наделе. Здесь можно говорить только о том, что П.И. Пестель пытался посвятить его в планы о конфискации части земли у помещиков, но самого документа «Дележ земель» ему не показывал. Это следует из самих объяснений М. П. Старосельского, согласно которым он «видел у полковника Пестеля отрывок, принадлежащий к законам “Русской Правды”», в котором была «статья о бедственном положении крестьян в России» и притом «слышал от Пестеля, что им  (крестьянам) нужно дать половину тех земель, которые они у помещиков занимают» [4, с. 62-63]. 

Утверждать, что М.П. Старосельский при этих показаниях пытался умолчать о виденном им документе «Дележ земель» нет оснований, так как, давая их, он упоминает в нем «Русскую Правду», документ, который мог навлечь на него гораздо больше подозрений. Скорее всего, он просто не видел «Дележ земель» как отдельный документ. Но учитывая такие подробные пояснения о разделении земель и конфискации части помещичьего землевладения, можно сделать вывод, что П.И. Пестель излагал М.П. Старосельскому эту идею и посвятил в свои планы относительно возможного перераспределения земли. Сведения, которые имеются относительно других участников Южного общества декабристов, также не дают повода говорить о том, что с данным документом кто-то имел более тесное знакомство. 

Из показаний А.В. Поджио, одного из членов Южного общества, много внимания уделявшего освобождению крестьян, можно сделать вывод, что ему была известна программа Пестеля об освобождении крестьян с земельным наделом. «Пестель мне читал отрывки “Русской Правды” в 1824 г. при начале его сочинения. Помню, читал мне статью о разделе земель и вольности мужиков», сообщает он следователям [6, с. 49]. Исходя из этих показаний, сложно говорить, читал ли Пестель ему и «Дележ земель», возможно, что эти данные о разделе земель ассоциировались у Поджио также с текстом «Русской Правды». Не исключено, что Пестель отдельно излагает Поджио свои мысли относительно возможной конфискации и условий ее проведения, изложенные в «Дележе земель». В то же время, если сопоставлять эти показания с «Записками» А.В. Поджио, то можно сделать вывод, что «Дележ земель», как отдельный документ, был ему не известен. 

Оценивая крестьянскую реформу 1861 г., он пишет в своих «Записках»: «И если мы первые поклонились 19 февраля перед верховным освободителем, то могли ли мы, декабристы, не видеть, как пророчески и государственно вступила тень Пестеля с Русской Правдой в руках! Освобождение с землей – так и быть, и хвала тому, кто понял и привел в исполнение эту спасительную мысль для России!» [12, с. 101]. Из этого высказывания следует, что ни о каком другом документе, который был бы посвящен распределению земель, помимо «Русской Правды», Поджио не знал. Исходя из его показаний и этих «Записок» можно говорить, что ему была известна идея Пестеля о распределении земель, но «Дележ земель» ему был не знаком. 

Из «Записок» Н.И. Лорера и С.Г. Волконского вообще не усматривается, что аграрная программа П.И. Пестеля сильно интересовала их авторов. Так, ни в одном из этих воспоминаний нет упоминаний не то чтобы о документе «Дележ земель», но и об аграрной программе Пестеля. Из их показаний также не следует, что они были знакомы с ней, хотя, конечно, представляется, что будучи настолько тесно связаны с Пестелем, они должны были знать о его планах относительно крестьянской деревни, просто, как отметил в своей работе К.А. Пажитнов, этой проблеме не уделялось должного внимания со стороны сподвижников Пестеля [11, с. 88]. 

В документах еще одного представителя Южного общества Н.А. Крюкова была найдена записка, замечания в которой тесным образом связаны с аграрной программой Пестеля. «Приказать измерить чиновникам количество земли каждой губернии и потом другим чиновникам измерить каждый уезд, а потом по исчислении можно узнать, верно ли показания помещиков о количестве их земли» [6, с. 351]. Это положение тесно переплетается с позицией Пестеля о возможности перераспределения земли и передачи части земель от помещиков в общественный фонд. Но с полной вероятностью на основании этого документа говорить о том, что Пестель знакомил Крюкова с документом «Дележ земель», нельзя, можно только с уверенностью утверждать, что последний был посвящен в планы Пестеля относительно перераспределения земли. В показаниях многих членов Северного общества есть упоминания о разделе земель, который предполагалось провести при реализации аграрной программы Пестеля. Об этом в своих показаниях свидетельствовали К.Ф. Рылеев, Е.И. Оболенский, М.И. Муравьев-Апостол [2, с. 179, 264; 5, с. 228-229]. Но этими декабристами упоминался только сам факт возможного разделения земель, который фигурировал также и в «Русской Правде», в связи с чем говорить о том, что они были поставлены в известность относительно написанного Пестелем в «Дележе земель», нельзя. 

Остановимся на свидетельствах, оставленных М.И. Муравьевым-Апостолом. Как следует из его показаний на следствии, «Русская Правда» была ему хорошо знакома, в том числе и ее положения относительно аграрного вопроса [5, с. 228-229]. В его письме брату С.И. Муравьеву-Апостолу от 3 ноября 1824 г., которое попало в руки следствия и которое сумело невольно облегчить участь Матвея Ивановича, есть фраза о предполагаемом дележе земель: «Раздел земель, даже как гипотеза, встречает сильную оппозицию» [9, с. 221]. Но она также безапелляционно не свидетельствует о том, что М.И. Муравьев-Апостол знал о «Дележе земель», скорее она говорит о том, что он достаточно подробно знал положения аграрной программы, разработанной Пестелем. 

Вероятно, с самим документом «Дележ земель», попавшим в руки следователей, декабристы знакомы не были. Но в то же время, поясняя своим соратникам аграрный проект, который не мог быть осуществлен без передачи части земли крестьянам, Пестель не мог не остановиться на условиях перераспределения земли, то есть на тех основных правилах, на которых он мыслил произвести «дележ земель». В связи с этим можно сделать вывод, что данная идея Пестелем разъяснялась участникам различных заседаний, совещаний и просто отдельных разговоров, на которых он пояснял свою программу, но самого документа он никому не показывал. Это еще одна причина, по которой мы можем утверждать, что «Дележ земель» представляет собой только лишь черновой набросок. Здесь можно говорить и о том, что Пестель планировал включить «Дележ земель» в сам текст «Русской Правды». Глава четвертая «Русской Правды», посвященная аграрным правоотношениям, до нас дошла только в первой редакции. Поэтому можно предположить, что «Дележ земель» стал своеобразным проектом второй редакции «Русской Правды», посвященной вопросу о перераспределении земли в государстве и возможности развития дальнейших правоотношений при реализации его земельного проекта. 

Обратимся к самому тексту «Дележа земель». При изучении данного документа явно просматривается двойная нумерация. Обращает на себя внимание также и тот факт, что в «Дележе земель» усматриваются два варианта разрешения вопроса об условиях  «дележа земель» и возмещения убытков помещику. Так, первый вариант конфискации части земель был привязан к количеству земли на душу (как он прописывает в п. 1 о том, «если на каждую душу имеется 10 десятин и более», то в этих условиях конфискация земли будет в определенном количестве). Второй вариант решения проблемы условно можно выделить с п. 1, числящегося в середине этого документа. Тут уже Пестель пишет о том, на каких условиях изымается земля у помещиков, имеющих 10 000 десятин и более, без привязки к тому обстоятельству, сколько в итоге десятин земли приходится на душу. На этом основании можно сделать два вывода: либо Пестель сам на тот момент не определил, на каких условиях лучше производить разделение земель, либо он предполагал обсудить данный вопрос с другими членами тайных обществ для принятия оптимального решения. В самом тексте документа первое, что обращает на себя внимание, это нумерация пунктов. 

Первоначально мы видим, что в начале документа указывается два первых пункта, причем они никаким образом отдельно не обозначены, чтобы можно было говорить, что один из них обозначает какой-то раздел или главу. Во-вторых, мы видим «повторную» нумерацию, то есть усматривается нумерация с 1 по 3 пункты, а затем она вновь повторяется, но с первого по четвертый. Для дальнейшего удобства поделим этот документ условно на две части – первая будет обозначать пункты с 1 по 3, то есть «первую» нумерацию, а вторая часть соответственно пункты с 1 по 4, входящие во «вторую» нумерацию. И, наконец, мы видим, что под пунктом 2 в первой части документа в виде таблицы идет подзаголовок под обозначением «а)». Сложно говорить, что при этом подразумевал автор – были ли у него намерения каким-то образом выделить эту таблицу, или он намерен был ввести также и какую-то еще дополнительную таблицу или иной пункт, обозначенный под заглавием «б)». Однако, если принять во внимание, что первоначально он предполагает решение проблемы, основываясь на количестве душ у помещика, а во втором варианте на количестве земли, то можно предположить, что под буквой «б)», возможно, Пестелем мыслился вариант описания передачи в общественный фонд земель тех помещиков, у которых имелось более 10 000 десятин, и порядок возмещения им за эту землю. 

Проанализируем первую часть документа. Здесь мы видим два пункта, обозначенных одной цифрой – 1). Первый абзац звучит следующим образом: «у кого есть 1000 душ и более». Можно предположить, что этим Пестель старался выделить первый вариант решения вопроса о переделе земель в государстве, основываясь в этом случае на количестве душ на десятину земли. Данный вывод можно сделать из того, что во второй части «Дележа земель» мы видим, что речь пойдет только о том количестве земли, которое имеет помещик, без расчета на душу населения. Первая же часть «Дележа земель» полностью рассматривает вопрос с точки зрения количества десятин на душу, в связи с чем обозначение данной позиции о количестве душ имеет важное значение. Об этом также свидетельствует и имеющаяся таблица, в которой данные строятся, исходя из количества десятин на душу. Еще один важный вопрос при анализе этой условной первой части – это таблица, приведенная Пестелем. Стоит отметить, что в литературе какого-то анализа данной таблицы не дается. Так, С.М. Файерштейн в своей статье просто процитировал ее, не дав никакого обоснования ее графам [8, с. 56-57]. 

В работе М. В. Нечкиной «Декабристы» ей была приведена позиция Ф.М. Морозовой по данному вопросу и ее обоснование  [10, с. 78]. Так, Ф.М. Морозова таким образом дает обоснования столбцам приведенной Пестелем таблицы: 

1. количество душ крестьян у помещика; 

2. число десятин земли на душу; 

3. количество всей земли у помещика (в десятинах);

4. половина земли, которая остается у помещика; 

5. половина помещичьей земли, которая должна отойти в общественный фонд; 

6. количество земли (в десятинах), которое должно отдаваться помещику взамен отчужденной; 

7. общее количество земли, которое должно оставаться у помещика после отчуждения. 

Можно привести еще одну интерпретацию данной таблицы, в которой ряд позиций имеют сходное значение, как и в приведенной выше, также выделяя наименование граф по столбцам: 

1. количество душ крестьян у помещика. Здесь сразу Пестелем указывается позиция 1 000 душ, которая неизменна. Исходя из того, что Пестелем прописывался вариант изъятия земли только в том случае, если у помещика имелось более 1 000 душ, меньшее количество им просто не рассматривалось; 

2. количество десятин земли на душу; 

3. количество десятин земли, принадлежащих помещику; 

4. количество земли, которое отбирается в общественный фонд у помещика; 

5. количество земли, которое остается у помещика в собственности;

6. количество земли, которое получается у помещика после передачи части земель в общественный фонд и получения им возмещения; 

7. количество земли, которое помещик должен получить взамен переданной в общественный фонд. 

Стоит признать, что, так как у нас нет каких-либо четких дополнительных источников относительно данного документа, утверждать, что та или иная интерпретация более правильная, сложно. Но о чем можно говорить с уверенностью, так это о том, что данная таблица отражала практические расчеты автора относительно помещичьей земли в том случае, если бы было необходимо претворять в жизнь идею о разделе земель. То есть, составляя данную таблицу, П.И. Пестель стремился определить, каким образом земля будет отчуждаться и в каком объеме ее стоимость должна быть возмещена. Суть этой таблицы видится в том, что она дает возможность наглядно представить и определить, какое количество земли будет отчуждаться у помещика, какое количество земли останется у него в собственности, и какое количество земли должно быть ему возмещено. 

«Второй» вариант, как уже было сказано ранее, рассматривал вопрос с точки зрения количества земли, принадлежащей помещику, без привязки к количеству крестьян, живущих на ней. В этом случае Пестель предусматривал, что в случае владения более 10 000 десятинами помещик передает в общественный фонд половину земли безвозмездно. Если у него менее 10 000 десятин, то здесь возможны два варианта: если количество десятин более 5 000, то помещику возмещается такая часть земли, чтобы ее количество было не менее 5 000 десятин; если же у помещика менее 5 000 десятин, то ему «за отбираемую для Волости землю» возмещается точно такое же количество. 

В данной «второй» части документа имеется п. 4, согласно которому «число Десятин Возмездной земли может быть выдано из казны Помещику деньгами или Натурою» [1, с. 216]. Несмотря на то, что текстуально данный пункт относится к условной «второй» части документа, предполагается, что он носит общий характер. Он свидетельствует о том, что возмещение помещику полагается за счет казны, и оно может быть как в денежном эквиваленте, так и землей. Такой вывод позволяет сделать текст самой «Русской Правды», посвященной разделу земель и передачи ее в пользование крестьянам, где нет никакой ссылки на то, что за получаемую землю крестьяне должны уплатить какое-то возмещение помещику.

