© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Пущин Иван Иванович.


Пущин Иван Иванович.

Сообщений 1 страница 10 из 15

1

ИВАН ИВАНОВИЧ ПУЩИН

(4.05.1798 - 3.04.1859).   

Коллежский асессор, судья Московского надворного суда.

Из дворян Санкт-Петербургской губернии. Родился в Петербурге. Отец - Иван Петрович Пущин (1754 - 7.10.1842, СПб., Смоленское православное кладбище), генерал-лейтенант, генерал-интендант флота, сенатор; мать - Александра Михайловна Рябинина (15.04.1771 - 19.07.1841, СПб., Смоленское православное кладбище). За отцом в Осташковском уезде Тверской губернии 20 душ, в Бобруйском уезде Минской губернии 357 душ и дом в Петербурге.

Воспитывался в Царскосельском лицее (однокашник и близкий друг А.С. Пушкина) - 19.10.1811 - 9.06.1817. В службу вступил прапорщиком в л.-гв. Конную артиллерию - 29.10.1817, подпоручик - 20.04.1820, поручик - 21.12.1822, уволен от военной службы для определения к статским делам - 26.01.1823, поступил сверхштатным членом Петербургской уголовной палаты - 5.06.1823, назначен судьёй Московского надворного суда - 13.12.1823, коллежский асессор - 15.07.1825.

Член преддекабристской организации «Священная артель», Союза спасения (с лета 1817), Союза благоденствия и Северного общества (член Коренной думы, председатель Московской управы), участник восстания на Сенатской площади.

Арестован 16.12.1825 дома, 17.12 доставлен в Петропавловскую крепость («посадить в Алексеевский равелин») в №5 Алексеевского равелина.

Осуждён по I разряду и по конфирмации 10.07.1826 приговорен в каторжную работу вечно, заключён в Шлиссельбургскую крепость - 29.07.1826, срок сокращён до 20 лет - 22.08.1826. Отправлен из Шлиссельбурга в Сибирь - 8.10.1827 (приметы: рост 2 аршина 8 вершков, «лицом чист, смугловат, волосы на голове, бровях и бороде тёмнорусые, глаза карие, нос посредственный, островат, на обеих руках от прививной оспы пятна, ноги ниже колен в жилах от английской болезни, от удара лошадиного на обеих ногах по пятну»), доставлен в Читинский острог - 4.01.1828, прибыл в Петровский завод в сентябре 1830, срок сокращён до 15 лет - 8.11.1832, до 13 лет - 14.12.1835. По отбытии срока по указу 10.07.1839 обращён на поселение в Туринск Тобольской губернии, прибыл в Иркутск - 9.08.1839, выехал оттуда - 5.09.1839, прибыл в Туринск - 17.10.1839, разрешён перевод в Ялуторовск - 5.07.1842, приехал туда - 19.07.1843, выехал для лечения на Туркинские минеральные воды - 17.05.1849, жил два месяца в Тобольске, приехал в Иркутск - 18.08.1849, выехал из Иркутска в Ялуторовск - 1.12.1849. После амнистии 26.08.1856 вернулся в Европейскую Россию, разрешено приехать в Петербург для свидания с сестрой Е.И. Набоковой - декабрь 1856, выехал из Ялуторовска - 18.12.1856, приехал в Петербург в начале января 1857, в Москву - в начале июня 1857, жил в имении Марьино Бронницкого уезда Московской губернии, московскому генерал-губернатору предоставлено право разрешать Пущину временное пребывание в Москве - 5.11.1857. 

Умер в Марьине, похоронен в Бронницах у Михайло-Архангельского собора. Автор мемуаров о А.С. Пушкине.

Жена (с 22.05.1857) - Наталья Дмитриевна Апухтина (1.04.1805 - 10.10.1869), в первом браке за декабристом М.А. Фонвизиным. 


Внебрачные дети: Анна (8.09.1842 - 13.03.1863, Н. Новгород, Вознесенский Печерский монастырь), с 23.10.1860 замужем за Палибиным; Иван (4.10.1849 - 1923, Орёл, Троицкое кладбище), врач (его мать - вдова В.К. Кюхельбекера - Доросида Ивановна, ур. Артенова), усыновлён родным дядей Николаем Ивановичем Пущиным; был записан в купеческое сословие под фамилией Васильев, как крестник Н.В. Басаргина; почётный мировой судья в С.-Петербурге; женат на Ульяне Александровне Цуриковой (21.12.1851 – 1904).

Братья и сёстры:

Михаил (13.11.1800, СПб. - 25.05.1869, м. Паричи Бобруйского уезда Минской губернии), капитан, командир л.-гв. Конно-пионерного эскадрона; женат первым браком с 1831 на Софье Петровне Пальчиковой (ск. 1835 в Пскове), вторым - с 1838 на Марии Яковлевне Подкользиной (29.12.1812 - 23.03.1895, м. Паричи Бобруйского уезда Минской губернии);

Егор (Георгий; р. 6.01.1802, СПб., крещён 11.01. в церкви Захария и Елизаветы при Адмиралтействе);

Николай (7.03.1803, СПб., крещён 10.03. в церкви Захария и Елизаветы при Адмиралтействе - 22.01.1874, Ницца), чиновник Министерства юстиции; с 30.09.1837 женат на Марии Николаевне Завалишиной;

Пётр (1813 - 5.09.1856, Варшава);

Анна (1.02.1793, СПб., крещена 3.02. в церкви Живоначальной Троицы, что в Галерной гавани - 1867), замужем за Валерианом Ивановичем Фениным (1803 - 1871);

Евдокия (ск. 1860), замужем за Иваном Степановичем Бароцци, действительным статским советником;

Екатерина (1.11.1791 - 27.11.1866, СПб.), замужем за Иваном Александровичем Набоковым (11.03.1787 - 21.04.1852), генералом от инфантерии;

Мария (3.03.1795, СПб., крещена 18.03. в церкви Живоначальной Троицы, что в Галерной гавани - 16.08.1844), замужем за Иваном Васильевичем Малиновским (1796 - 10.02.1873), гвардии полковником;

Елизавета (21.08.1806, СПб., крещена 27.08. в церкви Спаса Нерукотворного образа при Главном Императорском конюшенном дворе - 1860);

Варвара (11.10.1804, СПб., крещена 13.10. в церкви Захария и Елизаветы при Адмиралтействе - 19.03.1881, Псков, Дмитриевское кладбище).


ВД. II. С. 202-238. ГАРФ, ф. 109, 1 эксп., 1826 г., д. 61, ч. 40.

2

Две тайны Ивана Пущина

Вот что писал о И.И. Пущине декабрист Н.В. Басаргин, который несколько лет жил в Ялуторовске: «Пущин был общим нашим любимцем и не только нас, то есть своих друзей и приятелей, но и всех тех, кто знал его хотя сколько-нибудь. Мало найдётся людей, которые имели бы столько говорящего в их пользу. Его открытый, простодушный характер, его наружность, его готовность оказать услугу и быть полезным, его прямодушие, честность в высшей степени, бескорыстие высоко ставило его в нравственном отношении, а красивая наружность, особенный простой способ объясниться, умение кстати и безвредно пошутить и хорошее образование успокоительно действовали на всех». Но была у Пущина особенность, которую не мог объяснить никто: он был убеждённым холостяком.

Аннушка

Она появилась на свет 8 сентября 1842 года в Туринске, куда в 1839 году после каторги Иван Иванович был определён на поселение. Её рождение было тайной для всех. Хранителем тайны и крёстным отцом Аннушки стал лучший друг Пущина Евгений Петрович Оболенский.

Матерью девочки была не говорившая по-русски молоденькая бурятка, которая не испытывала к дочери никаких чувств и даже не хотела ухаживать за ребёнком.

Пущин поначалу спокойно, если не равнодушно, относился к малышке Аннушке – она доверена заботам доброй прислуги. Но постепенно девочка начинает занимать в его сердце и жизни самое главное место. В письмах к декабристам Пущин называет дочь не «моя Аннушка», а «наша Аннушка», «наша малютка» – она включена в декабристскую семью отца. А его, отца, ей велено называть «дядей».

В 1849 году Пущин уезжает на Туркинские минеральные воды для лечения. Но уже через неделю после отъезда из Ялуторовска он пишет Аннушке (ей скоро семь лет, она умеет читать и писать): «Сегодня вечером будет неделя, что я расстался с тобой, милая Аннушка, а всё ещё в двухстах пятидесяти верстах от тебя, друг мой. Как-то ты поживаешь? Будет ли сегодня с почтой от тебя весточка? Нетерпеливо жду от тебя письма. Хочется скорей узнать, что ты здорова и весела». В письмах к дочери – самые ласковые и нежные обращения: «милый друг», «малютка моя», «моя дырдашка»…

Девочка отвечала ему самой искренней, нежной любовью.

Он отсутствовал почти полгода. Вернувшись из путешествия, Иван Пущин впервые в жизни испытал настоящее чувство отцовства. «Она меня обрадовала радостью при свидании, не могу опомниться», – пишет он сразу по приезде.

В семь лет он определил Аннушку в ялуторовскую школу, которую основал для детей сибиряков декабрист Иван Дмитриевич Якушкин. Параллельно девочка стала заниматься музыкой, и настолько успешно, что Пущин понял: у дочери определённо музыкальный талант. Но в Ялуторовске было единственное старенькое фортепиано – у учителя музыки. В Сибири купить новый инструмент негде, да и денег у «государственного преступника» нет, и Пущин обращается в Петербург к старым друзьям-лицеистам.

Из письма к Ф.Ф. Матюшкину (9 сентября 1852 года): «…Если ты можешь купить фортепьяно и послать с зимними обозами в Тюмень… то мне сделаешь великое одолжение... Прошу только об одном: если нельзя, то сделай, как будто я и не говорил тебе о теперешнем моём желании. Чтоб моя просьба ни на волос тебя не затрудняла».

В ответном письме от 30 января 1853 года Матюшкин сообщал, что фортепиано – подарок Пущину от лицеистов первого выпуска – уже преодолевает семь тысяч вёрст от Петербурга до Ялуторовска.

«Ваше фортепиано – первое в нашем городке… – не во всяком уездном, особенно сибирском, встречается такое богатство музыкальное. Одним словом, ура Лицею старого чекана!» – отвечает ему Пущин.

Конечно же, Пущин не мог не поведать об этом Аннушке, а она не могла не понять, в какое прекрасное человеческое братство ввёл её любимый «дядичка»…

Аннушка подрастала. К Ивану Ивановичу всё чаще приходили тревожные мысли о будущем дочери. И тут судьба будто сжалилась над ним. В феврале 1855 года Пущин получает письмо от Марии Александровны Дороховой*. Она умоляла Ивана Ивановича помочь ей перенести страшный удар судьбы – внезапную смерть дочери – и прислать к ней для воспитания Аннушку, которую будет любить и лелеять как родную.

Пущин увидел в предложении Марии Александровны перст судьбы и благо для Аннушки – она не только обретёт любящую маменьку, которая сумеет её хорошо воспитать, но и получит прекрасное образование. Он соглашается.

В ноябре 1855 года 13-летняя Аннушка покинула Ялуторовск. Пущин тоскует по самому дорогому и любимому существу на свете. Почти во всех письмах друзьям рефреном звучат слова: «тоска», «не пишется», – он в глубокой депрессии.

Он часто пишет Аннушке, знает о ней всё – и как хорошо учится, и какие успехи делает в музыкальных занятиях, и как живёт, как любит свою maman Марию Александровну. Восторгается безмерно, узнав, что стала рисовать и здесь тоже обнаружился у дочери талант.

Наконец, в середине ноября 1856 года и сам он навсегда покидает Ялуторовск. В России новый царь – Александр II. Своё правление он начинает с освобождения из Сибири «друзей по 14 декабря» своего отца. Вернее, тех, кто остался к этому времени – через 30 лет – в живых. Путь Пущина на родину лежит через Нижний Новгород.

Радости свидания с Аннушкой не было границ. В одном из писем сообщает: «Малютка моя, как вытянулась, как хороша в институтском длинном платьице, уже болтает по-французски. А Дорохову называет maman». И, видимо, томят его предчувствие и тревога: «Как моя будущая жена отнесётся к её появлению в Марьино? Что скажут в семье? Как примут «незаконную» Пущины?»

К несчастью, тревога Ивана Ивановича оправдалась в обоих случаях. Ни та, ни те «незаконную» не приняли. И можно лишь догадываться, как разрывалось сердце Пущина, когда и на родине – самые близкие – не захотели признать его любимых детей.

Весь следующий, 1857 год он рвётся в Нижний. Но болезнь то и дело приковывает его к постели.

Отрадным было только венчание с Натальей Дмитриевной Фонвизиной. Впервые в жизни он называет женщину женой, впервые он не ведущий, а ведомый. Однако в его сердце – непреодолимая тоска, что любимой Аннушки нет рядом.

Лишь в начале июня 1858 года едет Пущин к дочери. Письма из Нижнего – не явно, но по многим признакам и «междустрочию» – дают представление, в какой безвыходности оказался Иван Иванович.

Н.Д. Фонвизиной (8 июня 1858 года): «…Мне здесь хорошо с Аннушкой… Она лучше, нежели я думал по некоторым заочным данным. Директриса терпеливо слушает мои замечания. Аннушка, кажется, понимает их лучше, нежели мамаша. Не я один вижу, что моё двухнедельное пребывание здесь, кроме отрады, будет не без пользы для птички, которую я здесь оставляю. Может быть, будущим летом они приедут к нам погостить в Марьино. Это ещё далеко и мудрено загадывать. Но мне хотелось бы поближе познакомиться с большим нашим ребёнком».

Бросается в глаза, как боязливо осторожен Иван Иванович, выражая свой восторг дочерью и любовь к ней. И как робко вставляет вроде бы естественные, но определённо чуждые жене – «наша Аннушка», «наш ребёнок».

Не прошло и года после свидания Пущина с дочерью в Нижнем Новгороде, как здоровье его резко ухудшилось. Пришлось вызвать Аннушку. И сделала это не любимая жена и «будущая маменька» Наталья Фонвизина, а друзья: Павел Сергеевич Бобрищев-Пушкин и Мария Дмитриевна Францева. Фонвизина же, оставив едва живого мужа на их попечение, пустилась в свои «имущественные» путешествия. Зато Аннушка могла свободно и легко ухаживать за «без меры любимым дядичкой».

Приезд дочери был так радостен и отраден для Пущина, что все решили, что больному стало лучше. Иван Иванович стал бодрее, принимался шутить и сам поверил, что кризис миновал. Он настоял, чтобы Аннушка с Марьей Александровной вернулись в Нижний – ведь в институте шли занятия.

Однако стоило им покинуть Марьино, как Пущину стало хуже. Павел Сергеевич понял, что развязка совсем близко. Он послал экипаж за Аннушкой. Но в живых Ивана Ивановича она уже не застала…

Судьба отпустила дочери Пущина совсем малый срок. 26 апреля 1860 года она вышла замуж – по любви – за Анатолия Александровича Палибина, но не прошло и трёх лет, как Аннушка скончалась, заплатив жизнью за рождение своей дочери. Ей был неполный 21 год.

Ванечка

И вторая тайна Пущина была связана с рождением внебрачного ребёнка. Раскрылась эта тайна только через полтора столетия – в наши дни, благодаря архивным разысканиям…

В августе 1846 года в Тобольске, куда приехал для лечения, внезапно умер его лицейский друг, 49-летний Вильгельм Карлович Кюхельбекер. К этому времени он был женат на дочери баргузинского почтмейстера Дросиде Ивановне Артеновой и имел двух малолетних детей.

Несмотря на то, что Дросида Ивановна была женщиной неуравновешенной, капризной и вздорной, Иван Иванович, известный своей добротой и всегдашней готовностью помочь, принял самое горячее участие в осиротевшей семье друга. Он помог Дросиде Ивановне перебраться в Ялуторовск, и она с детьми жила в его доме три года (1846–1849), пока родственники Вильгельма Карловича хлопотали в Петербурге о разрешении взять детей на их попечение.

Многие месяцы Дросида домогалась Пущина. И по доброте своей, и от неумения отказать даме он решился осчастливить вдову лицейского друга... Плодом этой уступки стал сын. Он родился 4 октября 1849 года, и Дросида в честь отца назвала его Ваней. Иван Иванович сам придумал легенду, которая бытовала потом полтора столетия: мать мальчика – молодая купеческая вдова, страстно влюблённая в Пущина. Так как он не захотел на ней жениться, она отказалась от ребёнка. Якобы по её просьбе Дросида и привезла мальчика Пущину, а сама затем отбыла в Иркутск.

С сыном Пущин был более сдержан и строг, чем с Аннушкой, но не менее внимателен и заботлив. А Ванечка был добрым, общительным – в отца, любил поговорить. Его даже прозвали «говорок». Декабристы окрестили Ванечку Ванюковским – то ли прозвище, то ли фамилия, которой у мальчика не было. В Ялуторовске Пущину удалось записать сына в мещане под фамилией Васильев, отчество – по крёстному отцу Н.В. Басаргину – получил Николаевич.

Когда в ноябре 1856 года после амнистии Пущин с семилетним сынишкой отправился в родную сторону, Ванечку с доброго согласия Марии Александровны Дороховой оставил у неё в Нижнем Новгороде – пока не устроится сам. Там Ваня прожил чуть более полугода.

Пущин – Е.П. Оболенскому (18 августа 1857 года): «С 30 июля со мной Ванюковский. Я очень рад, что добыл его. Вырос, несколько развернулся, и добрый, живой мальчик. Теперь хлопочу о помещении его к Циммерману. Вероятно, в октябре, когда ему минет восемь лет, он будет помещён в это заведение; все хвалят этот пансион и самого Циммермана».

Е.П. Оболенскому (13 ноября): «…Его удивляет, что он Васильев, но я его успокоил тем, что Вася Давыдов был в корпусе Васильев, а Миша Муравьёв – Никитин, что мне нельзя записаться в гильдию, где он записан (речь идёт о записи Вани Пущина в купеческое сословие. – В.К.)».

Н.Д. Пущиной (7 марта 1858 года): «Циммерману послал Ванин пачпорт и просил переменить фамилию мальчугана. Ты можешь себе представить, что всё делалось с волнением радостным… Просил Циммермана объявить Ване, что он купец Пущин».

Ваню сразу после смерти Ивана Ивановича усыновил его брат Николай Иванович. И всю жизнь у сына Ивана Пущина был дом, любимые приёмные родители. Он окончил университет, стал врачом. И именовался Иваном Николаевичем Пущиным. Ему суждено было не только перешагнуть границы ХIХ века, но ещё и прожить 23 года в веке двадцатом.

И как знать, хорошо ли он помнил – уже будучи взрослым – доброго «дядичку», пожилого, нездорового человека, чьи глаза с нежностью и любовью смотрели на него с первых дней его жизни, кто неустанно заботился о нём?

Сразу по возвращении из Сибири Пущин делает попытки узаконить своё отцовство. Это не просто, главное – болезнь то и дело приковывает его к постели. Жена не хочет и не пытается ему помочь. Она, богатейшая в то время помещица, впустив в золотую клетку – своё имение в Марьино –Пущина, не захотела видеть рядом его детей. Она ни с кем не хотела делить возлюбленного Ивана – даже с его детьми. Как сумела убедить его, так горячо любящего своих дочь и сына, что пока он болен, официальное усыновление невозможно? Почему так безжалостна? Только ли ревность тому причина и эгоизм пожилой женщины или уже надвигалась болезнь (она стала слабоумной в последние годы жизни) – неведомо.

Но Пущин (он умер 3 апреля 1859 года), за два с половиной года на родине успевший повидаться и с родными в Петербурге, и с друзьями – лицейскими и декабристами, не успел самого главного: дать детям своё имя, открыться, что он не «дядичка», а их отец. Как не сумел обеспечить их будущее.

Пущин так и не услышал желанного обращения к себе «отец» и по сути не стал отцом своих детей.

Валентина Колесникова

* Мария Александровна Дорохова (1811–1887) – двоюродная сестра декабристов Ф.Ф. Вадковского и З.Г. Чернышёва. В конце 40-х – начале 50-х годов – директриса Иркутского женского института, с конца 50-х – Нижегородского женского института.

3

Декабрист Иван Пущин

Два обстоятельства навсегда вписали имя Ивана Ивановича Пущина в историю нашего отечества - дружба с Пушкиным и принадлежность к движению декабристов. "Мой первый друг, мой друг бесценный", - сказал о нем Пушкин, ясно и просто определив место Пущина в своей жизни. Для государства же он был "преступником", "бунтовщиком", мятежником". В николаевской России не было места таким, как Пущин.

В июле 1826 года Верховный уголовный суд приговорил его за участие в восстании декабристов - неудавшейся попытке повернуть ход российской истории - к вечной ссылке в Сибирь на каторгу. "Друг Пушкина", "декабрист" - таковы исходные точки нашего интереса к Пущину. Интереса, который, то нарастая, то утихая, перешел из века минувшего в век нынешний.

Но этим только не объяснить причину той огромной притягательной силы личности Пущина, которая выделила его из блестящей среды современников, а нас вновь и вновь побуждает обращаться к его жизни и судьбе.

А ведь в обыденном понимании он не совершил, казалось бы, ничего выдающегося. Находясь несколько лет в центре тайных обществ, Пущин никогда не был лидером движения, как Пестель, Рылеев или Никита Муравьев. Не стяжал он лавров и на ниве государственной деятельности, не прославился в сфере литературы, искусства, науки. И тем не менее его "Записки о Пушкине" и письма издавались десятки раз, а сама жизнь Пущина стала предметом исследований и даже художественного осмысления.

Впрочем, для знавших Пущина в этом не было никакой загадки. Перед особым, поистине безграничным обаянием личности Пущина отступали непреодолимые, казалось бы, барьеры. Его современники, люди различных политических убеждений и взглядов, разного возраста, социального положения, противоположные во всем, в одном - отношении к И.И. Пущину - оказывались удивительно единодушными. Чтобы убедиться в этом, достаточно перелистать посвященные ему страницы воспоминаний и писем.

"Благородство, воспитанность, добродушие, скромность, чувствительность, с мужеством и тонким честолюбием, особенно же рассудительность суть отличные его свойства", - писал о Пущине нелюбимый лицеистами воспитатель М.С. Пилецкий. "При счастливых способностях отличается редким прилежанием,- отмечал профессор российской и латинской словесности Н.Ф. Кошанский.- Он соединяет понятливость с рассуждением и, кажется, лучше ищет твердых, нежели блистательных успехов".

Гаже сухой и желчный М.А. Корф, лицейский однокашник, достигший в царствование Николая I вершин бюрократической карьеры, автор книги о восстании 14 декабря, вызвавшей возмущение не только самих декабристов, но и всей передовой России, с несвойственной ему теплотой вспоминал о Пущине: "Один из тех, которые наиболее любимы были товарищами, с светлым умом, с чистой душой, он имел почти те же качества, как и Есаков, и кончил еще несчастливее". "Иван Иванович Пущин -  благородный, милый, добрый молодой человек, истинный филантроп, покровитель бедных, гонитель неправды..." - это уже из воспоминаний Н. И. Греча, которого в его поздние годы также не заподозришь в симпатиях к декабристам.

Среди декабристов, которых по праву можно считать цветом русского общества первой четверти XIX века, Пущин занимал совершенно особое, одному ему свойственное место. "Мало найдется людей, которые бы имели столько говорящего в их пользу, как Пущин", - сказал о нем Н.В. Басаргин, кратко выразив общее мнение декабристов. В Сибири с особой силой проявился дар Пущина привлекать к себе всех гонимых. Ссыльные поляки отзывались о нем как о "бриллианте среди декабристов".

Одна из самых точных и глубоких характеристик Пущина принадлежит польскому революционеру Руциньскому: "Много благородства в характере, отзывчивый и щедрый, притом веселый и остроумный, любим был повсюду. В женщинах был безмерно счастлив. Всем сердцем любил свою родину, но без фанатизма. Основательно знал отечественную литературу, правильно, даже красиво говорил и писал по-русски. Патриотизм его был истинным, просвещенным, вызывал симпатию и уважение. Эти взгляды поставили его выше всех его товарищей".

