© НИКИТА КИРСАНОВ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Прекрасен наш союз...» » Раевский Владимир Федосеевич.


Раевский Владимир Федосеевич.

Сообщений 1 страница 10 из 50

1

ВЛАДИМИР ФЕДОСЕЕВИЧ РАЕВСКИЙ

(28.03.1795 - 8.07.1872).

Майор 32 егерского полка.

Родился в слободе Хворостянке Старооскольского уезда Курской губернии.

Отец - курский помещик, отставной майор Феодосий Михайлович Раевский (23.02.1768 - 16.03.1824), старооскольский уездный предводитель дворянства; мать - Александра Андреевна Фенина (9.03.1772 - 6.02.1810).

Воспитывался в Московском университетском пансионе с 1803 по 1811, в 1811 зачислен в дворянский полк при 2 кадетском корпусе. Выпущен прапорщиком в 23 артиллерийскую бригаду - 21.5.1812, участник Отечественной войны 1812 (Бородино - награждён золотой шпагой за храбрость, Гремячее - орден Анны 4 ст.), подпоручик за отличие в сражении под Вязьмой - 22.10.1812, участник заграничных походов 1813-1814, за отличие поручик - 21.4.1813, бригада переименована в 22 - 16.10.1814, вернулся в Россию - 21.11.1814, в 1815-1816 адъютант командующего артиллерийским 7 пехотным корпусом в Каменец-Подольске, вышел в отставку за ранами с чином штабс-капитана - 30.1.1817, вновь вступил в службу тем же чином в 32 егерский полк - 2.7.1818, переведён в Малороссийский кирасирский полк штабс-ротмистром - 6.12.1818, получил предписание о переводе - 25.2.1819, ротмистр - 1.4.1819, переведён обратно в 32 егерский полк - 9.2.1820, командир 9 егерской роты, майор - 22.4.1821, организовал в полку ланкастерскую школу, назначен начальником дивизионного учебного заведения в Кишинёве - 3.8.1821.

Масон, член ложи «Овидий»» в Кишинёве, знакомый А.С. Пушкина, который 5.2.1822 предупредил его о предстоящем аресте.

Член Союза благоденствия (1819), участвовал в деятельности Кишинёвской управы тайного общества.

Арестован в Кишинёве 6.2.1822 и 16.2 заключён в Тираспольскую крепость за ведение пропаганды среди солдат, следствне тянулось до 1827; 20.1.1826 доставлен из Тирасполя адъютантом генерала Сабанеева гвардии капитаном Бурманом в Петербург на главную гауптвахту, 21.1 переведён в Петропавловскую крепость («посадить и содержать строго, но хорошо») в №2 Кронверкской куртины, по высочайшему повелению 6.8.1826 отправлен вместе с военно-судным делом, производившимся в Аудиториатском департаменте, к цесаревичу Константину Павловичу для нового военного суда при войсках Литовсжого корпуса, содержался в крепости Замостье, наконец, дело рассматривалось в особой комиссии под председательством В.В. Левашова и по особому мнению вел. кн. Михаила Павловича, высочайше утверждённому 15.10.1827, Раевский приговорён к лишению чинов, дворянства и ссылке в Сибирь на поселение.

Отправлен в Сибирь на почтовых под строгим надзором в 1828 и поселён в с. Олонках Идинской волости около Иркутска, занимался подрядами, земледелием и торговлей хлебом, устроил в Олонках школу. По манифесту 26.8.1856 об амнистии ему и детям дарованы права потомственного дворянства и разрешено вернуться в Европейскую Россию и жить, где пожелает, за исключением столиц, с установлением секретного надзора. В 1858 на краткое время приехал в Европейскую Россию, а затем вернулся в Сибирь.

Умер в с. Малышовке, похоронен в Олонках. Поэт, мемуарист.

Жена (с 1829) - крещёная бурятка крестьянка Евдокия (Авдотья) Моисеевна Серёдкина (1.03.1811 - 22.04.1875).

Дети:

Константин (1829 - 8.09.1830), похоронен в Олонках;

Александра (р. 1830), в первом браке с 1848 за смотрителем Александровского винного завода К.О. Бернатовичем, во втором с 1865 - за красноярским окружным врачом Г.А. Богоявленским;

Вера (1834 - 5.04.1917), с 1850 замужем за действительным статским советником Фёдором Владимировичем Ефимовым (1823 - 1882), умерла и похоронена в Томске;

Софья (1851 - до 1902), замужем за Прокопием Яковлевичем Дьяченко;

Юлий (1835 [1836 – Декабристы 1988: 153], Олонки - 22.05.1870, Благовещенск), сотник забайкальского казачьего войска, адъютант М.С. Корсакова;

Александр (р. 1840), юнкер-артиллерист;

Михаил (15.11.1844; по надгробию - 15.09.1841 - 2.04.1882), в 1863 полковник казачьих войск, похоронен в Олонках;

Валериан (1846 - 15.07.1902), в 1856 в Иркутской гимназии, проживал в с. Куда Иркутской губернии, похоронен в с. Хомутово;

Вадим (16.10.1848 - 27.07.1882), умер в с. Марквине Новооскольского уезда Курской губернии.

Братья:

Александр (1792/1793 - 1819), штабс-капитан л.-гв. Уланского полка;

Андрей (15.01.1794 - 1.03.1822), майор, поэт и литератор;

Григорий (19.12.1803 - 1831);

Пётр (р. 29.10.1801), в 1822 управлял имением В.Ф. Раевского.

Сестры:

Надежда (7.09.1800 - 1890-е), замужем за Николаем Николаевичем Бердяевым;

Наталья (17.04.1796 - ум. между 1822 и 1827), в замуж. Алисова;

Александра (30.05.1798 - ок. 1855);

Мария (р. 23.07.1806);

Вера (р. 3.07.1807). замужем за Иоасафом Александровичем Поповым (1818 - 1875), старооскольским предводителм дворянства;

Любовь (29.08.1808 - 1881), с 1835 замужем за Александром Михайловичем  Веригиным (1809 - 1875), помещиком Курской губернии.


ВД. XX. С. 275-308. ГАРФ, ф. 48, оп.1, д. 149, 272; ф. 109, 1 эксп., 1831 г, д. 500; 1832 г., д. 23; 1837 г., д. 157.

2

Ранние стихотворения В.Ф. Раевского (1816-1822)

Ю.Г. Оксман

1. Первые журнальные публикации стихотворений В.Ф. Раевского

22 марта 1822 г. в Одессе был арестован младший брат В.Ф. Раев­ского, отставной корнет Малороссийского кирасирского полка Григорий Федосеевич Раевский. В бумагах, отобранных у него при обыске, ока­залась пачка стихотворных произведений, из которых особенное внима­ние следственных органов привлекли следующие: 1) «Мой жребий», 2) «Элегия на смерть юноши», 3) «К моим пенатам», 4) «Сетование», 5) «К П.Г. Приклонскому»1. 

На первых допросах Г.Ф. Раевский автором всех этих произведе­ний называл себя, но в процессе дальнейшего дознания выяснилось, что черновики большей части из перечисленных выше стихотворений сохрани­лись в записных книжках и тетрадях В.Ф. Раевского, к которому и пере­адресовано было обвинение в «некоторых вольнодумных выражениях», замеченных в отобранных у его брата рукописях. 

Из пяти названных в «деле» Г.Ф. Раевского произведений три уже давно вошли в научный оборот: «Элегия на смерть юноши» («Давно ль сей юноша счастливый...»), «Сетование», «К П.Г. Приклонскому»2, - а четвертое может быть легко расшифровано - это «Подражание Гора­цию», распространявшееся в списках под заглавием «Мой жребий»3.

Более интересна судьба послания «К моим пенатам». Оно до 1952 г. оставалось вовсе не известным биографам Раевского, хотя и было напе­чатано им в 1817 г. в июльской книжке журнала «Украинский вест­ник»4. Подпись «В... Р-ий», отметка «Днестр» (В.Ф. Раевский служил в 1816-1817 гг. Каменец-Подольске на Днестре), самый заголовок и характернейшие для «первого декабриста» особенности идейно-темати­ческого, образного и языкового строя послания не оставляют сомнений в том, что в бумагах Г.Ф. Раевского в 1822 г. были обнаружены именно эти стихи. 

Послание «К моим пенатам», судя по его тематике и времени публи­кации, написано было Раевским в конце 1816 г., перед уходом в отстав­ку и возвращением на родину. В стихотворении всего три строфы. Первая из них особенно значи­тельна:

От отческих полей, от друга отлученный, -
Игра фортуны злой, коварной и страстей,
Мечтой обманчивой в свет бурный увлеченный,
Свидетель суеты, неравенства людей,
Сражаясь сам с собой, - я вижу преткновенье 
На скользком сем пути и бездны пред собой.
Пенаты милые! Услышьте голос мой,
Внемлите странника бездомного моленье:
Вы, в юности меня хранившие от бед,
Теперь от роковых ударов защитите
И к дому отчему скорее возвратите:
Уже я видел бурный свет!


Отставке Раевского предшествовали какие-то тяжелые личные и слу­жебные столкновения будущего декабриста с высшими чинами корпус­ного штаба (он был адъютантом начальника артиллерии 7-го пехотного корпуса), причем основания этих столкновений, имевшие определенный политический смысл, хорошо освещены в его известных мемуарных вы­сказываниях5. 

Послание «К моим пенатам» - лирический отчет о настроениях Раев­ского той самой поры, когда «железные кровавые когти Аракчеева» сде­лали службу в армии «тяжелой и оскорбительной»6.

Послание «К моим пенатам» - это третье по счету печатное произве­дение Раевского. Первые два - «Послание к Ник<олаю> Степановичу Ахматову» («Оставя тишину, свободу и покой...») и «Князю Андрею Ива­новичу Горчакову» («Вождь смелый, ратных друг, победы сын люби­мый...») - опубликованы были им в 1816 г. в «Духе журналов»7. Ка­ким образом стихи «К моим пенатам» появились в органе Харьковского университета «Украинский вестник», выходившем с 1816 по 1819 г., установить можно только предположительно.

В 1817 г. Раевский нахо­дился в отставке и жил в усадьбе своего отца в селе Хворостянке Старооскольского уезда Курской губернии. Для семьи Раевских Харьков с его учебными заведениями, театром, магазинами и ярмаркой являлся ближайшим крупным культурным и торговым центром, с которым они связаны были многолетними и многообразными отношениями. Эти связи стали еще более тесными после переезда в Харьков одной из сестер Раев­ского, Надежды Федосеевны Бердяевой 8 и перехода на службу в Чу­гуевские военные поселения А.Ф. Раевского, старшего его брата 9. 

Все биографы Раевского обычно обходят молчанием вопрос о его литера­турных и политических связях, выходящих за рамки Тульчина и Киши­нева. При полном отсутствии документальных данных об этом представ­ляет большой интерес самый факт близости Раевского в 1817-1819 гг. с его старшим братом, Андреем Федосеевичем Раевским, статьи и стихо­творения которого пользовались некоторой известностью в литературных кругах конца 10-х годов.