«Дележ земель» представляет собой документ, составленный П.И. Пестелем для возможной реализации его плана о конфискации части помещичьих земель и передачи ее в общественный фонд. Претворение в жизнь его программы преобразований крестьянской деревни не мыслилось без передачи части помещичьих земель в общественный фонд, именно поэтому декабристу необходимо было представить свои планы и воззрения относительно такого широкомасштабного мероприятия. Но стоит признать, что имеющиеся у нас источники не дают возможности утверждать, что «Дележ земель» был знаком другим декабристам и серьезно обсуждаем ими. Поэтому можно утверждать, что данный документ выражает отношение самого автора относительно возможности конфискации части помещичьих земель: в каких случаях и в каких размерах они будут переходить в общественные, и на каких условиях эти потери земли помещикам будут возмещаться. 

Анализ положений данного документа, который не представляет собой законченный вариант, дает возможность более полно понять программу лидера Южного общества декабристов, его взгляды на претворение в жизнь аграрного проекта. 

Список литературы 

1. Восстание декабристов: документы по истории восстания декабристов. «Русская Правда» П.И. Пестеля и сочинения, ей предшествующие / под ред. М.В. Нечкиной. М.: Государственное издательство политической литературы, 1958. Т. 7. 692 с. 

2. Восстание декабристов: материалы по истории восстания декабристов. Дела Верховного Уголовного суда и следственной комиссии, касающиеся государственных преступников / под общ. ред. М.Н. Покровского. М.: Государственное издательство, 1925. Т. 1. 540 с. 

3. Восстание декабристов: материалы по истории восстания декабристов. Дела Верховного Уголовного суда и следственной комиссии, касающиеся государственных преступников / под общ. ред. М.Н. Покровского. М.: Государственное издательство, 1926. Т. 2. 424 с. 

4. Восстание декабристов: материалы по истории восстания декабристов. Дела Верховного Уголовного суда и следственной комиссии, касающиеся государственных преступников / под общ. ред. М.Н. Покровского. М.: Государственное издательство, 1927. Т. 4. 488 с.

5. Восстание декабристов: материалы по истории восстания декабристов. Дела Верховного Уголовного суда и следственной комиссии / под ред. М.В. Нечкиной. Л.: Госполитиздат, 1950. Т. 9. 307 с. 

6. Восстание декабристов: материалы по истории восстания декабристов. Дела Верховного Уголовного суда и следственной комиссии / под ред. М.В. Нечкиной. М.: Госполитиздат, 1954. Т. 11. 436 с.

7. Гусева Н.С. Идея альтернативности исторического развития в отечественной исторической науке: историографический и методологический аспекты // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. Тамбов: Грамота, 2012. № 5. Ч. 1. С. 43-46. 

8. Дружинин Н.М. Очерки из истории движения декабристов: сборник статей. М.: Государственное издательство политической литературы, 1954. 580 с. 9. Мемуары декабристов. Южное общество / под ред. И.В. Пороха и В.А. Федорова. М.: Издательство Московского университета, 1982. 352 с.

10. Нечкина М.В. Декабристы: в 2-х т. М.: Издательство Академии наук СССР, 1955. Т. 2. 507 с. 

11. Пажитнов К.А. Экономические воззрения декабристов. М.: Государственное издательство политической литературы, 1945. 103 с. 

12. Поджио А.В. Записки, письма / издание подготовлено Н.П. Матхановой. Иркутск: Восточно-Сибирское книжное издательство, 1989. 592 с.

16

Н.С. Николаев

Изучение коллекции масонских знаков П.И. Пестеля в Музее революции СССР

В середине 1920-х годов директор Музея революции СССР С.И. Мицкевич отмечал: «Работа музея подчинена главной задаче – политическому просвещению широких масс рабочих, крестьян и учащихся». Однако в процессе создания экспозиций стала очевидна необходимость серьезной научно-исследовательской и научно-методической работы – как в области изучения революционного прошлого, так и в области музееведения. На должность ученого секретаря музея в 1926 г. С.И. Мицкевич пригласил участника революционного движения и профессионального историка Н.М. Дружинина, которому за один год удалось разработать стройную систему учета и описания историко-революционных памятников, представив доклад об этой системе на совещании музейных работников. Составление научной карточки для каждого музейного предмета требовало серьезного предварительного исследования. Примером подобной работы, которая и сегодня представляется образцовой, являются составленные Н.М. Дружининым карточки на коллекцию масонских знаков декабриста П.И. Пестеля.

Эта коллекция была передана Музею революции СССР 25 ноября 1925 г. по распоряжению Коллегии Центрархива РСФСР для экспозиции, посвященной столетнему юбилею восстания декабристов. До этого не было ни описания коллекции, ни исследований связи ее составных частей с движением декабристов. По словам Н.М. Дружинина, необходимо было «вскрыть его овеществленное содержание». При изучении масонских знаков П.И. Пестеля ученый стремился понять их в контексте той эпохи – как символы скрытых общественных отношений, как свидетельство участия П.И. Пестеля в масонских организациях. Внимательное изучение архивных документов (записей Н.М. Дружинина, конспектов его доклада, прочитанного в Музее революции 24 мая 1928 г.) позволяет реконструировать ход этой исследовательской работы. На полях его конспекта есть такая запись: «Постановка задачи – оживление вещи, как символа скрытых общественных отношений... недостаток знаний о масонстве».

Для решения этой задачи Н.М. Дружинин в течение 1927-1928 гг. изучал не только обширную научную литературу о декабристах, но и материалы Центрархива, Архива Октябрьской революции (далее – АОР), Рукописного отделения Ленинской библиотеки, Военно-исторического архива, Архива Исторического музея. При этом исследователь опирался на знания, полученные им в Московском университете, подчеркивая значение работ Т.О. Соколовской и И.М. Хераскова.

Но прежде всего Н.М. Дружинин проследил историю хранения коллекции масонских знаков Пестеля, чтобы подтвердить ее подлинность. Выяснилось, что эти знаки, как и служебные бумаги, были найдены и изъяты в квартире П.И. Пестеля в с. Линцы Киевской губернии; обыск был произведен 13 декабря 1825 г. генераладъютантом А.И. Чернышевым и начальником штаба 2-й армии П.Д. Киселевым. Масонские знаки, патенты и подозрительные бумаги были запечатаны и представлены командующему 2-й армией П.Х. Витгенштейну при рапорте от 20 декабря 1825 г., а затем отправлены в Петербург (в распоряжение Тайного следственного комитета) и приобщены к делу П.И. Пестеля.

Позднее все эти материалы вместе с делами других декабристов перешли на хранение в Государственный архив. Летом 1917 г. они были перевезены в Москву и размещены в здании Архива Министерства иностранных дел, а позднее влились в состав специального фонда АОР, откуда и попали в Музей революции СССР в ноябре 1925 г. Таким образом, подлинность коллекции масонских знаков Пестеля была установлена, и внимание Н.М. Дружинина сосредоточилось на таких вопросах: какое место эти знаки занимали в системе масонского ритуала, существовала ли их связь с революционной деятельностью декабристов? Исследователь считал, что ответы нужно искать, прежде всего, в материалах следственного дела П.И. Пестеля, к которому были приобщены эти «вещественные улики».

Н.М. Дружинин установил, что нельзя принимать на веру показания на допросах П.И. Пестеля, который уверял, что совсем оставил масонство к началу 1817 г. Эти показания давались в условиях неожиданного ареста, когда допрашиваемый еще не вполне сориентировался в сложившейся обстановке. Принадлежность П.И. Пестеля к масонским ложам и после 1817 г. подтверждается списками их членов в Военно-историческом архиве, а также патентом, хранившимся в АОР. Эти материалы были внимательно исследованы Н.М. Дружининым. Возраст и служебное положение обладателя патента совпадали с возрастом и должностью П.И. Пестеля, но сомнение вызывало второе имя – Михаил, поставленное в тексте рядом с именем Павел; из-за этого Государственный архив приписал документы дела двум разным лицам.

Дружинин установил, что П.И. Пестель носил двойное имя: Павел-Михаил. Дело в том, что еще в самом начале XVIII в. в Россию приехал его предок – Вольфганг Пестель, который, оставшись лютеранином, на новой родине принял второе, православное, имя – Владимир. Совмещение лютеранских и православных имен было обычным для его российских потомков, тем более что на полях масонского патента (составленного на французском языке) почерком самого декабриста написано: «Paul Michel de Pestel».

Таким образом, исследователь документально установил тот момент, когда молодой П.И. Пестель получил звание «мастера» иоанновской ложи (это высшая, третья, степень посвящения, которой предшествовали звания «ученика» и «товарища»). Обычно от вступления в ложу до высшей ступени посвящения проходило не меньше нескольких месяцев, но в виде исключения этот срок сокращали. Можно с полной уверенностью утверждать, что П.И. Пестель перестал быть «профаном» в конце 1811 г. или самом начале 1812 г.

Т.О. Соколовская доказывала, что масоном был и фельдмаршал М.И. Кутузов, что способствовало его назначению главнокомандующим. Вероятно, в это время масон Пестель еще не задумывался о революционной деятельности. В декабре 1811 г. он с отличием закончил привилегированный Пажеский корпус и был зачислен в гвардию. Похвастаться знатным происхождением П.И. Пестель не мог, а ложи были аристократическими, элитарными и обеспечивали своих адептов полезными связями. Они были подобием некоего дворянского клуба, члены которого соединяли передовые идеи с веселым времяпрепровождением.

Что могло заставить стать революционером молодого блестящего офицера – героя Отечественной войны 1812 г., кавалера пяти боевых орденов, награжденного золотой шпагой «За храбрость» (после битвы при Бородине)? Безусловно, в пробуждении его политической мысли некоторую роль (но не главную для П.И. Пестеля) сыграли итоги Великой французской революции, заграничные впечатления русских солдат и офицеров.

Неизвестно, помогли ли П.И. Пестелю его масонские связи во время походной жизни – в России и за границей. Начало его конспиративной деятельности традиционно относят к 1816 г., когда он вступил в первую тайную организацию декабристов – Союз спасения, где вскоре стал одним из лидеров. Возвращение армии из заграничного похода изменило характер масонских организаций, в которые стали вливаться новые кадры военных.

Модной была ложа Соединенных друзей, но ее пестрый состав и поверхностность (пирушки аристократов) уже вызывали чувство неудовлетворенности у прогрессивно настроенной молодежи. И в конце 1815 г. небольшой кружок гвардейских офицеров выделился из ложи Соединенных друзей и основал самостоятельную масонскую мастерскую – «ложу Трех добродетелей». Она начала быстро пополняться новыми «братьями», которые подбирались с учетом их политических настроений.

Осенью 1816 г. в «ученики» ложи был посвящен князь Ф.Ф. Гагарин (будущий член тайного военного общества декабристов), затем – князь А.К. Ипсиланти (будущий руководитель греческого восстания), братья Муравьевы-Апостолы, а также Н.М. Муравьев. Всем им предстояло принять самое деятельное участие в декабрьских событиях 1925 г. П.И. Пестель был принят в члены ложи Трех добродетелей в феврале 1817 г., и, вероятно, тогда же ему был вручен масонский знак, сохранившийся в коллекции. Он сделан из бронзы в виде трех скрещенных символов – меча, креста и якоря, увенчанных пылающим сердцем.

На верхней перекладине якоря видны две выгравированные надписи: на лицевой стороне – «des 3 vertus. O. de St Prg» («Ложа 3 добродетелей. Восток С.-Петербурга»), на обороте – «11 Ja 1816» («11 января 1816» – дата учреждения ложи). Другой сохранившийся знак из коллекции П.И. Пестеля – белый ключ из слоновой кости, который вручался «мастерам» иоанновского масонства и давал право «открывать двери» (т. е. посещать все его ложи).

Длительное пребывание русских офицеров на территории Германии и Франции привело к тому, что укоренившиеся там либеральные идеи захватывали и русских членов масонских лож. Н.М. Дружинин подробно изучил список членов ложи Трех добродетелей, хранившийся в рукописном отделении Государственной библиотеки им. В.И. Ленина. Он обнаружил, например, что генерал-лейтенант Н.М. Бороздин (сторонник умеренных взглядов) получил замаскированную отставку: он был зачислен «почетным великим мастером» и утратил влияние на деятельность ложи, а на его место был избран член революционного кружка князь П.П. Лопухин.

Постепенно перевес в руководстве ложи перешел к негласным представителям Союза спасения, и фактически она превратилась в филиал этого тайного общества. Кстати, впоследствии бывший мастер ложи Н.М. Бороздин стал членом Верховного уголовного суда над декабристами. В течение 1816 г. радикально настроенные офицеры выдвигали различные проекты тайного общества, причем А.Н. Муравьев настойчиво предлагал облечь его в защитную оболочку масонской ложи. При отсутствии независимых политических структур декабристы по примеру Западной Европы стали на путь использования масонских организационных форм в своих целях.

Устав Союза спасения, одним из разработчиков которого был П.И. Пестель, сознательно воспроизводил ступени масонской иерархии, ее церемоний и клятв, культ строжайшей тайны. Дружинин отмечал: «Везде и всюду масонство ценилось как форма общественного сцепления, не только охраняющая тайну организации и боевой подготовки, но и способствующая подбору людей определенного идеологического устремления».

Давая свои показания на допросах, П.И. Пестель не расшифровал символику тех эмблем, которые были изъяты при обыске в его доме. Одна из его рукописных тетрадей на французском языке имеет название «Quatrième Grade» («Четвертая степень»), другая – «La Maîtrise Еcossaise» («Степень шотландского мастера»). Исследуя содержание обеих рукописей, Дружинин сделал вывод, что в них говорится о ритуалах шотландских лож шведской системы, в частности ложи Сфинкса (ученый был знаком с их описаниями, имеющимися в архивах Ленинской библиотеки). Как известно, шотландское масонство, признавшее своим покровителем апостола Андрея, возникло в XVII в. и с самого начала приобрело политический характер. Масонской идее созерцания и нравственного совершенствования надломленная европейская аристократия противопоставила задачу непреклонной борьбы с новыми порядками буржуазного общества.