Замечательно, что ни время, ни суровые испытания не меняли этого человека. И по прошествии почти тридцати лет каторги и ссылки он ни в чем себе не изменил. "Когда я с ним познакомился,- вспоминал о нем представитель нового поколения общественных деятелей Евгений Иванович Якушкин, сын декабриста И.Д. Якушкина, - ему было 55 лет, но он сохранил и твердость своих молодых убеждений, и такую теплоту чувств, какая встречается редко в пожилом человеке. Его демократические понятия вошли в его плоть и кровь: в какое бы положение его ни ставили обстоятельства, с какими бы людьми ни сталкивала бы судьба, он был всегда верен самому себе, всегда был одинаков со всеми. Люди самых противоположных с ним убеждений относились к нему с глубоким уважением".

С восхищением писал о Пущине А.И. Герцен. "Читали ли в "Атенее" отрывки из записок И.И. Пущина? - спрашивал он в одном из писем 1859 года писательницу М.А. Маркович (Марко Вовчок). - Что за гиганты были эти люди 14 декабря и что за талантливые натуры".

Но были и полярные мнения. Для иных представителей правого крыла русского общества Пущин - никчемная личность, значение которой, казалось им, было непомерно преувеличено. Квинтэссенцию подобного взгляда выразил историк Лицея, человек крайне реакционных взглядов Н. Гастфрейнд. Отвечая на появившуюся в печати критику составленной им биографии Пущина, он писал в 1913 году: "Пущин - вот личность не по заслугам раздутая! Не проявив никакого исключительного участия ни в заговоре, ни в самом бунте, Пущин тем не менее сохранил за собою ореол сочувствия, приобрел себе нимб декабристской святости". И далее: "Единственное важное дело, которое он совершил в жизни, это то, что он не увлек за собою Пушкина и написал о нем свои воспоминания".

Так в чем же тайна притягательной силы личности Пущина? Что определяло глубокую и искреннюю любовь одних и что, даже спустя полвека после его смерти, заставляло нападать на него других? Что, наконец, привлекало и привлекает в судьбе и личности Пущина нас сегодня?

Лучший ответ на эти вопросы - письменное наследие декабриста, значительная часть которого представлена в этой книге. Его записки и письма - свидетельства таланта, нравственной высоты, исключительной гуманности, благородства и терпимости, которые составляли суть его личности.

Родился Пущин 4 мая 1798 года в большой семье (кроме него, в ней было одиннадцать детей), ведущей родословную от начала XV века. Несмотря на то, что отец Пущина владел несколькими сотнями крепостных крестьян, семья не была богатой. Так, брат Пущина Михаил впоследствии вспоминал, что нуждался в средствах на обмундирование и вообще на содержание себя в гвардии. Не тихая и размеренная помещичья жизнь в провинции, а активное служение отечеству, сопровождающееся продвижением по службе, чинами и наградами,- таковы были традиции семьи. Дед Ивана Ивановича, адмирал Петр Иванович Пущин, был сенатором, отец - генерал-лейтенант Иван Петрович - генерал-интендантом флота и также сенатором, сенатором был и дядя Пущина, Павел Петрович.

Первоначальное воспитание Пущин получил дома под началом иностранных наставников. "Из воспоминаний детства,- писал бывший двумя годами его моложе брат Михаил, - более всего внедрились в память серьезность отца, помешательство матери, начальство старших сестер, отсутствие всякого присмотра со стороны гувернеров Trinite, Вранкена, Troppe и других, баловство старшей любимой нами няни Авдотьи Степановны и при ней дружба с горничными".

Психическая болезнь матери, Александры Михайловны Рябининой (рассудок вернулся к ней только незадолго до смерти в 1841 году), конечно, наложила тяжелый отпечаток на детские годы Пущина. Семейными делами распоряжалась старшая незамужняя сестра Анна Ивановна, отличавшаяся строгим нравом. Достаточно сказать, что уже после возвращения Пущина из сибирской ссылки она отказалась признать его незаконных детей и принимать их в своем доме.

В 1811 году открылось новое, невиданное доселе в России учебное заведение - Царскосельский лицей, и Пущин оказался в числе его первых воспитанников.

Нет нужды подробно рассказывать о лицейских годах Пущина - Иоанна Великого или Большого Жанно, как называли его товарищи. Лучше всех об этом периоде своей жизни рассказал он сам в "Записках о Пушкине". Каждый, кто прочтет их, поймет, что за удивительное явление был Лицей первых шести лет своего существования. Однако на ряд обстоятельств следует все же обратить особое внимание.

Мысль об учреждении Лицея принадлежала крупнейшему государственному деятелю России первой трети XIX века М.М. Сперанскому. Лицей, по его замыслу, должен был стать одним из звеньев разработанного им плана коренного преобразования страны, в основе которого лежало ограничение самодержавия выборными учреждениями и постепенное уничтожение крепостного права. Для осуществления задуманного требовались широко образованные чиновники, убежденные в необходимости реформ. Нужны были люди, которые с юности усвоили бы передовые идеи своего времени. Планы Сперанского получили поддержку Александра I. Так возник Лицей.

Директором его был назначен известный просветитель-демократ В.Ф. Малиновский, автор "Записки об освобождении рабов" (1802) и трактата "Рассуждение о войне и мире" (1803), где изложил проект установления вечного мира как "условия, нераздельного с истинными успехами человечества". Статьи его, печатавшиеся в журналах, были пронизаны идеями патриотизма, равенства всех людей и народов. В трудах Малиновского ощущается связь с идеями радищевского "Путешествия из Петербурга в Москву".

Недаром В.К. Кюхельбекер в показании на следствии по делу декабристов говорил о том, что "Путешествие" переписывают "с жадностию и дорожат каждым дерзким словцом", хотя в целом отзывался о нем сдержанно, признаваясь, что "мало что понял". Можно, впрочем, усомниться в искренности этих последних слов, сказанных в условиях следствия. Напомним и о том мощном воздействии, которое оказало творчество Радищева, и в частности его ода "Вольность", на молодого Пушкина.

По справедливому замечанию современного исследователя, "лицеистам внушалось, что в области правления в России предстоит еще сделать очень многое для благосостояния народа". Ведущее место в пропаганде такого рода идей принадлежало, конечно, профессору А.П. Куницыну, читавшему в Лицее курс политических и нравственных наук. В первоначальной редакции стихотворения "19 октября" Пушкин писал:

Куницыну дань сердца и вина!
Он создал нас, он воспитал наш пламень,
Поставлен им краеугольный камень,
Им чистая лампада возжена...

В словах "он создал нас" нет преувеличения. Куницын поразил лицеистов уже речью при открытии Лицея, где, говоря об обязанностях гражданина и воина, ни разу не упомянул имени присутствующего императора Александра I. Время было еще такое, что Александр высоко оценил смелость Куницына и, по словам Пущина, тут же наградил его Владимирским крестом. Слава Куницына гремела тогда по всему Петербургу. "В рассуждении первоначальных прав все люди как нравственные существа между собой совершенно равны, - внушал Куницын 15-17-летним юношам, готовившим себя к государственной службе, - ибо все имеют одинаковую природу, из которой проистекают все общие права человечества".

В лицейском курсе "Изображение системы политических наук" проводилась мысль, что верховная власть учреждается в интересах всего общества, которое состоит из независимых граждан, находящихся "под законами верховной власти". При этом Куницын особенно подчеркивал, что "люди, вступая в общество, желают свободы и благосостояния, а не рабства и нищеты"*. Добавим к этому, что в системе преподавания предполагалось непременное знакомство юношей с лучшими произведениями западноевропейских буржуазных экономистов, философов и публицистов,- и картина разительного разрыва между российской действительностью и достижениями передовой мысли была налицо.

Годы учения в Лицее совпали с великими событиями мировой истории - Отечественной войной 1812 года, разгромом Наполеона и капитуляцией наполеоновской Франции. Россия, принесшая освобождение народам Европы, сама оставалась оплотом рабства. Все это формировало то обостренное патриотическое чувство, в котором преданность Отечеству диктовала жажду перемен в нем.

Из стен Лицея Пущин вынес и редкое чувство товарищества - "лицейского братства" - "братства", основанного не на кастовых привилегиях, каких-либо корпоративных началах, а только на исключительном чувстве внутренней свободы. "У нас по крайней мере царствует, с одной стороны, свобода (а свобода дело золотое)... с начальниками обходимся без страха, шутим с ними, смеемся", - писал А.Д. Илличевский. Преданность лицейскому братству, пронесенная Пущиным через все испытания, была одним из тех нравственных устоев, которые впоследствии так привлекали к нему окружающих.

Прости! Где б ни был я: в огне ли смертной битвы,
При мирных ли брегах родимого ручья,
Святому братству верен я.
И пусть (услышит ли судьба мои молитвы?),
Пусть будут счастливы все, все твои друзья!

Так писал Пушкин, прощаясь с Лицеем.

В июне 1817 года состоялся выпуск лицеистов первого курса, а 29 октября Пущин был зачислен прапорщиком в лейб-гвардии Конную артиллерию. Закончились годы учения, и девятнадцатилетний юноша вступил на поприще служения отечеству.

Еще во время учебы в Лицее в 1814-1815 годах Пущин, а вместе с ним и другие лицеисты (Дельвиг, Вольховский, Кюхельбекер) стали часто посещать собрания "Священной артели", организованной офицерами Гвардейского генерального штаба и гвардейских полков и ставшей тем организационным ядром, из которого несколько лет спустя образовалось первое тайное декабристское общество - Союз спасения. Возникшая по примеру многих существовавших тогда среди гвардейских и армейских офицеров артелей как средство улучшить свое материальное положение, "Священная артель" быстро превратилась, по выражению Пущина, в "мыслящий кружок".

Одним из инициаторов ее создания был будущий основатель Союза спасения А.Н. Муравьев. Его брат, Николай Николаевич Муравьев, вспоминал: "Однажды, сидя с братом и Бурцовым, нам пришло на мысль жить вместе, нанять общую квартиру, держать общий стол и продолжать заниматься для образования себя. С другого же дня все отправились ходить по улицам для отыскания удобного помещения. Бурцов нашел квартиру в Средней Мещанской улице, где мы и поместились. Каждый из нас имел особую комнату, а одна была общая; в хозяйстве соблюдался порядок под моим управлением в звании артельщика".

Пущин, по его собственным словам, "почти жил" в образовавшемся содружестве, где постоянно шли беседы о "предметах общественных", о "зле существующего порядка вещей" и о "возможности изменения, желаемого многими втайне".

Одновременно с вступлением в гвардию Пущин делает еще один принципиальный выбор - становится членом тайного общества декабристов. В 1817 году он был принят Бурцовым в Общество верных и истинных сынов отечества, или Союз спасения. На следствии он признался в этом только после многих месяцев запирательства, ложных показаний о будто бы принявшем его в общество и вскоре умершем гренадерском офицере Беляеве. В "Записках о Пушкине" Пущин так объяснял мотивы решения Бурцова: "Бурцов, которому я больше высказывался, нашел, что по мнениям и убеждениям моим, вынесенным из Лицея, я готов для дела".

О службе Пущина в гвардии мы знаем чрезвычайно мало, как, впрочем, мало известно и о деятельности его в эти годы в тайном обществе. Внешне служба шла успешно. 20 апреля 1820 года Пущин был произведен в подпоручики, а 21 декабря 1822 года получил чин поручика. Однако через месяц последовала неожиданная отставка - 26 января 1823 года он был уволен от военной службы "для определения к статским делам". Внешним поводом к этому послужило столкновение с вел. кн. Михаилом Павловичем, который придрался к Пущину из-за ничтожного упущения в форме. Однако в демонстративной отставке было скрыто гораздо большее, чем только протест против муштры и аракчеевских порядков, все упорнее насаждавшихся в армии.

До 1823 года "декабристские" дела Пущина почти неизвестны. Понятно, что недавно вступивший в службу Пущин не мог еще быть среди участников "московского заговора" 1817 года, не был он среди организаторов Союза благоденствия (хотя Е.П. Оболенский назвал Пущина в числе тех, кто принадлежал к управе И.Г. Бурцова, где состоял и он сам). Не участвовал он и спустя три года ни в знаменитых "петербургских совещаниях" 1820 года, ни в Московском съезде 1821 года, не было его и среди учредителей Северного общества. Нет, конечно, он принимал участие в жизни общества, бывал на собраниях членов, обсуждал программные документы, но голос его звучал тогда, видимо, еще не так громко, чтобы донестись до нас через толщу времени.

В 1819 году Пущин в числе других членов тайного общества (И.Г. Бурцова, Ф.Н. Глинки, Н.М. Муравьева) был приглашен Н.И. Тургеневым к участию в "Обществе 19 года и XIX века" и к сотрудничеству в предполагавшемся при нем журнале. Но ни то, ни другое начинание по цензурным и некоторым другим причинам не осуществилось.

Переход в гражданскую службу - это был первый известный "декабристский" поступок Пущина. Пущин поступил так в полном соответствии с программными положениями Союза благоденствия. В "Зеленой книге" - уставе общества, получившем свое название по цвету обложки,- было записано, что каждый член Союза благоденствия должен был избрать для своей практической деятельности одну из четырех возможных отраслей: 1) человеколюбие (имелось в виду участие в деятельности различных благотворительных обществ, больниц, сиротских приютов, а также мест, "где страждет человечество",- тюрем, острогов и проч.), 2) образование, 3) правосудие и 4) общественное хозяйство.

Однако, поступив в соответствии с убеждениями, Пущин сделал шаг, не только далеко выходивший за рамки норм, принятых в тогдашнем обществе, но необычный даже в среде самих декабристов. Следуя принципам Союза благоденствия, члены его создавали ланкастерские школы, где обучали грамоте сотни и тысячи солдат и крестьян, занимались благотворительностью в самом широком понимании этого слова.

Служившие в армии отказывались применять телесные наказания и боролись за гуманное обращение с солдатами, многие были членами вольных литературных обществ, проповедовавших активную гражданскую позицию, но никто не помышлял избрать для осуществления своих идеалов путь, на который вступил Пущин. Известно, что поступок Пущина хотя и вызвал глубокое уважение декабристов, но примером для подражания не стал*.

* (В 1824 г., правда, под непосредственным влиянием Пущина на службу в Московский надворный суд поступил племянник Е.П. Оболенского С.Н. Кашкин, бывший с 1823 г. членом Московской управы Северного общества. Еще ранее, в 1819 г., заседателем Петербургской палаты уголовного суда стал К.Ф. Рылеев, вступивший в общество четырьмя годами позднее.)

Сохранилось свидетельство, что Пущин замышлял даже поступить на службу в полицию квартальным надзирателем, чтобы доказать, "каким уважением может и должна пользоваться та должность, к которой общество относилось в то время с крайним презрением". Только просьбы сестры, умолявшей Пущина не совершать безрассудного шага, заставили его изменить решение. Отказавшись от мысли служить в полиции, Пущин решил поступить в судебное ведомство.

В июне 1823 года он был назначен сверхштатным членом в Петербургскую уголовную палату, а в конце года стал судьей Московского надворного суда. Мотивы действий Пущина были понятны не только товарищам по тайному обществу, но и более широкому кругу людей. М.А. Корф, например, вспоминал, что "он пошел служить в губернские места, сперва в Петербурге, потом в Москве, с намерением возвысить и облагородить этот род службы, которому в то время не посвящал себя еще почти никто из порядочных людей".

Гвардейские эполеты были жертвой той пользе, которую Пущин надеялся принести, внося в низшие судебные инстанции "благородный образ мыслей, те чистые побуждения, которые украшают человека и в частной жизни, и на общественном поприще". Племянник Пущина А.И. Малиновский (сын сестры Марии и лицейского однокашника Ивана Малиновского) вспоминал: "Об этой службе дяди Ивана Ивановича я живо помню рассказ моего отца: в один из своих проездов через Москву отец мой видел своего друга и товарища по Лицею разбирающим у Иверских ворот (вероятно, в здании присутственных губернских мест) какой-то спор торговок о лотке ниток и дивился терпению, с каким Иван Иванович выслушивал их словесное состязание".

Надо сказать, что эти действия Пущина имели широкий общественный резонанс. Уже сам факт его появления в высшем московском свете в мундире надворного судьи производил всеобщее смятение. Надворный судья на балу, скажем, у московского генерал-губернатора,- событие по тем временам неслыханное. "Это вещь небывалая, - приговаривал глава московских "тузов" князь Юсупов,- тут кроется что-нибудь необыкновенное".

Ты, освятив тобой избранный сан,
Ему в очах общественного мненья
Завоевал почтение граждан.

Так сказал об этом Пушкин в одном из вариантов стихотворения "19 октября".

Однако служба в надворном суде была лишь видимой частью "декабристской" деятельности Пущина. Не менее наполненной была тайная, скрытая от посторонних взглядов.

В 1823 году, еще в Петербурге, он принял в тайное общество К.Ф. Рылеева. Нужно ли говорить о ценности этой акции? Рылеев принес с собой в общество вполне сформировавшиеся республиканские взгляды и стремление к самым радикальным действиям.

Вообще после относительного затишья в предыдущие год-полтора, с 1823 года жизнь тайного общества забурлила с новой силой. Пестель на юге, в Тульчине, а Никита Муравьев на севере, в Петербурге, активно работали над программными документами - "Русской правдой" и конституцией. На петербургской квартире Пущина лидеры "северян" встречались с А.П. Барятинским, приезжавшим в Петербург по поручению главы Южного общества П.И. Пестеля, и обсуждали эти документы. В среде более радикально настроенных членов Южного общества возникли тогда планы ареста Александра I и шла речь о начале революционных действий.

Но в Москве жизнь тайного общества после съезда 1821 года практически замерла. Лидеры московской управы Союза благоденствия И.А. и М.А. Фонвизины, И.Д. Якушкин постепенно отошли от активного участия в обществе. И для молодого и полного сил Пущина открывалось широкое поле деятельности.

Прежде всего нужно было объединить разрозненных участников движения, привлечь в тайное общество новые силы. Организационной основой для сближения стал полученный Пущиным от Рылеева текст конституции Н. Муравьева. Вокруг проекта будущего устройства России разгорались жаркие споры, на отдельные ее статьи составлялись письменные возражения. Списки конституции распространялись среди москвичей.

Так постепенно общими усилиями в Москве создавалась управа Северного общества. А.И. Кошелев, побывавший на одном из ее заседаний, вспоминал: "Никогда не забуду одного вечера, проведенного мною, восемнадцатилетним юношею, у внучатого моего брата, Мих. Мих. Нарышкина; это было в феврале или марте 1825 года. На этом вечере были: Рылеев, кн. Оболенский, Пущин и некоторые другие, впоследствии сосланные в Сибирь. Рылеев читал свои патриотические думы, а все свободно говорили о необходимости d'en finir avec ce gouvernement <покончить с этим управлением>".

Пущин постоянно переписывался с Рылеевым и Оболенским (письма эти, по понятным причинам, не сохранились). Каждый новый член, попадая в Москву, непременно оказывался в кругу людей, близких Пущину. Так произошло, например, с В.И. Штейнгейлем. Принятый в тайное общество в начале 1825 года Рылеевым, он в феврале - начале марта приехал в Москву, чтобы получить у Пущина проект конституции Н. Муравьева, и здесь близко с ним сошелся. "Спасибо, что полюбил Пущина, - писал Штейнгейлю Рылеев, - я еще от этого ближе к тебе. Кто любит Пущина, тот уже непременно сам редкий человек".

В свободной России не будет рабства - в этом были едины все декабристы, и к подготовке коренного социального переворота была направлена вся деятельность тайного общества. Но ведь это было делом будущего. Стремление к практическому осуществлению этих замыслов - облегчению участи крестьян уже сегодня, сейчас, - приводит Пущина к созданию в Москве так называемого Практического союза. К участию в нем Пущин привлек не только членов тайного общества, но и чиновников Московского губернского правления.

"В начале прошлого 1825-го года, - показывал он на следствии, - не находя никаких средств к распространению общества и желая хотя несколько содействовать к общему благу в духе оного, я учредил <...> союз, имеющий целью личное освобождение дворовых людей". Члены союза обязывались "непременно" освобождать своих дворовых и "сверх того при всяком случае, где есть возможность к освобождению какого-нибудь лица", оказывать этому денежное или "какое-либо другое по мере возможности" пособие.

Конечно, результаты деятельности Пущина и его товарищей не стоит преувеличивать. Оживление жизни тайного общества в Москве в 1823-1825 годах все же нельзя сравнивать с действиями декабристов в Петербурге и на юге. Нужно признать, что при понятном стремлении скрыть на следствии истинные масштабы декабристской деятельности Пущин все же вряд ли был далек от истины, говоря о скудости существовавших тогда средств к распространению общества. С этим вполне согласуются и мысли, которыми он поделился в мае 1825 года с близким ему А.А. Бестужевым. "Говорил, что начинать прежде 10 лет и подумать нельзя,- писал Бестужев, - что нет для того ни людей, ни средств".

В начале 1825 года Пущин посетил в Михайловском Пушкина, куда тот был сослан под надзор местных властей. Напомним, что только он да Дельвиг навестили опального поэта в его псковском изгнании (А.М. Горчаков, оказавшись вблизи, не приехал к другу, он вызвал Пушкина к себе). Несмотря на предупреждения А.И. Тургенева и В.Л. Пушкина об опасности навлечь на себя неудовольствие императора, Пущин остался верным лицейской дружбе.

...Поэта дом опальный,
О Пущин мой, ты первый посетил;
Ты усладил изгнанья день печальный,
Ты в день его лицея превратил.

(А.С. Пушкин, "19 октября")

Осенью 1825 года после кончины Александра I и до присяги Николаю Москва была полна самых противоречивых слухов. В этой обстановке Пущин не мог больше находиться в стороне от центра событий и, выхлопотав себе отпуск по семейным обстоятельствам, отправился в Петербург.

Существует версия, что, выезжая из Москвы, Пущин отправил Пушкину письмо, которым вызывал его в столицу. Об этом в одну из встреч на Кавказе рассказал декабристу Н.И. Лореру брат Пушкина Лев: "Однажды он получает от Пущина из Москвы письмо, в котором сей последний извещает Пушкина, что едет в Петербург и очень бы желал увидеться там с Александром Сергеевичем. Недолго думая, пылкий поэт мигом собрался и поскакал в столицу. Недалеко от Михайловского, при самом почти выезде, попался ему на дороге поп, и Пушкин, будучи суеверен, сказал при сем: "Не будет добра" - и вернулся в свой мирный уединенный уголок". Так ли это было на самом деле, неизвестно.

Нет сомнения, однако, что в декабре 1825 года Пушкин намеревался уехать из Михайловского. Об этом свидетельствуют несколько современников (А. Мицкевич, со слов самого Пушкина, С.А. Соболевский, М.И. Осипова). Было ли тому причиной письмо Пущина, и если так, то с какой целью декабрист вызывал Пушкина в Петербург? Надеялся ли, что смутная обстановка междуцарствия поможет поэту вырваться из Михайловской ссылки? Или, быть может, считал необходимым его присутствие в Петербурге, если декабристам удастся использовать момент для коренных перемен в обществе и государстве? Сам Пущин ни словом не обмолвился об этом ни тогда, ни после, и эти вопросы до сих пор остаются неразрешенными.

8 декабря 1825 года Пущин приехал в Петербург и на следующий же день виделся с Рылеевым и Оболенским. До восстания оставалась только неделя. Никогда - ни до, ни после - в жизни Пущина не было времени, столь насыщенного практическими действиями. Это была кульминация всей его жизни в тайном обществе. Следственное дело Пущина подробно освещает каждый шаг его деятельности по подготовке восстания.

Чуть не по нескольку раз на день он участвует в заседаниях тайного общества - то в разработке планов восстания, то в выборе его политических и военных руководителей. За сдержанными строками письма к С.М. Семенову в Москву: "Мы всякий день вместе у Трубецкого и много работаем. Нас здесь 60 членов" - чувствуется невероятное напряжение последних дней перед восстанием. И вновь, даже в этом коротком послании, на первом плане вечные для Пущина нравственные оценки: "Случай удобен; ежели мы ничего не предпримем, то заслуживаем во всей силе имя подлецов".