Воспитанник Московского благородного пан­сиона, в котором он учился одновременно с М.В. Милоновым, И.Г. Бурцовым и Н.И. Комаровым, А.Ф. Раевский, как и В.Ф. Раев­ский, был активным участником Отечественной войны, по окончании которой перешел на службу в Петербург. Здесь он быстро выдвинулся как один из организаторов и ближайших сотрудников «Военного жур­нала», издававшегося в 1817-1819 гг. при штабе войск гвардейского кор­пуса. Переводчик «Правил стратегии» эрцгерцога Карла (СПб., 1818) и автор «Воспоминания о походах 1813 и 1814 гг.» (М., 1822), действи­тельный член С.-Петербургского Вольного общества любителей словес­ности, науки художеств (избран 15 ноября 1817 г., вместе с В.К. Кюхельбекером), А.Ф. Раевский известен был и как поэт. 

Его произведения печатались в лучших русских журналах, а стихотворение «Бегство Елены (из Мильвуа)» вошло даже в «Собрание образцовых русских сочи­нений и переводов в стихах», изданное «Обществом любителей отечествен­ной словесности» в 1822г. (ч. VI, стр. 253-255). В Петербурге А.Ф. Раев­ский познакомился и сблизился со многими из будущих декабристов,  но тот факт, что он не был членом ни Союза Благоденствия, ни какой-либо из его периферийных организаций, свидетельствует о том, что, несмотря на свое тяготение к общественной деятельности, политической активностью молодой литератор не отличался.

Однако в кругах передовой моло­дежи, в том числе и разночинной, А.Ф. Раевский пользовался большим ува­жением и авторитетом. Об этом свидетельствуют материалы о связях с ним Н.А. Полевого (их встречи происходили в 1817-1820 гг. в Курске) и А.В. Никитенко (они познакомились в Чугуеве в 1821 г.). Двадцати восьми лет от роду, 1 марта 1822 г., то есть через три не­дели после ареста в Кишиневе его брата, А.Ф. Раевский умер от изнури­тельной чахотки. В 1824-1825 гг. его стихи печатались в «Украинском журнале» вместе с перечисленными выше произведениями В.Ф. Ра­евского. Вероятно, через своего старшего брата Раевский связался в 1817-1819 гг. и с передовой харьковской профессурой, принимавшей участие в «Украинском вестнике». 

1 ноября 1819 г. В.Ф. Раевский писал своему приятелю П.Г. Приклонскому: «Выпиши на этот год, 1820, „Украинский вестник", который издают при Харьковском университете, там иногда увидишь слабые опыты моего пера. Я прилагаю записочку и адрес. Это будет стоить 18 руб­лей, а найдешь все, что и в других журналах»10. 

Планы Раевского печататься в «Украинском вестнике» не осуществи­лись. Этот журнал прекратил в 1819 г. свое существование. Возродился «Украинский вестник» только в 1824 г. под названием «Украинский жур­нал». Именно в этом двухнедельнике в 1824 и 1825 гг. опубликовано было еще четыре стихотворения Раевского («Подражание Горацию», «Бес­плодная любовь», «Песнь невольника» и «Картина бури»). Однако ввиду того, что сам поэт в эту пору давно уже находился в заключении, можно думать, что издатель «Украинского журнала» воспользовался рукописями тех произведений Раевского, которые» присланы были им в редакцию «Украинского вестника» еще в 1819 г.11

2. Ода «Глас правды» 

Рукописи Раевского позволяют установить, что еще в 1815 г., то есть, вероятно, незадолго до своих первых выступлений в печати, молодой поэт занялся пересмотром своих произведений и перепиской наиболее зрелых из них в особую тетрадь. В эту тетрадь вошли стихотворения «Глас правды», «Свиданье» («В гроте темном, под горой...»), «Идиллия» («Как можно свободу на цепи менять...»), «К Лиде», «К ней же» («Что значит взор суровый твой...»), «К Нисе», «Послание Б***» («Когда над родиной моей...»), «Час меланхолии»12. 

Самый характер отбора и размещения текстов в новом сборнике, а особенно выдвижение на первое место в нем подчеркнуто-декларативной оды «Глас правды», с ее стандартными для этой поры славословиями в честь Александра I, свидетельствуют о том, что перед нами не обычная рабочая тетрадь, а рукопись, намечавшаяся для печати. Однако не только сборник в целом, но и ни одно из включенных в него произведений не было опубликовано при жизни Раевского.

Видимо, сам поэт остался не удовле­творенным первыми итогами своей литературной работы. Об этом можно судить прежде всего по той тщательной правке, которой подвергнут был весь материал сборника - сперва над строками и на полях стихотво­рений, а затем, когда рукопись из беловой превратилась в черновую, еще и на отдельных листах, заполненных исчерканными вариантами новых редакций отвергнутых текстов. 

Из произведений Раевского, включенных в сборник 1815 г., особенно пристального внимания исследователей требует ода «Глас правды». Эта ода дошла до нас в двух редакциях, из которых первая являлась закон­ченным лирическим произведением высокого стиля, а вторая представ­ляла собою незавершенный опыт позднейшего переосмысления, сатири­ческого заострения и перестройки начального текста. Время создания первой редакции оды мы относим к периоду 1814-1815 гг.

В пользу этой датировки свидетельствуют, во-первых, самая па­тетика оды (еще очень живые впечатления поэта от свержения Напо­леона и распада французской империи), во-вторых, некоторые особенности еще совершенно некритического усвоения автором официозной концеп­ции событий Отечественной войны (противопоставление «кровавого ти­рана» Наполеона «отцу граждан» Александру I, рвущему «цепи раб­ства») и, наконец, предельно обнаженное литературное ученичество Раевского, широко пользующегося готовыми поэтическими штампами: с одной стороны, Гнедича («Общежитие», 1804), Мерзлякова («На раз­рушение Вавилона», 1805), Милонова (сатира «К Рубеллию», 1810), с другой - Карамзина (ода «Освобождение Европы и слава Але­ксандра I», 1814).

Идейно-тематически ода «Глас правды» очень близка общим поли­тическим установкам посланий Раевского, опубликованных в 1816 г. в «Духе журналов». Однако художественные недочеты оды (примитив­ность изобразительных средств, обилие заимствований из общеизвестных образцов, неслаженность композиции, логические неувязки и сти­листические срывы) ясно свидетельствуют о том, что «Глас правды» относится к более раннему периоду творчества Раевского, чем его посла­ния к А.И. Горчакову и Н.С. Ахматову14. 

Работая над второй редакцией оды (мы относим эту редакцию к концу 1816 г.), Раевский последовательно уничтожает весь ее прежний кон­кретно-исторический колорит, отказывается от упоминаний о Наполеоне, снимает панегирическое обращение к Александру I и за счет этих сокра­щений развивает сатирическую характеристику «бездушного сибарита», тщеславного и лицемерного «друга царя», грубо злоупотребляющего дове­ренной ему властью 15.

Этот образ присутствовал и в первой редакции оды, но самая функция его была еще не очень ясна и самому автору. Во второй же редакции «Гласа правды» образ «вельможи», глумящегося над народом, приобретает центральное значение, что трудно было бы объяснить, если бы Раевский не имел в виду определенных поли­тических ассоциаций. В самом деле, именно в 1816 г. перестает быть тайной исключительная роль в государственном аппарате Российской империи А.А. Аракчеева. Жестокий, властный и лицемерный временщик успел очень скоро вооружить против себя не только всю передовую общественность, но и самые широкие круги армии и трудового народа. 

«Этот приближенный вельможа, - свидетельствовал декабрист Н.А. Бестужев, - под личиной скромности устраняя всякую власть, один, незримый никем, без всякой явной должности, в тайне кабинета, вращал всею тягостью всех дел государственных, и злобная, подозри­тельная его политика лазутчески вкрадывалась во все отрасли правления. Не было министерства, звания, дела, которое не зависело бы или остава­лось бы неизвестно сему невидимому Протею - министру, политику, царедворцу; не было места, куда бы не проник его хитрый подсмотр <...> Все государство трепетало под железною рукою любимца-правителя. Никто не смел жаловаться: едва возникал малейший ропот и навечно ис­чезал в пустынях Сибири или в смрадных склепах крепостей» 16. 

Историческая характеристика Аракчеева, данная Н.А. Бестужевым, очень близка в своих основных частях обличительным строкам и позд­нейших воспоминаний и ранней сатиры Раевского. Оба автора имели в виду одного и того же ненавистного им обоим политического деятеля и оба пользовались для его разоблачения художественными средствами русской лирики и сатиры конца XVIII и начала XIX столетия. Напомним наиболее разительные черты «временщика» во второй редакции «Гласа правды»:

Вельможа, друг царя надежный,
Личиной истины прямой
Покрыл порок корысти злой
И ухищренья дух мятежный.
Злодей, ужель и сирых робкий стон,
И рабства гибельный закон,
И слезы страждущих в темнице,
И в рубищах народ простой,
К тебе молящий со слезой,
Не видишь ты под багряницей?..
А вы, ничтожные рабы
Пороков, зла и ухищрений,
Склонивши выю и колени,
Почто возносите мольбы
К творцу добра, не преступлений!
И клирный глас и псалмопенье
Ярем позорный не сотрут! 17 


Не трудно установить, что и во второй редакции оды вся ее поли­тическая проблематика, не получив должной конкретизации, в конечном счете, растворилась в абстрактно-моралистических виршах о «судеб уста­вах», одинаково подчиняющих себе и царей и рабов. В этом контексте и памфлетные черты живого образа Аракчеева оказались заслоненными традиционными чертами тиранов и вельмож, обличаемых в одах Дер­жавина, Гнедича и Мерзлякова. Архаичность и примитивность всей внутренней и внешней структуры «Гласа правды» была понята и самим Раевским, забраковавшим вторую редакцию оды еще быстрее, чем первую.

Политическая ограниченность молодого Раевского, еще не избавив­шегося от либерально-дворянских иллюзий, еще далеко не овладев­шего поэтическим мастерством, не позволила ему создать в 1816-1817 гг. художественно полноценную памфлетную характеристику Арак­чеева. Эту задачу через несколько лет успешно выполнили Пушкин (в эпиграммах «Холоп венчанного солдата...» и «Всей России притесни­тель...») и Рылеев (в сатире «К временщику»). Но в политической и лите­ратурной биографии Раевского представляется нам очень существенным самый факт его выхода еще в 1816 г. за пределы легальной тематики в це­лях открытой борьбы со всесильным временщиком, в котором он усмотрел живое воплощение всех зол антинародного деспотического режима.

3. Послание к П.С. Пущину

Послание Раевского к П.С. Пущину печатается нами по тексту бело­вого автографа, сохранившегося без заголовка в бумагах поэта, ото­бранных при аресте его в Кишиневе 6 февраля 1822 г.:

Оставя жизни бурной
Неласковый прием
И блеск честей мишурный,
Ты истинным путем
О! П друг свободы,
Под сень святой природы
С беспечностью идешь,
Где время золотое
В довольстве и покое
И в неге проведешь!
Ни громы в отдаленьи,
Ни ядер звонких шум
В минуты сладких дум,
В часы отдохновенья
Тебя не воззовут.
Там с милою семьею
Все радости с тобою
И мудрости приют!..18


Фамилия Пущина обозначена в пятой строке послания лишь одной бук­вой «П» и четырьмя точками, но расшифровка этого инициала не пред­ставляет затруднения: П.С. Пущин, бригадный генерал 16-й пехотной дивизии, был товарищем Раевского и по Союзу Благоденствия и по киши­невской масонской ложе «Овидий»19. Легко определяется и повод этого обращения Раевского к Пущину, а тем самым и его дата. 