По мнению В.С. Брачева, многостепенная и сложная система шотландского масонства была заимствована русской знатью в период ее высшего политического влияния18. В шотландском братстве состояли представители самых знатных родов екатерининской России: Апраксины, Гагарины, Долгорукие, Шуваловы, Голицыны, Волконские и многие другие. Н.М. Дружинин установил, что П.И. Пестель, возлагая на себя одежду масона четвертой и пятой степени, сознательно приобщался к высшим градусам шотландского масонства. При этом ему были одинаково чужды и карьерные соображения, и аристократические симпатии, и религиозная экзальтация. В то время столичные ложи были охвачены взаимной борьбой, и перед каждым их членом возникал вопрос о том, с какой из масонских систем ему оставаться.

Либерально настроенные члены ложи Соединенных друзей предпочли ограничиться несколькими иоанновскими степенями, но П.И. Пестель, не дожидаясь окончательного решения своей ложи, сделал противоположный выбор. Действительные мотивы этого шага станут вполне понятными, если вспомнить организационные маневры декабристов в ложе Трех добродетелей. Мастер высших степеней шотландского масонства приобретал право единолично открывать не только легальные, но и тайные ложи (недоступные для правительственного контроля).

Забегая вперед, отметим, что это право стало весьма существенным после 1 августа 1822 г., когда император Александр I издал указ-рескрипт, запрещавший масонские ложи и другие тайные общества в России. Уезжая из Петербурга, Пестель получил от Шотландской директории документ под названием «Законы, прерогативы и привилегии шотландских мастеров», который также был изъят во время обыска в Линцах вместе с патентами и масонскими знаками.

Из протоколов андреевской ложи Сфинкса, Н.М. Дружинин установил еще одно обстоятельство: шотландские мастера, занимавшие руководящие должности, имели право личной властью приобщать к своей ложе иоанновских мастеров; это позволяло членам тайного общества передоверять свои права собственным избранникам. Наконец, вступление в состав шотландских лож давало точку опоры для завоевания руководящего аппарата, чьим постановлениям должны были беспрекословно подчиняться все зависимые ложи, в том числе иоанновские. А.И. Серков в своей книге подчеркивает, что масоны-либералы использовали свои руководящие должности для деятельности не только внутри лож, но и на государственной службе. В частности, именно они до некоторой степени подготовили почву для реформ середины XIX в.

По протекции министра внутренних дел графа С.С. Ланского в конце 1820-х годов нижегородским военным губернатором был назначен бывший декабрист и масон А.Н. Муравьев, разрабатывавший собственный проект отмены крепостного права. Одним из центров деятельности тайных масонских организаций со временем стало Московское общество сельского хозяйства, которое считалось оплотом либерального дворянства.

Ключевые посты здесь занимали «вольные каменщики»: например, князь С.И. Гагарин являлся председателем общества. Н.М. Дружинин отмечал: «И здесь и там перед нами вырисовывается одна и та же руководящая прослойка – передовая группа землевладельцев, которые обладали достаточными капиталами для агрономических преобразований и были хозяйственно заинтересованы в ликвидации феодально-крепостнического режима». Уточним: ликвидации мирным путем. Но все это в будущем, а пока... Декабристы постепенно проводили своих единомышленников в шотландские ложи, которые становились оплотом политического заговора и своего рода «государством в государстве».

Учитывая всю совокупность собранных фактов, Н.М. Дружинин сделал вывод, что истинным мотивом масонских «увлечений» П.И. Пестеля был трезвый расчет: его политическим целям вполне соответствовала замкнутая и строго иерархическая шотландская система, причем до определенного момента масонство действовало почти открыто. Конспиративная форма тайных обществ была необходима уже не для салонной пропаганды, а для активных действий. Давая свое «Историческое обозрение», Н.М. Муравьев не скрывал от следователей, что устав Союза спасения проповедовал насилие. П.И. Пестель координировал деятельность этого Союза, разрабатывая свою программу республиканского равенства и тактику революционного террора. Иными словами, при формировании тайных обществ революционеры пытались подчинить масонство, заняв ключевые посты в его ложах.

В отличие от Испании и Португалии, где это удалось сделать, в России возникали постоянные разногласия между самими декабристами и сопротивление их планам со стороны лидеров умеренного направления в масонстве. Тайное общество не удалось полностью скрыть ни от правительства, ни от рядового масонства, часто не разделявшего революционных идей. Независимо от А.Н. Муравьева и П.И. Пестеля (но одновременно с ними) два радикально настроенных офицера – М.Ф. Орлов и М.А. Дмитриев-Мамонов – разрабатывали проект революционной организации внутри масонства.

В задуманном ими «Ордене русских рыцарей» тоже использовалась иерархия степеней, символические ритуалы, культ боевого тамплиерства. Как показали исследования А.И. Серкова и В.С. Брачева, эта программа имела более аристократический характер, чем у Пестеля: она требовала федеративной республики, но закладывала основы влияния крупных земельных собственников. Узнав о возникновении Союза спасения и признав преимущества его устава, учредители Ордена распустили свою организацию. Все европейское масонство воспринималось как форма, способствовавшая не только сохранению тайны организации, но и подбору людей определенного идеологического настроя.

Немецкое иллюминатство пыталось сыграть аналогичную общественную роль в Германии, в Италии масонские ложи были тесно связаны с карбонариями, в Польше оболочкой масонской ложи был замаскирован национально-освободительный союз. Русскими революционерами масонские формы были быстро отброшены, и развитие тайного общества пошло по другому организационному пути. Впоследствии сами декабристы пробовали найти причины неудачи своего плана.

С.П. Трубецкой акцентировал внимание на излишней таинственности масонства, «которая была в противности с характером большей части членов». Н.М. Муравьев указывал на громоздкость его обрядов и присяг, невозможность полной конспирации, разногласия в масонской среде. С точки зрения П.И. Пестеля, все это искупалось непроницаемостью масонской завесы для революционного центра, возможностью осторожного подбора членов тайного общества. К тому же масонский ритуал в Союзе спасения был значительно упрощен.

Гораздо важнее другая причина неудачи – невозможность для революционно-настроенных масонов совершенно изолировать себя от масонов, настроенных консервативно. В обстановке организационно-тактических и идеологических разногласий участие декабристов в масонских ложах утратило всякое политическое значение. Вот почему П.И. Пестель был вынужден отказаться от первоначальных планов, осознав безнадежность новых усилий. Он перестал поддерживать связь с петербургскими масонами и автоматически выбыл сначала из шотландской ложи Сфинкса (к концу 1818 г.), а затем – из иоанновской ложи Трех добродетелей (к концу 1819 г.).

Н.М. Дружинину удалось подтвердить подлинность масонских знаков П.И. Пестеля и установить их назначение, символический смысл. В результате эти знаки приобрели значение реликвий, связанных с историей декабризма, стали вещественным памятником использования масонских лож в революционных целях. Становление научно-исследовательской деятельности Музея революции СССР проходило в тесной связи со становлением молодой советской исторической науки.

Исследование музейной коллекции, проведенное Н.М. Дружининым, стало образцом научного описания музейных предметов и своеобразным пособием по их изучению. К сожалению, после первого Всероссийского музейного съезда, состоявшегося в 1930 г., Музей революции СССР должен был сузить тематику своих экспозиций и сосредоточиться на истории большевистской партии и задачах социалистического строительства. Все экспозиционные, библиотечные и архивные материалы по ранним этапам освободительного движения в стране были переданы в Государственный исторический музей. Масонские знаки П.И. Пестеля украшают сегодня новую экспозицию этого музея.

17

Кто придумал заговор?

Лидеры декабристов – несостоявшийся «диктатор восстания» в Санкт-Петербурге князь Сергей Трубецкой и руководитель Южного общества Павел Пестель – после ареста активно сотрудничали со следствием. Закрепившаяся в науке история декабризма во многом составлена с их слов…

К моменту восстания в Петербурге будущий император Николай I уже понимал, что гвардейский мятеж в столице вспыхнул не случайно, а был связан с деятельностью неких загадочных тайных обществ. Достаточно подробные сведения о подготовке восстания он получил 12 декабря от начальника Главного штаба И.И. Дибича. Тогда же, 12 декабря, к Николаю явился гвардейский поручик Яков Ростовцев с собственноручным письмом, в котором, в частности, содержались следующие слова: «Противу Вас должно таиться возмущение, которое вспыхнет при новой присяге, и, может быть, это зарево осветит конечную гибель России!» Письмо это сильно напугало претендента на престол.

В ночь с 14 на 15 декабря 1825 года в Зимнем дворце начались первые допросы арестованных заговорщиков. Правда, в первые дни после восстания следователям многого добиться не удалось. Арестованные настаивали на том, что действовали, оставаясь верными присяге, данной императору Константину, и ни в каком заговоре не состояли.

Показания «диктатора»

Впервые более или менее связную картину развития заговора следствие получило лишь 23 декабря. Картина эта принадлежала перу полковника Сергея Трубецкого, неудавшегося «диктатора восстания», решившего не выходить (или просто не решившегося выйти) 14 декабря на Сенатскую площадь.

Версия, которую князь Трубецкой предложил следствию в первых развернутых показаниях, датированных 23 декабря, состояла в следующем: тайное общество было создано с нравственной и очень благородной целью. По словам полковника, «цель была – подвизаться на пользу общую всеми силами и для того принимаемыя правительством меры или даже и частными людьми полезные предприятия поддерживать похвально», то есть речь шла о «способствовании правительству к приведению в исполнение всех мер, принимаемых для блага государства». Кроме того, Трубецкой заверил, что люди, входившие в тайное общество, были по большей части хорошими и добродетельными. При этом он сообщил и некоторые подробности о «благородном обществе»: образовалось оно в 1816 году, а затем, в 1818-м, было реформировано. Назвал князь и многие фамилии участников этих организаций.

Однако, по его утверждению, «во всяком подобном обществе, хотя бы оно первоначально было составлено из самых честнейших людей, непременно найдутся люди <...> порочные и худой нравственности», которые испортят прекрасные замыслы. Разумеется, и в данном случае такие люди нашлись, вернее, нашелся один такой человек – руководитель Южного общества Павел Пестель.

Собственно, цель общества в столице, как и личная цель Трубецкого, согласно его показаниям, состояла в противодействии Пестелю. Не будь его, все заговорщики давно бы мирно разошлись, никакого 14 декабря бы не случилось. Пестель оказывался, таким образом, главным виновником событий на Сенатской площади.

Трубецкой резюмировал: «Я имел все право ужаснуться сего человека, и если скажут, что я должен был тотчас о таком человеке дать знать правительству, то я отвечаю, что мог ли я вздумать, что кто б либо сему поверил; изобличить его я не мог, он говорил со мною глаз на глаз. Мне казалось достаточною та уверенность, что он без содействия здешнего общества ничего предпринять не может, а здесь я уверен был, что всегда могу все остановить, – уверенность, которая меня теперь погубила».

По словам Трубецкого, с разгромом заговорщиков на Сенатской площади опасность для государственной власти в России не исчезла. Князь рассказал, что перед его отъездом из Киева в ноябре 1825 года Пестель просил передать, «что он уверен во мне, что я не откажусь действовать, что он очень рад, что я еду в Петербург, что я, конечно, приготовлю к действию, которое, может быть, он начнет в будущем году, что его вызывают к сему из Москвы и Петербурга».

У властей, судя по настойчивым заявлениям Трубецкого, был только один шанс избежать продолжения кровавого кошмара: не арестовывать единственного (помимо него самого, разумеется) человека, который мог противостоять Пестелю. Этим человеком был руководитель Васильковской управы Южного общества подполковник Сергей Муравьев-Апостол.

Князь неоднократно подчеркивал: Сергей Муравьев не представляет никакой опасности для правительства. И при этом «Пестеля ненавидит» и всячески препятствует его злодейским замыслам. Трубецкой объявил следователям, что Муравьев поклялся, «если что-нибудь Пестель затеет делать для себя, то всеми средствами ему препятствовать».

Однако ни Павел Пестель, ни Сергей Муравьев-Апостол в показаниях не распространялись на тему взаимной ненависти и смертельной вражды. Видимо, дело было в другом. 13 декабря «диктатор» отправил Муравьеву письмо с просьбой о военной поддержке. Трубецкой не знал, дошло ли его письмо по назначению. А оно вполне могло дойти, побудив Муравьева-Апостола предпринять какие-то шаги по организации восстания и спасению уже попавших в тюрьму столичных заговорщиков. Поэтому князь хотел дать подполковнику шанс хотя бы попытаться воплотить их общие идеи в жизнь, убедив следствие, что тот никакой опасности для государственной власти не представляет.

Однако выстроенная Трубецким концепция не была принята следствием. А в ночь с 28 на 29 декабря 1825 года под Киевом восстал Черниговский пехотный полк. Возглавил мятеж «мирный» Муравьев-Апостол, командовавший в том полку батальоном. Обезвредить подполковника власти сумели только прямым попаданием картечи в голову.

«Пестель был злодей во всей силе слова»

3 января в столицу привезли руководителя Южного общества полковника Павла Пестеля (он был арестован в Тульчине по доносу еще за день до восстания на Сенатской площади). В тот же день состоялась его беседа с Николаем I – один на один, без свидетелей. В позднейших мемуарах император напишет: «Пестель был злодей во всей силе слова, без малейшей тени раскаяния, с зверским выражением и самой дерзкой смелости в запирательстве; я полагаю, что редко найдется подобный изверг».