Он убежден, что восстание необходимо и неотвратимо. В противоположность А. Одоевскому, одержимому мыслью об очищающей гибели за правое дело ("Умрем, ах, как славно мы умрем",- постоянно повторял он накануне восстания), Пущин вплоть до вечера 13 декабря не считал поражение неизбежным. Во время следствия он не воспользовался возможностью представить себя скептиком и тем облегчить свою участь. На поставленные вопросы: "Вы говорили, что и с одною горстью солдат можно все сделать; говорили о грабеже и убийствах и о том, что можно и во дворец забраться. Скажите, точно ли вы были сего мнения?" - Пущин твердо и спокойно ответил: "Я был такого мнения, что должно действовать".

Всю неделю Пущин находился рядом с Рылеевым. Он выступал активным проводником идей Рылеева, убеждал колеблющихся, воодушевлял товарищей, внушал уверенность в успешном исходе восстания. Да и в плане на 14 декабря, разработанном С.П. Трубецким, им были предназначены совместные действия - явиться в Сенат и потребовать принятия манифеста, который возвестил бы России об уничтожении самодержавия, установлении временного правления и введении свободы слова, совести, освобождении крестьян, отмене рекрутчины.

Вместе с Рылеевым Пущин в ночь с 13 на 14 декабря убеждал Каховского решиться на цареубийство - ясно было, что нельзя рассчитывать на успех, пока жив будет император. "Когда, возвратясь из экипажа, - показывал на следствии А.А. Бестужев (речь шла о Морском гвардейском экипаже),- вошел я в кабинет Рылеева, Оболенский и Пущин на выходе целовали Каховского; когда я сделал то же, прощаясь и с ними, Рылеев сказал мне: "Он будет ждать царя на Дворцовой площади, чтобы нанести удар". С этим расстались до утра следующего дня - дня, решившего и судьбу России, и судьбу Пущина.

14 декабря, "в день происшествия я поехал с Рылеевым на Дворцовую площадь,- отвечал Пущин на вопросы Следственного комитета,- ходил по бульвару все в ожидании войск, долго ходивши и не видя никого, мы возвратились домой, натурально рассуждая о плане нашем и отчаиваясь в успехе. Потом часу во 2-м пошли опять через Синий мост и, пройдя оный, встретили Якубовича, который объявил нам, что Московский полк у Сената. Мы туда поспешили - я остался у каре до самого того времени, как все войско от картечных выстрелов разбежалось. Занимался тем, что ходил по фасам и разговаривал с солдатами в ожидании других полков. Оружия при мне никакого не было. Куда Рылеев от меня ушел, я не знаю".

За этими лапидарными строками - трагедия поражения, крушение всех надежд и замыслов, спокойное и ясное сознание, что все кончено. Здесь же - и трагедия личная: "Рылеев от меня ушел..." В день великих испытаний Пущин ни в чем себе не изменил - до конца, до последнего картечного залпа находился он на площади, среди солдат, пытался организовать их отступление, чудом остался жив (его шуба была пробита в нескольких местах картечью).

После того как на площадь не явился выбранный накануне диктатором С.П. Трубецкой, а А.М. Булатов и А.И. Якубович вопреки плану не возглавили войска, Оболенскому и Пущину пришлось взять команду на себя. Декабрист А.Е. Розен вспоминал, что "всех бодрее в каре стоял И.И. Пущин, хотя он, как отставной, был не в военной одежде, но солдаты охотно слушали его команду, видя его спокойствие и бодрость"*. Рылеева же на площади не было. Что пережил в эти часы Пущин, мы не знаем. Ясно одно - в решающий момент он выбрал свой путь и остался до конца на площади.

Вечером 14 декабря на квартире Рылеева состоялось собрание членов тайного общества. Декабристы и на следствии и позже, в Сибири, неохотно и скупо вспоминали об этой последней встрече, поэтому подробности ее трудно восстановить. Известно только, что Рылеев посылал Н.Н. Оржицкого на юг во 2-ю армию с известием: "Трубецкой и Якубович изменили..."

Весь день 15 декабря Пущин был еще на свободе. Оставалось время, чтобы уничтожить компрометирующие бумаги. Самые ценные (конституция Никиты Муравьева, переписанная рукой Рылеева, рукописи стихов Пушкина, Рылеева, Дельвига) были спрятаны в портфель и переданы в надежные руки (скорее всего, Е.А. Энгельгардту).

Утром этого дня к Пущину приехал его лицейский товарищ А.М. Горчаков, "привез ему заграничный паспорт и умолял его ехать немедленно за границу, обещаясь доставить его на иностранный корабль, готовый к отплытию". Пущин отказался. Исследователи не раз выражали сомнение в достоверности этого эпизода, однако нельзя не заметить, что поступок такого рода вполне укладывается в кодекс поведения Пущина.

16 декабря Пущин был арестован и на следующий день по распоряжению Николая I помещен в Алексеевский равелин Петропавловской крепости. Пущин принадлежал к тем немногим декабристам, кто вел себя на следствии чрезвычайно сдержанно, скупо давал показания. Следственное дело Пущина невелико по объему. Следователям в лучшем случае удавалось добиться от него подтверждения показаний, уже имевшихся в их распоряжении.

Вплоть до конца следствия он отказывался признать очевидный факт - вступление в тайное общество по предложению Бурцова, хотя оно было подтверждено целым рядом свидетельств. Лишь 19 мая 1826 года он признался, что действительно был принят Бурцовым, а Беляев, которого он называл прежде, "есть вымышленное лицо, употребленное из чувства некоторого сострадания к Бурцеву". Мужественно перенес Пущин все тяготы заключения в крепости, ни разу не впал в отчаяние и не проявил и тени раскаяния. По свидетельству А.Е. Розена, когда декабристов вывели для совершения приговора суда, "И.И. Пущин, по обыкновению, был весел и заставлял громко хохотать целый собравшийся кружок".

Пущин был отнесен к I разряду государственных преступников и приговорен судом к смертной казни отсечением головы. По "всемилостивейшей" конфирмации Николая I 13 июля 1826 года смертная казнь была заменена ссылкой в Сибирь "вечно на каторжные работы". Спустя месяц срок каторги был сокращен до двадцати лет.

Более года пробыл Пущин в Шлиссельбургской крепости, и лишь в октябре 1827 года его, вместе с П.А. Мухановым и А.В. Поджио, отправили в Читу. Закованный в ручные и ножные кандалы, Пущин стойко перенес весь нелегкий путь в Сибирь. С января 1828 года начался суровый период испытания "каторжными норами" в Читинском остроге. Здесь он оказался в одной комнате с друзьями-москвичами. Эта комната, поскольку в ней находились "большею частью московские уроженцы", была прозвана Москвою.

И.Д. Якушкин вспоминал: "В комнате, в которой меня поместили, нас было четырнадцать человек. Большой каземат был невообразимо дурно построен; окна с железными решетками были вставлены прямо в стену без колод, и стекла были всегда зимой покрыты толстым льдом. В комнате нашей вообще было и холодно и темно". В каземате стоял постоянный кандальный шум, не позволявший, по признанию М.А. Фонвизина, даже "читать какой-нибудь роман, не требующий ни малого напряжения внимания". Оковы были сняты лишь в августе 1828 года.

Работы в Чите были необременительны. Декабристы засыпали землей так называемую Чертову могилу или мололи муку на мельнице. Постепенно на артельных началах устраивалось общее хозяйство. В образовавшуюся артельную кассу более имущие декабристы вносили крупные суммы, чтобы обеспечить жизнь своих товарищей, не получавших помощи от родных. Декабристская артель была предметом неусыпных забот Пущина в Сибири.

Активная умственная деятельность ни на минуту не замирала в Чите. Почти сразу же возникла здесь декабристская "тюремная академия". "Все они сами учились или учили других", - справедливо замечал Е.И. Якушкин. Пущин мечтал заняться переводами и просил старого лицейского директора Е.А. Энгельгардта прислать для этого какое-нибудь сочинение на французском языке, "с которого перевод мог бы быть напечатан на русском и с выгодою продан".

Здесь, в Чите, в 1828 году А.Г. Муравьева передала Пущину послание А.С. Пушкина.

Мой первый друг, мой друг бесценный!
И я судьбу благословил,
Когда мой двор уединенный,
Печальным снегом занесенный,
Твой колокольчик огласил.

Молю святое провиденье:
Да голос мой душе твоей
Дарует то же утешенье,
Да озарит он заточенье
Лучом лицейских ясных дней!


В 1830 году декабристов перевели во вновь отстроенную Петровскую тюрьму. Во время одного из переходов пришло известие о французской революции и падении монархии. Оно было встречено пением "Марсельезы" и шампанским.

Новая тюрьма, построенная по плану, утвержденному Николаем I, оказалась малопригодной для жилья - сырой, холодной, без окон. Лишь путем долгой переписки и при помощи влиятельных родных декабристам удалось добиться, чтобы в камерах были прорублены небольшие окна. В Петровском заводе Пущин провел девять лет. Чем были заполнены эти годы, мы узнаем из писем Е.А. Энгельгардту и родным, которые под диктовку Пущина писали жены его товарищей (самим декабристам до выхода на поселение переписка была запрещена). Чтение книг, газет и журналов (родственникам удалось организовать регулярную доставку их в Сибирь), обсуждение прочитанного с товарищами, воспоминания о минувшем времени, традиционное празднование лицейской годовщины 19 октября - вот круг занятий Пущина. "Благодаря довольно счастливому его нраву, - сообщала М.Н. Волконская Е.А. Энгельгардту в 1832 году,- он умеет найтись и в своем теперешнем положении и переносить его терпеливо".

После окончания срока каторги Пущин указом от 10 июля 1839 года был определен на поселение в Туринск - небольшой городок Тобольской губернии, куда он приехал 17 октября и где провел три года. Здесь 8 сентября 1842 года родилась его дочь Аннушка. Матерью ее была молодая якутка, происходившая из бедной семьи. О браке с ней Пущин не помышлял, но дочь взял к себе, горячо любил и заботился о ее воспитании. В Туринске Пущин продолжал жить интенсивной интеллектуальной жизнью. В начале 1840-х годов он помогал М.А. Фонвизину в работе над записками по крестьянскому вопросу, редактировал их, искал возможность отправить в Россию и каким-то способом довести до сведения верховной власти. В эти же годы он взял на себя редакцию перевода философских сочинений Паскаля, подготовленного П.С. Бобрищевым-Пушкиным, работал и над статьями для "Земледельческой газеты", которую издавал Е.А. Энгельгардт.

Жизнь на поселении резко меняла положение декабристов. Как ни тяжела была она в Чите и Петровском заводе, но совместное существование давало возможность приспособиться к суровым условиям, позволяло черпать силу в дружеском общении, в товарищеской среде, где мужали и закалялись характеры. Выход на поселение, объективно менявший положение декабристов к лучшему, таил в себе и опасность - расселенные по бескрайним просторам Сибири, отделенные друг от друга порой тысячами верст, ссыльные легко могли утратить то духовное и моральное единство, которое помогало им выжить в тяжелой обстановке каторги.

Здесь, в условиях поселения, открылось для Пущина широчайшее поле деятельности. Разнообразны и ответственны были его обязанности по делам Малой артели, образовавшейся для помощи декабристам. Заботы о высылке денежных сумм нуждающимся в поддержке, постоянное внимание к нуждам семей умерших товарищей, забота об их детях - вот далеко не полный перечень обязанностей, которые добровольно взял на свои плечи Пущин.

Каждый прожитый в Сибири год, месяц, день - это борьба за сохранение собственного достоинства вопреки бесконечным ограничениям и притеснениям властей. Малейшее улучшение условий существования давалось напряжением всех сил. Для поездки в другой город за медицинской помощью или для перевода в другое место жительства требовались годы переписки с Петербургом, бесконечные представления прошений, хлопоты родных. В 1843 году Пущину удалось добиться разрешения на перевод в Ялуторовск, где он прожил вплоть до амнистии 1856 года. В Ялуторовске в 1849 году родился сын Пущина Иван, матерью которого была вдова Кюхельбекера Дросида Ивановна.

Особенности характера позволяли Пущину находить общий язык с самыми различными людьми, постоянное стремление помочь ближнему словом и делом делали Пущина центром сибирской колонии декабристов. Дружеская поддержка письмами товарищей по изгнанию стала постепенно главным делом его жизни на поселении. Время, к счастью, пощадило большую часть этих свидетельств его неутомимой деятельности. По нескольким архивам нашей страны разбросаны переплетенные Пущиным по годам письма его "соузников". Десятки томиков составили, как говаривал он сам, "библиотеку добрых листков". Сотни писем Пущина разлетались по разным углам Сибири. Многие из них дошли до нас (число выявленных писем приближается сейчас к тысяче), треть их, наиболее важная, публикуется в данной книге.

Письма, как писал когда-то Герцен, "больше, чем воспоминания; это само прошедшее, задержанное и нетленное". В полной мере это относится к письмам Пущина. Прочтите их - и вы поймете правоту слов Рылеева: "Кто любит Пущина, тот уже непременно сам редкий человек". В письмах, вошедших в эту книгу, отразилось все многообразие жизни декабристов в Сибири. Письма Пущина и, конечно, письма к нему - это энциклопедия тридцатилетней сибирской эпопеи декабристов.

Вчитываясь в них, понимаешь, что легкая, как будто ни к чему не обязывающая "болтовня" (сам Пущин не раз обращался к себе с призывом "кончать болтовню"), обсуждение самых простых житейских проблем, неисчерпаемый юмор, подшучивание ("подмигивание" - недаром Е.И. Якушкин вспоминал, что, когда однажды Пущину было некому подмигнуть, он подмигнул висящим в углу образам) над собой и своими адресатами - это и есть свидетельство светлого разума, нравственной несокрушимости, неисчерпаемого мужества и скромности этого необыкновенного человека.

Простота и искренность, внутренняя свобода и чувство достоинства, великая терпимость и полное отсутствие самолюбования делают письма Пущина выдающимися человеческими документами. В этом смысле удивительно письмо, написанное его будущей жене. "Ужели ты в самом деле думаешь, что я кого-нибудь виню или осуждаю? - спрашивал он весной 1856 года Н.Д. Фонвизина. - Именно ни тени ничего этого во мне нет. Я осужден в первом разряде и считаю своим уделом нести это осуждение. Тут действует то же чувство, которое заставляло меня походом не сидеть на лошади, а вести ее в поводу, когда спешивалась вся батарея,- чуть ли не я один это делал и нисколько не винил других офицеров, которым не хотелось в жар, по глубокому песку проходить по нескольку верст. То же самое на мельнице, я молол постоянно свои 20 фунтов, другие нанимали. Разве я осуждал кого-нибудь? В походе за Байкалом я ни разу не присел на повозку. Меня же называли педантом". Он просто поступал согласно своим принципам, и сами эти поступки оказывали огромное моральное воздействие.

Мелкие на первый взгляд детали, оценки разных событий, воспоминания о прошлом, отзывы о знакомых, близких и дальних, постепенно сливаются в единую и очень цельную картину - автопортрет самого автора. Письменное наследие Пущина, запечатлевшее его нравственный облик, необыкновенно поучительно. Вот незначительная на первый взгляд, но очень характерная деталь. Как известно, декабристам, возвращенным по амнистии 1856 года в Европейскую Россию, запрещено было жить в Петербурге и Москве и даже приезжать туда на краткий срок для лечения. Получить разрешение на это удавалось лишь после длительных усилий влиятельных родственников и друзей.

Далеко не всегда эти хлопоты были успешными. Так, Пущину в начале 1857 года позволили остаться для лечения в Петербурге, а И.Д. Якушкина 28 марта 1857 года заставили немедленно выехать из Москвы. Пущин писал об этом его сыну: "Я все хлопочу. Разрешено ли Ив. Дм. остаться в Москве до излечения, как мне. Это все меня волнует, как всякая несправедливость, особенно когда меня ставят в исключительное положение". Из этого же письма мы узнаем, что Пущин пытался помочь Якушкину через своего "агента" в III Отделении (имя этого "агента" остается до сих пор неизвестным).

Здесь все "по-пущински": и хлопоты за друга - продолжение сибирского "маремьянства" (от пословицы "Маремьяна-старица обо всех печалится"), - и органическое неприятие каких бы то ни было преимуществ для себя. В беглой фразе отразился один из коренных нравственных принципов Пущина. Согласимся, что и сегодня эта мысль и этот принцип остаются не всегда досягаемым примером.

Нравственная гармоничность и цельность личности И.И. Пущина особенно рельефно проступают в случаях, когда жизнь сталкивала его с людьми иной, официальной среды. Это и сибирская администрация, и чиновники, приезжавшие на время в Сибирь из Петербурга и Москвы. В сентябре 1850 года он с горечью писал Е.А. Энгельгардту о впечатлениях от встреч с молодыми чиновниками, приехавшими с сенатором Толстым ревизовать управление Западной Сибирью. Особенно поразило Пущина "апатичное равнодушие ко всему" этого нового поколения, откровенность, с которой молодые люди признавались, что "надобно служить, чтобы себя обеспечить".

"Эта мысль, - писал Пущин, - больше или меньше проглядывала во всех доводах. Я старался им доказать, что никогда не думал об этом в их годы, когда приносил свою лепту в общее дело. Кажется, им все это казалось басней. За стеною можно бы подумать, что они старики, а мы юноши, так взгляды их были несогласны с юною душой". Годы николаевской реакции не прошли бесследно. Тот социальный слой, который в 1820-е годы выдвинул из своей среды поразительную по бескорыстию, благородству помыслов и дел, способности к самопожертвованию ради общественного идеала плеяду борцов, теперь формировал циников-бюрократов.

"На нас здесь смотрят как на живые улики,- продолжал Пущин, - мы проповедуем - но голос теряется в пустыне - иные даже почитают нас сумасшедшими, которых правительство за честные правила выбросило из утробы общества". Иными и не могли казаться в николаевской России эти люди, опередившие свое время. Неудивительно поэтому, что в письмах Пущина есть мысли, высказанные как будто сегодня. Говоря о язвах современного ему общества, Пущин обращается к своему старому учителю с вопросом о том, как излечить их, и сам отвечает: "Я думаю, другого нет, кроме мнения и гласности, которые, к сожалению, до сих пор в русском царстве считаются преступными, как будто дело общее (res publica) не есть дело каждого".

Идеи гласности, правды, свободного выражения общественного мнения, столь важные для нас сегодня как залог нравственного здоровья общества, были, как мы видим из писем Пущина, знаменем передового человека прошлого века. В этой близости идеалов, при всем различии общественного строя прошедшей и нынешней эпох нашей истории, разгадка поистине всенародного интереса к судьбе и наследию первых русских революционеров.

По манифесту 26 августа 1856 года бывшие "государственные преступники" могли вернуться в Европейскую Россию и жить под строгим надзором полиции всюду, кроме столиц. Пущину по просьбе сестры Е.И. Набоковой разрешено было остаться на время в Петербурге. Здесь, на пригородной даче, он прожил с 18 ноября 1856 до начала мая 1857 года, встречался с лицейскими друзьями, ездил в Лицей, занимался делами по Малой декабристской артели. "Мы должны плотнее держаться друг друга, хотя и разлучены", - писал он М.И. Муравьеву-Апостолу. 15 декабря он "без попа" молился в Казанском соборе в память о казненных товарищах.

В мае 1857 года произошло событие, решительно изменившее обстоятельства жизни Пущина. На склоне лет, после долгих колебаний он решился связать жизнь с вдовой своего друга, декабриста М.А. Фонвизина - Натальей Дмитриевной, женщиной незаурядной, духовно ему близкой.

Женитьба принесла Пущину душевное спокойствие, у него появился свой дом, более прочным стало материальное положение. Как знать, сумел ли бы он без этого совершить последнее дело своей жизни - написать "Записки о Пушкине"? После свадьбы Иван Иванович и Наталья Дмитриевна поселились в подмосковном имении Фонвизиных Марьино, в версте от небольшого уездного городка Бронницы. Здесь Пущин работал над воспоминаниями о Пушкине.

Появлением их мы обязаны настойчивости Е.И. Якушкина, сына декабриста, собирателя и пропагандиста декабристского наследия, инициатора создания многих декабристских мемуаров. Еще при встречах в Ялуторовске, куда Е.И. Якушкин приезжал в 1853 и 1855 годах, он уговаривал Пущина записать рассказы о Пушкине. Важным стимулом для согласия послужило то обстоятельство, что в вышедших "Материалах для биографии Александра Сергеевича Пушкина", подготовленных П.В. Анненковым, по цензурным причинам не нашла отражения тема декабристских связей Пушкина. Однако тогда обещание не было исполнено.

Только оказавшись после амнистии в Петербурге, в оживленной общественной атмосфере кануна реформ, в условиях, когда после долгих лет безгласия стало возможным в той или иной форме касаться в печати запретных страниц прошлого, старый декабрист возвращается к мысли о "Записках". Встречи с товарищами по Лицею, с П.А. Вяземским, личное знакомство и беседы с П.В. Анненковым, новые, ранее немыслимые публикации пушкинского наследия и - в те же месяцы - новая клевета на дело декабристов в книге Корфа (первой "для публики") "Восшествие на престол императора Николая I" - вот впечатления, под влиянием которых формировались мысли о будущих "Записках".

"Спасибо вам за труды для меня около Пушкина, - писал он Е.И. Якушкину 13 апреля 1857 года. - Я непременно сделаю тоже все, что вам обещал, хотя уверен, что это будет единственно для вас, а в публику не может идти". "Дайте опериться", - просил он своего корреспондента несколько времени спустя. Только 25 февраля 1858 года в письме из Марьина к жене в Петербург появляется первое известие о начале работы: "Эти дни я все и думаю и пишу о Пушкине. Пришлось наконец кончить эту статью с фотографом".

И еще через несколько дней (1 марта): "Я теперь все с карандашом - пишу воспоминания о Пушкине". Работа, однако, завершена была лишь к концу лета 1858 года. 30 июля Пущин сообщал Е.И. Якушкину: "Еще пять листов уже готовы - быстро подвигаемся к концу", а 15 августа начал то письмо к нему, которое сопровождало отправляемую с оказией (21 августа из Марьина уезжал гостивший там петрашевец С.Ф. Дуров) законченную рукопись. Но и завершив свои мемуары, Пущин исключал возможность их издания, ограничивал круг возможных читателей и специально просил его "не производить... в литераторы".

В ряду воспоминаний современников о великом поэте "Запискам о Пушкине" принадлежит особое и совершенно исключительное место. В сложной мозаике разрозненных биографических фактов, эпизодов отдельных встреч или рассказов о более или менее длительном общении с поэтом, в столкновении субъективных, противоречивых и меняющихся во времени оценок его поступков, речей Пущин, столь скромно оценивающий свои возможности мемуариста, обнаруживает редкое понимание личности поэта. Конечно, благодатную почву для этого создавала сама лицейская тема, пронизывающая весь замысел замечательных мемуаров. Именно она позволила Пущину не просто рассказать о лицейских годах, но будто незаметно передать тот "дух революционных преобразований", который сделал вольнолюбивые стихи молодого Пушкина знаменем целого поколения, а Пущина и Кюхельбекера привел на Сенатскую площадь.

Удивительную прелесть "Записок" составляют не только тонкость и такт рассказа о Пушкине, но и принципиальный отказ мемуариста от отбора каких-то особенно значительных фактов или тенденциозного их истолкования. Лицейский быт, беглые портреты преподавателей, детские шалости, ссоры и примирения - вот достоверный фон, без которого нельзя было бы понять ни "лицейский дух", ни поэзию Пушкина, где лирическое возвращение к лицейским истокам нашло столь полное выражение. "Записки о Пушкине" - произведение свободного человека, сложившегося под воздействием декабристского вольнолюбивого идеала. Поэтому же воспоминания Пущина не только важнейший вклад в мемуарную Пушкиниану, но не менее важный памятник декабризма. В своем двойном значении, по справедливому замечанию В.Э. Вацуро, это -"произведение, едва ли не единственное в своем роде".