Время наиболее тесного общения автора и адресата послания - по­следние месяцы 1821 г. В ноябре этого года по требованию Александра I должна была прекратить существование масонская ложа, организован­ная и руководимая Пущиным, а в декабре последний стал хлопотать о предоставлении ему долгосрочного отпуска по болезни.

14 января 1822 г. начальник штаба 2-й Армии генерал-майор П.Д. Киселев писал о Пу­щине дежурному генералу Главного штаба А.А. Закревскому, ходатайствуя о том, чтобы за Пущиным, как командиром «деятельными полезным службе», сохранен был на все время отпуска полный оклад его жало­ванья 20. Таким образом, отъезд Пущина из Кишинева приурочивается к концу января - началу февраля 1822 г. К этому же времени следует от­нести и прощальные стихи Раевского. 

Послание к Пущину никак нельзя, однако, считать произведением, характерным для поэтического мастерства Раевского начала 20-х годов, ибо текстуально оно почти не отличается от аналогичного обращения будущего декабриста к одному из его однополчан еще в 1817 г. Мы имеем в виду строфы, посвященные Кисловскому, в послании Раевского «Мое прости друзьям. К<исловскому> и Приклонскому)»21. 

Штабс-капитан Кисловский и поручик Приклонский - офицеры штаба 7-го пехотного корпуса. Как свидетельствует обвинительный акт по делу Раевского, оба они, вместе с доктором Диммером и штабс-капи­таном Губиным, входили в 1816-1817 гг. в дружеский кружок, органи­зованный Раевским в Каменец-Подольске22. Этот «союз сердец святой», как называл его Раевский, не имел сколько-нибудь определенных полити­ческих целей, не располагал уставом, не налагал на своих членов ника­ких обязанностей.

Правда, вольнолюбие самого Раевского (еще совер­шенно абстрактное в эту пору) и критическое его отношение к крепостни­ческой действительности разделялось, видимо, всеми членами кружка (иначе ведь они и не могли бы стать друзьями поэта), но весьма симпто­матично, что ни один из этих единомышленников Раевского не оставил никакого следа в общественно-политической жизни 10-х и 20-х годов. Ни один из них не стал и декабристом.

Даже те «железные кольца», ко­торые, как отмечалось в «деле» Раевского, носили члены его каменец-подольского кружка «для утверждения их связи», свидетельствовали вовсе не об особых формах нелегальной спайки, а о полном пренебреже­нии в этом объединении самыми элементарными правилами конспирации. Железные кольца, волновавшие воображение обывателей Каменец-По­дольска, подобно кольцам членов петербургской «Зеленой лампы», иг­рали некоторую роль только в дружеских пирушках. Об этом вспоминал и Пушкин:

Полнее стакан наливайте!
На звонкое дно
В густое вино
Заветные кольца бросайте! 23


В январе 1822 г., готовясь к проводам Пущина, Раевский вспомнил о своих старых стихах, писанных перед его разлукой с каменец-подольскими друзьями. Из большого послания он извлек восемнадцать стихов, обращенных к Кисловскому («Кисловский, друг свободы...»), и после небольшой литературно-технической отделки переадресовал их Пущину («О! Пущин, друг свободы...»).

Послание, переменив фамилию адресата, получало более широкий общественно-политический резонанс: Пущин, один из виднейших членов Союза Благоденствия, «грядущий наш Квирога», как назвал его перед тем Пушкин, имел гораздо более прав и на то высокое звание «друга свободы», которое присвоено было Раевским в 1817 г. Кисловскому. 

Перемонтированные стихи остались в бумагах их. автора без даль­нейшего движения: Пущин, находившийся на особом учете у царя как один из уже уличенных в революционных настроениях боевых генералов, не получил разрешения на выезд из Кишинева, и проводы его пришлось от­менить. После же ареста Раевского он был отстранен от командования бригадой, а 28 марта 1822 г., по именному повелению Александра I, уволен без прошения в отставку и навсегда удален из армии24.

3

4. Сатира «Смеюсь и плачу» 

Сатира «Смеюсь и плачу» является самым значительным стихотвор­ным произведением Раевского последнего периода его агитационно-пропагандистской работы. Стихи эти в авторской рукописи не датированы. Но тесная тематическая их связь с политическим трактатом «О рабстве крестьян», который закончен был Раевским зимою 1820-1821 г.25, не по­зволяет отнести сатиру к более раннему времени. Дата написания «Сме­юсь и плачу» может быть определена еще точнее, если мы ее свяжем с рас­шифровкой одного из намеренно не дописанных Раевским стихов сатиры:

Иль Сумарокова, Фонвизина, Крылова,
Когда внимаю я, и вижу вкруг себя
Премудрость под седлом, Скотинина,...
Тогда смеюсь и я. 


Нет никаких сомнений в том, что многоточие в предпоследнем из этих стихов обозначало пропуск чьей-то фамилии с окончанием на «ов», при­чем носитель этой фамилии явно должен был принадлежать к числу бли­жайших знакомцев или сослуживцев поэта («и вижу вкруг себя»).

Письма, дневники, мемуары и официальные документы о Кишиневе начала 20-х годов дают основание утверждать, что в сатире Раевского попутно был задет командир 33-го егерского полка С.Н. Старов, тот самый полковник Старов, с которым в эту же пору стрелялся Пушкин. Именно этого своего противника великий поэт увековечил в шуточной записке к А.П. Полторацкому о результатах поединка:

Я жив,
Старов
Здоров.
Дуэль
Не кончен 26.
 

Мемуарист И.П. Липранди, характеризуя С.Н. Старова как лихого фронтовика, но человека исключительно низкого культурного уровня, иронически отмечал, что этот живой прототип Скалозуба не принадлежал к числу людей, могущих «оценить какое бы то ни было литературное про­изведение. С.Н. Старов знал, что Пушкин писатель, но что он пишет и в какой степени достоинства, - он не мог того знать»27.

Не понимая значения Пушкина, Старов не мог правильно ценить и людей, подобных Раевскому, который в своей записке «О солдате» следующим образом определял таких командиров, как «Скотинин-Старов»: «Участь благородного солдата всегда почти вверяется жалким офицерам, из которых большая часть едва читать умеет, с испорченной нравственностью, без правил и ума» 28.

Раевский был переведен из Аккермана в Кишинев в последних числах июля 1821 г. Как начальник дивизионных юнкерской и солдатской школ он и познакомился в Кишиневе со Старовым, имя которого до этого вре­мени очень мало значило для него самого и ничего не говорило читате­лям и слушателям его стихов. Судя же по тому, что к моменту ареста Раевского работа над отделкой сатиры еще не была доведена им до конца, время создания ее следует отнести к зиме 1821-1822 гг.29 

Правда, сам Раевский, отвечая на вопросные пункты Военно-судной комиссии в крепости Замостье, утверждал 14 февраля 1827 г., что сатира «Смеюсь и плачу», равно как и другие его стихотворные произведения, остановившие на себе внимание следственных органов, написана была им «до 1819 года», так как после этого времени он уже якобы «стихо­творением не занимался».

Однако, независимо от доказательств, приве­денных выше, мы имеем все основания считать это показание Раевского таким же неискренним, как и его отказ признать себя автором рассужде­ния «О рабстве крестьян», как отрицание им его агитационно-пропаган­дистской работы в школе для юнкеров, как его утверждение, что он ни в какую тайную организацию не входил.

Раевский продолжал писать стихи до самого своего ареста. Об этом свидетельствуют не только его рукописи. Так, например, до нас дошел рассказ И.П. Липранди, мемуариста исключительно точного, об ини­циативной роли и активном участии Раевского в создании памфлетной песни, направленной против известного «фрунтовых дел мастера», подпол­ковника Адамова, командира образцового учебного батальона при штабе 2-й Армии. Этот специалист по части вытягивания носка «под метроном» был глубоко ненавистен передовому офицерству и всей солдатской массе. 

Понятно поэтому, что неожиданная смерть Адамова в Тульчине в конце мая 1821 г. дала материал не для элегии, а для сатиры. Как передает Липранди, на одной из вечеринок в его холостой квартире (это было не раньше конца июля 1821 г.) Раевскому «пришла мысль переложить из­вестную песню Мальборуга, по поводу смерти подполковника Адамова. Раевский начал, можно сказать, дал только тему, которую стали развивать все тут бывшие и Пушкин».

Песня имела большой успех и получила широ­кое распространение. Однако, «несмотря на то, что, может быть, десять человек участвовали в этой шутке, один Раевский поплатился за всех: в обвинительном акте военного суда упоминается и о переложении Мальбо­руга. В Кишиневе все, да и сам Орлов, смеялись; в Тирасполе то же делал корпусный командир Сабанеев, но не так думал начальник его штаба Вахтен, который упомянут в песне, а в Тульчине это было принято за криминал. Хотя вначале песни этой в рукописи и не было, но потом записанная на память и не всегда верно, она появилась у многих и так достигла до главной квартиры чрез Вахтена»30.

К сожалению, ни Липранди, ни сам Раевский не сочли нужным хотя бы частично передать утраченный текст песни об Адамове, из которой до сих пор не известно ни одной строки.   

Характеризуя «Смеюсь и плачу» как «подражание Вольтеру», Раев­ский имел в виду некоторые особенности тематики и структуры извест­ной сатиры31. Но мизантропические строфы Вольтера поэт-декабрист использовал как канву для совершенно других узоров.

Противоречия русской крепостнической действительности опре­деляли патетику стихов «Смеюсь и плачу» в гораздо большей степени, чем абстрактная проблематика «мировой скорби», а характерная для Воль­тера скептическая поза почти нейтрального наблюдателя «предрассуждений века» никак не уживалась с пламенной верой поэта-декабриста в неизбежность и близость гибели всех «знатных вертопрахов» и «бездушных пустословов», глумящихся над «человечеством».

Можно не сомне­ваться в том, что и самая мысль об использовании своих впечатлений и рассуждений в форме якобы «подражания Вольтеру» родилась у Раев­ского в порядке превентивной самозащиты, как обычное в эту пору  прикрытие именем иноземного автора политически острого русского ма­териала. Именно этот русский материал, особенности использования которого уже как бы предвосхищали один из монологов Чацкого в «Го­ре от ума», привлек к себе внимание следственных органов во время разбора «дела» Раевского в Военно-судной комиссии при Литовском кор­пусе. Сопоставляя первую строфу сатиры «Смеюсь и плачу» с трактатом «О рабстве крестьян», обнаруженным в бумагах Раевского, Комиссия признала, что оба эти произведения должны принадлежать одному автору.