Как и Трубецкому, Пестелю было что скрывать. Недавние архивные разыскания показали, что, готовя государственный переворот, полковник бестрепетно использовал безграничное доверие к нему главнокомандующего 2-й армией – престарелого генерала Петра Витгенштейна, не гнушался шантажом и подкупом непосредственных начальников, пытался воспользоваться не только полковыми средствами Вятского полка, коего являлся командиром, но и бюджетом 2-й армии. При этом основную ставку он делал отнюдь не на тайное общество: реальная подготовка к реальному восстанию шла в недрах упомянутой выше армии; в сферу собственных интересов Пестель включил немало влиятельных офицеров и генералов.

Очевидно, что, беседуя 3 января с императором, Павел Пестель не открыл ему всех карт, иначе монарх не усмотрел бы «запирательства» в его показаниях. Но Николай вряд ли в данном случае стремился любыми средствами добиться правды. Ему вовсе не нужно было показывать всему миру, что российская армия коррумпирована, плохо управляема и заражена революционным духом. Гораздо удобнее было представить декабристов юнцами, начитавшимися западных либеральных книг и не имевшими поддержки в армии.

Скорее всего, в ходе встречи император и узник договорились. Пестель получил возможность скрыть реальную подготовку к заговору, а взамен император потребовал от него четко сформулированную концепцию развития тайных обществ. Концепцию, которая, естественно, устраивала бы власть, позволяя отвести внимание от готовившейся в действительности военной революции и при этом выявить и наказать руководителей заговора.

У истоков исторической традиции

Из первых показаний, данных Пестелем 4 января и записанных генералом-следователем В.В. Левашовым, и из «прибавлений», составленных собственноручно подследственным несколько дней спустя, видно, как он строил четкую схему ответов.

Пестель предложил следующую хронологию событий: тайное общество возникло в 1816 году, потом, «в 1817 и 1818 году, во время пребывания двора в Москве, общество сие приняло новое устройство», а «в 1820 или 1821 году оное общество по несогласию членов разошлось».

Однако Пестеля и его сторонников такое решение не устраивало: «Я был тогда в Тульчине, и, получа сие известие, со многими членами положили, что московское общество имело, конечно, право переобразования, но не уничтожения общества, и потому решились оное продолжать в том же значении. Тогда же общество Южное взяло свое начало и сошлось сей час с петербургским».

Показания полковника содержат сведения об устройстве Южного общества и его руководящих структурах:

«Южная управа была предводима г. Юшневским и мною, a третьего избрали мы Никиту Муравьева, члена общества Северного, дабы с оным быть в прямом сообщении. Северной же думы члены были Никита Муравьев, Лунин, Н. Тургенев, a вскоре вместо онаго к[нязь] Оболенский, a вместо Лунина к[нязь] Трубецкой. <…> Мой округ был в Тульчине, коему принадлежали <…> чиновники главнаго штаба. Другой же округ в сообщении с оным был в Василькове, под распоряжением Сергея Муравьева и Бестужева-Рюмина».

Кроме того, Пестель рассказал о других тайных обществах, существовавших в России, в частности о Польском патриотическом обществе и Обществе соединенных славян. Кроме того, высказал предположение, что тайное общество, возможно, существует и в Отдельном кавказском корпусе.

Южный лидер отверг версию Трубецкого о том, что участниками заговора двигали личные мотивы. Тем более такой мотив, как противостояние его собственным честолюбивым планам. «Первоначальное намерение общества было освобождение крестьян, способ достижения сего – убедить дворянство сему содействовать и от всего сословия нижайше об оном просить императора», – заявил он. Поздние общества, по его словам, хотели «введения в государство конституции». Достичь же этого предполагалось с помощью военной силы.

«Играя совестию своею»

Однако такая концепция не во всем устраивала власть: разговоры о формах правления не были запрещены законодательно, ими невозможно было оправдать будущие приговоры тем, кто непосредственно в мятежах не участвовал. Очевидно, следуя договоренности с Николаем, уже в первых своих показаниях Пестель огласил, что цареубийство как «способ действий» рассматривалось участниками тайных обществ. В дальнейшем именно он поведал следствию о большинстве «цареубийственных» эпизодов деятельности заговорщиков. А согласно российским законам и, в частности, известному 19-му воинскому артикулу, умысел на цареубийство приравнивался к самому деянию.

Пестель давал показания – а в свете распространялись слухи о его «особых отношениях» со следствием. Определенные сведения на этот счет имел в своем распоряжении хорошо информированный Александр Тургенев, в прошлом крупный государственный чиновник. В письме к брату Николаю, декабристу и политическому эмигранту, он отмечал, что в период следствия «слышал» о том, как «Пестель, играя совестию своею и судьбою людей, предлагал составлять вопросы, на кои ему же отвечать надлежало».

Впоследствии эти слухи дошли до товарищей по заговору. Декабрист Андрей Розен писал в мемуарах: «Пестеля до того замучили вопросными пунктами, различными обвинениями, частыми очными ставками, что он, страдая сверх того от болезни, сделал упрек комиссии, выпросил лист бумаги и в самой комиссии написал для себя вопросные пункты: «Вот, господа, каким образом логически следует вести и раскрыть дело, по таким вопросам получите удовлетворительный ответ»».

«Донесение» о восстании

Среди множества документов, так или иначе связанных со следствием над декабристами, существует один, самый важный. Это «Донесение Следственной комиссии», составленное по итогам ее работы главным правительственным пропагандистом, литератором и чиновником Министерства иностранных дел Дмитрием Блудовым.

Разумеется, «Донесение» много раз подвергалось критике со стороны советских историков. Философ С.И. Гессен назвал его «тенденциозным и лживым до последнего знака препинания» документом. В декабристоведении этот тезис активно поддерживался и развивался. Так, в частности, профессор В.А. Федоров усматривал «лживость» «Донесения» в том, что его составитель «замолчал либо грубо извратил» «благородные цели декабристов».

Однако эти историки забывали о том, что Блудов исполнял прямой заказ императора Николая I. И принципы и мировоззрение автора «Донесения» коренным образом отличались от установок исследователей, живших в другое время и служивших иной власти. Трудно ждать от него оценок сродни тем, которые давала декабристам, например, академик М.В. Нечкина. Там, где Блудов усматривал «злодеев», «людей незрелого ума» и сторонников «безначалия», Нечкина неминуемо должна была увидеть «первый этап освободительного движения».

Стоит подчеркнуть также, что «Донесение» нельзя рассматривать как юридический документ. По верному замечанию профессора М.Н. Гернета, оно «ни в какой степени не отвечает требованиям следственного акта; в нем, как это ни удивительно, нет ни одной ссылки на какие-либо статьи закона». Впрочем, удивляться здесь не приходится: изначально предназначенное для открытой печати, «Донесение» было документом исключительно публицистическим.

Значение «Донесения» вовсе не в юридических или морально-нравственных оценках деятельности членов тайных обществ. Оно в другом: на основании той схемы, которую Блудов разработал еще в первой своей статье, опубликованной на следующий день после восстания на Сенатской площади, а также версии, предложенной Пестелем, была сформулирована окончательная концепция событий, связанных с движением декабристов. И концепция эта укрепилась как в общественном сознании, так и в последующей историографической традиции.

«Заговор не длится десять лет сряду»

Во-первых, «Донесение» утвердило схему развития декабризма: «Союз спасения» – «Союз благоденствия» – Северное и Южное общества – восстания в Петербурге и на Юге. Эта схема была полностью принята исторической наукой. На самом же деле, согласно новейшим подсчетам историков, тайных обществ в России в 1820-е годы было не менее двухсот. Следствие занималось лишь теми из этих обществ, которые перечислил Пестель, однако многие, кого мы привычно именуем декабристами, состояли не только в этих хорошо известных нам организациях.

Во-вторых, вслед за Пестелем и Блудовым и современники, и историки повторяли и повторяют тезис о том, что движение декабристов было практически полностью идеологическим.

Декабрист Михаил Лунин в своем «Разборе донесения Тайной следственной комиссии государю императору в 1826 году» утверждал: «Обнародовав начала предполагаемого преобразования, она [Следственная комиссия. – О.К.], без ведома своего, содействовала успеху конституционного дела столь же, сколько все усилия Тайного Союза, не распоряжавшегося столь могущественными средствами гласности».

Лунин был прав: в тексте «Донесения» упоминаются «Русская правда» Павла Пестеля и «Конституция» Никиты Муравьева, важное место отведено там описанию идейных споров о конституционной монархии и республике, о введении представительного правления. Более того, весь заговор Блудов свел именно к этим спорам – без всякого намека на подготовку реальных революционных выступлений.

Формируя правительственную концепцию возникновения и развития тайных обществ, «Донесение», конечно, лукавило: ни из конституционных проектов декабристов, ни из идейных споров восстание на Сенатской площади напрямую не вытекало. И тот же Лунин иронически писал: «Достаточно, кажется, заметить, что заговор не длится десять лет сряду; что заговорщики не занимаются сочинением книг, дабы действовать словом и торжествовать убеждением. <…> История всех народов и времен не представляет сему примера». Но этого лукавства советские историки не поняли: большинство из них сводило «революционную тактику» декабристов именно к идеологии.

Еще один, третий тезис «Донесения», практически без изменений воспринятый советской исторической наукой, – тезис о цареубийстве как составной части этой самой декабристской «тактики». Описывая в подробностях все, даже случайные разговоры на эту тему, большинство из которых были почерпнуты как раз из показаний Пестеля, автор «Донесения» старался представить членов общества «злодеями» и оправдать в глазах общественности тяжелые приговоры, в том числе и смертную казнь. Историки же, к замыслам декабристов относившиеся сочувственно, рассуждали о «цареубийственных» проектах как о показателе «революционной зрелости» заговорщиков.

Подводя итоги, можно сказать: «классическое» декабристоведение, бравшее за основу изложенную в «Донесении» правительственную концепцию, зашло в тупик. Историческая наука не может и дальше основываться лишь на следственных показаниях заговорщиков и на пересказе этого документа.

Революционная тактика декабристов, их деятельность по организации военного переворота не сводимы, конечно, к обсуждению способов цареубийства и форм будущего устройства России. Тот же Пестель много времени и сил отдал тому, чтобы путем откровенных разговоров, а также посредством шантажа и подкупа привлечь на свою сторону армейский генералитет. И к концу 1825 года он вполне мог рассчитывать если не на поддержку, то на нейтралитет своих бригадного и дивизионного командиров и даже высшего руководства армии. Столь же активно и в этом же направлении действовал и Сергей Трубецкой. Именно эта деятельность по организации революционного переворота в России в 1820-е годы нуждается в самом тщательном исследовании.

Коль скоро декабристы хотели произвести в России революцию, они задумывались (просто не могли не задумываться!) над источниками ее финансирования. А поскольку большинство заговорщиков были людьми военными, деньги они изыскивали прежде всего в сфере финансирования как отдельных воинских подразделений, так и всей армии. В деле подготовки переворота верным помощником Пестеля был генерал-интендант 2-й армии Алексей Юшневский – человек, от которого зависело снабжение войск продовольствием. И служебную деятельность Юшневского – вкупе с его деятельностью заговорщика – тоже нужно внимательно изучать.

Ясно, что идеологические споры играли в истории этого заговора гораздо более скромную роль, чем личные отношения участников тайных организаций. И если попытаться разгадать, почему Трубецкой на следствии «топил» Пестеля, противопоставляя ему Муравьева-Апостола, то можно будет многое понять о причинах, погубивших оба восстания – и в столице, и на Юге.

Наконец, нужно исходить из того, что тайных обществ, в том числе и политических, во время правления Александра I было очень много и список декабристских организаций вовсе не исчерпывается «Союзом спасения», «Союзом благоденствия», Северным и Южным обществами и Обществом соединенных славян. Если бы Павел Пестель состоял не в «Союзе спасения», а, например, в Ордене русских рыцарей, то именно эта организация считалась бы первым декабристским тайным обществом в России…

Оксана Киянская, доктор исторических наук.

18

Незнакомый Пестель


Весной 1812 года любящие и заботливые родители писали молоденькому сыну, только что поступившему на военную службу и отбывшему в полк.

Мать:

Несмотря на то, что не прошло суток с тех пор, как вы нас покинули, дорогой мой Павел, нужно все же воспользоваться этой оказией, чтобы еще раз вас благословить и сказать вам, чего стоит материнскому сердцу расстаться с любимым сыном! Да пребудет с вами Господь! Я тревожусь всякую минуту, чтобы не забыли что-нибудь из ваших вещей. Уже есть забытая ваша чайная ложка, 5 рублей, и пр. Во имя Неба, соблюдайте порядок и экономию. В остальном следуйте всем советам вашего достойного и превосходного Батюшки.

Отец:

Благослови вас Бог и помоги вам всеми возможными способами избежать игры. Это одна из самых опасных страстей. Я весьма рад видеть из вашего письма, мой добрый друг, что вы сами чувствуете опасность вкуса к игре и что вы избегаете всяких обществ, где могут находить в ней вкус. Содержание ваших лошадей не дорого, если сравнивать с тем, что истратили другие, но в остальном 140 руб. за 6 недель содержания двух лошадей, это довольно дорого даже по здешним ценам. Я уверен, что вы не только будете избегать всех бесполезных расходов, но что вы даже будете экономить, насколько обстоятельства вам позволят. Вы знаете, дорогой Павел, как мы бедны, и что мне случается иногда не иметь в доме ни гроша. Несмотря на это, я сделаю все возможное, чтобы вы не испытывали затруднений.