Исследовательская литература, освещающая проблему "Пушкин и декабристы", очень велика; собраны, казалось бы, даже мельчайшие данные, но нельзя не заметить, что прямо к ней относящихся мемуарных свидетельств самих декабристов очень немного. В сущности, кроме рассказа И.Д. Якушкина в его "Записках" о пребывании Пушкина в Каменке в 1821 году и горьком разочаровании его, когда разговор о тайном обществе был представлен декабристами как шутка, только воспоминания Пущина позволяют многое понять и в причинах несостоявшейся декабристской судьбы Пушкина, и в сложном отношении к нему декабристов на каторге и в ссылке. В "Записках о Пушкине" важно все - и то, как неприметно расходятся пути друзей: раннее вступление Пущина в тайное общество и мотивы, заставлявшие его так долго хранить эту тайну от ближайшего друга, - все, что создавало разные политические биографии, несмотря на очевидную духовную и идейную близость.

Центральное в этом смысле место "Записок" принадлежит свиданию в Михайловском в январе 1825 года - последней встрече друзей. Драматизм рассказа Пущина, обостренный его знанием того, что последовало за этим свиданием, не заслоняет от читателя непосредственности впечатлений этой встречи, с самой сложностью, а иной раз и неразрешимостью ситуаций, в которые ставили собеседников обсуждавшиеся вопросы. Недаром именно этот эпизод "Записок" стал предметом стольких исследований и породил многие и все еще далеко не исчерпавшие источник толкования. Но и не задаваясь целью исторического изыскания, нельзя без сердечного волнения читать это повествование. По мастерству психологического рисунка эта последняя встреча друзей "пред грозными судьбами", в одиноком, занесенном снегом доме не уступает лучшим страницам русской литературы.

Прочтите "Записки о Пушкине" - и вы еще раз убедитесь, какой необыкновенной личностью был Иван Иванович Пущин. Рассказывая о Пушкине, о Лицее, о самом себе, он смог так полно выразить свой внутренний мир, подняться над временем и одновременно отобразить его с необыкновенной точностью. Читая "Записки" и письма, мы воочию видим нового человека, сформированного свободным духом декабризма.

Умер Пущин 3 апреля 1859 года. "Для всех благородно мыслящих,- писал декабрист Н.Р. Цебриков, - потеря Ивана Ивановича Пущина тяжелым свинцом легла на сердце. Я его лично совершенно не знал, но всех отзыв был один, что он был лучший патриот и лучший человек".

М.П. Мироненко, С.В. Мироненко

4

С.-Петербург. Набережная реки Мойки (№ 14). Дом генерал-интенданта флота И.П. Пущина.

Семью дворян Пущиных нельзя назвать счастливой. Наследник старого адмирала, его сын генерал И.П. Пущин, глава большой семьи и отец двенадцати детей неделями не бывал дома, пребывая у своей любовницы. Хозяйство в доме вела скромная и доброжелательная супруга – Александра Михайловна, знавшая о неверности муха и глубоко переживавшая его супружескую измену и испытывавшая постоянные материальные затруднения. Денег хронически не хватало, а ей требовалось содержать в порядке известный в столице адмиральский особняк, иметь приличествующий для старинного дворянского рода собственный выезд и содержать хотя бы неполный штат прислуги. Для этого ей приходилось регулярно сдавать часть особняка жильцам.

Однако эти жизненные коллизии рода Пущиных не помешали им войти в анналы российской истории. Тому способствовала не только воинская доблесть и слава адмирала П.И. Пущина, но главным образом, жизнь его знаменитого внука Ивана Ивановича Пущина – друга А.С. Пушкина, активного участника и организатора восстания на Сенатской площади 14 декабря 1825 года, осужденного Николаем I на пожизненную сибирскую ссылку.

В этом особняке прошли детские годы Ивана Пущина. Отсюда в одно прекрасное утро дед-адмирал отвез талантливого старшего внука Ванечку в открывшийся в то время Императорский Царскосельский лицей. Там счастливая пора юности совпала у Ивана Пущина с дружбой с Александром Пушкиным. Два старинных смежных столичных участка на набережной Мойки превратились в исторические мемориальные места и адреса двух замечательных сынов России.

В доме Ивана Ивановича Пущина регулярно отмечались и шумно праздновались традиционные лицейские годовщины. Здесь же позднее проходили тайные встречи руководителей «Северного общества» и разрабатывались планы будущего восстания. В одной из комнат дома Пущина в октябре 1823 года по предложению хозяина особняка члены тайного общества приняли в свои ряды Ф. Рылеева. После разгрома восстания на следующее утро в дом на Мойке к Пущину пришли лицейские друзья. Поэт Вяземский предложил сохранить у себя его ценные бумаги.

Пущина удивил визит князя Горчакова, передавшего ему заграничный паспорт. Отказ и слова Пущина, что «он разделит судьбу своих товарищей» огорчили Горчакова.

16 декабря в дом № 14 пришли жандармы, связали Пущину руки и, к великому ужасу старого отца, обыскали все комнаты дома, а затем доставили государственного преступника на гауптвахту Зимнего дворца, превратившейся в те дни в полицейский участок. После допроса Ивана Пущина препроводили в Петропавловскую крепость, где в одном из казематов уже находился в заключении его младший брат Михаил. Комендант крепости Сукин, произведенный Николаем I в генералы, заявил Пущину, что он получил высочайшее повеление заковать его в кандалы.

13 июля 1826 года повесили К.Ф. Рылеева, П.И. Пестеля, С.И. Муравьева-Апостола, М.П. Бестужева-Рюмина и П.Г. Каховского. Остальных подсудимых разделили на два разряда. Иван Пущин значился государственным преступником первого разряда в числе 31 человека, признанных виновными «в участии в заговоре и в умысле на цареубийство, одобрении выбора лица, к тому предназначенного, в участии управлением обществом, принятии членов и даче поручений, в личном действии, в мятеже и возбуждении нижних чинов».

За это их всех приговорили к «казни с отсечением головы», а уж потом вдруг объявили, что император всемилостивейше дарует им жизнь и заменяет казнь вечной каторгой в Сибири.

После заключения Пущина на три месяца в Шлиссельбургскую крепость его этапировали в Сибирь, в Читинский острог. Арестован был и его младший брат, гвардейский офицер Михаил Пущин. Того разжаловали в рядовые и отправили на Кавказ, где тогда проходили регулярные столкновения с горцами. В сражениях Михаил Иванович Пущин вел себя геройски, неоднократно был ранен и после очередного тяжелого ранения в 1842 году вернулся в дом на Мойку и приступил к капитальным ремонтным работам, так как выходящий на Большую Конюшенную улицу, 5 особняк весьма обветшал.

Дом был реконструирован и отремонтирован по проекту академика архитектуры Б.Б. Гейденрейха и Ф.И. Руска, придавших фасаду особняка черты позднего классицизма в совокупности с элементами деталей ренессанса – крупной рустовкой стен и парными окнами боковых ризалитов.

Правда, историки петербургского градостроительства полагают, что облик здания в некоторой степени исказила его довольно примитивная надстройка четвертым этажом.

Одновременно с домом № 5 на Большой Конюшенной улице тот же дуэт зодчих реконструировал дом № 14 на набережной реки Мойки, украсив его фасад оригинальными бюстами. Во второй половине XIX столетия этот участок со всеми строениями переходит во владение купца 1-й гильдии камер-советника Исаака Осиповича Утина, разбогатевшего на выгодных военных откупах. Нувориш владел многими столичными особняками, однако сам жил достаточно скромно и тихо.

Его же сын – Н.И. Утин, активный участник студенческого движения, революционный демократ, один из основоположников русской секции I Интернационала, руководитель тайной типографии «Земля и воля», член ее Центрального комитета, поселившись в бывшем особняке адмирала Пущина, стал регулярно проводить в нем заседания этого тайного революционного общества разночинцев России. Здесь же тогда обосновался Литературный фонд, организованный по инициативе А.И. Герцена и Н.Г. Чернышевского для «пособия нуждающимся русским писателями и ученым».

В 60-е годы XIX столетия на бывшем участке адмирала Пущина, в здании, выходящем на Большую Конюшенную (дом № 5), с разрешения Н.И. Утина разместились многочисленные издательства и редакции столичных газет и журналов, в том числе редакция и контора столичной газеты «Биржевые ведомости», типография, выпускавшая «Вечернюю газету» и «Записки для чтения». В первом этаже дома в те же годы находился знаменитый книжный магазин В.Е. Генкель.

В конце XIX столетия участок и строения на Мойке и Б. Конюшенной улице переходят О.Н. Лопатиной, в замужестве Меранвиль де Сент-Клер, сдававшей внаем здания администрациям Пятого Казанского мужского и Третьего Казанского женского начальных училищ, а также учебному заведению III разряда для мальчиков и девочек, организованному Е.Ф. Энгельке. В домах О.Н. Лопатиной периодически арендовали помещения хозяева ювелирных магазинов, здесь же размещались конторы и офисы иностранных и отечественных промышленных фирм и меблированные комнаты.

В XX веке до 1917 года участком владел граф А.Д. Шереметев, исполнявший тогда обязанности начальника Придворной певческой капеллы на набережной Мойки. Среди его многочисленных увлечений была страсть к приобретению недвижимости, особенно старых особняков и зданий в престижных районах Санкт-Петербурга.

Помимо особняка на Французской набережной № 6, в котором он постоянно жил, и купленного у графини Марии Андреевны Скоропадской соседнего дома на той же набережной граф в 1914–1917 годах приобрел еще два дома, расположенные на бывшем участке знаменитого когда-то флотоводца адмирала П.И. Пущина, – особняк на Мойке, 14, и дом № 5 на Большой Конюшенной улице.

Граф А.Д. Шереметев, известный столичный меломан, был настолько состоятельным человеком, что, не задумываясь о расходах, мог содержать собственный огромный симфонический оркестр из 70 человек и хор из 40 талантливых певцов. К тому же он с успехом руководил Придворной певческой капеллой.

Начиная с 1898 года граф регулярно устраивает общедоступные народные концерты с довольно серьезными программами, пользовавшиеся у публики огромным успехом. Александр Дмитриевич и сам являлся замечательным автором духовной музыки для собственного хора.

Известный и почитаемый меломанами столицы граф Александр Дмитриевич, почетный председатель Музыкального исторического общества и руководитель симфонического оркестра, имел довольно странное для своего положения и титула хобби. В своем имении «Ульянка» граф основал «Пожарную добровольную команду имени Петра Великого», состоящую из 13 дружин, разбросанных по всей территории Петергофской дороги. На свои средства вместе с Александром Павловичем Чеховым, братом Антона Чехова, Александр Дмитриевич регулярно издавал журналы «Пожарный» и «Пожарное депо». Над его приморским поместьем периодически раздавался звон колокола, и из широко раскрытых ворот графского пожарного депо с грохотом вырывались две лихие тройки лошадей, снаряженных пузатыми бочками, шлангами и насосами, – «ульянская дружина» графа Шереметева мчалась тушить очередной пожар на Петергофской дороге.

В 1893 году А.Д. Шереметев провел телефонную, а затем и телеграфную связь со Стрельной, где размещалась тогда команда другого энтузиаста пожаротушения – владельца богатого особняка «Александровка». Их обоих связывала «одна, но пламенная страсть». Пламенная – в буквальном смысле этого слова! Граф Александр Дмитриевич Шереметев нередко самоотверженно трудился вместе с пожарными, облаченный в брезентовую робу и медную каску, ловко орудовал топором или багром среди жаркого огня и ядовитой копоти. А после этого у себя в усадьбе в строгом концертном фраке дирижировал симфоническим оркестром на специальном плоту-помосте. Плот устанавливали на середине усадебного пруда. Вокруг плавали лодки, многочисленные зрители занимали все скамейки, расставленные на берегу. Публика специально приезжала, чтобы насладиться искусством замечательных музыкантов и их красавца-руководителя – дирижера графа Александра Дмитриевича Шереметева, внука знаменитой крепостной актрисы Прасковьи Жемчуговой.

Г.И. Зуев

5

Иван Иванович Пущин

С. Штрайх

«Читали ли вы в «Атенее» отрывки из записок И.И. Пущина, – спрашивал А.И. Герцен писательницу М.А. Маркович (Марко-Вовчок) в письме от 7 сентября 1859 года. – Что за гиганты были эти люди 14 декабря и что за талантливые натуры!»

Талантливых натур среди декабристов было много, и Пущин по праву заслужил эту характеристику. Он был и талантливой натурой, и замечательным общественным деятелем, и стойким убежденным участником революционного движения 20-х годов XIX столетия.

Первый друг А.С. Пушкина, он оставил в нашей мемуарной литературе такое ценное наследство, как Записки – обстоятельный и достоверный документ для характеристики Пушкина-лицеиста.

Типичный представитель передовой части русского общества эпохи дворянских революционеров, Иван Иванович Пущин был яркой индивидуальностью.

Он принадлежал к родовитой дворянской семье, его предки упоминаются в грамотах, относящихся к самому началу XVI столетия.

Дед декабриста, Петр Иванович, был адмиралом и сенатором, а отец, Иван Петрович, генерал-лейтенантом, генерал-интендантом флота и сенатором. Брат отца, Павел, тоже был сенатором.

Мать декабриста, Анастасия Ивановна, происходила из богатой семьи Рябининых. Ко времени осуждения сына она уже несколько лет страдала психическим расстройством. Семьей управляла ее старшая – незамужняя – дочь Анна Ивановна. Всего у Ивана Петровича Пущина было двенадцать детей.

Имущественные дела семьи Пущиных пришли в упадок задолго до 1825 года. М.И. Пущин много раз упоминает в своих записках, что, будучи в начале 20-х годов офицером, он сильно нуждался. Отец не мог уделять ему достаточно средств для обмундирования и содержания в гвардии.

О воспитании И.И. Пущина в доме родителей имеются краткие известия в записках его брата, у которого «из воспоминаний детства более всего внедрились в память серьезность отца, помешательство матери, начальство старших сестер, отсутствие всякого присмотра со стороны гувернеров Трините, Вранкена, Троппе и других, баловство старой, любимой няни Авдотьи Степановны и при ней дружба с горничными». «Несмотря, однако же, на такую обстановку, – утверждал М.И. Пущин, – научное наше воспитание шло довольно успешно».

Сестра Пущина, Екатерина Ивановна, была замужем за генералом И.А. Набоковым. В 20-х годах он командовал крупными воинскими частями. После осуждения Пущина генерал Набоков обращался к правительству с просьбами об улучшении положения его зятя на поселении.

Братья И.И. Пущина служили в различных воинских частях. Старший брат Петр участвовал в войне с Наполеоном и умер в 1812 году от раны, полученной при изгнании врага из России.

Из двух внуков, которых адмирал Пущин хотел определить в Лицей, он выбрал Ивана Ивановича, главным образом потому, что семья отца будущего декабриста, Ивана Петровича, была большая, а состояние недостаточное. Надо полагать, что министр и сам отдал бы предпочтение Ивану Пущину. Согласно списку кандидатов для приема в Лицей он выказал на экзаменах в грамматике российского языка хорошие, французского – изрядные познания, по-немецки – читал, в познании общих свойств тел, в основных началах географии и истории – также выказал хорошие познания.

Его двоюродный брат П.П. Пущин был плохо подготовлен к вступлению в Лицей.

Среди преподавателей Лицея большую роль в формировании мировоззрения автора Записок играл профессор А.П. Куницын, читавший курс так называемых политических и нравственных наук. Влиянием Куницына, его речью 19 октября 1811 года и всем содержанием его лекций поддерживался тот дух в воспитании лицеистов, который содействовал вступлению Пущина в ряды заговорщиков, а юному Пушкину внушал вольнолюбивые мечты. Это направление поддерживалось и самим директором Лицея В.Ф. Малиновским. Он окончил Московский университет по философскому факультету и был очень образованным человеком. В 1802 году В.Ф. Малиновский подал правительству «Записку об освобождении рабов», в 1803 году напечатал «Рассуждение о мире и войне» в двух частях, где изложил проект вечного мира как «условия нераздельного с истинными успехами человечества». В 1813 году им опубликована в журнале «Сын отечества» статья «Общий мир». Он помещал в журналах публицистические статьи, проникнутые гуманными идеями и защитой свободного, демократического, развития народа.

Прогрессивный характер литературной деятельности Малиновского отражал идеи «Путешествия из Петербурга в Москву», «Беседы о том, что есть сын отечества» и других произведений выдающегося русского писателя-революционера конца XVIII столетия – А.Н. Радищева. Малиновский способствовал усвоению этих идей Пушкиным и его однокурсниками, будущими декабристами.

В показании от 17 февраля 1826 года В.К. Кюхельбекер писал, что «Путешествие» Радищева, подобно другим запрещенным произведениям писателей конца XVIII столетия, переписывалось с жадностью, что читатели дорожили каждым смелым словом, которое находили гам. Кюхельбекер упоминал произведения Радищева и в статье о русской словесности, напечатанной им в 1817 году, тотчас по окончании Лицея.

Влияние радищевской «Вольности» глубоко в творчестве поэтов-декабристов В.Ф. Раевского, К.Ф. Рылеева, в революционных стихотворениях Пушкина.

Особенно горячо и смело пропагандировал в своих лекциях свободолюбивые идеи упоминавшийся выше профессор А.П. Куницын, воспитывавший у лицеистов критическое отношение к самодержавно-крепостнической действительности, любовь к русскому народу. В первоначальной редакции знаменитого «19 октября» Пушкин писал о нем:

Куницыну дань сердца и вина!
Он создал нас, он воспитал наш пламень,
Поставлен им краеугольный камень.
Им чистая лампада возжена…

О речи Куницына на открытии Лицея Пушкин вспоминает в стихотворении 1836 года:

Вы помните: когда возник Лицей…
И мы пришли. И встретил нас Куницын
Приветствием…

Куницын читал в Лицее курс естественного права. В изложении курса он заявлял, что «в рассуждении первоначальных прав все люди как нравственные существа между собою совершенно равны, ибо все имеют одинаковую природу, из которой проистекают общие права человечества».

В главе о «праве общественном» Куницын говорил слушателям о незаконности крепостного права. Эта идея, как известно, стала одним из основных пунктов программы Тайного общества декабристов.

Свой курс права Куницын читал не только в Лицее. Он выступал также с публичными лекциями, которые посещали члены Тайного общества И.Г. Бурцов, А.В. Поджио, П.И. Колошин, Н.А. Бестужев и другие. Е.П. Оболенский заявил на следствии, что он «в 1819 году слушал лекции политической экономии у профессора Куницына». Книгу Куницына читал декабрист А.Н. Сутгоф.

В лицейском курсе «Изображение системы политических наук» Куницын говорил, что верховная власть учреждается в интересах всего общества. А затем «граждане независимые делаются подданными и состоят под законами верховной власти; но сие подданство не есть состояние кабалы. Люди, вступая в общество, желают свободы и благосостояния, а не рабства и нищеты».

На развитие свободомыслия Пущина оказало большое влияние преподавание в Лицее истории отечественной и всеобщей. Лицейский отчет за 1811–1817 годы так характеризует это преподавание: «Вопреки вкравшемуся по злоупотреблению обычаю хвалить все домашнее без разбору, деяние историческое и характеры лиц, имевших влияние на дела России, представляемы были в точном их виде. Самые пороки изображены были во всей их гнусности». Лицеистам внушалось, что в области правления в России предстоит еще сделать очень многое для благосостояния народа.

О духе, господствовавшем в Лицее, писал одному из своих юных друзей товарищ школьных лет Пущина А.Д. Илличевский: «У нас по крайней мере царствует, с одной стороны, свобода, (а свобода дело золотое)… Летом досуг проводим на прогулке, зимой – в чтении книг, иногда представляем театр, с начальниками обходимся без страха, шутим с ними, смеемся».

Пущин участвовал в школьных спектаклях, занимался в Лицее литературой. Пушкин говорил, что Пущин превосходно владеет русским языком. Литературные способности Пущина признавал также высокообразованный Н.И. Тургенев, привлекавший его в 1819 году к сотрудничеству в журнале «Россиянин XIX века», или «Архив политических наук и российской словесности». Журнал затевался для осуществления программы Союза благоденствия. К сотрудничеству в журнале приглашались члены Тайного общества – Н.М. Муравьев, Ф.Н. Глинка, И.Г. Бурцов и другие, а также Пушкин. «Общество 19 года» и журнал при нем не были осуществлены по причинам общеполитическим и цензурным.

Книга знаменитой французской писательницы А.-Л. Сталь «Взгляд на главнейшие события французской революции», о которой должен был писать Пущин для названного журнала, вышла из печати в 1818 году. То, что она немедленно появилась на столе у только что окончилось его учение лицеиста, говорит о серьезном интересе Пущина к развитию революционных идей. Всем своим содержанием книга Сталь была близка духу программы Тайного общества. Привлекало особенное внимание Пущина утверждение ее автора, что причины революции кроются в общих исторических условиях, что основная цель революции – в завоевании народом политической и духовной свободы, что наряду со свободой революция даст народу благосостояние, а также мысль, что русскому народу предстоит великое будущее.

Литератором профессиональным Пущин не стал, хотя впоследствии много и с большим усердием занимался переводами различных сочинений на русский язык. Ни один из них так и не был напечатан, но о стиле Пущина дают лучшее представление его Записки и письма, включенные в настоящее издание. В них много остроумия, тонкой иронии, метких оценок и характеристик, ярких сравнений и сопоставлений. Литературная манера Пущина отличается искренностью и подкупающей простотой изложения.

Несмотря на участие во всех товарищеских шалостях, о которых И.И. Пущин рассказывает в Записках, он был на хорошем счету у лицейских начальников. Прекрасные природные способности помогали ему хорошо усваивать преподаваемое. В «табели об успехах, прилежании и дарованиях воспитанников Лицея с 23 октября 1811 по 19 марта 1812 года» о Пущине сказано: «В российском и латинском языках – превосходные успехи и более тверды, нежели блистательны; редкого прилежания, счастливых дарований; во французском языке – весьма отличные успехи, очень прилежен, очень понятен и способен». В таком же роде отзывы о занятиях Пущина немецким языком, арифметикой, географией, историей, логикой и другими предметами.

Доволен был Пущиным и учитель рисования. Сохранился представляющий несомненный художественный интерес деревенский пейзаж с домиком у моста и женской фигурой, сделанный итальянским карандашом, имеющий надпись чернилами: «1813 года 23 июня. Рисовал Пущин».

Отмечено в «табели», что «по нравственной части» Пущин «весьма благонамерен, с осторожностью и разборчивостью, благороден, добродушен, рассудителен и чувствителен с мужеством».

Таковы в общем отзывы о Пущине в течение всех шести лет его учения в Лицее.

Характер Пущина, необыкновенная доброта его, искренность и прямота в отношении с людьми привлекали к нему любовь всех товарищей по выпуску. Даже сухой и черствый барон Корф писал о нем (в 40-х и 50-х годах) с неподдельной любовью и умилением. Добрая память о Пущине сохранялась в Лицее многие годы, а имя изгнанника было окружено романтическим ореолом.

В начале июня 1817 года, после экзаменов, юный Пущин был выпущен из Лицея офицером в гвардейскую Конную артиллерию.

Кончилось учение и воспитание, началось общественное и политическое служение, проникнутое «лицейским духом».

В секретной записке агента III отделения Ф.В. Булгарина, представленной Николаю I после разгрома декабристов, «лицейский дух» охарактеризован как отражение взглядов, враждебных самодержавному, феодально-крепостническому строю. Булгарин доносил, что в «Лицее начали читать все запрещенные книги, там находился архив всех рукописей, ходивших тайно по рукам, и, наконец, пришло к тому, что если надлежало отыскать что-либо запрещенное, то прямо относились в Лицей».

К лицеистам первого курса обращено стихотворение Пушкина «Товарищам», написанное в 1817 году, перед выпускными экзаменами:

…Недолго, милые друзья,
Нам видеть кров уединенья…
Разлука ждет нас у порогу,
Зовет нас дальний света шум,
И каждый смотрит на дорогу
С волненьем гордых, юных дум…

К себе и тем своим товарищам, которые также прониклись передовыми демократическими убеждениями, относил Пушкин следующие строки этого стихотворения:

Равны мне писари, уланы,
Равны законы, кивера,
Не рвусь я грудью в капитаны
И не ползу в асессора…
Оставьте красный мне колпак…

На первый взгляд не все здесь совпадает с биографией Пущина. Ведь он был выпущен из Лицея офицером гвардии, а через несколько лет стал коллежским асессором. Правда, Пущин не рвался грудью в капитаны и вовсе не «полз» в асессора. И военную службу и гражданскую – судейскую – он избрал именно потому, что был проникнут стремлением быть всюду полезным людям.