Это заключение базировалось прежде всего на следующих строках трак­тата: «Кто дал человеку право называть человека моим и собственным; по какому праву тело, имущество и даже душа одного может принадле­жать другому? Откуда взят закон торговать, менять, проигрывать, да­рить и тиранить подобных себе человеков? Не из источника ли грубого, не­истового невежества, злодейского эгоизма, скотских страстей и бесчело­вечия? Взирая на помещика русского, я всегда воображаю, что он вспоен слезами и кровавым потом своих подданных; что атмосфера, которою он дышет, составлена из вздохов сих несчастных; что элементы его суть корысть и бесчувствие» 32. 

Предъявляя Раевскому 14 февраля 1827 г. эту выписку, Комиссия тщетно добивалась того, чтобы подсудимый, не отрицавший принадлеж­ности ему сатиры «Смеюсь и плачу», признал себя автором и трактата «О рабстве крестьян»: «Разница та, - увещевали Раевского его судьи, - что в одном месте вы изложили оное прозою, а здесь стихами; для чего же вы одно и то же называете своим и не своим?». Однако Раев­ский упорно отказывался подтвердить это заключение, не отрицая, впро­чем, того, что он заимствовал некоторые положения сатиры «Смеюсь и плачу» из рукописного рассуждения «О рабстве крестьян», которым воспользовался, не зная имени его автора33. 

Автограф сатиры «Смеюсь и плачу» сохранился в бумагах Раевского, приобщенных к материалам секретного дознания о нем, начатого 6 фев­раля 1822 г. При подшивке к «делу» листы рукописи были соединены в самом произвольном порядке - четвертая и пятая строфы (л. 78 и 78 об.) предшествовали первой (л. 88 об.), второй (л. 89) и третьей (л. 89 об.). Из пяти строф Раевский успел перебелить только I и III; строфы II и IV находились в стадии правки, а строфа V представляла собою исчерканный черновой набросок.

Десять стихов сатиры (от строки «Как знатный вертопрах, бездушный пустослов» до «Я слезы лью») впервые опубликованы были в книге В.И. Семевского «Политические и общественные идеи декабристов» (1909). Без заключительного восьми­строчного куплета, без строфического членения подлинника и с некото­рыми неточностями в основном тексте сатира «Смеюсь и плачу» дважды была опубликована в 1949 г. в специальных работах о Раевском В.Г. Базанова и П.С. Бейсова, откуда перешла без изменений в «Сти­хотворения» В. Раевского (1952) и во все новейшие антологии, посвя­щенные произведениям декабристов34.

Приводим по автографу выпавший из всех этих публикаций текст за­ключительного восьмистишия сатиры «Смеюсь и плачу»:

Друзья, вот наш удел в сей бездне треволнений.
Рабы сует, мечты, обычаев, страстей,
Мы действуем всегда по силе впечатлений,
Творенья слабые, в ничтожности своей
За призраком бежим излучистой стезею
И часто скучный Гераклит
Обласканный судьбою
Смеется и смешит, как страшный Демокрит. 


Примечания

1. ЦГВИАЛ, ф. №9, дело Аудиториатского департамента Военного министерства, 1827 г., оп. 11, № 42, т. II, лп. 9-10 (первой пагинации). Как было установлено следственными органами, восемнадцатилетний Г.Ф. Раевский, проживая в Одессе по доку­ментам своего брата Петра, предполагал пробраться в Кишинев для того, чтобы как-нибудь установить связь с арестованным В.Ф. Раевским.

По именному повелению Александра I от 19 апреля 1822 г., Г.Ф. Раевский отправлен был из Одессы в Шлиссельбургскую крепость, где и находился в одиночном заключении до 14 августа 1826 г. В Шлиссельбурге он сошел с ума, что не помешало Военно-судной комиссии, пересматривавшей в Замостье дело его брата, вновь заняться и его делом.

Признанный по конфирмации Николая I от 15 октября 1827 г. «не прикосновенным к делу В.Ф. Раевского и подлежащим освобождению от ареста», он осенью 1827 г., как душевнобольной, доставлен был в имение отца, где вскоре и умер. В.Ф. Раевский в своих заметках 1844 г. ошибочно относит арест Г.Ф. Раевского к 1823-1824 гг. («Русская старина», 1873, №3, стр. 376-379). См. о нем выше, стр. 103-104, 125. 

2. Эти три произведения (первое, правда, без заголовка) опубликованы в 1949 г. по беловым автографам Раевского в «Ульяновском сборнике», стр. 256, 268 и 257-259.

3. «Подражание Горацию» впервые опубликовано в «Украинском журнале», 1824, № 3, стр. 31-32; за подписью: Вл. Раевский. 

4. «Украинский вестник», 1817, июль, стр. 82-84. Дата ценз. разр. 3 июля 1817 г. Перепечатано в «Стихотворениях» В. Раевского («Библиотека поэта». Малая серия, изд. 2). Л., 1952, стр. 106-107. Комментарии исчерпываются справкой: «Написано под несомненным влиянием Батюшкова» (стр. 255). 

5. Щеголев. Декабристы, стр. 13.- Автограф этой редакции записок Раев­ского, известной только по нескольким цитатам в книге Щеголева, до нас не дошел. См. выше, стр. 115-116, 128.

6. О «железных когтях» Аракчеева, еще в бытность его начальником Главного артиллерийского управления и военным министром, в передовых офицерских кругах впервые заговорили в 1808 г., под впечатлением борьбы с ним А.П. Ермолова (см. «Записки» П.X. Граббе. - «Русский архив», 1873, кн. 5, стб. 827). Об отношении будущих декабристов к дальнейшему выдвижению Аракчеева см. переписку Н.И. Тур­генева, относящуюся к февралю и марту 1816 г. («Письма Н. Тургенева», стр.165 и 170). 

7. Первое печатное произведение Раевского - послание, обращенное к самому младшему из его сослуживцев - прапорщику 22-й артиллерийской бригады Н.С. Ахматову, имеет подпись «Владимир Раевский» и отметку «Тульчин» («Дух журналов», 1816, кн. 41, стр. 705-708). Этот самый Ахматов (род. в 1799 г.) впоследствии был «инспектором студентов» Казанского университета (с 1840 по 1845 г.) и одним из са­мых придирчивых членов Петербургского Цензурного комитета (с 1850 г.).

См. о нем: «Записки и дневник А.В. Никитенко», т. I. СПб., 1905, стр. 417 и 452; А.М. Скабичевский. Очерки по истории русской цензуры. СПб., 1892, стр. 370; «Русская старина», 1899, № 9, стр. 625-627. - Предположение о том, что Н.С. Ахма­тов - «один из боевых друзей Раевского, участник Отечественной войны 1812 года» («Стихотворения» В. Раевского. Л., 1952, стр. 245), лишено всякого основания.

Второе печатное произведение Раевского - послание «Князю А.И. Горчакову» («Дух журналов», 1816. кн. 51, стр. 1175-1176) - имеет дату «Днестр. 30 ноября» и подпись «Вл. Ра....ий». Послание обращено к генерал-лейтенанту А.И. Горчакову (1766-1855), участнику походов Суворова и Отечественной войны. Этот начальник Раевского, по характеристике А.М. Горчакова, лицейского товарища Пушкина, был «человеком весьма храбрым, богатым, но весьма и весьма недальним» («Русская ста­рина», 1883, № 10, стр. 161). Сатиры Раевского, не предназначавшиеся к печати (осо­бенно послание «К другу», где Горчаков заклеймен был как «князь с ослиными ушами»), свидетельствуют о резко отрицательном отношении поэта к его начальнику.   

8. Надежда Федосеевна Бердяева (1798-189?) играла видную роль в харь­ковской общественной жизни начала 20-х годов (о ней см. в «Русской старине», 1902, № 3, стр. 600). Возможно, что именно она способствовала распространению в Харь­кове нелегальных произведений Раевского, написанных им уже в крепости (см. «Го­лос минувшего», 1917, № 7-8, стр. 78).  

9. Краткая некрологическая характеристика А.Ф. Раевского (родился 15 января 1794 - умер 1 марта 1822) дана в статье Н. П<олевого> «Память доброму поэту» («Отеч. записки», 1822, № 24, стр. 21-24). Менее значимы биографические дан­ные о нем в книге В. Соца «Опыт библиотеки для военных людей», изд. 2. 1826, стр. 343-344.

Беглые упоминания об А.Ф. Раевском сохранились в книге Н.В. Сушкова «Московский Университетский благородный пансион». М., 1858; в воспоминаниях И.П. Липранди («Русский архив», 1866, № 9, стб. 1430); в записках А.В. Никитенко (т. I, 1905, стр. 103-104).

Большой автобиографический материал заключен в послании А.Ф. Раевского «К***» («Чем стих к тебе начну? Растерзанный тоскою, К одру страдания недугом пригвожден...»), опубликованном в «Вестнике Европы», 1822, № 3, стр. 177-179. В автобиографии Н.А. Полевого (опубликованной в «Очерках русской литературы». СПб., 1839, ч. I, стр. XXXVIII-ХЫ) имя А.Ф. Раевского не упоминается, как и ряд других запретных или «сомнительных» имен раннего периода его жизни.   

10. «Ульяновский сборник», стр. 302. - В письме Раевского речь идет о какой-то особой «записочке», приложенной им к адресу редакции «Украинского вестника». Судя по контексту, эта записка могла быть обращена только к кому-нибудь из ближай­ших сотрудников журнала. Скорее всего это был сам редактор «Украинского вестника» Е.М. Филомафитский (1791-1831), адъюнкт-профессор Харьковского университета по кафедре всеобщейистории, магистр изящных искусств. О журнале «Украинский вест­ник» см. публикацию Л.Н. Назаровой в «Лит. наследстве», т. 59, стр. 302-311.  

11. В бумагах Раевского из этих четырех произведений сохранилось только одно - «Картина бури» (в начальной редакции, относящейся к 1816-1817 гг.). Особого внима­ния из публикаций Раевского в «Украинском журнале» требует и по своей тематике и по высокому уровню мастерства «Песнь невольника». Возможно, что это произведе­ние относится к периоду пребывания. Раевского в крепости и попало в журнал какими-то неизвестными нам нелегальными путями.  

12. ЦГВИАЛ, ф. №9, 1827 г., он. 11, д. 42, литера В, т. II («Черновые раз­ные бумаги, отобранные от майора Раевского»), лл. 169-178. - Все листы использованы для письма с обеих сторон. Произведения, вошедшие в этот рукописный сборник, впервые быличастично и очень неточно опубликованы в 1949 г. П.С. Бейсовым («Ульяновский сборник», стр. 266-270) и В.Г. Базановым («Раевский», стр. 149-150 и 171-175).

Более полно, но с теми же искажениями эта тетрадь использована в «Стихотво­рениях» В. Раевского. Л., 1952, стр. 80-81, 110-120, 199-203. Послание «К Нисе» (подражание Буало), не вошедшее в это издание, опубликовано (во второй редакции под названием «К Хлое») в «Ульяновском сборнике», стр. 270. Элегия «Час меланхо­лии» («Меня ничто не веселит...») вошла в изд. 1952 г. без своих заключительных 18 стихов («Так ложною мечтой доселе ослепленный» и пр.), которые вопреки смыслу и показаниям автографа напечатаны были как самостоятельное произведение (стр. 118).   