Молодого человека звали Павел Пестель, а переживавшая из-за чайной ложечки и пяти рублей матушка являлась супругой генерал-губернатора всей Сибири.

Письма родителей декабриста дошли до нас благодаря тому, что были изъяты при его аресте и сохранились в составе архива Следственного комитета. Конверты с письмами вскрыл в 1903 году работавший тогда хранителем Государственного архива Министерства иностранных дел известный историк Н.П. Павлов-Сильванский. С тех пор в печати появилось несколько писем и фрагментов из них, полная публикация готовится мною только сейчас.

Павел Иванович разобрал письма по датам и разложил их в конверты, конверты пронумеровал, надписав: «Родительские письма», «Старые письма моих Родителей» - и проставив даты. Похоже, матушкины призывы к порядку не прошли даром. Но вот что оказалось неожиданным: как раз ее письма до 1823 года отсутствуют, тогда как письма от отца декабрист хранил все, полученные с самого детства. Сохранил он и письма к себе, ребенку, от деда Бориса Владимировича Пестеля и бабки с материнской стороны Анны фон Крок, несколько писем от рано умершей тетки Софьи Леонтьевой, пачку писем своих учителей и воспитателей. Письма же от матери сын начал беречь только с 1823 года, хотя из имеющейся переписки видно, что родители аккуратно писали по очереди.

Из одной работы о П.И. Пестеле в другую кочует утверждение, что декабрист был в конфронтации с отцом, «сибирским тираном», зато близок с матерью, женщиной образованной, утонченной, чуть ли не разделявшей его идеи. Семейная переписка опровергает и то, и другое.

Отец и мать

Как раз с отцом Иваном Борисовичем были, по-видимому, теплые и доверительные отношения: он обсуждал с сыном его служебные дела, давал советы, рассказывал новости, иногда - понимая, что письма перлюстрируются (недаром Иван Борисович сам посидел в кресле московского почт-директора), - осторожно высказывал свои соображения о придворных интригах, степени влияния тех или иных лиц, особенно когда это были сведения, касавшиеся начальников сына.

Вопреки своей репутации, «сатрапом» и «сибирским тираном» Иван Борисович не был; он чрезмерно доверял поставленным им же местным губернаторам, отказываясь верить в их злоупотребления, но сам был человеком добродушным, справедливым, даже слегка наивным, исповедовал дидактически-прямолинейно трактуемые добродетели («Ах! дорогие мои дети, просите Бога, чтобы он дал вам сердца, способные живо чувствовать счастье от того, что доставляешь его ближним. Нет блаженства равного тому, когда облегчаешь угнетенных. Вот, мои добрые друзья, единственное и наибольшее удовольствие, какое дает нам высокое положение - это иметь возможность сделать больше счастливых»), был набожен до некоторого даже ханжества. Имел опыт придворных интриг - но в итоге проиграл и был отправлен в отставку, граничившую с опалой.

Из писем его складывается впечатление, что Иван Борисович был человек мягкий, склонный к сентиментальности, не особенно умный и в целом безобидный. Он много в каждом письме заверял сына в своей отцовской нежности, слал благословения и объятия, называл себя «ваш лучший друг». Павел был его любимцем, а вот на младших сыновей Иван Борисович то и дело старшему жаловался: безответственность, легкомыслие, эгоизм, небрежение к службе, Борис к тому же игрок.

Семья была лютеранская, в России Пестели жили с эпохи Петра Великого, домашняя переписка велась на французском языке, хотя дети начинали говорить на русском. Сам Иван Борисович вставлял в письмах отдельные русские слова (увы, с собственной оригинальной орфографией), а единственное письмо, написанное им сыновьям целиком по-русски, писано рукой секретаря. Отец объяснил это своим якобы неразборчивым почерком, но это явная отговорка: Иван Борисович не хотел показать свою слабую русскую грамотность мальчикам, которых как раз тогда наставлял прилежно учиться.

Нужда в этом была отнюдь не умозрительная: у Пестелей не было родовых имений, вся надежда на будущее благополучие детей связывалась с их успехами по службе. И отец весьма часто им об этом напоминал, причем напоминания о прямой необходимости службы для достатка не забывал сопровождать возвышенно-патриотической риторикой о ревностном служении отечеству и государю («...вы приготовите себе прекрасное будущее, став добрыми и полезными своему отечеству. Чтобы иметь право ожидать отличий и наград от своего государя, надо начать с того, чтобы сделать себя способным к употреблению на службе своему отечеству полезным образом. Чтобы достигнуть этого, надо приобрести способности и необходимые познания. Тогда наш повелитель употребит их на благо нашего отечества, управление которым доверено ему Всевышним. Какое счастье иметь возможность сказать себе: я служу своему повелителю с усердием и я полезен отечеству. Ни с чем не сравнимое наслаждение для прекрасной души. Я надеюсь, что вы испытаете однажды это благородное наслаждение»). По воспитанию Павел Пестель был вовсе не беспечным русским баричем.

Следует, кстати, решительно отмести слухи и подозрения насчет лихоимства генерал-губернатора всей Сибири. Иван Борисович непрестанно жаловался на безденежье, сетовал, что лишен возможности посылать больше денег поступившим в армию сыновьям, жил займами. После крушения служебной карьеры он оказался почти без средств и с непомерными долгами. О том, чтобы оставаться в Петербурге с его дороговизной, речи быть не могло. Иван Борисович с женой и дочерью перебрались в единственное свое владение, купленную за несколько лет до того деревню Васильево в Смоленской губернии, в 149 душ. Дамы уехали из столицы весной 1822 года и остановились у родственников в Псковской губернии, глава семьи был вынужден задержаться еще на несколько месяцев, чтобы уладить дела с кредиторами. Зиму 1822/23 года провели у псковской родни.

«Я всякий день ожидаю 500 руб. за часы, которые велел продать. Эти деньги должны прибыть ко мне из Петерб[урга]. Я требовал их в трех письмах и жду с каждой почтой. Я не могу ехать без этой небольшой суммы, поскольку мне нечем оплатить прогоны с 10 лошадьми, нужными нам, чтобы добраться до Смоленска. Как только эти деньги придут, мы пустимся в путь, чтобы похоронить себя в Васильево», - писал Иван Борисович Павлу Ивановичу 5 июня 1823 года. А через месяц, добравшись до Васильева, мать описывала сыну положение так: «Мы приехали сюда с 78 руб. 30 коп. в кармане и еще продали овса на 500 руб. С этой суммой мы должны прожить по крайней мере до нового года! Так что будем считать огарки свечей, глотки вина (плохого), которое иногда необходимо нашим старым желудкам, наконец все, что нужно покупать, и к несчастью, несмотря на все лишения, каким мы себя подвергаем, есть много вещей первой необходимости, которые нельзя не купить». В Смоленской губернии перед тем случилось несколько неурожайных лет кряду, дохода имение не приносило, дом был старый и настоятельно требовал ремонта, денег на который не было. В общем, в кристальной честности бывшего генерал-губернатора сомневаться невозможно.

Пестели много лет прожили в Москве и Петербурге. Иван Борисович занимал видные должности. Однако до странного мало упоминаний о чете Пестелей в письмах, дневниках, мемуарах современников, включая тех, кто, несомненно, их знал. Вместо сколько-нибудь информативных рассказов находим сплетни о злоупотреблениях «сибирского проконсула», ехидные замечания о том, как он управлял Сибирью из Петербурга, недобрые характеристики: надменен, высокомерен. Приходится заключить, что Пестели-родители не вызывали особых симпатий. Отчасти, конечно, это объясняется тем, что родовитая аристократия косо смотрела на немцев, да еще и «выскочек», делавших карьеры, деловитых и энергичных офицеров и бюрократов, успешно конкурировавших с русскими барами и оттеснявших их от лакомых должностей.

Кроме того, Пестели, по-видимому, принадлежали к особой среде служилых немцев, ускользавшей от внимания большинства мемуаристов. Письма их, впрочем, свидетельствуют о знакомстве со многими домами столичной аристократии, более того, они бывали на обедах у императрицы Елизаветы Алексеевны, жившей отстраненно от света и строго выбиравшей тех, кто допускался в ее кружок. Но, видимо, все же обаянием старшие Пестели не были одарены. «Старый Пестель был малорослый толстяк. Жена его, урожденная фон Крох (дочь сочинительницы "Писем об Италии и Швейцарии", урожденной фон Диц), была женщина умная, и не только образованная, но и ученая. Не знаю, как она уживалась с своим тираном (хотя, впрочем, политические тираны бывают иногда самыми нежными мужьями), но детям своим, особенно старшему Павлу, внушала она высокомерие и непомерное честолюбие».

Для той эпохи назвать даму «не только образованной, но и ученой» - комплимент весьма сомнительный. Мать Елизаветы Ивановны Пестель Анну фон Крок тот же мемуарист аттестовал как умную и просвещенную. Она жила то в Москве, то в Дрездене. А.Я. Булгаков, проезжая в 1819 году саксонскую столицу, отписал брату, какое там есть русское общество: «Есть еще Крокша, но я и не поеду туда: слишком там умничают». Занятно, что далее Булгаков упомянул Меньшикова, который «по уши в книгах и работе, но очень весел», - видимо, в отличие от госпожи Крок, Меньшиков не «умничал».

Кстати, тот же Александр Яковлевич осенью 1802-го - весной 1803 года служил в посольстве в Неаполе вместе с зятем Пестелей Леонтьевым, женатым на другой дочери А. фон Крок - Софье. Булгаков, сообщая брату о приезде Леонтьева в миссию, прибавил, что тот «женат на Пестельшиной сестре». Стало быть, братья Булгаковы прекрасно знали Пестелей, хотя в переписке их те вовсе не фигурируют. О Леонтьевых Александр Яковлевич отзывался очень хорошо («.он прелюбезный человек, смирен, добр, чувствителен, услужлив; жена его также»; «Какие редко добрые люди он и она!»). О Пестелях он ничего подобного не говорил.

Весьма лестные оценки Пестелям дала А.И. Колечицкая, их соседка по смоленскому имению. Но здесь нужно сделать поправку на то, что это была провинциальная помещица, с пиететом смотревшая на столичных выходцев.

Внушения «высокомерия и непомерного честолюбия» в сохранившихся письмах Елизаветы Ивановны к сыну не заметно:

Последние новости, которые мы от вас получили, мои дорогие Дети, доставили мне двойное удовольствие узнать, что ваше здоровье и ваша учеба одинаково хороши. Отметьте мне в точности занятия каждого часа за день, то есть сделайте мне таблицу всех дней недели на отдельном листе, я смогу хотя бы иметь удовольствие следовать за всеми вашими занятиями, и всякий раз как мои сердце и мысли перенесут меня к вам, я буду точно знать, где вы находитесь. Что до музыки, я не очень одобряю выбор Воло. Клавесин - это недостаточно портативный инструмент для военного, как и вообще для молодого человека, предназначенного к службе; и проведя несколько лет в занятиях с пианино, вы окажетесь, быть может, вынужденными его бросить из-за невозможности перевезти инструмент или даже невозможности его приобрести, поскольку это самый дорогой инструмент. Подумайте об этом, мой добрый друг, и делайте затем что хотите, но будьте готовы впоследствии не пожалеть о потерянных времени, деньгах и усилиях.

В этом фрагменте, как и в прочих дошедших до нас письмах матери, не видно, по правде говоря, ни особой «учености», ни интеллектуальности. О тонкости, артистизме, романтичности, поэтичности натуры он тоже никак не свидетельствует. Елизавета Ивановна была погружена в домашние мелочи, довольно часто жаловалась на здоровье; как и отец, всякий раз заверяла сыновей в своей любви и слала благословения. Почерк у нее мелкий, твердый и очень аккуратный, а в написанном Иваном Борисовичем она, случалось, подправляла орфографию и расставляла надстрочные значки над буквами. Ее французский стиль намного элегантнее, чем у мужа, и тот первым это признавал. Иван Борисович в письмах сыновьям называл ее «ваша превосходная матушка», в свою очередь подробно сообщал о ее здоровье (часто добавляя, что она переносит страдания с ангельским терпением). Родители неизменно подчеркивали полное согласие и единство. Однако из писем складывается впечатление, что Иван Борисович был под каблуком у супруги.

Готовность считать огарки свечей и глотки вина, выгадывать на листках писем, рассуждение о непрактичности пианино, призывы к экономии вперемешку с чувствительными заверениями рисуют Елизавету Ивановну Пестель как типичную домохозяйку немецкого склада. Экономность ее, впрочем, была мелочной и призрачной. Ликвидируя дом в Петербурге перед отъездом, Иван Борисович обнаружил «непростительные плутни, какие Никита делал со всеми нашими поставщиками. Он обкрадывал нас самым жестоким образом. Мне противно говорить об этом, но вы будете в ужасе, если узнаете однажды, что он с нами сделал». Никита был управляющим в петербургском доме, а не где-то в имении, вдали от хозяйских глаз. Но Иван Борисович был доверчив, а экономная хозяйка дома, по-видимому, в крупные счета не вникала.

Среди сохраненных декабристом бумаг, но не в пачках родительских писем, а среди писем от бабушки, деда, воспитателей, есть две копии писем на немецком языке, сделанных, вероятно, рукой Е.И. Пестель. Одно из них должно относиться ко времени между выпуском Павла Ивановича из Пажеского корпуса (декабрь 1811 года) и отъездом в армию (апрель 1812 года). Письмо представляет из себя длинную нотацию, касающуюся двух эпизодов. Приведем один из них во всей его пространности:

Принуждена довести до тебя, мой милый Павел, некоторые размышления о тебе, на которые давеча навела меня материнская забота. Пускай из оных вынесешь ты убеждение, что не все то мелочь, что ею кажется. И человек истинных, твердых правил и стремления к добру каждому шагу и каждому слову придает значение и смысл.