Еще в лицейские годы Пущин был частым гостем Священной артели, основанной А.Н. Муравьевым и И.Г. Бурцовым в 1814 году. Вместе с другими участниками артели, названными в Записках Пущина, они и основали в 1816 году первую декабристскую организацию – «Общество истинных и верных сынов отечества», или «Союз спасения». Одним из основателей первоначальной ячейки Священной артели был также брат А.Н. Муравьева – Николай. Кроме тех, кого перечисляет Пущин как участников артели, ее заседания посещали лицеисты В.Д. Вольховский, А.А. Дельвиг, В.К. Кюхельбекер, офицеры различных гвардейских частей: Петр Колошин, Михаил Пущин, Александр Рачинский, Демьян Искритский.

Таким образом, Пущин и некоторые его товарищи еще лицеистами были через Священную артель привлечены к деятельности первого Тайного общества декабристов.

В стихотворении одного из участников Тайного общества «К артельным друзьям» – имеются такие строки, обращенные к членам артели:

Я с вами – и в душе горит
Добра огонь священный…
Но час пробьет: услышим мы
Отечества призванье!..
Кто для отчизны алчет жить,
Тот выше бедствий в свете.

И.Г. Бурцов служил в Штабе Гвардейского корпуса в Петербурге и состоял также действительным членом Общества военных наук, учрежденного при Штабе. Общество издавало «Военный журнал», в котором печатались статьи будущих декабристов. Редактором журнала был член Тайного общества Ф.Н. Глинка. В числе сотрудников журнала были члены Священной артели – И.Г. Бурцов и В.Д. Вольховский.

На допросе в следственной комиссии по делу о заговоре декабристов И.Г. Бурцов заявил в 1826 году, что цель Общества военных наук «состояла в образовании молодых офицеров предпочтительно в военных науках». Следует иметь в виду, что члены этого общества были также участниками Священной артели – зародыша Тайного общества декабристов.

Литературно-просветительная работа членов Общества военных наук вдохновлялась высоким патриотическим стремлением, отличавшим революционные организации 20-х годов и все их побочные управы.

Высоким патриотизмом революционно-преобразовательного характера отличались мнения и убеждения И.И. Пущина, сложившиеся под влиянием Священной артели, с которой он сблизился не позже конца 1815 года. Несомненно также, что под влиянием идей, вдохновлявших деятельность Бурцева в военно-патриотическом направлении, Пущин решил поступить на военную службу. Конечно, под тем же влиянием, воспринятым через Пущина, а может быть, и непосредственно на собраниях артели хотел Пушкин посещать класс военных наук в Лицее.

Известно, что в программе Тайных обществ был пункт, предписывавший их участникам занимать должности в различных областях государственного управления, в том числе и в военной. Имелось в виду посредством агитации подготовить население страны к уничтожению царского и чиновничьего самовластия и введению представительного правления. Устав Тайного общества составлялся на основе мнений, постепенно вырабатывавшихся на собраниях объединений, предшествовавших оформлению Союза спасения и Союза благоденствия.

В соответствии с этим Пущин и решил вступить в гвардейскую Конную артиллерию в соответствии с направлением всей деятельности Священной артели.

Вместе со своей артиллерийской частью И.И. Пущин участвовал в походе 1821–1822 годов, предпринятом с целью отвлечь царивший в гвардии «вольный дух». Поход начался в мае 1821 года. Гвардия дошла до Царства Польского и в июле 1822 года вернулась в столицу. Но цели, которую имел в виду Александр I, поход не достиг. Напротив, во время похода состав Тайного общества увеличился, а «вольный дух» распространился во многих армейских полках.

Пущин поступил на военную службу 29 октября 1817 года в чине прапорщика. 20 апреля 1820 года он получил второй офицерский чин – подпоручика, 21 декабря 1822 года был произведен в поручики, а через месяц после этого оставил Конную артиллерию.

Ширилось участие Пущина в делах Тайного общества, укреплялось его чувство ответственности за осуществление цели заговора. Он видел, что для этого недостаточно работы в одном только военном ведомстве, и решил перейти в гражданскую службу.

Внешним поводом к уходу И.И. Пущина из гвардии послужило столкновение с братом царя, Михаилом Павловичем, из-за ничтожного упущения в форме.

Демонстративно оставив службу в гвардии, Пущин хотел усилить значение своего поступка переходом на низшую полицейскую должность – стать квартальным надзирателем.

Сын декабриста Е.И. Якушкин, много беседовавший с Пущиным в Сибири в середине 50-х годов, пишет, что Иван Иванович хотел этим доказать, «каким уважением может и должна пользоваться та должность, к которой общество относилось в то время с крайним презрением».

Такое объяснение почти буквально совпадает с заявлением А.Н. Радищева в его «Беседе о том, что есть сын отечества», которая опубликована за год до «Путешествия из Петербурга в Москву» и примыкает к нему по своему революционно-политическому содержанию. «Истинный человек, – писал Радищев, – с благоговением подчиняется всему тому, чего порядок, благоустройство и спасение общее требуют; для него нет низкого состояния в служении отечеству… не страшится трудностей, встречающихся ему при сем благородном его подвиге… неутомимо бдит над сохранением честности… помогает несчастным».

Решение Пущина привело в ужас его семью. Сестра на коленях умоляла его отказаться от мысли пойти в квартальные. Пришлось уступить родным.

Согласно Отчету 1817 года профессора Лицея стремились так показать воспитанникам устройство государственных дел, «чтобы сердца их наполнились состраданием к ближнему и чтобы они получили смелость восставать против злоупотреблений, таким игом обременяющих общество». В истолковании законодательства России лицеистам указывались причины запущенности и беспорядка в ходе судебных дел, вытекавшие из всего государственного строя.

Отказавшись от мысли служить в полиции, Пущин решил пойти на службу в судебное ведомство. Хотя он мог занять там место только «в нижней инстанции», он «никак не почитал его малозначущим, потому что оно дает направление делу, которое трудно, а иногда уже и невозможно поправить в высшем присутственном месте». Пущин был уверен, что в судебном ведомстве всякий честный человек может быть полезен отечеству.

Отставку из военной службы Пущину пришлось ждать больше четырех месяцев. Лишь 5 июня 1823 года он мог приступить «к отправлению должности» надворного судьи.

Арестованный в самый день восстания, 14 декабря, К.Ф. Рылеев в своем показании заявил, что принят был в Тайное общество Пущиным. Однако Пущин был арестован только 16 декабря, а допрошен на другой день. На первом допросе он показал, что по службе в Уголовной палате познакомился с Рылеевым и, «узнав его хорошо, принял его членом в общество».

Возможно, однако, что на деле все это произошло иначе. И.И. Пущин поступил на службу в палату в июне 1823 года, а Рылеев был введен им в Тайное общество в начале этого года. Следовательно, Пущин «хорошо» узнал поэта-гражданина не только до начала 1823 года, а задолго до того. Можно не сомневаться, что по своей близости к литературным кругам столицы и по своему политическому направлению он интересовался автором революционного стихотворения «К временщику» еще с 1820 года. А потому вернее будет предположить, что Пущин вступил в Уголовную палату по совету Рылеева. Поэт служил там с января 1821 года и своей деятельностью доказал, что в судебном ведомстве имеется много возможностей быть полезным отечеству. Рылеев был принят в Тайное общество не в качестве «согласного», рядового участника движения, как это обычно делалось относительно вновь привлекаемых к заговору, а в качестве «старейшего», имевшего право принимать новых членов.

По убеждениям, по темпераменту и направлению своей политической деятельности Рылеев был настроен решительнее Пущина, взгляд которого на задачи общества, по крайней мере на текущий момент, больше соответствовал конституционно-монархическому направлению Никиты Муравьева. Но в практическом отношении Пущин действовал вполне в духе воззрений Рылеева. Совместными усилиями они оживили деятельность Северного общества, возникшего после 1821 года и действовавшего первое время очень слабо. Направление общества приняло более революционный характер, чем этого хотели другие руководители его: Н.И. Тургенев, H.М. Муравьев, С.П. Трубецкой. Чтобы оживить московское отделение Тайного общества, руководители заговора поручили Пущину организовать московскую управу Северного общества.

Своеобразную позицию Пущин занимал в крестьянском вопросе, считая, что при тогдашних обстоятельствах нет возможности полностью уничтожить крепостное рабство. Он решил осуществить сначала более скромную часть программы и с этой целью учредил в Москве Практический союз. Задачей союза, впредь до осуществления общеполитических и социальных идеалов общества, было содействие освобождению от крепостной зависимости дворовых людей. Программу Практического союза И.И. Пущин изложил на следствии в показании от 11 января 1826 года, заявив, что основал он эту организацию, желая хотя бы несколько содействовать к общему благу в духе Союза благоденствия. «Обязанность члена состояла в том, – пояснял Пущин, – чтоб непременно не иметь при своей услуге крепостных людей… Сверх того, при всяком случае, где есть возможность к освобождению какого-нибудь лица, оказывать должен пособие или денежное, или какое-либо другое».

Сам Пущин крепостных не имел. К своему служителю из отцовских дворовых, Алексею, он относился без барского высокомерия, а после осуждения просил отца отпустить Алексея на волю.

Интересный рассказ о том, как оживилась деятельность московской управы Тайного общества при Пущине, находим в Записках А.И. Кошелева, который служил по окончании университета в Московском Архиве иностранных дел и входил в кружок так называемых «архивных юношей». Кружок этот придерживался очень умеренных политических взглядов. Вспоминая о сильном и всеобщем недовольстве внешней и внутренней политикой Александра I, благонамеренный монархист, но противник аракчеевщины, Кошелев писал спустя много десятилетий: «Никогда не забуду одного вечера, проведенного мною у внучатого моего брата, Мих. Мих. Нарышкина; это было в феврале или марте 1825 года. На этом вечере были: Рылеев, кн. Оболенский, Пущин и некоторые другие, впоследствии сосланные в Сибирь. Рылеев читал свои патриотические думы, а все свободно говорили о необходимости покончить с этим управлением». Кошелев, может быть, и не знал, что он присутствовал в тот вечер на заседании московской управы Северного общества.

Характерен также случай с привлечением к Тайному обществу В.И. Штейнгейля. В 1823 году он познакомился в Петербурге с К.Ф. Рылеевым. Поэт познакомил Штейнгейля с задачами и деятельностью общества в основном, добавив, что подробности он узнает в Москве – от Пущина. Передавая Штейнгейлю письмо к Пущину, Рылеев сказал, что с Иваном Ивановичем будет «приятно познакомиться». Штейнгейль вступил в московскую управу и вскоре сообщил Рылееву, что действительно иметь дело с Пущиным «очень приятно». В ответ на это Рылеев писал Штейнгейлю в марте 1825 года: «Спасибо, что полюбил Пущина; я еще от этого ближе к тебе. Кто любит Пущина, тот уже непременно сам редкий человек». П.А. Муханов показывал на следствии, что Пущин вообще имел «хорошее имя в Москве», а М.Ф. Митьков говорил в январском показании 1826 года об энергичной деятельности Пущина в московской управе Тайного общества.

На Пущина возлагались большие надежды и членами Верховной думы К.Ф. Рылеевым и Е.П. Оболенским, которые условились с ним, что в случае какого-либо важного происшествия он явится в Петербург, чтобы действовать вместе с товарищами по заговору.

В декабре 1825 года, после смерти Александра I, Пущин приехал в Петербург. Он повидался с родными и отправился к Рылееву. Поэт жил в доме Российско-американской компании у Синего моста. Рядом с ним жил А.А. Бестужев.

Главные деятели Северного общества собирались у Рылеева. Пущин сразу вошел в центр организации восстания. Здесь вырабатывался план действий, обдумывались и составлялись проекты манифеста от имени временного правительства. Отсюда исходили указания руководителей отдельных отраслей Тайного общества при воинских частях.

Пущин считал, что основы государственного строя России должны быть определены представителями всего народа после успешного завершения восстания. Он распространял списки проекта конституции, составленного H.М. Муравьевым, поручал Бриггену, Кашкину и другим участникам Тайного общества переписывать его. Благодаря Пущину дошел до нас наиболее полный текст муравьевской конституции в списке К.Ф. Рылеева. Но Пущин распространял эти списки не в качестве агитационного документа, а для того, чтобы члены общества могли представить свои замечания на него.

Среди участников революционного движения большинство составляли военные. Из общего числа около 580 подозреваемых, находившихся в поле зрения следователей, их было 456 человек. Из них изрядное число генералов, очень много штаб-офицеров: полковников, подполковников и майоров. Было несколько человек, занимавших крупные места в гражданском ведомстве.

Участники декабристского движения были дворянскими революционерами. Замышляя переворот, они не представляли себе возможности совершить его при содействии народных масс. Они полагали достаточным обещание офицеров – членов Тайного общества – присоединить к восстанию подчиненные им войсковые части. Но высшее офицерство в лице генералов М.Ф. Орлова, М.А. Фонвизина и других уклонилось в последний момент от участия в восстании. Полковники С.П. Трубецкой и А.М. Булатов и некоторые другие участники заговора, выказавшие во время отечественной войны отличную храбрость и умение командовать своими отрядами, оказались непригодными к руководству восставшими полками. Младшие офицеры, обещавшие выйти на площадь со своими частями, сумели привести довольно внушительные силы, но не были подготовлены к использованию их для достижения целей общества. И все-таки дело декабристов не пропало бесследно.

Характеризуя декабристов как революционеров дворянских, говоря о том, что они «бессильны без поддержки народа, В.И. Ленин подчеркивал вместе с тем, что они «помогли разбудить народ». Ленин говорил также о «республиканских идеях декабристов».

И.И. Пущин обладал достоинствами и разделял ошибки дворянских революционеров. Подобно другим руководителям движения, он считал, что главная тактическая задача Тайного общества заключается в привлечении к восстанию возможно большего числа начальников войсковых частей, даже небольших количественно. Вот почему еще в ноябре 1825 года он писал из Москвы своему брату Михаилу, что должен будет в Петербурге сообразоваться с его действиями, полагая, что брат сумеет вывести на площадь свой Конно-пионерный эскадрон. На следствии братья Пущины отрицали это обстоятельство – конечно, из соображений самозащиты.

В обширной литературе о взаимоотношениях Пушкина с декабристами остается до сих пор нерешенным вопрос о том, имен ли Пущин в виду, как об этом рассказывает в своих Записках декабрист Н.И. Лорер, привлечь великого поэта к непосредственному участию в восстании, или просто хотел видеться с ним перед решающим моментом революционного движения.

В 1930 году М.В. Нечкина опубликовала не известный до того времени отрывок из Записок декабриста Н.И. Лорера. Вот что сообщает Лорер о своей встрече на Кавказе, вскоре после смерти поэта, с его младшим братом Львом Сергеевичем: «Однажды мы пошли с ним бродить по Прочноокопской станице… Лев Сергеевич… рассказал мне одно обстоятельство из жизни поэта, не всем известное… Однажды он получает от Пущина из Москвы письмо, в котором сей последний извещает Пушкина, что едет в Петербург и очень бы желал увидеться там с Александром Сергеевичем. Не долго думая, пылкий поэт мигом собрался…»

6

*  *  *

Как известно, поездка эта не состоялась. Что же касается письма Пущина к поэту, то иных сведений о нем не имеется. Нового в рассказе Лорера только то, что Пушкин собирался в декабре 1825 года выехать из Михайловского в Петербург именно по вызову Пущина.

В комментариях к приведенному выше отрывку из воспоминаний Лорера говорится, что его сообщение «с точки зрения историка декабристов… не противоречит ни датам, ни детальной фактической истории восстания 14 декабря… Веря в восстание во время его подготовки и считая, что оно одним ударом может все разрешить, Пущин, возможно, и захотел, чтобы А.С. Пушкин не остался чужд этому решительному моменту, и вызвал его письмом в Петербург. Ясно, что речь шла не о простом свидании друзей». Это заключение М.В. Нечкиной повторено в ряде ее последующих работ, в которых затронута тема об отношении Пушкина к движению декабристов.

Версия о вызове Пущиным своего друга в декабре 1825 года для участия в восстании трактуется в более уверенном, но менее доказательном виде в работах А.М. Эфроса о рисунках Пушкина, связанных с историей декабристов. Здесь имеется даже утверждение, что Пущин «приобщил» поэта в январе 1825 года к «заветному делу», то есть к заговору.

Пущин в 1825 году не менее, чем в 1858 году, был уверен, что Пушкин «всегда мыслил» о революционном движении декабристов «согласно» с ним самим и проповедовал «в смысле» Тайного общества своими стихами и прозой.

Есть еще одна часть вопроса об отношении А.С. Пушкина к Тайному обществу, связанная с Записками его лицейского товарища и требующая разъяснения в очерке о Пущине. В письме к M.A. Бестужеву от 12 июня 1861 года декабрист И.И. Горбачевский коснулся, между прочим, рассказа Пущина о том, почему он не решился привлечь Пушкина в Тайное общество. Горбачевский заявлял в письме к Бестужеву, что членам Тайных обществ было Верховной думой «запрещено знакомиться с Пушкиным». Но Горбачевский, несмотря на свою превосходную память, напутал в рассказе об отношении Верховной думы к Пушкину. Главная управа Южного общества могла официально запретить что-либо Горбачевскому и другим членам Общества соединенных славян только после сентября 1825 года, то есть после слияния этих двух организаций. Но тогда уже не приходилось запрещать заговорщикам «знакомиться с поэтом Пушкиным на юге», так как поэт с августа 1824 года находился в ссылке в селе Михайловском Псковской губернии.

Большой интерес представляет письмо сына декабриста С.Г. Волконского к биографу Пушкина, академику Л.Н. Майкову, от 18 июля 1899 года. «Не знаю, – писал М.С. Волконский, – говорил ли я вам, что моему отцу было поручено принять его [Пушкина] в общество и что отец этого не исполнил. «Как мне решиться было на это, – говорил он мне не раз, – когда ему могла угрожать плаха, а теперь, что его убили, я жалею об этом. Он был бы жив, и в Сибири его поэзия стала бы на новый путь». Известно, что С.Г. Волконский был убежденным участником заговора и наиболее близким к руководству Тайного общества.

В своих обширных воспоминаниях, написанных в начале 60-х годов и опубликованных спустя сорок лет после его смерти, М.И. Пущин уверяет, что он совершенно не был причастен к заговору и восстанию декабристов. Понятно, что в тогдашних условиях, да еще в то время, когда Александр II восстановил М.И. Пущина в генеральском чине и назначил его комендантом Бобруйской крепости, он иначе не мог писать.

Но в этих же воспоминаниях М.И. Пущин извратил также роль своего покойного брата Ивана Ивановича в историческом подвиге декабристов. Неправильное изложение этой роли перешло в некоторые общие работы о декабристах и в мои прежние статьи о первом бесценном друге великого поэта.

И.И. Пущин считал царя главным виновником «горестного состояния отечества» и «зла существующего порядка». Он не был сторонником цареубийства, но не был также противником совершения государственного переворота революционным путем. Положительное отношение И.И. Пущина к насильственному введению конституционного управления страной при народном, демократическом представительстве, его решительность при подготовке вооруженного восстания, стойкость в день 14 декабря на Сенатской площади, уверенность в успехе восстания доказаны документально.

На заявление следственной комиссии о показании Рылеева, который сообщил, что Трубецкой поручил ему вместе с Пущиным заставить сенат распубликовать манифест к народу русскому о введении нового правления, Пущин ответил: «В полной мере утверждаю показание сие… поручение сие… было обще нами признано в совещании за нужное». Ответ Пущина проникнут характерным для всего его поведения во время следствия старанием выгородить товарища по заговору: не Трубецкой поручал, а все руководство восстанием поручило пойти в сенат.

И.И. Пущин был согласен с предложением арестовать всю царскую семью, чтобы избавить новый порядок от претендентов на управление государством. «Возможность сего предприятия, – говорит он, – основывал я на военной силе».

На вечернем собрании 13 декабря И.И. Пущин ручался, что его брат Михаил выведет свой эскадрон на площадь. Он был уверен, что при участии в восстании тех войсковых частей, в которых служили члены Тайного общества, успех обеспечен.

В тот же вечер К.Ф. Рылеев предлагал П.Г. Каховскому убить «завтра» императора. При этом он обнял будущего исполнителя приговора Верховной думы над тираном. И.И. Пущин также обнял и поцеловал Каховского.

Накануне восстания Пущин вместе с Рылеевым был у Бестужевых. Говорили о принятых на совещании решениях. Пущин сообщил, что Трубецкой будет всем управлять на площади, и добавил: «Как бы ни были малы силы, с которыми выйдут на площадь… надо… идти с ними немедленно во дворец». Появившегося Н. П. Репина он убеждал склонить офицеров своего полка не присягать Николаю I.

И.И. Пущин старался внушить полковнику А.М. Булатову, которому руководители заговора предлагали принять 14 декабря вместе с Трубецким командование на площади, – уверенность в успешном исходе восстания.

Заметив колебание С.П. Трубецкого в связи с возложенном на него руководством восставшими войсками на площади, И.И. Пущин отправился к нему утром 14 декабря вместе с К.Ф. Рылеевым. Убеждая диктатора выполнить свой долг, Пущин сказал ему: «Однакож если что будет, то вы к нам придете». Это было сказано не в виде вопроса, а как пожелание. И добавил: «Мы на вас надеемся».

Пущин проявил себя на Сенатской площади стойким и непоколебимым. Когда многие участники выступления решили, что все пропало, он сохранял уверенность в возможность успеха. А.А. Бестужев писал в ответ на вопрос следственной комиссии от 28 января 1826 года: «Иван Пущин. В обществе давно; прежде был весьма рассудителен и говорил, что начинать прежде 10 лет и подумать нельзя; что нет для того ни людей, ни средств. В бытность мою в Москве (в мае) он повторял то же самое. Но, прослышав о смерти государя императора, тотчас приехал в Петербург и уже говорил наравне с другими, что такого случая упускать не должно. В день действия Иван Пущин был на площади, ободрял солдат, и даже когда никто не принял команды, он взял это па себя, сказав солдатам, что служил в военной службе… Он говорил, что необходимо еще подождать темноты, что тогда, может быть, перейдут кой-какие полки на нашу сторону».

На площади Пущин стоял возле памятника Петру Первому. А.Е. Розен рассказывает в своих Записках, что «всех бодрее в каре стоял И.И. Пущин. Хотя он, как отставной, был не в военной одежде, но солдаты охотно слушали его команду, видя его спокойствие и бодрость. На вопрос мой Пущину, где мне отыскать Трубецкого, он мне ответил: «Пропал или спрятался, – если можно, то достань еще помощь, в противном случае и без тебя тут довольно жертв».

Но, хотя спокойствие Пущина действовало на солдат ободряюще, он все-таки отказался на площади надеть мундир, как советовал ему В.К. Кюхельбекер, и взять на себя команду вместо неявившегося С.П. Трубецкого. При этом он с нетерпением спрашивал: «Где же Трубецкой и прочие?» Прочие: А.М. Булатов и А.И. Якубович, которым на предварительных совещаниях предлагали командовать на площади войсками.

В Конной артиллерии, где служил И.И. Пущин по окончании Лицея, несколько офицеров отказались 14 декабря присягать Николаю I. Их арестовали. Они насильно ушли из-под ареста, явились к Пущину и хотели присоединиться к войскам на площади. Тог сказал, что их появление имело бы смысл, если бы они привели солдат.

Был случай, когда, по какому-то недоразумению, восставшие войска чуть не обстреляли один свой отряд. Находившиеся на площади офицеры растерялись. И.И. Пущин сохранил хладнокровие, велел барабанщику бить отбой и предотвратил несчастие.

Решив открыть огонь по восставшим войскам, Николай послал к ним для предупреждения генерала И.О. Сухозанега. Это был один из самых невежественных царских генералов, человек нечистоплотный в нравственном отношении. И.И. Пущин не дал ему говорить, крикнув: «Пришлите кого-нибудь почище вас!»

Но когда по приказу Николая артиллерия начала стрельбу по восставшим войскам, И.И. Пущин советовал окружавшему площадь народу разойтись во избежание лишних жертв.