18. Первая редакция оды «Глас правды», впервые опубликованная В.Г. Базано­вым в кн.: «Раевский» (стр. 149-151), была перепечатана без изменений в «Стихотворениях» Раевского, 1952, стр. 80-81. В эту публикацию вкрались следующие ошибки: в строфе I, ст.9 вм. «Где царства падшие искать» напечатано: «Где царств подножие искать»; в строфе II, ст. 7 вм. «Ты вслед стремился за мечтой» напечатано: «Ты вслед стремишься за мечтой»; в строфе V, ст. 6 вм. «Как вкруг свободу и законы» напечатано: «Как вдруг свободу и законы».

В этой же строфе в стт. 9 и 10 слова «Тебя» и «Тебе», подчеркнутые в автографе как обращение к Александру I, имя которого прямо ни разу не называлось в печати, остались невыделенными, что привело к полному затемнению конкретного политического смысла концовки. Не учитывая ни места оды в тетради ранних поэтических опытов Раевского, ни примитивности ее художественного оформления, редактор стихотворений приурочил время создания «Гласа правды» к концу 1820 г., на том основании, что две строки этого произведения («Народ цепями отягченный / Ждет с воплем гибели твоей») якобы напоминают (в действительности никакого сходства здесь нет) один стих («Народ тиранствами ужасен разъяренный») в сатире Рылеева «К временщику», 1820 г.

Не установив правильной датировки оды, ее первый комментатор утверждал, что «Глас правды» представляет собою «революционную оду», в которой Раев­ский пользуется «символикой библейской поэзии» для «псалмодических пророчеств» (Базанов. Раевский, стр. 149-151). Между тем в «Гласе правды» идет речь вовсе не о «псалмодических пророчествах» и не об абстрактном «тиране», а о совер­шенно конкретных впечатлениях молодого поэта от гибели Наполеона:

Тиран, как гордый дуб, упал,
Перуном в ярости сраженный,
И свет, колеблясь, изумленный
С невольной радостью взирал,
Как шаткие менялись троны.
 

Или: 

Ты вслед стремился за мечтой
И пал!.. Где ж лавр побед и славы?
Я зрю вокруг следы кровавы
И глас проклятий за тобой!


Противопоставляя затем «тирану» Наполеону Александра I как «отца граждан», защитника «свободы и законов», Раевский, вопреки толкованиям В.Г.Базанова, полностью еще был во власти монархических иллюзий, процесс изживания которых на­чался не раньше 1817-1818 гг. Об отношении Раевского к Наполеону см. выше в его записках, стр. 85, 121.

14. См. прим. 7. В послании к Н.С. Ахматову Раевский развивает те же положения которые характеризуют официальную политическую платформу «Гласа правды»: 

Колосс надменный пал! Европа в удивленьи
Зрит Победителя, свободу и закон!
Благословляя мир, повсюду в восхищеньи
Благословляет русский трон.


15. Вторая редакция оды «Глас правды» опубликована в «Ульяновском сборнике», стр. 264-265. О незаконченности этой редакции оды свидетельствует черновой автограф отдельных ее частей в том же «деле» Раевского, в котором сохранился его руко­писный сборник стихов 1815 г. (лл. 139-140).  

16. Бестужевы, стр. 11-12. - О репутации Аракчеева в 1816 г. см. прим. 6.   

17. См. прим. 15. Характерно, что во второй редакции «Гласа правды» Раевский усваивает не только общий идейно-тематический план, образную систему и поэтический словарь оды Гнедича «Общежитие», но и некоторые особенности ее интонации, использованные впоследствии в «Размышлениях у парадного подъезда» Некрасова. Мы имеем в виду, с одной стороны, обращение Раевского к временщику в строфах «А ты, бездушный сибарит» и «Злодей, ужель и сирых робкий стон...», а с другой - следующие строки Гнедича: 

Ты наслаждаешься, а тысячи сирот
Страдают там от глада;
Вдовицы, старики подле твоих ворот
Стоят - и падают, замерзнувши от хлада.
Ты спишь, - злодей уж цепь, цветами всю увив,
На граждан наложил, отечество терзает;
Сыны отечества, цепей не возлюбив,
Расторгнуть их хотят, - вопль слух мой поражает.
Какой ужасный стон!
Не слышишь ты его - прерви, прерви свой сон!
Несчастный, пробудися,
Взгляни на сограждан, там легших за тебя,
Взгляни на их вдовиц, детей - и ужаснися,
Взглянувши на себя!


Политическая лирика Н.И. Гнедича объективно связывала поэтические традиции Радищева с легальной и нелегальной лирикой и сатирой поэтов-декабристов. О близости Гнедича к литературным кругам, контролируемым Союзом Благоденствия, а также о роли его в политическом и литературном воспитании Рылеева см. наши комментарии к «Стихотворениям» Рылеева (1934, стр. 283-284), а также материалы «Дневника В.К. Кюхельбекера» (стр. по указателю) и книги Г.А. Гуковского «Пушкин и русские романтики» (Саратов, 1946, стр, 151-153 и 200-204). Менее значи­мы для этого круга проблем данные интересной работы И.Н. Медведевой «Н.И. Гнедич и декабристы» («Декабристы и их время», 1951, стр. 101-154).

Близкие отношения Гнедича с П.А. Катениным, сослуживцем его с 1806 г. по департаменту народного просвещения, документируются перепиской Гнедича (П. Тиханов. Н.И. Гнедич. СПб., 1884, стр. 41), Батюшкова и Н.М. Муравьева («Лит. наследство», т. 16-18, стр. 631). При содействии Гнедича опубликованы были в 1810 г. в «Цветнике», изда­вавшемся членами Вольного общества А.Е. Измайловым и П.А. Никольским, первые произведения Катенина.

Именно Гнедич, как свидетельствуют воспоминания  Катенина, познакомил последнего в 1817 г. с Пушкиным. К школе Гнедича восходили не только ранние поэтические опыты Раевского («Глас правды»), но и такие зрелые его произведения, как «Смеюсь и плачу» и «Певец в темнице». Сатира Гнедича «Перуанец к гишпанцу» («Рушитель моея отчизны и свободы») широко использована была в агитационно-пропагандистской работе Раевского в 1821-1822 гг. 

18. ЦГВИАЛ, ф. № 9, 1827 г., оп. 11, д. 42, литера В, т. II («Черновые разные бумаги, отобранные от майора Раевского»), л. 76. - В автографе послания только две помарки. Одна в стихе 7-м: вм. «С беспечностью» начато и зачеркнуто «И в» (описка, след начатого 10-го стиха «И в неге проведешь»); другая в стихе 16-м - зачеркнуто «Под» и «И» в начале строки.   

19. Павел Сергеевич Пущин (1785-1865) - член Союза Благоденствия, основа­тель и руководитель масонской ложи в Кишиневе. Об этом писал Пушкин в январе 1826 г. Жуковскому: «В Кишиневе я был дружен с майором Раевским, с генералом Пущиным и Орловым. Я был масон в Кишиневской ложе, т. е. в той, за которую унич­тожены в России все ложи» (Пушкин, т. XIII, стр. 257). Концом июня 1821 г. надлежит датировать послание Пушкина «Генералу Пущину» («В дыму, в крови, сквозь тучи стрел...»). Это послание вызвано приказом о концентрации частей 16-й пехотной дивизии у границ Молдавии и слухами о предстоящей войне с Турцией. 

20. Переписка П.Д. Киселева с А.А. Закревским о предоставлении отпуска Пу­щину опубликована в «Сборнике Русского исторического общества», т. 78. СПб., 1891, стр. 59, 95,262.  

21. В. Раевский. Стихотворения. Л., 1952, стр. 94.- Важнейшие отличия ранней редакции от текста 1822 г.: ст. 5-й: Кисловский, друг свободы; ст. 6-й: Под сень самой природы; ст. 7-й: Нетрепетно идешь; ст. 9-й: В беспечности, покое; ст. 10-й: Ты мирно проведешь; ст. 16-й: Под кровлею родною; ст. 17-й: Там счастие с тобою; ст. 18-й: Там дружества приют.   

22. Краткие сведения об этом кружке получили отражение во «всеподданнейшем докладе» по делу Раевского в 1827 г. (Щеголев. Декабристы, стр. 60). В книге В.Г. Базанова высказано предположение о том, что каменец-подольский кружок Раевского мог быть «отделением Союза Спасения» (Базанов. Раевский, стр. 31). Однако это предположение, во-первых, противостоит всем критически установленным фактам истории Союза Спасения; во-вторых, никак не вяжется с материалами политической биографии самого Раевского; наконец, в-третьих, никак не согласуется с теми данными о каменец-подольском кружке, которые сохранились в стихотворных посла­ниях Раевского к членам этого дружеского объединения и в переписке Раевского с П.Г. Приклонским.  

23. «Вакхическая песнь» Пушкина (1825). - Герой «Барышни-крестьянки» Алек­сей Берестов, пленявший во второй половине 10-х годов уездных девиц рассказами «об утраченных радостях и об увядшей своей юности», носил «черное кольцо с изо­бражением мертвой головы. Все это было чрезвычайно ново в той губернии» (1830). Ср. заметку Н.О. Лернера «Кольцо Зеленой лампы» («Русская старина», 1909, № 4, стр. 197-199).  

24. Дата распоряжения Александра I об увольнении Пущина от службы - 28 марта 1822 г. - устанавливается в материалах Н.К. Кульмана «К истории масонства в России» («Журнал Министерства народного просвещения», 1907, № 10, стр. 371). До Кишинева сведения об этом дошли только через три недели. 20 апреля 1822 г. в дневнике П.И. Долгорукова отмечалось: «В городе разнеслась молва, что бригадный командир Пущин отставлен. Он просил отпуска и вместо того получил совершенное увольнение. Долой генеральские эполеты! Полагают, что всё это последствия Сабанеевского гнева на 16 дивизию, а отчасти и меры, предпринимаемые против либералистов» («Звенья», IX, 1951, стр. 71).

25. ЦГВИАЛ, ф. № 9, 1827 г., оп. 11, д. 42, литера В, т. II, л. 3. Отметка на пе­ребеленном неизвестной рукою «Вступлении» к трактату Раевского «О рабстве крестьян»: «1820 года, декабря 12 дня».   

26. О дуэли Пушкина с С.Н. Старовым (1786-1856), датируемой 6 января 1822 г., см. новейшую сводку мемуарных и документальных данных в примечаниях М.А. Цявловского к дневнику П. И. Долгорукова («Звенья», IX, 1951, стр. 134-135); ср. «Письма Пушкина», т. I. М.-Л., 1926, стр. 239-240.

27. «Русский архив», 1866, № 9, стб. 1447-1448, а также стб. 1418. 

28. «Декабристы», 1926, стр. 23.- В «Послании П.Г. Приклонскому» Раевский еще в 1817 г. отзывался о командном составе армии так же, как и в записке «О сол­дате» и в стихах «Смеюсь и плачу»:

Сословие невежд, гордящихся породой,
Без знаний, без заслуг, но с рабскою душой,
Но с знаньем в происках до степени высокой,
Идет надменною и быстрою стопой. 