1. На мое недавнее замечание о слабом здоровье Л... ты отвечаешь: «Боже сохрани! Плохо его здоровье!» Ты, конечно, не задумался о том, что заключено в сих словах. «Боже сохрани» доказывает отвращение, которое ты испытываешь пред такой возможностью, хотя в сущности ты, к сожалению, думаешь о том совершенно равнодушно. Итак, собственно потому такой человек заслужил презрение. Разумеется, ты не считаешь Л... лучше себя самого. И все же - позволь напомнить твоей совести - твое здоровье уже давно хорошее, нет спору, здоровье твое пока хорошее, хотя твой ответ заставляет предполагать, что с тобою этого б и быть не могло!

Слабый человек однажды может ошибиться, порядочный человек в том раскается, станет избегать этого и не будет бахвалиться мнимой добродетелью. На сие способно лицемерие - худший из всех пороков. Искреннему человеку в любом состоянии духа подобает ответ «нет», или «я не думаю», или «я не знаю». Но лицемер сознает собственную низость, пытаясь прикрыть ее видом напускной добродетели, и таким образом он паче всего унижает себя. Таковой обман противен искренности и собственному достоинству человека любого пола, возраста и состояния, заставляет дурного человека опускаться еще ниже. В своем ответе ты, собственно говоря, не намеревался лицемерить. Так я полагаю. Сии слова воздавали должное моим правилам и правилам твоего отца. Однако более тонкое чувство, вызванное прямодушием и совестью, должно было бы подсказать тебе, как будет истолкован ответ.

Тот, кто не смущается при воспоминании о прегрешении и дурной наклонности, готов впасть в порок. И сие заставляет меня страшиться за тебя тем паче, что тебя это совсем не пугает. Павел, пойми и хорошенько поразмысли над сим советом и устрашись грядущего!

Вторая половина письма посвящена еще одному прегрешению молодого человека: «отпросившись» у родителей к дяде Андрею Борисовичу и некоему Альберту, он посетил лишь последнего «и утверждал, будто не застал дядю, тогда как он не выходил из своих покоев. Лицемерие и ложь идут рука об руку».

Сказанное, в общем, позволяет догадываться, отчего Павел Пестель не хранил материнских писем. Конечно, в тех ее приписках (иногда довольно обширных) к письмам Ивана Борисовича, которыми мы располагаем, содержатся не только мелкие бытовые подробности и жесткие нотации по ничтожным поводам. Она рассказывала новости о родственниках и знакомых, иногда не без иронии, могла пошутить и на собственный счет, облачивши шутку в нарочито литературные формы.

Переписка довольно надежно очерчивает круг того, о чем они говорили - и не говорили. Главное для нас - то, что родители совершенно упустили интеллектуальную жизнь сына, его интересы, идеи, мысли. Похоже, что Иван Борисович все же был о них осведомлен несколько лучше, в письмах его несколько раз мелькают отклики разговоров с Павлом Ивановичем. Одно место в письме отца от лета 1822 года позволяет заподозрить, что он знал или догадывался о принадлежности сына к масонам, а может, и о его вольнодумстве: он слишком подчеркнуто сообщил о ходящих в столице слухах, что 2-я армия кишит «злонамеренными людьми», а также о выходе указа о запрещении масонских лож, будто бы предупреждая сына («Здесь говорят, что во 2-й армии есть злонамеренные, и хотя я этому не верю, но тем не менее, мой долг как отца, друга и патриота предупредить вас об этом, чтобы вы остерегались их при знакомствах, которые будете делать. Эти люди опасны, и всякий честный человек должен чураться их»; «Все, кто принадлежал к какой-либо ложе, имеют наименовать ее в своих подписках, обещая более не состоять там, и они тем лучше сделают, что вероятно, у полиции есть список всех масонов в стране»). Однако мудрено решить, было ли то тонкое, осторожное предупреждение - или же, напротив, наивность ни о чем не подозревавшего Ивана Борисовича.

«Чемодан кожаный ветхий»

Письма старших Пестелей уточняют многие детали биографии Павла Ивановича, позволяют иначе судить о причинах и смысле тех или иных обстоятельств. Но что добавляют родительские письма к нашему представлению о личности Павла Пестеля?

Семья Пестелей была не просто семейством обрусевших выходцев из Германии (кстати, не остзейских немцев, а именно немецких, саксонских). «Немецкость» Пестелей весьма ощутима. Да, дети начинали говорить по-русски и учили немецкий как иностранный, причем второй, первым был, разумеется, французский. Глава семьи гордился тем, что не только провел жизнь в России, но и никогда не выезжал за ее пределы. Однако они сохранили лютеранскую веру. Сыновей отправили учиться в Дрезден - не совершать путешествие по Европе для завершения образования, а именно учиться, - что было нетипичным для той эпохи решением и обеспечивало, по-видимому, более серьезные штудии. Бабка Анна фон Крок, перебравшись в Дрезден вслед за внуками, осталась там жить. Возможно, это косвенно указывает на то, что семья поддерживала связи с немецкими родственниками по линии Пестелей и фон Кроков.

Современники имели достаточно оснований видеть в Пестелях немцев. Отличался Павел Иванович от русских дворян-помещиков и иным имущественным положением, и вероисповеданием, и жизненными установками: учиться, служить. Он, несомненно, вполне принадлежал к столичной среде молодых дворян, офицеров, гвардейцев. Но сама эта среда была не вполне однородна, имелись нюансы.

***

Вспомним о культивировавшейся Елизаветой Ивановной экономии. Это дает ключ к прочтению источника, всегда бывшего доступным, но не замеченного никем из многочисленных исследователей биографии вождя декабризма. В архиве следствия сохранились описи вещей декабристов, которые забирали у них по прибытии в крепость (по просьбам узников потом кое-что выдавали в казематы). Вещи чиновники принимали на хранение под расписки, возвращали так же. Таким образом, можно детально узнать содержание багажа многих декабристов.

Вещи П.И. Пестеля перечислены в двух составленных в разное время описях, одна из них сделана плац-майором Петропавловской крепости Подушкиным, датирована 31 июля 1826 года и озаглавлена «Опись вещам, оставшимся после убылых из Санкт-Петербургской крепости арестантов, какие именно остались вещи и сколько принадлежат им денег, о том значит ниже сего». Во второй описи, составленной в октябре 1826 года, перечислены те же предметы, но при сличении текстов местами обнаруживаются дополнительные пояснения. Публикуемая таблица воспроизводит часть описи Подушкина, относящуюся к П.И. Пестелю, в квадратных скобках даны дополнения по второй описи, особенности орфографии подлинника сохранены.

Звание арестантов, их собственных вещей и денег число вещей

Бывшего полковника Пестеля

В 1-м чемодане

Чемодан кожаный ветхий 1

Шинель форменная темно-серого сукна 1

Рейтузов форменных темно-зеленого сукна 2

Мундиров темно-зеленого сукна 2

из коих один с эполетами и с 4-мя крестами

Шарфов серебряных с серебряными пряжками 2

жилетов: черных матерчатых 3

белого пике 2

Перчаток белых лосиных 3 пары

Мучтук энтарный 1

Косынка черная тафтяная 1

Получулок бельевых 28 пар

в том числе 3 пары ветхих

Простынь холщовых 10

из коих 4 ветхие

Рубах полотняных 10

из коих три ветхих

Подштанников холщовых 8

из коих 3 ветхих

Кусок холстины для починок простынь и прочего 1

Полотенцов холщовых 10

из коих 5 ветхих

Наволочек холщовых подержанных 10

Колпак спальный белый бумажный ветхий 1

Платков носовых: шелковых [ветхих] 4

белых 7

Подушка пуховая с белою холщовою наволочкою 1

Простыня холщовая ветхая 1

Шапка форменная 1

Во 2-м чемодане

Чемодан кожаный ветхий 1

Одеяло шелковое голубое стеганое на вате 1

Одеяло таковое же ветхое 1

Простынь холщовых крепких 2

ветхая 1

Рубах полотняных ветхих 3

Подштанников ветхих 2

Платков носовых ветхих: белых 4

шелковых 3

Получулок бельевых ветхих 2 пары

Колпак бумажный ветхий 1

Жилетка пике ветхая 1

Салфетка в коей завернут чай и сахар 1

Тюфяк набитый волосом, местами погнившая парусина 1

Полусапожков кожаных со шпорами 2 пары

Подушка пуховая с белою холщовою наволочкою 1

Ковер ветхий [небольшой] 1

В ящике деревянном с нутренным замком

Эполеты штаб-офицерские с футляром 1

Зеркало в рамке сломанное 1

Платок шелковый ветхий 1

Ложка столовая медная высеребренная 1

Ложка таковая же чайная 1

Стаканов хрустальных 2

Столовый ножик с вилкою 1

Щеток зубных 2

Зубочистка серебряная 1

Пружина для чищения языка серебряная 1

Ножницы малинькие 1

Пузырь для держания курительного табаку 1

Щеток головных 2

платяная 1

сапожных 4

Мучтук аплеке энтарной [старый] 1

Табакерка с портретом графа Витгенштейна 1

Трубка каменная 1

Мыла канфарного кусок 1

Жестянка с зубными порошками 1

Мыльница каменная [старая] 1

Кисточка для бритья 1

Футляр красного сафьяну с четырьмя бритвами 1

Ремень для поправки бритвы 1

Футляр с ремнем для бритвы 1

Очки стальные 1

Трубка в медной оправе [глиняная] 1

Чубук с чахлом 1

Жестянка с ваксою 1

Бумага с нитками, тесемками и иголками [нитки в синей сахарной бумаге, бумага и иголки] 1

Часы золотые с бронзовою цепочкою без ключика 1

Перстень золотой [с гербом] 1

Крестов пуллемерит 2

Крест Святыя Анны 2-й степени 1

Крест Владимира с бантом на пружине 1

Медаль в память 1812 года 1

Крест Золотой Распятие Исуса Христа 1

Ладоночек

Денег государственными ассигнациями в зеленом бумажнике 175 р.

Серебром мелким в кошельке 4 р. 65 коп.

Предписание дежурного генерала 2-й Армии 1

Письмо его же дежурного генерала Байкова 1

Иностранных орденов на пружинке [на пряжках]

Вещи в особенном ковре

Ковер большой 1

Шуба некрытая волчьего меху ветхая 1

Шинель светло-серого сукна с бобровым воротником 1

Шинель же форменная светло-серого сукна ветхая 1

Сертук форменный темно-зеленого сукна поношенный 1

Жилет черный шелковый 1

Сапоги теплые [ветхие] 1

Шапка дорожная 1

Подушек кожаных [старых] 2

Платок большой шерстяной [старый] 1

Кушак шерстяной красный [старый] 1

Тулуп на беличьем меху крытый камлотом [старый] 1

Вещи замечательно дополняют портрет полковника Пестеля, позволяют узнать о его привычках: во что он одевался, какими пользовался трубками, полотенцами, мыльницами. Нигде не упоминалось прежде, что он нуждался в очках.

Воистину, наставления Елизаветы Ивановны Пестель не пропали втуне. Перед нами опись вещей человека весьма бережливого. Таких изумительных деталей, как иголки, нитки и специальный кусок холстины для заплаток, не встречается больше в багаже ни одного из декабристов. Ни у кого больше не было такого количества вещей ветхих и старых. Да и столь обширный багаж был у весьма немногих. Большинство южных декабристов имели при себе набор вещей, который условно можно назвать типичным багажом путешествующего по казенной надобности офицера, безотносительно к тому, едет ли он в командировку или, как в данном случае, под арест.

Офицеры-декабристы среднего достатка брали с собою несколько смен белья, один-два запасных сюртука и форменные штаны, сменную обувь, несколько полотенец, салфеток, часто - чайник, стакан, чайную ложку, кулек чаю и сахару; по зимнему времени, естественно, присутствовали теплые вещи. Некоторой роскошью были халат, домашние туфли, пользовались популярностью теплые платки и шали. Ковер был характерным атрибутом офицерского багажа, в него заворачивались крупные вещи - шуба, шинель, теплые сапоги, трубка с длинным чубуком. Вещи Пестеля, перечисленные в конце списка, после большого ковра, также, вероятно, были упакованы в него. Бывали, конечно, бедные офицеры, багаж которых сводился к одной-двум рубахам да паре носков. Но Пестель совсем уж беден не был, об этом свидетельствует само количество его вещей.

Павел Иванович поношенных старых вещей не выбрасывал, а аккуратно чинил. Не сам, наверное, а приучил денщиков (интересно, кстати, когда они успели упаковать столь основательный багаж?). Но зачем полковник, отправляясь под арест, взял с собой столько вещей?

Вообще, помимо некого усредненного набора, встречаются и нетипичные описи вещей декабристов, что объясняется обстоятельствами, в которых они были арестованы. Например, список вещей С.И. Муравьева-Апостола, помещенный в той же описи Подушкина от 31 июля 1826 года, исчерпывается поношенным форменным сюртуком, черным жилетом и черной же ветхой шейной косынкой, подтяжками и одной рубашкой, также ветхой. И неудивительно, ведь Сергей Муравьев был взят на поле боя, багажа у него вовсе не было. То же и М.П. Бестужев-Рюмин, от которого остались: «шинель ветхая форменная, шапка теплая, косынка черная шейная ветхая, тулуп ветхий никуда не годный».