Сам Пущин не «кланялся» пулям, хотя его шуба была прострелена во многих местах и сестра Анна Ивановна на другой день зашивала ее. М.И. Пущин вспоминал в 60-х годах, что брат показывал ему вечером картечные дыры в своей шубе и говорил, что, «когда все начальствующие в каре восставших солдат разошлись, ему пришлось принять начальство и распоряжаться».

И.И. Пущин один из последних ушел 14 декабря с Сенатской площади после разгрома восстания. Вечером он отправился на квартиру К.Ф. Рылеева. Туда пришли некоторые другие участники Тайного общества.

Г.С. Батеньков, входя в комнату, спросил Пущина: «Ну что?» Вопрос, по-видимому, был задан с упреком в легкомыслии, – Батеньков скептически относился к успеху восстания. Пущин ответил тоном сильной укоризны: «Ну, что вы, подполковник? Вы-то что?» Батеньков, участвовавший в собраниях у Рылеева при подготовке выступления, на площади не был.

Весь день 15 декабря И. И. Пущин оставался свободным. Не скрывался и не пытался скрыться. 16 декабря он был арестован дома. Вряд ли соответствует действительности сообщение Е.И. Якушкина о том, что «рано утром 15 декабря» к Пущину приехал его лицейский товарищ А.М. Горчаков, «привез ему заграничный паспорт и умолял ехать немедленно за границу, обещаясь доставить его на иностранный корабль». Версия эта весьма сомнительна. Сам Пущин об этом нигде не упоминает, а относительно Горчакова известно, что из карьеристских соображений он открыто порицал вольнолюбивые стихотворения и «нелепое» поведение Пушкина. Тем более Горчаков не мог сочувствовать участию Пущина в мятеже, да еще приходить к нему после восстания, подвергаясь огромному риску.

16 декабря И.И. Пущина доставили на гауптвахту. Арестованный еще 15 декабря М.И. Пущин видел, как привезли его брата «со связанными руками, в сопровождении фельдъегеря и двух жандармов верхом с обнаженными саблями».

А.Е. Розен тоже видел, как привезли арестованного Ивана Пущина, и был сильно растроган, когда присутствовавший при этом молодой офицер гвардейского Гренадерского полка С. П. Галахов бросился в середину конвоя, чтобы обнять Пущина.

В Петропавловскую крепость И.И. Пущин был доставлен лишь в половине третьего после полудня 17 декабря. В записке коменданту крепости А.Я. Сукину царь велел посадить Пущина в Алексеевский равелин. Содержался он в камере № 5.

Многие свидетельства говорят о пытках, применявшихся при допросах декабристов. Пытки нравственные, порою физические широко практиковались комиссией, действиями которой руководил император. Заковывали в ножные и ручные кандалы, угрожали пытками в случае запирательства, подвергали испытанию родственные и дружеские чувства, поражали воображение и тревожили дух. Николай с безграничным цинизмом рассказывает в своих записках, как он допрашивал С.И. Муравьева-Апостола в продолжение нескольких часов, не обращая внимания на усталость и полнейшую измученность допрашиваемого, который буквально падал с ног. Посылая декабристов в крепость, Николай обычно указывал коменданту, как содержать их: одного «строжайше» или «наистрожайше», другого «заковать в ручные железа»; одних «содержать лучше обыкновенного содержания»; некоторых «содержать строго, но снабжать всем, что пожелает, то есть чаем»; иных «содержать строго, но хорошо» и т. п. В записке об И.И. Пущине указано только место заключения.

И.И. Пущин принадлежит к небольшому числу участников движения, которые, подобно М.С. Лунину, И.Д. Якушкину и еще, может быть, двум-трем арестованным, проявили себя на следствии особенно стойко, как настоящие, испытанные борцы.

Редкий из декабристов был так сдержан, осторожен и уклончив в своих ответах комиссии, как Пущин: показания его – самые краткие из показаний всех привлеченных к делу руководителей заговора. В них вырисовывается его благородный характер, проявляется его политическая зрелость, обнаруживается гражданская стойкость, видна нежная дружба к товарищам по несчастью. Когда невозможно было отделаться молчанием, Пущин ссылался не на отдельных членов общества, а на постановление совещания. Он не только не выдавал товарищей, не только умалчивал о тех, которые были уже известны комиссии. В его показаниях нет даже намека, по которому можно было бы привлечь к следствию хотя бы одного неизвестного николаевским палачам участника движения. Он долго и упорно называл только вымышленные имена или умерших лиц. Мало того, никто, кроме И.И. Пущина и М.С. Лунина, не предлагал следователям быть приличными и скромными.

Всех показаний И.И. Пущина в его личном деле, в делах других декабристов и в общем делопроизводстве следственной комиссии – около сорока. В собственном его деле их всего четырнадцать. Вопросы комиссии в этом деле занимают гораздо больше места, чем ответы арестованного. Показания Пущина в других делах ограничиваются несколькими словами.

Первое собственноручное показание дано И.И. Пущиным 17 декабря 1825 года. Следующий допрос был учинен ему 20 декабря. По требованию комитета, Пущин сообщил, что свой образ мыслей заимствовал по естественному ходу духа времени и от чтения политических книг; никто не способствовал к укоренению в нем свободолюбивых идей.

Видя упорство Пущина и нежелание давать прямые ответы на письменные вопросы, следственная комиссия вытребовала его 28 декабря на допрос, будучи в полном своем составе. «Убежденный в горестном положении отечества моего, – отвечал Пущин после священнического увещания, – я вступил в общество с надеждою, что в совокупности с другими могу быть России полезным слабыми моими способностями и иметь влияние на перемену правительства оной. Принят был я в общество в 1821 году Беляевым. С означенным Беляевым познакомился я у давнишнего моего приятеля Павла Черевина, который, к сожалению друзей его, скончался в прошлом году в Москве…»

Николаю хотелось иметь подтверждение показаний некоторых многоречивых декабристов о том, что заговорщики рассчитывали на содействие М.М. Сперанского, Н.С. Мордвинова и других сановников, высказывавшихся против аракчеевских приемов в государственном управлении. На соответственный вопрос комиссии Пущин ответил, что в Тайном обществе «не находилось никого из людей высшего сословия; но мы надеялись, что найдутся таковые, которые, видя нас с вооруженною силою, захотят действовать согласно нашей цели для блага отечества».

Далее Пущин объяснял, что по приезде в Петербург он слышал, что Константин отрекся от престола, а также о нежелании некоторых гвардейских полков присягать Николаю. Поэтому он полагал, что «воспользоваться сим неудовольствием войск весьма можно для исполнения цели общества». Возможность «сего предприятия» Пущин «основывал на военной силе, которая в состоянии будет» отстранить царствующий дом от престола и, «руководимая членами общества, требовать от высших правительственных мест учреждения временного правления впредь до собрания государственных чинов для совещания о новом государственном устройстве…»

Признав в показании от 11 января «со всей искренностью», что в Москве, «из желания хотя несколько содействовать к общему благу», он учредил союз для освобождения дворовых людей, Пущин заявляет: «Поименовывать членов сего союза я почитаю излишним, ибо сие не входит в состав требования комитета».

Эти слова рассердили членов комиссии. Пущину было сделано строгое внушение: ему предложили «не умствовать и не рассуждать».

Нужно было высказаться точно по вопросу о том, когда Пущин вступил в Тайное общество и кто его ввел туда. Когда следователи назвали имена и показали точные заявления других заговорщиков, Иван Иванович вынужден был заявить в показании 19 мая: «Действительно, в 1817 году принят был полковником Бурцевым здесь, в Петербурге, в члены общества. Признаюсь откровенно, что не хотел объявить его, полагая его совершенно отклонившимся от общества… Беляев есть вымышленное лицо… поддерживаемое и употребленное из некоторого чувства сострадания к Бурцову…»

В числе подозрительных Николаю высших сановников был знаменитый генерал А.П. Ермолов. О нем допрашивали многих. Пущин ответил (в показании 9 января), что о существовании отрасли Тайного общества в Кавказском корпусе, которым командовал Ермолов, он «никакого сведения не имел».

В том же показании Пущин заявил, что Пестеля никогда не видел, но «слышал только лестный отзыв о его дарованиях».

В списке лиц, преданных верховному уголовному суду, И.И. Пущин помещен в числе членов Северного общества. В одной из формулировок обвинительного заключения по делу Пущина говорится, что он «взялся ободрить войска на площади, где оставался до картечных выстрелов, расхаживая по фасам, поощрял солдат к мятежу и при наступлении кавалерии на чернь скомандовал переднему фасу взять ружья от ноги». В росписи, содержащей приговор суда, Пущин включен в рубрику «государственных преступников первого разряда, осужденных к смертной казни отсечением головы».

По конфирмации приговора осужденным по первому разряду, в том числе Пущину, смертная казнь была заменена ссылкой «вечно на каторжные работы», с лишением чинов и дворянства. Еще через несколько дней Пущин был перечислен в ту группу осужденных по первому разряду, которым срок каторжных работ был определен в двадцать лет, со ссылкой затем в Сибирь на поселение.

Во время чтения приговора, 13 июля 1826 года, один только Пущин пытался протестовать против осуждения его и его товарищей и выступил с речью. Начальство зашикало на смельчака и велело увести осужденных в казематы.

Бесстыдной комедией суда над декабристами руководил сам Николай I. Исход суда был им предрешен в первый же день после разгрома восстания. Семь месяцев он вдохновлял и направлял следствие, стремясь выловить возможно большее число зараженных «вольным духом». Для надзора за всеми русскими людьми вообще была учреждена еще до окончания суда над декабристами широко разветвленная шпионская организация, состоявшая под общим начальством А.X. Бенкендорфа, – III отделение собственной канцелярии царя и при нем корпус жандармов. Николай рассчитывал, что таким путем ему удастся предупредить возникновение «злоумышленных» обществ.

После приговора И.И. Пущина продержали двадцать месяцев в Шлиссельбургской крепости. В октябре 1827 года его, вместе с П.А. Мухановым и А.В. Поджио, отправили на каторгу в Читу. Духом он был тверд по-прежнему.

В ноябре Пущин был в Тобольске, в конце декабря – в Иркутске, а в первых числах января 1828 года прибыл в Читу. Здесь он был помещен в одной камере с И.Д. Якушкиным и другими товарищами.

Работа в Чите заключалась в засыпке землей так называемой Чертовой могилы. Мололи муку. В каземате декабристы вели жизнь на артельных началах – поочередно заведовали хозяйством, убирали камеру. К обеду сторож приносил огромную миску щей, крошеное мясо и нарезанный хлеб; ножей и вилок заключенным не полагалось. Ложки отпускались деревянные или оловянные, вместо тарелок пользовались деревянными чашками. После обеда по очереди мыли посуду.

Теснота в камерах была такая, что заниматься чем-нибудь серьезным в свободное от работ время не было возможности, развлекались игрой в шахматы, разговорами. Пущин рассказывал товарищам о Пушкине, читал им стихотворения поэта, сообщал подробности из лицейской жизни.

В Чите Пущин пробыл свыше двух с половиной лет. Жизнь в тюрьме была обставлена сурово, однако еще в августе 1828 года с декабристов сняли кандалы.

Пущин по врожденной доброте своей, при неисчерпаемой любви к друзьям по несчастью, при неизменном оптимизме, наполняющем все его сибирские письма к родным и друзьям, проявлял исключительную доброжелательность и расположение к товарищам. В письмах к сестрам, к Малиновскому, к Энгельгардту он всегда хлопотал за кого-нибудь из товарищей по каторге и ссылке, за их родных, оставшихся в России, за сибирских обывателей.

Пока декабристы мололи муку в Чите и засыпали Чертову могилу, для них в Петровском заводе Иркутской губернии Верхнеудинского уезда строилась специальная тюрьма.

Сначала их хотели расселить в разных местах Сибири почти в одиночку, что имело бы для многих из них гибельные последствия. Затем предполагали сослать их в мрачный Акатуй. Комендант читинской тюрьмы генерал С.Р. Лепарский, которому Николай вверил судьбу осужденных заговорщиков, выхлопотал разрешение выстроить в Петровском тюрьму для совместного поселения всех декабристов. Объяснялось это удобством надзора, возможностью предупредить вредную пропаганду.

Совместная жизнь с друзьями и политическими единомышленниками, с людьми одного умственного уровня и воспитания морально поддерживала декабристов, давала им взаимную нравственную опору, наконец, неимущим предоставляла возможность материальной помощи. Много хорошего внесли в жизнь осужденных прибывшие в Сибирь жены некоторых декабристов.

В середине лета 1830 года ссыльных отправили двумя партиями из Читы в Петровское. Путешествие продолжалось свыше полутора месяцев. В пути стало известно из газет о французской революции. Эту весть отпраздновали пением Марсельезы.

В начале осени обе партии прибыли в Петровский завод, где их ожидала тюрьма, построенная по плану Николая I, – без окон. А.Г. Муравьева и жены других декабристов писали об этом в Петербург своим влиятельным родным. Царь разрешил прорубить окна. Их прорубили, но очень высоко, и, пока по этому поводу велась официальная переписка, узникам пришлось около года пробыть «замурованными», всегда при скверном искусственном освещении.

Постепенно наладились связи с родными, стали приходить книги и журналы. Устраивались в тюрьме музыкальные вечера. Торжественно отмечался день 14 декабря.

Каторжные работы в Петровском были такие же, как в Чите: мололи зерно на ручных мельницах. Прогулки совершались на большом дворе, где любители разводили животных, цветники, огороды.

Среди сосланных были нуждавшиеся материально. От одних отшатнулись близкие. Другие, особенно члены Общества соединенных славян, были бедны. В Сибири декабристы основали две артели для помощи нуждающимся товарищам: одну – для находящихся в тюрьме или на поселении, другую – для помощи декабристам по освобождении от наказания и их семьям. И.И. Пущин был главным деятелем этих артелей. И.Д. Якушкин, Н.В. Басаргин, Д.И. Завалишин и другие декабристы рассказывают про постоянные хлопоты Пущина по делам артелей. Много упоминаний об этом в письмах Пущина за 40-е и 50-е годы. Он был также щедрым пайщиком артелей. Делами второй артели он занимался по возвращении из Сибири. Много помогал ему в этом Е.И. Якушкин.

В Петровском заводе декабристы устроили нечто вроде вольного университета. Многие пополняли таким образом свои знания в различных областях науки, в языках. Пущин рассказывал здесь о великом поэте, читал и давал переписывать вольнолюбивые стихи Пушкина, способствуя этим распространению их среди сибирского населения.

В каторжных тюрьмах декабристы устраивали также философские собеседования. Среди сосланных на каторгу было несколько человек с ясно выраженным материалистическим мировоззрением: А.П. Барятинский, П.И. Борисов, Н.А. Крюков, И.Д. Якушкин и некоторые другие. Были также в читинской и петровской тюрьмах представители религиозно-мистических взглядов. Они образовали там группу, которой декабристы дали название «Конгрегации». Среди сторонников Конгрегации и материалистов-атеистов велись ожесточенные споры.

И.И. Пущин принимал участие в этих философских собеседованиях и спорах на стороне материалистов и атеистов. Его убеждения отражены во многих письмах, где часто встречаются иронические замечания по поводу формальной религиозности, отрицательные отзывы о представителях церковной обрядности.

Через двенадцать лет каторжных работ, в 1839 году, Пущин был сослан на поселение в город Туринск Тобольской губернии. Климат Туринска вредно влиял на его здоровье. Сразу после приезда он стал просить о переводе в село Урик близ Иркутска, где жил талантливый врач, декабрист Ф.Б. Вольф. Такие вопросы разрешались лично царем, и он отказал в переводе.

Лишь осенью 1840 года Пущин получил возможность выехать для лечения в Тобольск. Не получив облегчения, он вернулся в Туринск.

Родные и друзья продолжали между тем хлопотать о разрешении Пущину переменить место поселения. Канцелярская волокита тянулась долго. В 1842 году Пущин снова получил возможность съездить в Тобольск. Этим временем у него в Туринске 8 сентября родилась дочь. О матери этой девочки говорится в письмах Е.П. Оболенского. Это была молодая якутка Аннушка. Происходила она из бедной семьи. Девочку тоже назвали Аннушкой. И.И. Пущин вернулся в Туринск в начале декабря 1842 года и взял дочь к себе. Узаконить положение дочери браком с ее матерью мешала Пущину сословная психология. Но он любил дочь и заботился о ней.

В Ялуторовске, куда Пущину было разрешено переехать, он устроился основательно. Было ясно, что там придется жить без надежды на переезд в другое место. Обстановка в Ялуторовске сложилась в общем не хуже, чем в других поселениях декабристов, принадлежавших к наиболее материально обеспеченной группе участников движения 20-х годов. В колонии вокруг Иркутска (Восточная Сибирь) жили Волконский, Трубецкой и Муравьевы с семьями, Юшневский с женой, Поджио, Вадковский, Муханов. Около Тобольска (Западная Сибирь) и в самом городе находились тогда Фонвизин с женой, Басаргин, Бригген, Анненков с семьей. Свистунов, С.М. Семенов (ближайший друг Пущина по Москве). В Ялуторовске жили М.И. Муравьев-Апостол с женой, Е.П. Оболенский, И.Д. Якушкин. С ними Пущин сошелся очень близко.

Городок Ялуторовск расположен на левом берегу реки Тобола – самого крупного притока Иртыша. От Ялуторовска до губернского города Тобольска – 339 верст, по местным расстояниям – совсем рядом. Находился Ялуторовск на Сибирском тракте, и проезжающие из Сибири в Россию не могли миновать этого городка.

И.И. Пущин вместе с Оболенским занял один из лучших местных домов – Бронникова. У них жили: няня Аннушки, вольноотпущенная крепостная Варвара Баранова, и старая служанка Михеевна. В доме было просторно, что позволяло ссыльным целыми семьями приезжать в гости к Пущину.

От проезжавших из России в Сибирь чиновников, курьеров, купцов здесь узнавались все новости. Вот почему в переписке декабристов между собою, в их письмах к Пущину его дом называли объединяющим центром.

Главной деятельностью Пущина в каторжных тюрьмах и в ссылке была помощь нуждающимся. Но ему должно быть также отведено место и в истории просвещения Сибири. Он принимал видное участие в знаменитых ялуторовских школах И.Д. Якушкина, учил детей местных жителей у себя на дому, хлопотал об улучшении положения учителей различных местностей Сибири. В воспоминаниях народовольца С.Л. Чудновского имеется рассказ о том, как благоговейно чтили в Ялуторовске в конце XIX столетия память И.И. Пущина за его просветительскую деятельность.

Обосновавшись в 1843 году в Ялуторовске, Пущин жил там до весны 1849 года, повидимому, безвыездно. Но еще в феврале 1848 года он писал Я.Д. Казимирскому, что собирается в Иркутск, и намечал маршрут: Тобольск, Тара, Тюмень, Красноярск. В Иркутске Пущина с нетерпеньем ждала семья его друзей – Волконских. «Все здесь так дышет тобой, – писал Пущину декабрист П.А. Муханов, – и старики и дети все тебя поминают. Ты то умнейший, то честнейший, то любезнейший… всегда в превосходном наклонении».

4 марта 1849 года Пущину было разрешено приехать в Иркутск. При этом иркутскому генерал-губернатору Муравьеву предписывалось установить за «государственным преступником» наблюдение, а как только ему станет лучше – отослать его обратно в Западную Сибирь.

В конце мая Пущин писал в Ялуторовск, что ему удается иногда «собирать всю тамошнюю колонию воедино».

Поездка Пущина в Иркутск была вызвана болезнью, но не только ею; из его писем видно, как глубоко волновали Пущина революционные события в Западной Европе и аресты участников кружка М.В. Петрашевского в Петербурге. Даже в тех письмах, которые пересылались с оказией, не было возможности изложить все, что хотелось. Поездка в Иркутск дала возможность свободно поговорить с товарищами по ссылке и сибирскими друзьями о всех волновавших его вопросах.

Сердце деятельного участника восстания 14 декабря забилось надеждой: может быть, пришла пора отечеству освободиться от горестного состояния. За выражениями о «комюнистах»-петрашевцах, на первый взгляд скептическими, видно сочувствие старого декабриста революционерам 40-х годов.

Выработанный в феврале 1848 года маршрут был значительно расширен Пущиным во время поездки. Он побывал в Селенгинске – у Бестужевых, в Петровском заводе – у Горбачевского, ео многих других местах поселения декабристов, заехал в Кяхту.

В письмах, посылавшихся друзьям sa время восьмимесячного отсутствия из Ялуторовска, Пущин сообщал обо всем, что с ним происходило и что он делал: собирал деньги для нуждающегося Д.А. Щепина-Ростовского, хлопотал через своих влиятельных родных в столице за В.И. Штейнгейля, просил в Тобольском губернском правления об улучшении положения ялуторовских учителей.

Имеются в путевых письмах Пущина отклики на политические события того времени. Так он выражал негодование по поводу «помощи», оказываемой Николаем I австрийскому императору для подавления национально-освободительного движения Венгрии, и возмущался «странной экспедицией» французов в Рим для содействия врагам национально-освободительного движения итальянцев.

Исполняя распоряжение А.Ф. Орлова, генерал-губернатор Восточной Сибири H.Н. Муравьев сообщил в III отделение, что поселенец Пущин отправлен 2 декабря 1849 года в Ялуторовск. Но вернулся он домой только под Новый год.

Прошло несколько лет. В столицах готовились к коронации Александра II, назначенной на август 1856 года. Родные декабристов, петрашевцев и других «преступников» ждали «милости» со стороны нового царя. Еще в начале года князь П.А. Вяземский посоветовал М.И. Пущину подать царю просьбу о разрешении его брагу вернуться в Россию, но царь отказал в этой просьбе, и Пущин получил амнистию вместе со всеми декабристами по манифесту 26 августа 1856 года.

Бывшим «государственным преступникам» позволили жить под надзором полиции всюду, кроме столиц. Но по просьбе сестры Пущина, Е.И. Набоковой, ему разрешили жить в Петербурге. Там он и прожил у сестры на пригородной даче и у брата Николая с 18 ноября 1856 года до мая 1857 года.

Товарищи по Лицею навещали Пущина. Друзья устраивали торжественные приемы в честь возвращенного декабриста, чествовали его. Это поддерживало его дух, но нажитые в Сибири болезни давали себя знать.

Больной, «настрадавшийся досыта», как он писал тогда Н.Д. Фонвизиной, Пущин продолжал заниматься делами Малой артели, собирал для нее деньги и рассылал их нуждающимся декабристам или семьям умерших участников движения, хлопотал при посредстве связей в правящей среде за И.Д. Якушкина и других декабристов, которым не разрешали жить в Москве. «Мы должны плотнее держаться друг друга, хоть и разлучены», – писал он М.И. Муравьеву-Апостолу из Петербурга.

Не забывал Пущин преемников дела декабристов – революционеров позднейших поколений, проявляя заботу о петрашевце Дурове, стараясь облегчить М.А. Бакунину пребывание в Сибири после освобождения его из крепости.

После долгих раздумий и колебаний Пущин решил соединитьсвою судьбу с H.Д. Фонвизиной, вдовой декабриста. Свадьба состоялась 22 мая 1857 года в подмосковной деревне одного из его друзей.

Биограф Пущина, профессор К.Я. Грот, писал о браке Пущина с Фонвизиной: «К этому побудили его, главным образом, семейные обстоятельства, а также, без сомнения, и чувства симпатии к той, которую он знал еще в ссылке и которая пожелала теперь, в его трудном и беспомощном положении, стать для него опорой во всех отношениях». Надо добавить, что пятидесятидвухлетняя Наталья Дмитриевна в браке с Пущиным вовсе не жертвовала собой, как пишет в воспоминаниях о ней М.Д. Францева. Подобно тому, как Пущин в Наталии Дмитриевне, так и Фонвизина искала в нем нравственную поддержку для себя. К Пущину ее влекло и чувство многолетней симпатии.

Пущин поселился в Марьине, но дети его, дочь н сын, родившиеся в Сибири, продолжали жить отдельно.

По возвращении в Россию Пущин сочувственно следил за революционно-пропагандистской деятельностью А.И. Герцена и за его «Колоколом».