29. П.С. Бейсов относит время написания сатиры «Смеюсь и плачу» к 1818-1822 гг. («Ульяновский сборник», стр. 342); В. Н. Орлов - к 1815-1821 гг. («Декабристы», 34 Литературное наследство, т. 60, 1951, стр. 57). В.Г. Базанов, сперва вовсе отказавшись от датировки послания, а за­тем приняв хронологию Бейсова, выдвинул предположение, что, ввиду направлен­ности сатиры Раевского «против русского деспотизма», стих «Премудрость под седлом, Скотинина...» «в сознании поэта» оформлялся, «вероятно, так: „Премудрость под сед­лом Скотинина на троне"» («Раевский», стр. 154). Этаже несостоятельная догадка по­вторена в «Стихотворениях» В. Раевского, 1952, стр. 239. 

30. «Русский архив», 1866, стб. 1256-1257. - Неправильно понятые данные воспо­минаний Липранди позволили С.И. Черепанову утверждать, что Раевский «был сослан единственно за перевод на русский язык известной песни: „Мальбрук в поход поехал"» («Древняя и новая Россия», 1876, № 8, стр. 382). О широком распространении народной песни о Мальбруке в период наполеоновских войн см. в специальной ра­боте В.М. Жирмунского («Известия Отделения общественных наук», 1935, № 9, стр. 790-797). В заметке Н.О. Лернера «Пушкинский „Мальбруг"» («Звенья», V, 1935, стр. 50-58) смешаны данные о двух Адамовых - командире Камчатского полка в Кишиневе и командире учебного батальона в Тульчине. Ошибочна и справка И.П. Липранди о том, что песенка о Мальбруге упоминается в материалах дозна­ния и в обвинительном акте по делу Раевского.

31. Стихотворение Вольтера (1772), как и сатира Раев­ского, имеет пять строф, в четырех из которых сменяются рефрены. В сатире Вольтера всего 68 стихов. В обоих произведениях использована анти­теза «смеющегося Демокрита» и «плачущего Гераклита», восходящая к античным и средневековым олицетворениям двух исконно антагонистических философских систем и жизнеощущений.

В русской литературе до Раевского это противопоставление ис­пользовано было в анонимной брошюре «Смеющийся Демокрит, или поле честных уве­селений, с поруганием меланхолии» (М., 1769), в комедии Клушина «Смех и горе» (1793), в «Гимне глупцам» Карамзина (1802), в журнале «Харьковский Демокрит» (1816), после же Раевского - в водевиле П.А. Каратыгина «Демокрит и Гераклит, или философы на Песках» (1843), в сатирических журналах 1857 и 1858 гг. и, наконец, в рецензиях Добролюбова этой же поры: «Между тем как Москва сетует и плачет в лице своего Гераклита, г. М. Дмитриева, в Петербурге каждый день появляются новые Демокриты, потешающие серьезную столицу своей веселостью» («Уличные листки», 1859); см. об этом же в отклике Добролюбова на «Московские элегии» М.А. Дмитри­ева (Поли. собр. соч. Добролюбова, т. I. М.-Л., 1934, стр. 434; т. III, 1936, стр. 387).

32. Цитата из трактата «О рабстве крестьян» («Дело Раевского», 1827, т. II, лл. 1-2). Мы приводим эти строки по рукописи, так как они опубликованы не совсем точно и В.Г. Базановым («Раевский», стр. 108) и П. С. Бейсовым («Ульяновский сборник», стр. 248). 

33. Базанов. Раевский, стр. 53-54. 

34. Там же, стр. 155-156; П.С. Бейсов. Новое о В.Ф. Раевском. - «Улья­новский сборник», стр. 288-289; В. Раевский. Стихотворения. Л., 1952, стр. 73-75. Перепечатано с теми же ошибками в антологии «Поэзия декабристов». Ред. Б.С. Мейлаха. Л., 1950, стр. 469-470; «Избранные социально-политические и философские произведения декабристов», т. II. Сост. С.Я. Штрайх. М., 1951, стр. 361-362; «Декабристы». Ред. В.Н. Орлова. М.-Л., 1951, стр. 57. 

Подлинник хранится в ЦГВИАЛ, ф. № 9, 1827 г., оп. 11, д. 42, литера В, т. П, лл. 88 об., 89, 89 об., 78 и 78 об. Первоначальный вариант заголовка зачеркнут: «Гимн природе (Подражание французскому)». Зачеркнутые варианты - строфа I, ст. 11: Как юных поселян отнявши у отцов; ст. 14: Как изверг лицемер, презря святой закон; ст. 15: В молитвах поседев, гарем по праву власти; строфа II, ст. 7: В награду преж­них мук; строфа IV, ст. 2: Не кредитор стоит, но вестник с письмецом; ст. 8: Вдруг вижу чудеса и вдруг опять проснусь.

О других особенностях автографа см. выше, стр. 525. В строфе III отмечается Херил из Ияса в Карий, бездарный греческий поэт IV века (а не драматург VI века, как полагает Б.С. Мейлах, комментируя сатиру Раевского в сб. «Поэзия декабристов». Л., 1950, стр. 822). О милостях, которыми Хе­рил незаслуженно пользовался при дворе Александра Македонского, см. в «По­сланиях» Горация, кн. 2, посл. I, ст. 232-234.

4

В.Ф. РАЕВСКИЙ - H.Н. БЕРДЯЕВУ1

[Вторая половина сентября 1831 г.]

Почтенный и любезный братец Николай Николаевич!

Если вы не сердитесь на краткость моих ответов или писем, то скажите мне, что может быть причиною молчания вашего? Из дома более полугола, как я не получаю писем, но я привык к их равнодушию, но ваше молчание, молчание жены вашей заставляет меня до получения писем ваших быть в каком-то мрачном состоянии, в ожесточении против людей.

Если бы я не начинал верить бессмертию души, сему общему у нас с божеством, то жизнь моя была бы одна буря, душа - глубокий и мутный колодезь. Не несчастию, не изменению судьбы, но стечению ли обстоятельств, или так угодно было вышнему промыслу, Сибирь сделала меня новым человеком; если я не имел необходимости прежде всего в вере, то здесь, в первый раз в жизни, сомнения мои начали исчезать, и новый свет религии, как в тумане, засиял в глазах, я начинаю и, конечно, буду иметь всю надежду, всю опору на прекрасный и спасительный крест, который мне казался так тяжек прежде... Но при самой чистой, крепкой вере человеку в этой жизни нужна опора, соучастие от людей. Крест может нас примирить с протекшим, со смертию, но кто может соделать жизнь покойною, приятною, как не ближние, или друзья, или их соучастие и любовь?

Вот что ожидаю, вот чего всегда прошу вас. От вас я не могу требовать денежных пособий, вы сами муж и отец, вы имеете свои заботы и семейство, но просить вас о памяти, о любви я имею некоторый род права, ибо вы тысячью опытами доказали, какое участие принимаете в жребии моем, вы узнали меня, вы стали писать ко мне. когда я уже переносил удары судьбы, и постоянно не изменили вашим благородным правилам. Вы мне друг, я это знаю, ощущаю, и сердце мое бьется сильно, когда я смотрю на портрет ваш... О, если бы я мог также близко видеть подлинник! Может быть, услышит мольбы верующего бог...

Прекрасные мечты, несветлые надежды, они одни остались мне в настоящем. Если вы или сестра хотя через одну почту будете писать ко мне, сколькими прекрасными днями подарите тогда меня, и это стоит только для вас 25 рублей в год и 20 часов жизни, употребленной на благодетельное дело. Исчислите хозяйственно мою радость, благодарность и увидите, какие большие проценты возьмете вы на этот незначительный для вас капитал. Я уверен в любви всех моих сестер, но провидению угодно было наказать меня таким братом, которого ни совесть, ни стыд, ни увещания, ниже самое приличие не могут заставить быть братом - я презираю его, и сожаление мое относится только к сестрам моим. Мне бы хотелось узнать, как они кончили раздел? Я к ним писал через отъезжающего и настаивал, чтобы не изменили намерений своих и в случае обид и утеснений жалова(ли)сь самой государыне. Так как уже все поступки Петра мне хорошо известны, то я хотел бы узнать, на чем кончилось дело?2 Как они решили обо мне.

Обстоятельства мои очень изменились с 1831 года, то есть с новым откупом, я прежде занимался перевозкою довольно выгодно - цены на извоз понизились, а корма вздорожали; и теперь я не могу получить в год более 400 или 500 рублей при всем верном расчете. Если из дому мне не пришлют денег, то я должен буду продавать то, что успел составить себе, то есть самое нужное. Здесь хлеб так возвысился, что можно бы почесть за голод, овса пуд стоит 2 рубля 50 копеек, ржаного хлеба, то есть муки пуд 2 рубля 50 копеек, а весною или летом дойдет до 3 рублей 50 копеек, пшеничный теперь до трех рублей (здесь счет всегда идет пудами, четвертей не знают), а пашни я еще не успел завести. Воровство, грабеж и убийство - здесь суть такие новости, о которых слышишь ежедневно, убить, зарезать, отравить, утопить суть слова, которые в уезде и в городе слышишь беспрестанно, без внимания, без соучастия, одним словом, как о вещи, которая быть должна, с совершенным равнодушием.

Я здесь только 3 года, а уж два раза имел военные встречи с варнаками (гак называют здесь каторжных - беглых). Недавно отца жены моей разбойники ограбили, отняли четырех лошадей, самому прострелили щеку и нижнюю челюсть из ружья дробью и, добивши дубинами, полагая мертвым, бросили в лесу.

Бог спас жизнь его, но не здоровье...

Таковы случаи очень часты, невооруженною рукою не только ездить, но и спать в доме опасно. Вот куда бросила меня судьба!! Здесь должен я провести лучшие лета жизни моей. Петр, как на смех, прислал мне в три года с лишком всего 500 рублей, то есть по 150 рублей на год. Это делает честь его чувствительному сердцу. И если бы не крайние нужды мои, я бы из того только, чтобы не унизить себя, не говорил о нем. Сестры из Хворсстянки вот уже более полугода как не пишут ко мне. Мне никак верить не хочется, чтобы забвение было тому причиною, тем более, что я привык к неизменяемой любви Александры Федосеевны3. Что же может оправдать их? Вам отдаю на суд деяния их. Я знаю, что нет пророка в земле своей, но я им брат и друг, пусть каждая из них на одну только минуту перейдет в мое положение, и я уверен, что тогда равнодушие их исцелится.

Я не принадлежу к числу людей плачущих, вынуждающих, требующих сострадание, и молчу, поскольку молчать возможно, но мысль о будущем ужасает меня, я имею жену, в таком ужасном краю, без друзей, без опоры, без надежды...

5

Е.М. РАЕВСКАЯ - А.Ф. РАЕВСКОЙ4

7 октября 1831 г., с. Олонки


Почтенная, любезная и бесценная сестрица Александра Федосеевна!