А вот А.Н. Раевский не смог отправиться в крепость без золотой булавки с бирюзой и бриллиантами, двух сюртуков и двух новых фраков, шести жилеток, тридцати тонких рубах, 26 белых галстуков, девяти пар шелковых чулок и одиннадцати пар бумажных, дюжины белых тонких воротников, 13 пар перчаток, флакона духов, бутылки одеколона и многого другого. Экстравагантный для узника щегольской багаж говорит о том, что Александр Николаевич собирался не столько в крепость, сколько в столицу, и служит косвенным подтверждением его непричастности к тайным обществам: обладатель такого багажа явно считал свой арест недоразумением.

В багаже Пестеля находились, похоже, все его вещи, за исключением домашней утвари. Носильное белье, постельное белье, полотенца, подушки, одеяла, тюфяк. Зачем он взял с собою все это? Пестель, в отличие от А.Н. Раевского, был в высшей степени причастен к тайному обществу, и опись вещей приоткрывает нам, как он оценивал свою дальнейшую участь: он собирался не столько под арест, сколько в сибирскую ссылку, вероятность которой была ему вполне очевидна. Но багаж свидетельствует также о том, что ожидал он именно ссылки, а никак не смертной казни.

В апреле 1826 года обнаружился документ, получивший название завещания Пестеля и дополняющий наши представления о его быте, имуществе и характере. Он давно опубликован, хотя в дальнейшем не привлекал к себе исследовательского внимания. 7 апреля главнокомандующий 2-й армией П.Х. Витгенштейн прислал на имя начальника Главного штаба И.И. Дибича лист, найденный при повторном обыске в доме Пестеля, написанный его рукой и озаглавленный «Оставляю в знак памяти и дружбы, Пестель». Это не завещание в строгом смысле слова, а лишь перечень ценного имущества с указанием, кому оно оставлено. Даты документ не имеет, но может быть датирован по чинам перечисленных там офицеров. Все они служили в Вятском полку и в названных чинах фигурируют в списке офицеров на апрель 1823 года, к моменту же составления следующего по времени списка (август 1823 года) некоторые из них уже были повышены.

Таким образом, «завещание» составлено между апрелем 1823 и августом 1824 года, неясно, по какой причине, но, может быть, - перед поездкой Пестеля в Петербург в начале 1824 года. Основное место в нем занимает перечисление лошадей и лошадиной упряжи, оставлял их Пестель разным офицерам своего полка. Лошадей у полковника неожиданно много: семь верховых (каждая названа по масти и фамилии того, у кого, вероятно, была куплена), тройка гнедых лошадей для дрожек и четверка рыжих каретных лошадей (завещаны А.П. Юшневскому). Кроме того, упомянуты дрожки с тремя хомутами, три вьюка, два седла (новое и старое), наборные хомуты для четверни «со всем прибором», коляска, домашняя утварь (посуда фаянсовая, оловянная, медная кухонная и стеклянная, с приборами для водки и уксуса), три пары позолоченных подсвечников, лампа и кенкеты. Утварь обыкновенная, приличная, но не роскошная.

Пестелю приходилось довольно много ездить по служебным делам. Из Линцев в Тульчин, в Киев на контракты, в Бердичев на ярмарку. Так что иметь дрожки и коляску для него было необходимостью. А вот количество его лошадей удивительно. Оно не адекватно ни скромному достатку Пестеля, ни его должности пехотного полковника. Даже принимая во внимание, что до назначения в Вятский полк он числился по Кавалергардскому (однако в строю не служил), а затем, в 1819-1821 годах - по Мариупольскому гусарскому и Смоленскому драгунскому, - число лошадей и для кавалериста избыточное.

К тому же для служебных разъездов он имел возможность пользоваться полковыми лошадьми. Остается думать, что Павел Иванович был страстным лошадником. Он берег ветхие рубахи и полотенца, но не мог удержаться от покупки очередной лошади. Да и на допросе в Тульчине 22 декабря 1825 года, объясняя свою поездку в Бердичев, где он, по показанию доносчика, должен был встречаться с членами польских тайных обществ, Пестель сослался на желание посетить ярмарку («потому что я охотник до лошадей»). Даже если это была отговорка, в штабе армии хорошо знали Пестеля, его интересы и увлечения, - стало быть, и любовь его к лошадям была известна.

«Удивительно напоминал он портрет Наполеона»

В письмах родителей перед нами предстает иной Павел Пестель, не тот, которого мы знаем из мемуаров его товарищей по тайному обществу. Напомню, каков был тот образ. «Павел Иванович Пестель был человек высокого, ясного и положительного ума. Будучи хорошо образованным, он говорил убедительно, излагал мысли свои с такой логикою, такою последовательностию и таким убеждением, что трудно было устоять противу его влияния», «его светлый логический ум управлял нашими прениями» (Н.В. Басаргин); «Пестеля нельзя ставить наряду со всеми остальными членами общества. Об нем все говорят как о гениальном человеке. <...> Ни у кого из членов тайного общества не было столь определенных и твердых убеждений и веры в будущее. На средства он не был разборчив», «Пестель всегда говорил умно и упорно защищал свое мнение, в истину которого он всегда верил, как обыкновенно верят в математическую истину» (И.Д. Якушкин); «Все собеседники Пестеля безусловно удивлялись его уму положительному и проницательному, дару слова и логическому порядку в изложении мысли.

Коротко знавшие и ежедневно видавшие его <...> сравнивали его голову с конторкою со множеством отделений и выдвижных ящиков: о чем бы ни заговорили, ему стоило только выдвинуть такой ящик и изложить все с величайшею удовлетворительностью» (А.Е. Розен); С.Г. Волконский отмечал «силу воли, неиссякаемую настойчивость Пестеля». Уже процитированный выше анонимный рассказчик, считавший, что Елизавета Ивановна внушила сыну «высокомерие и непомерное честолюбие», прибавлял: «В нем было нечто иезуитское. Ума он был необыкновенного, поведения безукоризненного». К этому следует прибавить еще, наряду с замечаниями о честолюбии Пестеля, устойчивую параллель с образом Наполеона. «Он и тогда и теперь, при воспоминании о нем, очень много напоминает мне Наполеона I», - признавался близко друживший с Пестелем Н.И. Лорер, а вовсе его не знавший лично А.Е. Розен передавал впечатление Рылеева от первой встречи с ним: «...в Пестеле можно скорее предугадывать Наполеона, чем Вашингтона».

Почти ничего из этого не видно в письмах родителей. Они не все знали о любимом сыне. Он в семье становился другим, раскрывал иные грани своей натуры. Одно замечание Ивана Борисовича служит, быть может, ключом к личности Павла Ивановича:

Какое нравственное удовольствие вы мне доставили, мой добрый друг, сообщенным известием о том, до какой степени вы научились руководить собственной природной живостью. Никто лучше меня не сможет судить, сколько вещей эта живость заставляет нас делать, в коих мы упрекаем себя и которые не властны исправить. Наконец, эта достигнутая власть над своим характером, будет вознаграждена тысячами глупостей, которых позволит нам избежать и даже предупредить.

Человек, от природы живой и пылкий, воспитанный педантичной матерью. Научившийся беречь ветхие полотенца, но державший семь верховых лошадей. Для полноты его образа недоставало сведений о влюбленностях, и в письмах родителей эти сведения тоже есть. Известная попытка сватовства Пестеля к падчерице генерала И.О. Витта Изабелле Валевской всегда трактовалась как плод холодного расчета - то ли карьерный ход, то ли попытка войти в доверие к Витту из видов тайного общества.

На самом деле, ни то, ни другое: Пестель был страстно влюблен, метался и страдал. История эта длилась более года. Когда в августе 1820 года Изабелла впервые появилась в письмах Ивана Борисовича, речь шла уже о серьезном увлечении; возможность сватовства обсуждалась вплоть до октября следующего года. Отец откровенно говорил сыну, что считает девушку и ее семью неподходящими, но готов был смириться с его выбором и разрешил ему действовать, как тот пожелает. Павел Иванович колебался, переживал, но в итоге так и не посватался. Рассудок и уважение к мнению родителей взяли верх над влюбленностью.

К сходному наблюдению о натуре Пестеля, работая с совершенно другим материалом, пришел В.С. Парсамов. Анализируя уже упомянутый выше стихотворный сборник А.И. Барятинского «Тульчинские досуги», исследователь заметил, что из него вытекает «любопытная и неожиданная характеристика вождя Южного общества». П.И. Пестелю Барятинский посвятил поэму, написанную в романтическом ключе и отсылающую к произведениям Шатобриана, который «одним из первых в европейской литературе реабилитировал сильные чувства, выведя их из-под контроля разума». Обращаясь к Пестелю, Барятинский апеллировал «не к логическому уму, а к его пламенной душе, созвучной диким страстям шатобриановских героев». Такого Пестеля - не волевой математический, логический ум, а натуру страстную - умели видеть немногие.

Вместе с тем, мемуаристика о Пестеле (как, впрочем, и о многих других исторических фигурах) то и дело задает нам задачу: как отличить описание живого человека от литературных образов и штампов. Равно как и понять, в какой мере литературный стиль диктовал человеку поведение, мироощущение, понимание себя самого, влиял на выстраивание личности. В рассказах о Пестеле мы сталкиваемся со стереотипами, пришедшими из актуальной тогда романтической литературы. Необыкновенный ум, сила воли, «нечто иезуитское», непомерное честолюбие, навязчивое сравнение с Наполеоном, гениальность, неразборчивость в средствах, и притом безукоризненное поведение - вполне характерный набор свойств байронического персонажа. Не берусь гадать, в какой мере этот образ соответствовал реальному Павлу Ивановичу Пестелю. Вместо этого хочу обратить внимание на одну любопытную параллель.

«Он был скрытен и честолюбив, и товарищи его редко имели случай посмеяться над его излишней бережливостью. Он имел сильные страсти и огненное воображение, но твердость спасла его от обыкновенных заблуждений молодости». «Человек очень замечательный»; «...у него профиль Наполеона, а душа Мефистофеля. Я думаю, что на его совести по крайней мере три злодейства». «Германн немец: он расчетлив, вот и все!» Пушкин наделил героя «Пиковой дамы» теми же чертами, какие современники находили в Пестеле. Даже и внешним сходством: «черные глаза его сверкали из-под шляпы» (Германн), «небольшого роста, брюнет, с черными, беглыми, но приятными глазами» (Пестель).

«Германн - человек двойной природы, русский немец, с холодным умом и пламенным воображением - жаждет внезапного обогащения. Это заставляет его вступить в чуждую для него сферу Случая», - по определению Ю.М. Лотмана. Несколько моментов заставляют подозревать, что здесь мы не просто сталкиваемся с бытованием одного и того же набора романтических штампов, которыми играл великий поэт и которые приходили на ум тем, кто описывал вождя южных декабристов.

Чтобы рассказать анекдот о трех картах, о страстном игроке, пожелавшем узнать колдовскую тайну старой графини, не было необходимости в герое столь сложном, каким обрисован Германн. Для такой истории вполне подошел бы Томский, конногвардеец Нарумов или любой из собиравшихся у него игроков. Германн игроком не был. Интрига его образа как раз в том, что человека по видимости холодного и расчетливого губит вырвавшаяся, прежде подавляемая страстность натуры.

Романтические стереотипы, которыми снабжен Германн, введены в текст отчасти как бальная болтовня Томского, несколько несходны, отстранены от самого персонажа («на самом деле» Германн не таков), отчего усиливается впечатление его неординарности. К тому же Пушкин настаивает, что Германн - немец, подчеркивая этим контрастность характера героя. Если в литературоведении существует согласие относительно того, что прототипом старой графини послужила кн. Н.П. Голицына, то прототип Германна не определен и даже не очень обсуждался.

Нет также объяснения ироничному и загадочному эпиграфу: «А в ненастные дни / Собирались они / Часто.» Общепризнано, что эпиграф пародирует текст одной из подблюдных песен К.Ф. Рылеева и А.А. Бестужева. Однако задумаемся об этической стороне дела: Рылеев казнен, Бестужев в ссылке, а Пушкин насмешливо перепевает одно из их крамольнейших произведений, превращая его в стишок про игроков, которые «занимались делом». Как это совместить с нравственной щепетильностью поэта? И почему никого из современников, включая ссыльных декабристов, этот эпиграф не возмутил? Видимо, они прочли в нем некий скрытый смысл.

Быть может, эпиграф как раз и намекал на связь между «Пиковой дамой» и делом декабристов? Тогда сходство Германна с Пестелем выглядит тем более неслучайным.

Увидеть в Пестеле прототип Германна было затруднительно, поскольку Германн - офицер, увлеченный карточной игрой (но не игрок), а Пестель - участник политического заговора. Задним числом сложно отрешиться от представления, что в апреле - мае 1821 года в Кишиневе Пушкин, знакомясь и встречаясь с Пестелем (а это был единственный краткий момент, когда судьба свела их лично), видел в нем вождя Южного общества. Это представление воплощено в знаменитом стихотворении Д. Самойлова («Лоб наморщив, / Сказал себе: "Он тоже заговорщик. / И некуда податься, кроме них"»). Однако не существует никаких данных о том, что, разговаривая с Пестелем, Пушкин догадывался о его принадлежности к заговору. Что Пестель вольнодумец - да, это должно было быть очевидно; но это еще ничего не означало.

По-видимому, о Пестеле, в отличие от М.Ф. Орлова, тогда даже не ходило слухов, что он в тайном обществе и тем более возглавляет его. Позднее в доносе А.К. Бошняка «скопищем врагов правительства» называлось семейство Давыдовых, хозяев имения Каменка; среди главнейших заговорщиков доносчик перечислил М.Ф. Орлова, сыновей генерала Раевского, членов семьи Давыдовых, затем Н.М. Муравьева, К.Ф. Рылеева и лишь следом за ними - Пестеля, прибавив, что он играет главную роль среди вольнодумцев своей дивизии. Даже А.И. Майборода, узнавший о тайном обществе от самого Пестеля, назвал полковника лишь пятым в списке заговорщиков. И если генерала М.Ф. Орлова, судя по всему, молва на юге почитала главой заговора (а также причисляла к числу заговорщиков братьев А.Н. и Н.Н. Раевских), то о Пестеле такого не говорили. Его роль в тайном обществе выяснилась уже только в ходе следствия.