Жизнь И.И. Пущина подходила к концу. Он по нескольку месяцев бывал прикован к постели. Друзья по-прежнему навещали его. Отношение возвращенных из Сибири декабристов к Пущину хорошо выразил Г.С. Батеньков в письме к нему от 22 апреля 1858 года: «Пусть окрепший Иван стоит попрежнему башней на нашей общинной ратуше. И теперь она, хотя одинокая, все же вмещает в себя лучшее наше справочное место и язык среди чужого, незнакомого населения».

Вернувшись в начале 1859 года из очередной поездки по фонвизинским имениям, Наталья Дмитриевна писала Е.П. и M.М. Нарышкиным, что на мужа страшно смотреть. Никогда он не был так худ и слаб. Болезнь осложнилась, и через три месяца московский губернатор сообщил III отделению, что «3 апреля 1859 года дворянин Иван Иванович Пущин умер». В первый раз встречается здесь в жандармских документах имя бывшего «государственного преступника» в сочетании с отчеством.

«Для всех благородно мыслящих потеря Ивана Ивановича Пущина тяжелым свинцом легла на сердце. Я его лично совершенно не знал, но всех отзыв был один, что он был лучший патриот и лучший человек», – писал декабрист Н.Р. Цебриков, отзываясь на кончину И.И. Пущина. Герцен упрекал в «Колоколе» своих русских корреспондентов, что они поздно известили его о смерти Пущина, но подробного очерка о первом друге великого поэта он так и не получил.

Любя литературу, Пущин хранил подлинники революционных произведений Пушкина, Рылеева и других поэтов. Свои «заветные сокровища», как называл Пущин собранные им документы, он не сжег после 14 декабря, как это сделали в ожидании ареста многие участники движения. Пущин сложил все документы в портфель, и они вернулись к нему в 1857 году – после амнистии.

Е.И. Якушкин еще при жизни Пущина начал знакомить русских читателей с его личностью. Публикуя документы из пущинского собрания «реликвий», Якушкин сообщал факты из его биографии, а затем напечатал его записки о Пушкине.

7

К.Г. Боленко 

Генерал-губернатор Д.В. Голицын и московское служебное окружение И.И. Пущина в 1824-1825 гг.

Общепринятая периодизация декабристского «движения» обычно определяет период существования Союза благоденствия как этап преимущественно легальной работы по формированию общественного мнения ради изменения в неопределенной перспективе существовавшего политического и экономического строя. Период же после Московского съезда отличался курсом на подготовку скорейшего захвата власти путем военного переворота. Однако известно, что и после 1821 г. деятельность членов тайных обществ не сводилась к подготовке восстания: она включала в себя «мирные» формы, в той или иной мере совпадавшие с направлениями, перечисленными в первой части «Зеленой книги» («человеколюбие», «правосудие», «образование» и «общественное хозяйство»). 

Как следование уставу Союза благоденствия иногда расценивают хозяйственную и просветительскую деятельность Ф.П. Шаховского, литературную -  К.Ф. Рылеева и А. А. Бестужева, переход И.И. Пущина в 1823 г. из гвардии в судебные учреждения, службу К.Ф. Рылеева в Петербургской палате гражданского суда. Исследователи отмечают также сходство программно-уставных положений Союза благоденствия, с одной стороны, и Московской управы 1824-1825 гг. - с другой. В любом случае подобная деятельность членов тайных обществ обычно не рассматривается как что-­то значимое для понимания декабризма в этот период. Например, в посвященных московским декабристам статьях М.В. Нечкиной и И.В. Пороха она представлена исключительно как ее локальная специфическая черта. 

Предпосылки для переоценки этих легальных форм деятельности назревали давно. Так, Н.Я. Эйдельман подчеркивал, что «судебная деятельность Пущина и самого Рылеева - это одна из сторон декабризма, существенная практически и важная нравственно». На необычность поступка Пущина даже для декабристской среды обратили внимание М.П. и С.В. Мироненко, указав на сходство его активного общественного служения с интеллигентскими традициями второй половины XIX в. Однако эти идеи не получили развития: если видеть в позднем декабризме почти исключительно подготовку военного переворота, то легальная деятельность предстает феноменом, которым можно пренебречь. «Чем же еще могли заниматься штатские члены накануне военного выступления, в котором они и не могли играть инициативной, руководящей роли?». 

Отдельные считают не стоящей внимания вообще всю деятельность декабристов в Москве в 1820-1825 гг. На наш взгляд, легальная деятельность членов тайных обществ в додекабрьский период остается недооцененной. Она важна для понимания, во-­первых, содержания и внутренней эволюции декабризма и, во-­вторых, связей декабризма в целом и отдельных участников заговора с иными течениями и общественными практиками либералистского процесса, в частности, после восстания. В-­третьих, эта деятельность представляет интерес как возможная сфера взаимодействия декабристов и других участников либералистского движения с правительственным реформаторством и с аристократическим либерализмом. 

В России в начале 1820-­х гг. продолжалась подготовка реформ; проводить их в жизнь, опираясь на узкий круг высокопоставленных и лично преданных императору сотрудников, было невозможно. Это обстоятельство могло делать императора терпимее к тонкому слою вольнодумцев в не меньшей степени, чем опасение скомпрометировать себя перед Европой или российским обществом. Москва первой половины 1820-­х гг. представляется перспективным объектом для изучения взаимодействия существовавших общественных течений. Попытки военного генерал-­губернатора Д.В. Голицына улучшить работу московских губернских учреждений, привлечение им под свое начало образованных и либерально настроенных дворян были замечены современниками и не раз становились предметом внимания в историографии. Весьма полно изучена деятельность Московской управы Северного общества; о нескольких декабристах­-москвичах имеются биографические и проблемно­-тематические работы.

Как известно, политика Александра I в 1820-­е гг. была крайне противоречивой. Ужесточение политического режима и пресечение ряда умеренно­-либеральных общественных инициатив создавали впечатление отказа от реформ. Тем не менее, в этот период шла интенсивная работа по подготовке к децентрализации управления и к проведению ограниченной конституционной реформы. Обе реформы были взаимосвязаны, однако не ясно, насколько эта связь была тесной. Во всяком случае, она не была неразрывной: преобразование регионального управления могло быть проведено и без введения конституции, тем более что основной задачей было улучшить работу государственного аппарата.

Волокита, массовые злоупотребления властью, слабость судебных учреждений, низкий уровень профессиональной квалификации чиновников, отсутствие исполнительской дисциплины, запутанность законодательства и функций должностных лиц и учреждений, архаичность правовой системы - эти проблемы требовалось решать едва ли не одновременно, что можно было делать как в рамках крупных реформ, так и путем мелких изменений. Разделение России на генерал-­губернаторские (наместнические) округа открывало определенные перспективы для повышения уровня управляемости страны. Имея статус доверенных лиц государя с функциями, как минимум, надзора, и право личного обращения к императору, генерал-­губернаторы обладали более широкими возможностями для проявления инициативы, адресованной как наверх, так и к местному обществу, чем, к примеру, гражданские губернаторы.

На окраинах страны система генерал-­губернаторств демонстрировала в течение XIX в. значительную гибкость в приспособлении монархии к региональным условиям и местных обществ - к российской государственности, и нет оснований полагать, что общероссийские задачи ограниченного масштаба не могли быть решены на определенной территории как «пилотный» проект в рамках личного поручения или одобренного плана, представленного снизу. Александр I не препятствовал проектной деятельности тех генерал-­губернаторов, которые, в  отличие от А.Д. Балашова, не были посвящены во все тонкости предстоящей реформы и не имели столь широких полномочий. Вероятно, разрабатывавшаяся система регионального управления должна была отличаться открытостью для институциональных экспериментов. Потребность в привлечении к ее подготовке дополнительных региональных руководителей была тем большей, что Балашов в новой должности обнаружил недостаток внимания к общественному мнению и судебным учреждениям.

Обстоятельства назначения Д.В. Голицына в 1820 г. в Москву не выяснены. Александр I должен был хорошо представлять военные и военно­-административные качества Голицына, но отсутствие непосредственных отношений подчиненности, а также то, что Голицын «никогда не был царедворцем», видимо, ограничивало их контакты рамками служебной и светской коммуникации. Эти отношения не были безоблачными: 12 июля 1818 г. Голицын был переведен из Петербурга с должности командующего гвардейским 2-­м резервным кавалерийским корпусом во Владимир на скромную должность командующего 2-­м пехотным корпусом.

Вряд ли Голицын согласился бы с таким понижением, не получив знаков монаршего доверия, и поэтому его назначение 6 января 1820 г. на место умершего 13 ноября 1819 г. А.П. Тормасова не могло быть для него совершенно неожиданным. Есть основания предполагать наличие письменного диалога между Голицыным и императором. Так, в архиве Софьи Владимировны Строгановой, сестры Голицына и вдовы П.А. Строганова, сохранились в копиях три анонимные записки. Первая посвящена недостаткам московской губернской и уездной администрации и средствам их исправления; во второй записке речь идет о природе монаршей власти и ее функциях; в  третьей - о внутренних угрозах российскому государству, о его пороках и средствах борьбы с ними.

К высказывавшимся ранее аргументам в пользу того, что записки принадлежат именно Д.В. Голицыну, можно добавить еще несколько. Во-­первых, сама Софья Владимировна отнюдь не была чужда размышлений на исторические и общественные темы, активно конспектируя в 1820-­е гг. сочинения о революциях в Англии и в Швеции, «Историю Венеции» П. А. Н. Бруно, графа Дарю, и книгу Ж. Л. Делольма о государственном устройстве Англии. Последнее сочинение было популярно среди российских либералистов. Секретарем С.В. Строгановой был В.С. Голицын, который в 1823-1824 гг. также проявлял живой интерес к Делольму, поддерживал приятельские отношения с С.Н. Кашкиным, Б.К. Данзасом и П.И. Колошиным и читал двум последним в 1823 г. некий «проект об уничтожении дворовых». Во-­вторых, Строганова была аккуратна в ведении архива, и предположить, что она приказала приплести записку брата к чьим-­то чужим документам, невозможно. 

Еще один аргумент - многочисленные совпадения положений и стилистики записок с содержанием и стилем записки Д.В. Голицына, поданной в 1830 г. при подготовке законопроекта о состояниях. Дружеские отношения между Голицыным и Строгановой, ее незаурядный ум, интерес, который она проявляла к общественным вопросам, позволяют предположить наличие между братом и сестрой общения по актуальным российским проблемам и, более того, влияния Строгановой на Голицына. Овдовев, она погрузилась в управление имениями и заводами и имела, возможно, более обширные представления о российской действительности. 

Не исключено также влияние на Д.В. Голицына и П.А. Строганова, во всяком случае их отношения были приятельскими. С другой стороны, еще в начале 1818 г. Голицын стал одним из инициаторов создания Московского общества сельского хозяйства. Он был не оторванным от жизни службистом или аполитичным вельможей­-сибаритом, но достойным представителем той среды, в которой размышляли о судьбе страны, разделяли некоторые либеральные идеи и осознавали необходимость уступок духу времени. В записках 1820 г. автор показал себя мыслителем с широким кругозором, отрицательно относящимся к законодательным ограничениям императорской власти в России и к «крикунам» и в то же время понимающим необходимость свободы мнений, представительного законосовещательного органа и отказа от тайных доносов. Первая половина записки 1821 г. посвящена переустройству сферы правосудия; (автор подчеркивает, что «эта сфера, без сомнения, есть важнейшая отрасль нашего управления», а «организация судов и порядок судопроизводства требуют срочного исправления»).

Далеко не все идеи записок оригинальны, однако судебная реформа в качестве ключевого звена государственной политики, тем более охранительной, была представлена едва ли не впервые. Самостоятельно заниматься институциональными изменениями Голицын не мог. Даже те незначительные нововведения, которые им были произведены в Москве до конца 1825 г. или планировались, требовали согласования с государем, по крайней мере на уровне общего курса; необходимо было право на инициативу. Тем более что полного согласия между Голицыным и Александром I не было.

Позже Голицын рассказывал, как вскоре по назначении в Москву пытался отстаивать перед государем необходимость квалифицированных адвокатов. Борьбу со взятками и обновление канцелярии Голицын начал сразу: это не нуждалось в согласовании. В 1821 г. императору, очевидно, была представлена записка с проектом преобразований в Москве. Судя по дальнейшим шагам Голицына, она была одобрена, что, возможно, повлияло на назначение автора 31 октября 1821 г. членом Государственного совета, в кодификационные работы которого Голицын стал сразу серьезно вникать. Позже он подал государю еще несколько записок, в  том числе записку о прекращении продажи крестьян без земли. 

В декабре 1822 г. на дворянских выборах Голицын выступил с речью, в которой назвал своей целью «видеть порядок и правосудие повсюду царствующими в лучшей, прекраснейшей губернии Царства Русского» и призвал заседателей от дворянства руководствоваться «любовию к справедливости, благородным побуждением исполнить свою должность с честию» и принимать все меры к досудебному примирению сторон. Безусловно, эта речь способствовала складыванию в обществе образа Голицына как защитника правосудия, тем более что сразу была опубликована. Вероятно, такая репутация способствовала притоку в Москву действительных и бывших членов декабристских обществ, нередко устраивавшихся на должности в сфере юстиции. Кроме Б.К. Данзаса, тесно связанного с семейством Голицына с детства, и В.М. Бакунина, с 1816 г. служившего при нем адъютантом, это были Д.А. Давыдов (1822), П.И. Колошин (1823), В.П. Зубков (1823), И.И. Пущин (1823), С.Н. Кашкин (1824), С.Д. Нечаев (1824), И.Н. Горсткин (1824) и С.М. Семенов (1825). Не менее шести из них участвовали в заговоре в эти годы.

Ни одна из губернских администраций России не могла конкурировать с Москвой по этому показателю. Вероятно, Голицын знал о том, что Колошин, Горсткин и Семенов были членами Союза благоденствия. В 1821 г. И.В. Васильчиков ознакомил его с доносом М.К. Грибовского, и хотя фамилии в нем указаны без инициалов, уточнить, о ком шла речь, было нетрудно. Тем не менее, Голицына это не остановило. Был ли он уверен в отсутствии опасности со стороны распущенного союза или сознательно проводил линию на приручение «либералистов», и была ли эта политика согласована с государем, неизвестно. Также наблюдается приток в московские учреждения правосудия высокообразованных дворян, не являвшихся членами тайных обществ, - выпускников Харьковского (П.И. Дегай) и Московского университетов (М.А. Дмитриев, С.И. Любимов), Царскосельского лицея (В.П. Пальчиков), первого Училища правоведения (А.П. Протасов). Из лицеистов и выпускников университетов на должности, не связанные со сферой юстиции, поступили А.П. Бакунин (1824), П.А. Новиков, выпускник Главного педагогического института М.М. Карниолин­-Пинский.

В 1823 г. на должность губернского прокурора был назначен выпускник университетского благородного пансиона С.П. Жихарев. Вероятно, и по этому показателю московская администрация выделялась из прочих. Пока до профессионализации сферы юстиции было далеко, энтузиазм, ригоризм, широкая образованность и высокий социальный статус вновь поступивших на службу могли дать ощутимые результаты - уменьшить злоупотребления властью, повысить образовательный уровень юристов и престиж профессии и судебных учреждений. Как известно, желание привнести в службу идею гражданского долга и гражданского служения получило у декабристов несколько хаотичное оформление в первой части «Зеленой книги», в описании отрасли «правосудия». Правильнее называть это направление «законностью и справедливостью», поскольку предметом внимания были органы как судебной, так и исполнительной власти.

Приоритет того или иного рода службы был определен невнятно. С одной стороны, было указано, что члены Союза «не только не отказываются и не уклоняются от должностей, особенно по выборам дворянства, но, напротив, ищут таковых мест; собственным непорочным и бескорыстным прехождением службы оные возвышают и сохраняют им всю их важность и достоинство». С другой стороны, предписывалось «строгое и ревностное исполнение возложенных по службе или государственных обязанностей <…> Члены оной [отрасли] не оставляют ни мест своих, ни должностей в службе и тщатся не ослабевать в прехождении пути своего». Внимание к судебному ведомству проявилось только в упоминании должностей по дворянским выборам, однако возможность исправно исполнять прежнюю должность имела, согласно уставу, не меньшую ценность, а в реальной жизни — большую привлекательность, тем более для лиц с образованием и для офицеров. Не удивительно, что пункт о занятии должностей по выборам оставался мертвой буквой, а сама отрасль «правосудия» смыкалась с работой по отрасли «человеколюбия».

Из членов общества, выбравших «правосудие» как сферу деятельности, открыто назвал себя только Горсткин. Активной борьбой с неправосудными приговорами и злоупотреблениями в судах в конце 1810­-х гг. отличалась управа Ф.Н. Глинки (А.Д. Башуцкий, Н.П. Годеин, А.А. Кавелин, П.И. Кошкуль), но никто из ее членов в судебные учреждения не поступал. Переходя из гвардии в суд, Пущин формально действовал в рамках устава, но при этом совершенно нетрадиционно. Этот переход должен был производить впечатление своей демонстративностью и не был мотивирован ни экономическими, ни медицинскими, семейными или карьерными соображениями. 

Судя по репликам Пущина и воспоминаниям современников, его волновали статус должности и возможность обеспечения справедливости, но не карьерный рост и не вопросы права. Он собирал среди московских сочленов отзывы на «Конституцию» Н.М. Муравьева, но сам замечаний относительно ее содержания не оставил. Ни переписка Пущина, ни имеющиеся у нас сведения о его деятельности после 14 декабря не содержат ничего, что могло бы характеризовать его как человека идентифицирующего себя как юриста, пусть бывшего (за исключением двух писем к Е.А. Энгельгардту). В 1845 г. в выпускниках Училища правоведения, встретившихся ему в Сибири, Пущин искал чувство гражданского долга (по его мнению, безуспешно), а не профессиональную квалификацию. Мотивом, которым руководствовался Пущин при переходе в судебное ведомство, видимо, было желание реализовать себя на общественном и одновременно служебном поприще в период, когда перспективы переворота были неопределенны. Это была позиция юриста-­дилетанта.

Москва 1820-1825 гг. для такой самореализации была местом почти идеальным. Окружение Пущина в Москве состояло из пересекающихся групп, в основе которых лежали, с одной стороны, служебные отношения, а с другой - конспиративная работа по организации управы Северного общества и впоследствии - Практического союза. Существовал лицейский кружок: кроме вышеперечисленных однокашников, в Москве проживал М.Л. Яковлев, служивший в VI департаменте Сената. Среди заговорщиков было немало пассивных, но не порвавших с заговором старых членов общества (к примеру, М.А. и И.А. Фонвизины, И.Д. Якушкин), с которыми Пущин имел мало общего; были многообещающие новички вроде В.И. Штейнгейля и К.П. Оболенского, но они не жили в Москве постоянно.

Основная же деятельность Пущина развертывалась в среде сослуживцев. Этот круг почти исчерпывающе представлен коллективным портретом, заказанным осенью 1825 г. Зубковым; на нем изображены Горсткин, Данзас, Зубков, Колошин, Пущин, А.П. Бакунин, Пальчиков и П.Д. Черкасский, бывший советником I департамента гражданской палаты. Из друзей-­сослуживцев на портрете не изображен только Кашкин. На периферии этой группы стоят А.А. Тучков и умерший в 1824 г. П.Д. Черевин. Несомненно наличие групповой идентичности (что нашло отражение и в слухах об Обществе семиугольной звезды) с выраженной корпоративной составляющей.

Особенностью этого круга стало внимание к проблемам правосудия. Зубков вспоминал, что после заграничного путешествия 1820-1821 гг. он возвратился «прельщенный французским судопроизводством» и что в разговорах с Кашкиным они «иногда желали иметь адвокатов и присяжных». «Много жалоб на уголовное судопроизводство», слышанных им от Пущина, ложилось на подготовленную почву. В 1824 г. вышла обстоятельная статья Черевина о суде присяжных во Франции. Кашкин вспоминал, что «все виды Московского общества» состояли в том, чтобы «внушать молодым людям желание служить в местах судебных, распространять добрые чувства и понятия и такою жизнию и примером сеять плоды для потомства». Толки «о судопроизводстве» упоминал на следствии Тучков. Это был не программный пункт, привезенный из Петербурга, но импульс, родившийся в Москве 1824-1825 гг., где счастливо сошлись несколько факторов: либеральный начальник, привлекавший на службу вольнодумцев и придававший службе в суде высокий общественный статус; терпящий его эксперименты государь; неугомонный Пущин, который не давал друзьям-­коллегам забыть гражданский смысл своей службы, помогал найти для либеральных мечтаний границы возможного (постоянно пытаясь выйти за них) и поддерживал идею объединенной работы.

Вспоминая в 1845 г. о своих двадцатилетней давности именинах, Пущин пишет: «…тут были кой-­кто из лицейских и вся magistrature renforcée, как называл князь Голицын, генерал­губернатор московский». Незадолго до восстания Пущин передал Энгельгардту «московский портрет de la magistrature renforcée...» - возможно, копию с того, что был заказан Зубковым. Разителен контраст Москвы с Петербургом. В конце 1823 г., когда в суде служили Рылеев и Пущин, в число руководителей Северного общества входил Н.И. Тургенев, который разработал проект реформы российского суда, опубликовал статью о судопроизводстве (М.А. Назимов давал ее читать вновь принятым конспираторам) и собирался написать сочинение о суде присяжных для членов общества. Но, вероятно, Тургенева не интересовал гражданский порыв Пущина, а последнего - не имеющие непосредственной пользы проекты Тургенева. 

Шансы на формирование конструктивной программы постепенных преобразований снизу и поддерживающего ее сообщества появились и реализовались только в Москве. Это было важное новшество. Декабризм продемонстрировал потенциал к эволюции от заговора к более развитым формам мирной работы, а на границе декабризма и неконспиративной части либералистского движения началось формирование того, что впоследствии будет названо «либеральной бюрократией». Из числа лиц, привлеченных Голицыным на юридическое поприще, многие - П.И. Дегай, Б.К. Данзас, В.П. Зубков, В.П. Пальчиков, М. М. Карниолин­-Пинский, А. П. Протасов, М. А. Дмитриев, - продолжали карьеру в сфере юстиции. Большинство стало видными юристами, а некоторые (например, Карниолин-­Пинский) даже участвовали в проведении судебной реформы 1864 г. или ее поддерживали (например, Данзас). Оба представляли собой карьерных сенаторов «нового типа», сформировавшегося к середине 1850-­х гг.

В 1840-­е гг. Зубков немало способствовал в московских департаментах Сената бесконфликтному вхождению в дела образованных и амбициозных выпускников Училища правоведения. По-­видимому, то внимание, которое Голицын уделял праву и сфере правосудия, особенно его кадровая политика в этой сфере, сыграли заметную роль в складывании в России круга юристов, проникнутых сознанием «коллективной моральной идентичности», «нравственного благородства своей миссии» и того, что «отправление правосудия требует специального обучения методам и теории толкования права».

8

Воспоминания Е.И. Якушкина об И.И. Пущине

I

В 1853 г. я познакомился с Иваном Ивановичем Пущиным, жившим в то время в Ялуторовске. Имя Пущина было давно мне известно из стихотворений Пушкина. Некоторые рассказы лиц, знавших его до ссылки, вызывали во мне глубокое к нему сочувствие: личное знакомство с этим «первым другом» великого поэта еще более усилило то чувство уважения, которое я имел к нему ранее. Он производил на меня сильное впечатление.

Когда я с ним познакомился, ему было 55 лет, но он сохранил и твердость своих молодых убеждений, и такую теплоту чувств, какая встречается редко в пожилом человеке. Его демократические понятия вошли в его плоть и кровь: в какое бы положение его ни ставили обстоятельства, с какими бы людьми ни сталкивала его судьба, он был всегда верен самому себе, всегда был одинаков со всеми. Люди самых противоположных с ним убеждений относились к нему с глубоким уважением. Сблизиться с таким человеком мне было тем более легко, что он был очень дружен с моим отцом.