Я не знаю, как благодарить вас за внимание и любовь вашу ко мне, - вы завидуете мне - многие или все, кто меня знает, равно завидуют, но вы не имеете на то права - любовь Владимира Федосеевича к вам так велика, что ни мне, ни себе, - только вам решается он вверить воспитание и самую жизнь своей Саши, которую любит он без ума5.

Я счастлива любовию вашего братца - он часто говорит мне, «что если бы он был в счастии, то почитал бы за несчастие другую жену, не меня». После беспрерывных забот и трудов он говорит мне часто, «что я тогда только покоен, когда остаюсь с тобою один!» Все его знакомые удивлялись его веселости... особенно когда наш Костенька был жив. Саша его начинает веселить также... Он бывает мрачен и задумчив, но редко, бывает даже сердит, но на минуту... Я привыкла к нему. Мы плакали, читая письмо ваше, милая сестрица! Нам не нужно никакой помощи, только любите нас, особливо пишите чаще, вы не поверите, как он мучилс» целый год, когда вы не писали к нему, он не любил даже слышать, когда я ему вспоминала об вас - он твердил иногда: «Вот сестры, для коих только хотел я прежде жить!»

Теперь все прошло... Он привез мне письмо ваше6 из города и сказал: бог правосуден, они меня любят также. Письмом вашим вы сделали его гораздо моложе... но смерть вашего братца привела его в какую-то мрачную задумчивость... Откровенно скажу вам: он не любил его и говорит, что при жизни его никогда бы не отпустил к вам ни дочери, ни, меня.

Я имею мало времени быть с ним, он все в хлопотах, в разъездах, а дома за письменным столом. Он даже учить меня нанимал учителей, самому нет времени. Извините меня, милая сестрица, если так худо пишу, едва выкормила я Костеньку и положила во гроб, как другое опять кормлю сама. Владимир Федосеевич не любит даже, когда дитя у няньки па руках, когда я устаю, он берет сам, когда же мне время? Если бог по милосердию своему к нам сохранит нам Сашу, если он дозволит, чтобы я была у вас, тогда, может быть, я успею в науках, ибо братец ваш говорит, что он тогда только будет совершенно доволен мною и покоен, когда я год проживу с вами! О, если бы бог подарил меня этим счастием, он уверяет меня, что вы меня будете любить, я верю ему, ибо вы сестры такого человека, (который в изгнании).

Саша моя целует ваши ручки, а я целую милых сестриц Марию Федосеевну и Веру Федосеевну, остаюсь признательная и преданная вам сестра Авдотья Раевская.

Село Олонки, 1831 г. 7 октября.

6

В.Ф. РАЕВСКИЙ - В.В. ЕФИМОВОЙ

Отрывок7

10 апреля 1857 г.


...ето большая помощь. Но как-то долго затянулось решение. Посылаю вам мой фотографический портрет8. Он по общему уверению чрезвычайно похож. Я на днях получил из дому по требованию мо(ему) мою наследственную грамоту на дворянство, родословную и герб нашего рода из герольдии, полученным отцом моим еще в 1801 году. Мое имя есть в родословной, следственно, значится по герольдии и потому для детей моих одно только метрическое свидетельство нужно9.

К вам едут товары Ал Сер. Юдина, а сам он будет в мае или июне. Надеюсь мы там и с ним увидимся. Мы все здоровы, кроме маменьки, она всегда в том же переменном положении, ее также огорчают сильно наклонности Юлия10 и хозяина11.

Обнимаю, целую и благословляю вас с вашими малютками, теперь весна хоть снежная и холодная, но она воскресит их, только по теплу больше воздуха и движения.

Прощайте. Пишите ко мне больше.

Влад. Раевский.

PS. Не знаю, как дойдет портрет, дорога ужасная!

Что скажет вам Гурьев об ружье, напишите мне12.

Ал. В. З(авод) Апреля 10. 1857 года.

Я пишу это письмо из завода, и потому никто из домашних не пишет, а Иван Николаевич едет сегодня.

Физически здоровье Саши дома поправилось, а Миша меня перерос13. Видно, мое воспитание действовало благодетельно только на физические силы.

Я мой портрет посылаю вместо красного яичка!

7

В.Ф. ПОПОВА - В.Ф. РАЕВСКОМУ14

18 августа [1862 г.]

Письмо ваше, любезный и бесценный брат Владимир Федосеевич, от 20 марта меня много огорчило, слишком несправедливо было бы за поступок или чувства одной оттолкнуть всех от сердца вашего; вы знаете, милый братец, чувства мои и всегдашнее желание, чтобы Александра Федосеевна исполнила свое намерение обеспечить детей ваших, что и доказала я по смерти ее, что же делать, если не успела в этом. Зоя, дочь Люб. Фед.15 уже давно отчаянно больна, она была с полгода помолвлен» за сына Федора Марковича Полторацкого16, Юрия Федоровича, я думаю, вы помните, который жил в Чернянке верстах в трех от Морквины, теперь ему отказали, потому что доктора не позволяют по болезни ее прежде двух лет выходить замуж.

С каким удовольствием читала я все, что вы пишите о детях ваших, благословение Божие видно над вами и семейством вашим; как рада я, что Юлий на такой хорошей дороге, конечно, он утешает вас вполне, счастие детей ваших вознаградит вас за все претерпенное вами; как была бы я рада, если бы исполнилось обещание ваше и я могла бы увидеть сына вашего Юлия. На днях я получила от Marie письмо, в котором она пишет столько приятного о всем семействе вашем; у них в Щиграх начальником батареи Богородский, он и жена его только год как из Читы, очень хвалят вашу жену, Юлия и Верочку с мужем, с восхищением вспоминают время, проведенное с ними.

Очень сожалею, что так долго не могла к вам писать, все время была нездорова и теперь еще не совсем прошло - Иосаф Александрович тоже болен, он вам и жене вашей кланяется, детей целует - у нас другой месяц большая суета по размежеванию, инженеры и все чиновники у нас в доме живут, и минуты нет свободной. Прощайте, бесценный братец, целую вас и милую сестру Авдотью Моисеевну, также и всех детей, молю Бога, чтобы вы все были здоровы, счастливы и покойны, и прошу не забывать всем сердцем вас любящую и душою вам преданную сестру

Веру Попову.

18 августа.

Примечания

1  Автограф письма хранится в ЦГАОРе, ф. III отд., 1 экспед., 1831 г., д. 500 (Приложения). Здесь публикуется по копии Ю.Г. Оксмана. Им же опубликована из этого письма небольшая выдержка во вводной статье «Неизданные письма В.Ф. Раевского» («Литерат. наследство», т. 60, кн. 1, с. 133-134). Автограф письма черновой, без концовки, что, как полагал Ю.Г. Оксман, свидетельствует о неоконченности и неотправке письма адресату после того, как пришло известие о смерти брата Петра (1831). К настоящей публикации письма примечания сделаны составителем. Адресат письма - Николай Николаевич Бердяев - муж сестры декабриста, Надежды Федосеевны Раевской (р. 1800).

2  Речь идет о деле брата Петра, который, став распорядителем всего имения, проматывал деньги в кутежах и в конечном итоге попал под суд за «принадлежность к тайному обществу братьев Раевских», вымышленному доносчиком - двоюродным братом В.Г. Раевским. Следствие еще не было окончено, как Петр Федосеевич умер от холеры и над имением была установлена опека. В.Ф. Раевский все это чувствовал в Олонках, так как регулярная присылка денег к нему от родных, так нужных ему в обзаведении, так и не начиналась, сколько он об этом ни просил своих сестер. Ссылка декабриста на свое моральное состояние, поддерживаемое якобы лишь «светом религии», всего лишь средство подействовать на «черствость» родных. Никакого серьезного увлечения религией у атеиста В.Ф. Раевского не было, несмотря на постигшее его в 1829 г. серьезное горе - смерть первого сына Кости.

3  Александра Федосеевна - старшая из сестер В.Ф. Раевского (1798 - ок. 1855). Жила постоянно в родовом имении в Курской губернии, завещала свое имение (доставшуюся ей часть родового имения) детям В.Ф. Раевского. Но сестры - Надежда Федосеевна (Бердяева) и Любовь Федосеевна (Веригина) не выполнили завещания А.Ф. Раевской.

4  Автограф ЦГАОР Ф. III Отделения, 1831 г., д. 500, приложения: бумаги, отобранные у Раевского при обыске, произведенном в Олонках 16 ноября 1831 г.), лл. 107-109. Письмо сохранилось в двух вариантах, из которых первый представляет собой автограф Раевского, а второй копию с этого автографа, сделанную рукой его жены, а затем выправленную им самим. Беловой автограф второй редакции, отправленный по назначению, до нас не дошел. Александра Федосеевна Раевская (родилась 30 мая 1798 г. - умерла около 1855 г.) - старшая из сестер декабриста.

5  Саша - дочь Раевского, родилась в 1830 г., вскоре после смерти первого его сына. Об А.В. Раевской (по первому мужу Бернатович).

6  Раевский имеет в виду письмо А.Ф. Раевской от 11 июля 1831 г., в котором были следующие строки: «В продолжении всех четырех лет мы часто со слезами представляли себе вашу жизнь и ваше крайнее положение, но не имели возможности помогать вам, теперь же с кончиною брата Петра Федосеевича мы бы могли все для вас сделать, но мы получаем от опекунов на все содержание наше по 100 рублей на месяц, нас теперь пятеро, по сколько же нам достанется, тут и стол, и чай, сахар и людей одеть, и экипаж сделать, ибо у нас кроме тяжелой четвероместной кареты ничего нет - имение все без исключения в опеке по долгам: Хворостянка в 7000 подушных, Улыбышево и Морквино за подушные и в совет до 30 000, заводы без действия, мельницы в расстройстве, суконная фабрика уничтожена, спокойствие наше зависит от снисхождения кредиторов... Grégoire обещает разделиться с нами поровну, у нас теперь 500 душ; между нами условие можем сделать такое, что каждая из нас обязана будет высылать гам ежегодно по 500 рублей или по 1000, сколько потребуете вы сами, и мы счастливы будем, ежели вы не будете ни в чем нуждаться» (Архив III Отделения, д. 500, прилож., лл. 47-48). Ни одно из этих обещаний выполнено, однако, не было.

7  Автограф в собрании Ю.Г. Оксмана (Москва). Первой страницы письма не сохранилось. Вера Владимировна Ефимова (1830 - ок. 1904) - вторая дочь Раевского.

8  Этот «фотографический портрет» Раевского неизвестен. Возможно, что речь идет о первоисточнике портрета, приложенного к изданию «Стихотворения В. Раевского», Л., 1952.

9  Интерес Раевского к родовым документам обусловлен был восстановлением его и его детей в правах на потомственное дворянство («только без прав на прежнее имущество»). В основном списке декабристов, амнистированных 26 августа 1856 г., имя Раевского отсутствовало, так как он был осужден не Верховным уголовным судом в 1826 г., а особой военно-судной комиссией в 1827 г. Действие указа об амнистии распространено было на Раевского 4 сентября 1856 г. в результате особого представления о нем H.Н. Муравьева.

10  Юлий - старший сын Раевского.