Весной 1821 года в Кишеневе Пушкин видел перед собой умного («умный человек во всем смысле этого слова»), амбициозного, хорошо образованного, дельного офицера, прибывшего в город с разведывательной миссией: доложить русскому правительству о положении дел у греческих инсургентов. Этот человек имел ясный логический ум, мыслил смело и вольно, был явно нацелен на карьеру. Пушкин, кстати, записал его фразу о противоречии между разумом и сердцем, фраза эта была из разговора о религии, но все же отмечала некую двойственность натуры Пестеля. Быть может, они узнали друг в друге масонов. Но думать, что Пестель - член политического тайного общества, у Пушкина не было никаких оснований. Скорее он должен был видеть в нем честолюбивого карьериста.

Что Пестель окажется во главе тайного общества - столь же «вероятно», как и то, что не бравший в руки карт Германн впадет в одержимость тайной трех карт. Пестель, кстати, подобно Германну, игроком не был. Его одержимостью оказалось не внезапное обогащение, но преобразование государственного строя России. Впрочем, если вслед за многими современниками видеть в Пестеле честолюбца, метившего в Наполеоны, то ставкой в его азартной игре должна была стать власть. По мысли Ю.М. Лотмана, карточная игра для Пушкина была метафорой рискованной игры с судьбой:

Азартная игра воспринималась как модель и социального мира, и универсума. Это, с одной стороны, <...> определялось тем, что некоторые черты этих миров воспринимались аналогичными карточной игре. Однако возникала и противонаправленная аналогия: карточная игра, становясь языком, на который переводились разнообразные явления внешнего для него мира, оказывала активное моделирующее воздействие на представление о самом объекте.

Напомню также, что в поэтике романтизма революция и вольнодумство рифмовались с бурными мятежными страстями. Карточная игра получается сродни политическому заговору. То и другое суть варианты рискованной и погибельной игры с Судьбой. На это и указывает эпиграф к «Пиковой даме», называющий игру «делом».

Угадал ли Пушкин суть личности Пестеля? Прототип Германна - или человек, который писал масштабный проект нового государственного устройства России, в 1812 году позабыл дома чайную ложечку, а в 1825-м аккуратно взял ее с собою, отправляясь в крепость?

Ольга Эдельман

19

20

Из показаний П.И. Пестеля

I 1

До 12-ти лет возраста воспитывался я в доме родителей, а в 1805 году отправился с моим братом, что ныне полковник Кавалергардского полка, в Гамбург, а оттуда в Дрезден, из коего в 1809 году возвратились в родительский дом. В сие время отсутствия из отечества управлял нашим воспитанием некто Зейдель, который, вступя в российскую службу, находился в 1820-м году при генерале графе Милорадовиче.

В 1810-м году был я определен в Пажеский корпус, откуда выпущен в конце 1811 года прапорщиком в лейб-гвардии Литовский, что ныне лейб-гвардии Московский полк. О политических науках не имел я ни малейшего понятия до самого того времени, когда стал готовиться ко вступлению в Пажеский корпус, в коем их знание требовалось для поступления в верхний класс. Я им тогда учился у профессора и академика Германа, преподававшего в то время сии науки в Пажеском корпусе.

По выходе из Пажеского корпуса занимался я наиболее военными и политическими науками и особенную имел склонность к политическим, а потом к военным.

Зимою с 1816 - на 1817 год слушал я курс политических наук у профессора и академика Германа в его квартире на Васильевском острову. Но мало у него тогда почерпнул новых познаний, потому что он почти то же читал в лекциях своих, что прежде я от него слышал в Пажеском корпусе, форма преподавания была другая, но существо предметов то же самое.

Я никакого лица не могу назвать, кому бы я мог именно приписать внушение мне первых вольнодумных и либеральных мыслей, и точного времени мне определить нельзя, когда они начали во мне возникать, ибо сие не вдруг сделалось, а мало-помалу и сначала самым для самого себя неприметным образом. Но следующим образом честь имею Комитету о том доложить с самою чистосердечнейшею и полнейшею откровенностью. - Когда я получил довольно основательные понятия о политических науках, тогда я пристрастился к ним.

Я имел пламенное рвение и добро желал от всей души. Я видел, что благоденствие и злополучие царств и народов зависит по большей части от правительств, и сия уверенность придала мне еще более склонности к тем наукам, которые о сих предметах рассуждают и путь к оным показывают. Но я сначала занимался как сими науками, так и вообще чтением политических книг со всею кротостью и без всякого вольнодумства, с одним желанием быть когда-нибудь в свое время и в своем месте полезным слугою государю и отечеству.

Продолжая таким образом заниматься, начал я потом уже рассуждать и о том: соблюдены ли в устройстве российского правления правила политических наук, не касаясь, однакоже, еще верховной власти, но размышляя о министерствах, местных правительствах, частных начальствах и тому подобных предметах. Я при сем находил тогда много несообразностей по моим понятиям с правилами политических наук и начал разные предметы обдумывать: какими постановлениями они могли бы быть заменены, пополнены или усовершенствованы.

Обратил также мысли и внимание на положение народа, причем рабство крестьян всегда сильно на меня действовало, а равно и большие преимущества аристокрации, которую я считал так сказать стеною, между монархом и народом стоящею и от монарха ради собственных выгод скрывающею истинное положение народа. К сему стали в мыслях моих в протечении времени присоединяться разные другие предметы и толки, как то: преимущества разных присоединенных областей, слышанное о военных поселениях, упадок торговли, промышленности и общего богатства, несправедливость и подкупливость судов и других начальств, тягость военной службы для солдат и многие другие тому подобные статьи, долженствовавшие по моим понятиям составлять предмет частных неудовольствий и чрез коих всех совокупление воедино представлялась моему уму и воображению целая картина народного неблагоденствия. Тогда начал во мне возникать внутренный ропот противу правительства.

Возвращение Бурбонского Дома на французский престол и соображения мои впоследствии о сем происшествии могу я назвать эпохою в моих политических мнениях, понятиях и образе мыслей, ибо начал рассуждать, что большая часть коренных постановлений, введенных революциею, были при ресторации2 монархии сохранены и за благие вещи признаны, между тем как все восставали против революции, и я сам всегда против нее восставал.

От сего суждения породилась мысль, что революция, видно, не так дурна, как говорят, и что может даже быть весьма полезна, в каковой мысли я укреплялся тем другим еще суждением, что те государства, в коих не было революции, продолжали быть лишенными подобных преимуществ и учреждений. Тогда начали сии причины присовокупляться к выше уже приведенным, и начали во мне рождаться, почти совокупно, как конституционные так и революционные мысли. Конституционные были совершенно монархические, а революционные были очень слабы и темны.

Мало-помалу стали первые определительнее и яснее, а вторые сильнее. Чтение политических книг подкрепляло и развивало во мне все сии мнения, мысли и понятия. Ужасные происшествия, бывшие во Франции во время революции, заставляли меня искать средство к избежанию подобных, и сие-то произвело во мне впоследствии мысль о временном правлении и о его необходимости и всегдашние мои толки о всевозможном предупреждении всякого междоусобия.

От монархического конституционного образа мыслей был я переведен в республиканский главнейше следующими предметами и соображениями: - Сочинение Детюдетраси3 на французском языке очень сильно подействовало на меня. Он доказывает, что всякое правление, где главою государства есть одно лицо, особенно, ежели сей сан наследствен, неминуемо кончится деспотизмом. Все газеты и политические сочинения так сильно прославляли возрастание благоденствия в Северных Американских Соединенных Штатах, приписывая сие государственному их устройству, что сие мне казалось ясным доказательством в превосходстве республиканского правления.

Новиков говорил мне о своей республиканской конституции для России, но я еще спорил тогда в пользу монархической, а потом стал его суждения себе припоминать и с ними соглашаться. - Я воспоминал блаженные времена Греции, когда она состояла из республик, и жалостное ее положение потом. Я сравнивал величественную славу Рима во дни республики с плачевным ее уделом под правлением императоров. История Великого Новгорода меня также утверждала в республиканском образе мыслей. -

Я находил, что во Франции и Англии конституции суть одни только покрывала, никак не воспрещающие министерству в Англии и королю во Франции делать все, что они пожелают, и в сем отношении я предпочитал самодержавие таковой конституции, ибо в самодержавном правительстве, рассуждал я, неограниченность власти открыто всем видна, между тем как в конституционных монархических тоже существует неограниченность, хотя и медлительнее действует, но зато и не может так скоро худое исправить. Что же касается до обеих палат, то они существуют для одного только покрывала.

Мне казалось, что главное стремление нынешнего века состоит в борьбе между массами народными и аристокрациями всякого рода, как на богатстве так и на правах наследственных основанными. Я судил, что сии аристокрации сделаются, наконец, сильнее самого монарха, как то в Англии, и что они суть главная препона государственному благоденствию и притом могут быть устранены одним республиканским образованием государства.

Происшествия в Неаполе, Гишпании и Португалии имели тогда большое на меня влияние. Я в них находил, по моим понятиям, неоспоримые доказательства в непрочности монархических конституций и полные достаточные причины в недоверчивости к истинному согласию монархов на конституций, ими принимаемые. Сии последние соображения укрепили меня весьма сильно в республиканском и революционном образе мыслей.

Из сего изволит Комитет усмотреть, что я в сем образе мыслей укреплен был как чтением книг, так и толками о разных событиях, а также и разделением со мною сего образа мыслей многими сочленами общества. Все сие произвело, что я сделался в душе республиканец и ни в чем не видел большего благоденствия и высшего блаженства для России, как в республиканском правлении.

Когда с прочими членами, разделяющими мой образ мыслей, рассуждал я о сем предмете, то, представляя себе живую картину всего счастия, коим бы Россия, по нашим понятиям, тогда пользовалась, входили мы в такое восхищение и, сказать можно, восторг, что я и прочие готовы были не только согласиться, но и предложить все то, что содействовать бы могло к полному введению и совершенному укреплению и утверждению сего порядка вещей, обращая притом же большое внимание на устранение и предупреждение всякого безначалия, беспорядка и междоусобия, коих я всегда показывал себя самым ревностнейшим врагом.

Объявив, таким образом, в самом откровенном и признательном изложении весь ход либеральных и вольнодумных моих мыслей, справедливым будет прибавить к сему, что в течение всего 1825 года стал сей образ мыслей во мне уже ослабевать, и я предметы начал видеть несколько иначе, но поздно уже было совершить благополучно обратный путь. Русская Правда не писалась уже так ловко, как прежде. От меня часто требовали ею поспешить, и я за нее принимался, но работа уже не шла, и я ничего не написал в течение целого года, а только прежде написанное кое-где переправлял.

Я начинал сильно опасаться междоусобий и внутренних раздоров, и сей предмет сильно меня к цели нашей охладевал. В разговорах иногда, однакоже, воспламенялся я еще, но ненадолго, и все уже не то было, что прежде. Наконец, опасения, что общество наше открыто правительством, привело меня опять несколько в движение, но и тут ничего положительного не делал и даже по полку оставался на сей счет в совершенном бездействии до самого времени моего арестования.

Я вступил на службу в 1811 году в ноябре месяце из Пажеского корпуса в лейб-гвардии Литовский, что ныне л.-г. Московский полк. По открытии кампании 1812 года находился я во фронте при полку и был с полком в сражении при селе Бородине, где под самый уже вечер 26 августа ранен был жестоко ружейною пулею в ногу с раздроблением костей и повреждением жил, за что и получил золотую шпагу с надписью за храбрость.

От сей раны пролежал я до мая месяца 1813 года и, не будучи еще вылечен, но имея рану открытою, из коей чрез весь 1813 год косточки выходили, отправился я к армии графа Витгенштейна, к коему назначен был в адъютанты. При нем находился я всю кампанию 1813 и 1814 годов и во всех был сражениях, где он сам находился. За Лейпцигское сражение получил я орден святого Владимира четвертой степени с бантом, а за все предшествовавшие дела 1813 года, в коих находился после перемирия, был произведен за отличие в поручики. За кампанию 1814 года получил орден святыя Анны 2-го класса.

По окончании войны в 1814 году был я переведен в Кавалергардский полк с оставлением при прежней должности, в коей пребывал до 1821 года, быв переведен в начале 1820 года в Мариупольский гусарский полк подполковником. В 1821 году, когда открывался поход в Италию, тогда был я переведен в Смоленский драгунский полк, не оставаясь уже более адъютантом.

В полку, однакоже, я не был налицо, потому что сказанный поход в Италию был отменен, а я между тем употреблен был в главной квартире 2-й армии по делам о возмущении греков и по сим же делам был трикратно посылан в Бессарабию, представив тогда начальству две большие записки о делах греков и турков, которые и были отосланы к министру иностранных дел4. В ноябре 1821 года был я не по старшинству произведен в полковники5 и в том же месяце назначен командиром Вятского пехотного полка, коим и продолжал командовать до 13 декабря 1825 года.

Я никогда не бывал перед сим ни под судом, ниже в каких-либо штрафах и даже в продолжение всей моей службы ни единого разу не был арестован и выговора не получал; а неоднократно имел даже важные поручения, за исполнение коих так был счастлив, что всегда от начальства одобрение получал.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Пестель Павел Иванович.