С первого же дня знакомства между мною и им установилась тесная связь, не прерывавшаяся до самой его смерти. Во время пребывания моего в Ялуторовске я виделся с ним каждый день. Большой интерес для меня представляли его рассказы, особенно о его лицейской жизни и об отношениях его к А.С. Пушкину. Часть всех рассказов я записал тогда же, но эта краткая запись казалась мне очень бледной в сравнении с живой речью Пущина, поэтому я не один раз просил его написать его воспоминания о Пушкине.

Пущин, несмотря на то что ему теперь 57-58 лет, до такой степени живой и веселый человек, как будто он только что вышел из Лицея. Он любит посмеяться, любит заметить и подтрунить над чужой слабостью и имеет привычку мигнуть, да такую привычку, что один раз, когда ему не на кого было мигнуть, то он долго осматривался и, наконец, мигнул на висевший на стене образ. В то же время это человек до высочайшей степени гуманный (я, право, не знаю, как выразиться иначе) - он готов для всякого сделать все, что может, он одинаково обращается со всеми: и с губернатором, когда тот бывает в Ялуторовске, и с мужиком, который у него служит, и с чиновниками, которые иногда посещают его. Никогда он не возвысит голоса более с одним, чем с другим.

Он переписывается со всеми частями Сибири, и когда надо что-нибудь узнать или сделать, то обращаются обыкновенно к нему. Он столько оказывал услуг лицам разного рода, что в Сибири, я думаю, нет человека, который бы не знал Ивана Ивановича хоть по имени. Он один из немногих, отзывающихся с полным уважением о деле, за которое они живут в Сибири, и не делающих в этом отношении ни малейшей уступки; я даже не удивился бы, ежели бы он, возвратясь в Россию, завел, как он называет, маленькое общество.

С Иваном Ивановичем заговорить о Пушкине было нетрудно; я приступил к нему прямо с выговором, что он до сих пор не написал замечаний на биографию, составленную Анненковым.

- Послушайте, что же я буду писать, - перебил он меня, - кого могут интересовать мои отношения к Пушкину?

- Как кого? Я думаю, всех; вы Пушкина знали в Лицее, знали после до 26 года, - он был с вами дружен, и, разумеется, есть много таких подробностей об нем, которые только вы и можете рассказать и которые вы, как товарищ его, обязаны даже рассказать.

- Да, ежели бы я мог написать что-нибудь интересное, я бы написал, но, во-первых, я не умею писать, хоть Пушкин и уверял всегда, что у меня большой литературный талант, да я, слава богу, ему не поверил и хорошо сделал, потому что,точно, не умею писать, а во-вторых, я могу сообщить только такие мелкие подробности, которые никого не могут интересовать, а писать для того, чтобы все знали, что я был знаком с Пушкиным, согласитесь сами, было бы очень смешно.

- Так вы просто скажите: я не хочу писать, потому что я самолюбив; но согласитесь сами, что, как бы ни были мелки подробности, которые вы можете рассказать, они все-таки будут интересны уже потому, что будут рассказаны о Пушкине; да иногда случай вовсе незначительный обрисовывает совершенно характер человека, и вы хоть побожитесь, так я вам не поверю, чтобы вы не могли рассказать ни одного подобного случая.

- Ну, есть и такие вещи, которых я, как товарищ, не хотел бы рассказывать про Пушкина. Например, я помню: мы были раз вместе в театре, Пушкин сидел в первом ряду и во время антрактов вертелся около Волконского [П. М.] и Киселева, как собачонка какая-нибудь, и это для того, чтобы сказать с ними несколько слов, а они не обращали на него никакого внимания; мне на него мерзко было смотреть. Когда он подошел ко мне, я ему говорю: «Что ты делаешь, Пушкин? можно ли себя так срамить - ведь над тобою все смеются!»

Ну что ж, я мог бы описать мою поездку к нему в деревню в 1825 г. Как я заехал в Опочку поздно вечером - целый час стучался в каком-то погребке, чтобы купить несколько бутылок шампанского, - нельзя же ехать к Пушкину без вина. Ну, разумеется, он мне был ужасно рад; только на другой день утром мы сидим с ним, разговариваем, как вдруг Пушкин вскакивает, бросается к столу и развертывает книгу. Я смотрю - что за книга? Библия. «Что с тобой, Пушкин?» - «Архимандрит едет».

- Он был сослан в деревню и отдан под присмотр архимандриту. Архимандрит узнал, что к Пушкину кто-то приехал, и, по обязанности своей, явился узнать, кто такой. Ну, что же, это для вас любопытно?

- Разумеется, любопытно.

- Для вас-то, может быть, потому что вы меня знаете.

- Да и для всех любопытно.

- Ну хорошо, я для вас напишу все, что припомню.

- Даете слово?

- Даю и приготовлю к вашему возвращению...

Итак, одно дело было сделано. Вечер просидел я с Пущиным - разумеется, разговор большей частью шел о войне.

- Успеха нечего ждать, - сказал Ив[ан] Иванович], - но и неуспех будет нам полезнее самого блестящего успеха, ежели он откроет нам, наконец, глаза.

Вечером, напившись чаю, я простился со всеми у Ивана Ивановича и отправился в Тобольск.

9

II

Следующий очерк из жизни Пущина составлен мною на основании рассказов как его, так и его товарищей по ссылке, а также на основании его записок, заключающих в себе и некоторый автобиографический материал. Пущин родился 4 мая 1798 г. В августе месяце 1811 г. дед его, адмирал Пущин, отвез его к министру народного просвещения графу Разумовскому, в присутствии которого мальчики, записанные кандидатами в Лицей, должны были держать экзамен. Здесь Пущин увидел в первый раз своего будущего товарища Пушкина, с которым он тут же и познакомился.

По поступлении в Лицей Пушкин всего ближе сошелся с Пущиным, отличавшимся в молодости большим тактом. Сближению же друзей содействовало и то, что они были соседями по отведенным комнатам. Часто ночью, когда все уже засыпали, Пущин вполголоса через перегородку толковал с Пушкиным о каком-нибудь вздорном случае того дня, его волновавшем... Скоро между ними установилась та горячая дружба, о которой не раз упоминал Пушкин в своих стихотворениях.

По выходе из Лицея в 1817 г. Пущин поступил в гвардейскую конную артиллерию и 29 октября того же года был произведен в офицеры. Еще в лицейском мундире он начал часто посещать кружок знакомых, состоявших из Муравьевых (Александра и Михайлы), Бурцова, Павла Колошина и Семенова. Постоянные беседы об общественных вопросах сблизили Пущина с этим кружком членов тайного общества, в которое вскоре он и был принят Бурцовым. Вступление в тайное общество имело сильное влияние на Пущина.

Первою мыслью Пущина по вступлении в тайное общество было открыться Пушкину, разделявшему его политические убеждения, но Пушкина не было в это время в Петербурге. Впоследствии он не решился уже вверить ему тайну, так как малейшая неосторожность могла быть пагубна для дела. Его пугала и пылкость поэта, и сближение его с ненадежными людьми. Пушкин, увидя своего друга после первой с ним разлуки, заметил в нем некоторую перемену и начал подозревать, что он что-то от него скрывает. Он затруднял Пущина своими расспросами, но тот ничего ему не открыл.

В январе 1820 года Пущин должен был уехать в Бессарабию к больной своей сестре. Возвратясь в мае в Петербург, он не застал уже там Пушкина, высланного из столицы за его вольные стихотворения и командированного от коллегии иностранных дел к генералу Инзову - начальнику колоний южного края. Около 1823 года Пущин познакомился с Рылеевым и принял его в тайное общество прямо в члены Верховной думы. Рылеев относился к Пущину с глубоким уважением; в письме к одному из своих друзей он говорит: «Спасибо, что полюбил Пущина, я еще от этого ближе к тебе. Кто любит Пущина, тот непременно сам редкий человек».

В 1823 году однажды во дворце на выходе великий князь Михаил Павлович очень резко заметил Пущину, что у того не по форме был повязан темляк на сабле. Пущин тотчас же подал прошение об отставке. Желая показать, что в службе государству нет обязанности, которую можно бы считать унизительною, он хотел занять одну из низших полицейских должностей - должность квартального надзирателя. Своим примером он хотел доказать, каким уважением может и должна пользоваться та должность, к которой общество относилось в то время с крайним презрением. Намерение Пущина возмутило его родных. Сестра его на коленях, в слезах, умоляла отказаться от мысли занять полицейскую должность; он уступил ее просьбам и, выйдя в отставку, поступил сверхштатным членом в Петербургскую палату уголовного суда, где в то время служил и Рылеев.

В 1824 году Пущин перешел на службу в Москву судьей в Уголовный департамент надворного суда. Служба в надворном суде бывшего гвардейского офицера, образованного человека, с обеспеченным состоянием и с большими связями, имела в то время свое значение. Князь Н.Б. Юсупов, видя на бале у московского генерал- губернатора князя Голицына неизвестное ему лицо, танцующее с его дочерью, спросил Зубкова, кто этот молодой человек. Зубков ответил, что это надворный судья Пущин. «Как, - сказал кн. Юсупов, - надворный судья танцует с дочерью генерал-губернатора? Это вещь небывалая, тут кроется что-нибудь необыкновенное!» Пущин, человек крайне скромный, ни слова не говорит в своих записках о своей судебной деятельности, между тем она гораздо более удивила современников, чем присутствие его на генерал-губернаторском бале.

Особенное внимание общества обратило на себя решение надворного суда по делу известного любителя музыки и композитора Алябьева, обвинявшегося в совершении убийства. Сначала, чтобы замять это дело, потом, чтобы добиться оправдательного приговора, были пущены в ход и подкуп, и усиленные просьбы, и вмешательство влиятельных лиц. Но ничто не помогло; в деле были несомненные доказательства виновности Алябьева, и Пущин после долгой, упорной борьбы настоял на обвинительном приговоре. На это решение смотрели как на гражданский подвиг, и Пушкин имел полное право сказать своему другу:

Ты, освятив тобой избранный сан,
Ему в глазах общественного мненья
Завоевал почтение граждан.


Когда в конце 1824-го года Пущин узнал, что Пушкин из Одессы сослан на безвыездное жительство в псковскую деревню его отца, то он решился непременно навестить его и для этого взял отпуск на 28 дней. Перед отъездом на вечере у генерал-губернатора кн. Голицына он встретил А.И. Тургенева и спросил его, не имеет ли он каких-либо поручений к Пушкину, так как он будет у него в январе. «Как, вы хотите к нему ехать, - сказал Тургенев, - разве не знаете, что он под двойным надзором - политическим и духовным?» - «Все это я знаю, - отвечал Пущин, - но знаю тоже, что нельзя не навестить друга после пятилетней разлуки в теперешнем его положении, особенно когда буду от него с небольшим в ста верстах». - «Не советовал бы. Впрочем, делайте как знаете», - прибавил Тургенев. Почти такие же предостережения высказал и дядя поэта В.Л. Пушкин. Проведя праздники у отца в Петербурге, Пущин после Крещенья поехал к сестре в Псков и оттуда в Михайловское.

После первых волнений свидания началась живая беседа между друзьями; каждому из них надо было о многом расспросить и многое рассказать. Из слов Пушкина можно было заключить, что ему как будто наскучила прежняя шумная жизнь. Он заставил Пущина рассказать о всех лицейских товарищах и потребовал объяснения, каким образом он из артиллериста преобразился в судью. Объяснения его друга были ему по сердцу, он гордился им и за него. «Незаметно коснулись опять, - рассказывает Пущин, - подозрений насчет Общества. Когда я ему сказал, что не я один поступил в это новое служение отечеству, то он вскочил со стула и воскликнул: верно, все это в связи с майором Раевским, которого пятый год держат в Тираспольской крепости и ничего не могут выпытать, - потом, успокоившись, продолжал: впрочем, я не заставляю тебя, любезный Пущин, говорить. Может быть, ты и прав, что мне не доверяешь. Верно, я этого доверия не стою, по многим моим глупостям. - Молча я крепко расцеловал его, мы обнялись и пошли ходить; обоим нужно было вздохнуть». Пущин привез Пушкину в подарок «Горе от ума». Пушкин был очень доволен этой тогда рукописной комедией, до того ему почти неизвестной. Поздно ночью Пущин выехал из Михайловского. Это было последнее его свидание с Пушкиным, самым близким ему из друзей.

Пущин 8 декабря 1825 года приехал из Москвы в Петербург. Он присутствовал на последних совещаниях членов тайного общества и 14 декабря был на Сенатской площади, где собрались заговорщики и возмущенные ими войска. Когда восстание было подавлено, Пущин одним из последних ушел с площади, в шинели, пробитой во многих местах картечью. Рано утром 15 декабря к нему приехал его лицейский товарищ князь [А. М.] Горчаков. Он привез ему заграничный паспорт и умолял его ехать немедленно за границу, обещаясь доставить его на иностранный корабль, готовый к отплытию. Пущин не согласился уехать; он считал постыдным избавиться бегством от той участи, которая ожидает других членов тайного общества: действуя вместе с ними, он хотел разделить и их судьбу. В то же утро заехал к Пущину кн. П.А. Вяземский и спросил его: не может ли он быть ему чем- нибудь полезен? Пущин просил его взять на сохранение портфель с бумагами; в портфеле этом было несколько стихотворений Пушкина, Дельвига и Рылеева, а также несколько записок по разным общественным вопросам.

Все эти бумаги, если бы они и были взяты при обыске, не могли служить к отягчению участи Пущина. Он потому только отдал их кн. Вяземскому, что желал сохранить их, так как они были связаны с дорогими для него воспоминаниями. Князь Вяземский обещал сберечь этот портфель и возвратить его Пущину при первом же с ним свидании. И действительно, в 1857 году, в первый же день приезда Пущина в Петербург, кн. Вяземский привез ему портфель, взятый им на сохранение 32 года тому назад. 15 декабря Пущин был арестован и заключен в Петропавловскую крепость. Во время следствия он не выдал никого из своих товарищей, и поэтому в «Донесении Следственной комиссии» вовсе не встречается ссылок на его показания. Верховный уголовный суд отнес его к первому разряду государственных преступников и приговорил к смертной казни отсечением головы. Указом, данным Верховному суду 22 августа 1826 года, он всемилостивейше освобожден от смертной казни, с заменою ее ссылкой в вечные каторжные работы. После произнесения приговора Пущин был отвезен в Шлиссельбургскую крепость, откуда только через полтора года был отправлен в Сибирь в каторжные работы.

По освобождении от каторжных работ Пущин в конце 1839 г. был послан на поселение в Туринск. Северный сибирский климат вредно подействовал на его здоровье; в Туринске он постоянно хворал. Поэтому по его просьбе он в 1843 г. был переведен в Ялуторовск, город с несколько лучшими условиями для жизни. Здесь в кругу нескольких близких ему товарищей по ссылке его время проходило в частых откровенных с ними беседах и в чтении книг, в которых не было недостатка, так как жившие в Ялуторовске декабристы получали все сколько-нибудь замечательные литературные произведения. Кроме того, он вел обширную переписку с родными, прежними петербургскими и московскими знакомыми и со своими товарищами по ссылке, рассеянными по Сибири.

Большой интерес представляет его переписка с бывшим директором Царскосельского лицея Е.А. Энгельгардтом, который с большою нежностью и глубоким уважением относился всегда к своему бывшему воспитаннику. Из писем Пущина к Энгельгардту можно видеть, какое настроение и какие взгляды были у него во время ссылки. Так, в письме от 26 февраля 1845 г. он говорит: «Скоро минет двадцать лет сибирского разного рода существования. В итоге, может быть, окажется что-нибудь дельное: цель освящает и облегчает заточение и ссылку». «Горько слышать, что наше 19 октября пустеет: видно, и чугунное кольцо стирается временем. Трудная задача так устроить, чтобы оно не имело влияние на здешнее хорошее. Досадно мне на наших звездоносцев; кажется, можно бы сбросить эти пустые регалии и явиться запросто в свой прежний круг. Мысленно я часто в вашем тесном кругу, с прежними верными воспоминаниями. У меня как-то они не стареют».

По обнародовании всемилостивейшего манифеста 26 августа 1856 г. Пущин выехал из Ялуторовска сначала в Москву, затем в Петербург, где с горячим сочувствием был встречен своими лицейскими товарищами и прежними знакомыми. Он виделся там с К. Данзасом, который передал ему, что Пушкин во время последней своей болезни сказал: «Как жаль, что нет теперь ни Пущина, ни Малиновского». В 1858 году Пущин женился на вдове своего товарища по ссылке Н.Д. Фонвизиной, урожденной Апухтиной. Он поселился в ее имении с. Марьине Бронницкого уезда, где и кончил начатые еще в Сибири свои записки о Пушкине. Здоровье его все более и более приходило в упадок.

Пущин скончался 3 апреля 1859 года.

10

Павел Белоглазов, директор ГАУК ТО «Ялуторовский музейный комплекс».
 

Ещё раз о доме Бронникова-Пущина

 
Ялуторовские краеведы давно ищут ответ на вопрос о местоположении дома купца В.Я. Бронникова, в котором в 1840-1850-е годы жил на поселении декабрист И.И.  Пущин, лицейский друг А.С. Пушкина, одно  время вместе с товарищем по ссылке князем Е.П. Оболенским. Изображение этого примечательного во  всех отношениях  строения  с колоннами и балконом донесла до наших дней известная акварель Августы Павловны Созонович, воспитанницы декабриста М.И. Муравьева-Апостола. Этот вошедший в историю Ялуторовска и России дом долгие годы был центром дружной колонии декабристов, связующим звеном между Западной и Восточной Сибирью и Европейской Россией.

И.И. Пущин ежегодно отправлял и принимал сотни писем от друзей и единомышленников, раскиданных по всей стране. В его доме  считали  честью останавливаться путники разных чинов и сословий,  передвигающиеся по Сибирскому тракту в обоих направлениях. Здесь гостили поэт В.К. Кюхельбекер, генерал-губернатор Восточной Сибири граф Н.Н. Муравьев-Амурский и его чиновники М.С. Корсаков и М.С. Волконский,  исследователь Сахалина и  Амура, основатель Николаевска-на-Амуре адмирал Г.И. Невельский, сыновья И.Д. Якушкина Вячеслав и Евгений, жена декабриста М.Н. Волконская…
 
Сотрудники Эрмитажа, побывавшие в Ялуторовске в 1930-годы, пришли к выводу, что дом Бронникова-Пущина мог находиться на улице Первомайской (бывшей Вознесенской), примерно в том месте, где сегодня домовладение под номером 68. Более поздние исследования музейных сотрудников (в первую очередь Л.А. Селезневой) заставили усомниться в этом (подробно о поисках местоположения дома Бронникова-Пущина рассказано в статье в журнале «Врата Сибири» за 2005  г.). Обнаруженные в архивах документы косвенно свидетельствовали в пользу другой версии: след дома Бронникова-Пущина надо было искать в приходе не Вознесенской церкви, а Сретенского собора. Увы, в те годы нумерация домовладений отсутствовала, и в казенных бумагах городового управления их местоположение указывалось весьма условно: первая, вторая, третья улица от Тобола, либо церковный приход. Иногда, правда, прописывались соседи справа и слева и размеры домовладений с землей. Все это, конечно, затрудняло поиски.
 
И вот сегодня, наконец, мы можем, без всяких натяжек и косвенных предположений, заявить: ответ найден! Фактический материал для сенсационного открытия, оказывается, давным-давно лежит на полках Государственного литературного музея (ГЛМ), где находится часть архива художника Михаила Знаменского. В серии библиотеки альманаха «Тобольск и вся Сибирь», посвященной 15-летию Фонда «Возрождение Тобольска», еще три года назад появилась статья Евгении Варенцовой, заведующей отделом рукописных фондов ГЛМ, под интригующим названием «Явление народу тобольской фотографии», но только совсем недавно мне удалось ее прочесть.

Выводы автора ошеломляют. Оказывается, сын протоиерея Сретенского собора в Ялуторовске Степана Яковлевича Знаменского, выпускник декабристской школы Михаил Знаменский был не только известным художником, этнографом, краеведом. Его можно назвать одним из основателей тобольской  фотографии. В качестве иллюстраций к своей статье  Евгения Варенцова поместила уникальные фотографии из фондов ГЛМ, в том числе по истории Ялуторовска.
 
Фотографические снимки по времени изготовления совпадают с периодом написания акварели А.П. Созонович «Дом И.И. Пущина в Ялуторовске». Это обстоятельство стоит подчеркнуть особо, поскольку мы имеем возможность совместить два исторических документа, выполненные разными авторами. 
 
Из всего фотографического материала, опубликованного в статье Евгении Варенцовой, для нас в первую очередь интересен самодельный альбом с видами Ялуторовска. Здесь 10 уникальных фотографий. И хотя только одна из них – «Торговые ряды  в  Ялуторовске» подписана автором, Евгения  Варенцова высказывает предположение, что, по меньшей мере, семь снимков из этой серии принадлежат Михаилу Знаменскому. 
 
Характеризуя «ялуторовский альбом», Евгения Варенцова отмечает: «Фотографии сделаны в одно время (в конце 1850-х гг.), одним мастером, в одном размере (9,1 х 14,5). У всех срезаны уголки, все наклеены на однотипные картонные бланки (12 х 18). Все имеют теплый светло-золотистый тон и дорисованы по контурам зданий». Автор также подчеркивает, что многие фотографии выполняли постановочные функции и затем использованы художником для создания акварелей. Вот почему они поражают фотографической точностью! В частности, создавая в 1860-е годы известную акварель «Декабристы в Ялуторовске», копию которой можно увидеть в мемориальном доме декабриста М.И. Муравьева-Апостола, а подлинник - в Государственном историческом музее в Москве, Михаил Знаменский использовал фотографии, сделанные в Ялуторовске.

«Ялуторовский альбом» открывается видом Сретенского собора, в ограде которого можно видеть школу для мальчиков, открытую И.Д. Якушкиным в 1842 году. В левой части второго снимка «Пожарная каланча в Ялуторовске», подкрашенном акварелью, хорошо просматривается дом с колоннадой, в котором жили декабристы И.И. Пущин и  Е.П. Оболенский. Этот вид открывает панораму города, состоящую из четырех фотографий, снятых последовательно из одной точки, скорее всего, с колокольни Сретенского собора.
 
На следующих фотографиях изображены перекресток с угловым двухэтажным каменным домом и торговые ряды (на двух снимках). Не хватает только вида восточной части города, но при всем желании фотограф не мог его запечатлеть – перспективу заслоняли купола храма. «Мостик у березовой рощи» - последний снимок из ялуторовской серии, предположительно выполненный Михаилом Знаменским. Загадка, которая наверняка заинтересует исследователей! Что это за место? Не о нем ли писал сам художник в своей повести «Исчезнувшие люди», рассказывая о развалинах особняка бывшего управителя Ялуторовского дистрикта  Бабановского, стоящего на берегу одноименного озера по дороге в Боровушку? 
 
Но вернемся ко второму снимку, на котором отображена перспектива города в южном направлении. Период весеннего половодья. Воды широко разлившегося Тобола достигли предместий города. Затоплены некоторые усадьбы. Река вплотную подступила к дому с колоннами, который стоял (и в этом нет никакого сомнения!) в самом начале Береговой улицы (нынешней  Шаурова), на месте типового двухэтажного деревянного дома №2 советской постройки, рядом с острогом. Через дорогу от него еще одно историческое строение, которое семью окнами смотрело на Сретенский собор (сегодня на этом месте, в начале улицы Ленина, стоит еще одна типовая двухэтажка). Здесь жили декабрист Н.В. Басаргин и его жена Ольга Ивановна, старшая сестра великого ученого Д.И. Менделеева. Еще одно важное открытие!

В письме Е.И. Якушкина, сына декабриста, побывавшего в Ялуторовске в августе 1855 года, одна деталь подчеркнута особо: И.И. Пущин и Н.В. Басаргин жили напротив и могли видеть друг друга из окон своих квартир. В общем-то, та же самая картина запечатлена на акварели А.П. Созонович, но на ней нет привязки к местности, в отличие от фотографии, сделанной с высокой точки. А если вглядеться в еще один ориентир, объединяющий две работы, - деревянную будку, то вот вам и разгадка исторического ребуса! Одной тайной в древнем Ялуторовске стало меньше. И сегодня, привечая туристов, мы можем с гордостью сказать: «Здесь стоял дом с колоннами, где жили декабристы».


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Кованные из чистой стали» » Пущин Иван Иванович.