11  «Хозяин» - прозвище второго сына Раевского, Александра (см. об этом «Рус. старина», 1903, № 9, с. 582-583).

12  Гурьев - лицо, неизвестное биографам Раевского. (Должно быть, чиновник Главного управления Восточной Сибири, впоследствии замешанный в деле о дуэли Беклемишева и Неклюдова).

13  Саша и Миша - дети Раевского.

14  Автограф. Хранится в архиве Ю.Г. Оксмана, передан составителю А.П. Оксман для публикации. Вера Федосеевна Раевская (1807 - ок. 1890), в замужестве Попова. Муж ее Иосаф Александрович Попов (1818-1875) был новооскольским предводителем дворянства. Оба поддерживали наиболее тесную связь с В.Ф. Раевским, воспитывали младшего сына декабриста - Вадима. Сын Вадим стал тем каналом во взаимоотношениях семей В.Ф. Раевского и В.Ф. Поповой, по которому устанавливались постепенно и в конечном итоге установились близкие, по-настоящему родственные, отношения. Именно этой семье, по-видимому, и завещал свое научно-публицистическое, литературное и философское наследие В. Ф. Раевский, отписав его лишь формально на имя сына. Судьба этого наследия, к сожалению, не известна. Нет прямых свидетельств ни о гибели, ни о сохранности его.

15  Любовь Федосеевна Веригина (1808-1881) - сестра Владимира Федосеевича Раевского, бывшая замужем за курским помещиком Александром Михайловичем Веригиным (1809-1875). С этой семьей В.Ф. Раевский до конца дней не имел, да и не мог иметь добрых отношений, потому что неприглядная роль этой сестры в присвоении его доли наследства, вопреки завещанию старшей сестры Александры Федосеевны, была слишком очевидной. Последние шесть лет жизни овдовевшей Любови Федосеевны вместе с Верой Федосеевной (тоже вдовой) и Вадимом в родовом родительском имении Хворостянке не изменили характера отношений со ссыльным братом и его семьей.

16  Ф.М. Полторацкий - курский помещик.

8

Ю.Г. Оксман

В.Ф. Раевский и его «Записки»

Политическая биография Владимира Федосеевича Раевского еще не написана. Известная работа о нем П.Е. Щеголева, по причинам от исследователя не зависевшим, не могла учесть ни документов архива «первого декабриста», ни материалов дознания по его «делу», а во всех прочих частях своих, с революционным формуляром В.Ф. Раевского непосредственно не связанных, успела уже давно устареть.

Не располагаем мы до сих пор и собранием сочинений Раевского, хотя и его стихи, и нелегальные трактаты, и письма представляют исключительный интерес и для истории политической борьбы 20-х годов и для истории русской литературы. В самом деле, один из виднейших деятелей левого крыла Союза благоденствия, ученик и единомышленник Пестеля, единственный пропагандист-массовик в рядах декабристов - В.Ф. Раевский, как поэт и критик, шел в первых рядах той группы литературных противников Карамзина и Жуковского, к которой принадлежали Катенин, Кюхельбекер, Грибоедов (последний был его товарищем по Московскому университетскому пансиону), в Кишиневе оказал большое влияние на Пушкина, в годы крепостного заключения и сибирской ссылки был одним из популярнейших русских нелегальных писателей, как автор «Певца в темнице», и еще в 60-х годах покорял М.А. Бакунина как «один из тех бойких» и метких русских умов, которые прямо бьют в сердце предмета».

Несобранными до последнего времени оставались и разновременно опубликованные фрагменты замечательнейших автобиографических записок В.Ф. Раевского.

Рукопись их, бывшая в 1874 году в Енисейске в распоряжении Л.Ф. Пантелеева, полностью никогда не была доступна исследователям, в научный оборот вошла лишь в виде случайных публикаций некоторых ее страниц и в настоящее время должна считаться безвозвратно утраченной. Тем больший интерес должны представлять не только для специалистов, но и для массового читателя впервые объединенные в настоящем издании все доступные нам части записок В.Ф. Раевского, печатаемые по наиболее авторитетным рукописным и печатным текстам и дополненные вовсе до сих пор неизвестным дневником «первого декабриста» с 15 сентября по 26 ноября 1830 года*1.

Недостаточно или вовсе неосвещенными являются в дошедших до нас писаниях В.Ф. Раевского его политические связи 1818-1820 годов, обстоятельства его вступления в тайное общество, основные факторы и этапы идеологической его эволюции уже в рядах Союза благоденствия, данные о конкретных путях и формах его массовой агитационно-пропагандистской работы. Поскольку эти же вопросы выпадали до сих пор из сферы ведения всех исследователей В.Ф. Раевского и его окружения, мы в настоящей вводной статье попытаемся наметить хотя бы самые основные вехи политической биографии «первого декабриста» с момента вступления его в тайное общество.

Определить этот «момент», однако, не так просто.

Установление точного «партийного» стажа В. Ф. Раевского осложняется необычайной путаницей в данных об этом и в его показаниях во время процесса декабристов, и в его позднейших воспоминаниях, и в свидетельствах его товарищей по тайной организации, и в официальных заключениях его следователей и судей. Между тем вопрос о времени вступления В.Ф. Раевского в Союз благоденствия, то есть о начале его революционной деятельности, представляет большой интерес не только в узко биографическом плане. Роль В.Ф. Раевского в развертывании работы Союза благоденствия и Южного общества настолько значительна, что без восстановления точных дат революционного формуляра «первого декабриста» мы не можем внести необходимой ясности и в одну из важнейших страниц начальной историй декабризма.

«Раевский был одним из первых, примкнувших к тайному обществу, - свидетельствует П.Е. Щеголев, автор первой монографии о нем. - Получив назначение в 32-й егерский полк, квартировавший в Бессарабии, Раевский в 1818 году отправился к месту своего служения и по пути заехал в Тульчин. В Тульчине решилась судьба Раевского. Он был принят в члены Союза благоденствия».

Свою справку исследователь подтверждал ссылкой на фрагменты «Записок» Раевского. И действительно, в отрывках из мемуарных записей «первого декабриста», оказавшихся в распоряжении П.Е. Щеголева и им же впервые опубликованных, дважды упоминалось об определяющем значении поездок в Тульчин, где находилась в то время главная квартира 2-й армии, на оформление революционной идеологии В.Ф. Раевского.

«В главной квартире было шумно, боевые офицеры еще служили, - отмечал Раевский в первом из интересующих нас отрывков. - Аракчеев не успел еще придавить или задушить привычных гуманных и свободных митингов офицерских. Насмешки, толки, желания, надежды... не считались подозрительными и опасными» и т. д.

Второй фрагмент записок В.Ф. Раевского фиксировал следующий его приезд в Тульчин: «Отец мой желал, чтобы я служил, я подал прошение уже не в артиллерию, а в 32-й егерский полк. Полк квартировал в Бессарабии... Я ехал через Тульчин. Меня звали туда товарищи. Тут вступил я в тайное общество «Союз общественного благоденствия».

П.Е. Щеголев объединил оба приведенных нами свидетельства о пребывании В.Ф. Раевского в Тульчине в одно, чем подорвал не только свою собственную работу, но и труды всех позднейших биографов «первого декабриста». Между тем из самого контекста записок В.Ф. Раевского явствовало, что между первым и вторым приездом мемуариста в Тульчин прошло во всяком случае несколько лет.

Данные же формуляра В.Ф. Раевского позволяют совершенно точно датировать оба его появления в главной квартире. В самом деле, в отставке В.Ф. Раевский находился с 30 января 1817 года по 2 июля 1818 года. Последняя дата фиксирует его зачисление на службу в 32-й егерский полк, откуда он был 6 декабря 1818 года переведен штаб-ротмистром в Малороссийский кирасирский полк, где оставался до 9 февраля 1820 года, когда состоялся приказ о его возвращении в 32-й егерский полк. Итак, первое появление В.Ф. Раевского в Тульчине относится ко второй половине 1818 года, а второе могло осуществиться никак не раньше 1820 года.

По двум основаниям приходится отвести 1818 год как возможную дату вступления В.Ф. Раевского в тайное общество. Во-первых, никто из сколько-нибудь авторитетных членов Союза благоденствия ни в показаниях своих в Следственной комиссии, ни в позднейших мемуарах никогда не относил В.Ф. Раевского к числу старейших членов тайной организации.

Особенно в этом отношении ценны показания Пестеля, давшего исчерпывающий список «первоначальных» членов тайного общества на юге, то есть принятых в 1818 и 1819 годах. Имя В.Ф. Раевского в этом перечне отсутствовало. Во-вторых, никогда и сам В.Ф. Раевский не причислял себя к основоположникам Союза благоденствия, а гипотеза о вступлении его в последний в 1818 году, то есть при первоначальном зачислении в 32-й егерский полк, должна отпасть, потому что в 1818 году полк стоял не в Бессарабии, а в Киевской губернии.

Ассоциация же, связывающая вступление В.Ф. Раевского в тайное, общество с временем остановки его в Тульчине, на пути в Бессарабию, очень прочна и закреплена не только свидетельствами самого «первого декабриста». Так, например, капитан Н. И. Комаров, которым и был введен В.Ф. Раевский в Союз благоденствия, показал в Следственной комиссии; «Раевский был принят в общество в 1819 году, в проезд свой через Тульчин в Бессарабию, где квартировал его полк». Более определенно, чем в позднейших мемуарах, но все же не вполне точно показал об этом и сам В.Ф. Раевский в Следственной комиссии 2 февраля 1826 года.

«1819 года, при проезде моем из первой армии в Бессарабскую область через Тульчин находившийся тогда при главной квартире капитан Комаров или Филиппович (за давностью времени кто именно - припомнить не могу) предлагал мне вписаться в Патриотическое общество и жертвовать некоторою частию своих доходов в пользу или распоряжение общества. Я согласился и дал слово вступить с условием, если оное не содержит ничего противного моим обязанностям, предполагая, что денежное пособие или пожертвование составляет тут главное. Мне обещано было дать постановления оного.

Не помню причин, которые воспрепятствовали мне читать их; но помню, что при отъезде моем на другой день Филиппович или Комаров сказал мне, что я могу получить особую книгу сих постановлений у капитана Охотникова, находившегося тогда при дивизионной квартире 16-й дивизии. Я приехал в Кишинев и сказал Охотникову о книге; он обещал дать мне оную после.

На другой или на третий день генерал Орлов, выезжая для осмотра близ лежащих войск, взял его с собою, откуда возвратился он через несколько дней. Я пробыл только 7 или 8 дней в Кишиневе и отправился в полк. Следственно, виделся с Охотниковым не более пяти или шести раз и то вскользь: при обеде у генерала Орлова, или у него, Охотникова, на квартире, но разговоров о сем предмете уже не имел и иметь не мог».

Итак, В.Ф. Раевский, прибыв из Тульчина в Кишинев, уже застал в последнем генерала М.Ф. Орлова и хорошо, очевидно, запомнил свои первые визиты к нему. Точность воспоминаний В.Ф. Раевского прекрасно подтверждается и показаниями М.Ф. Орлова о его знакомстве в Кишиневе с прибывшим из Тульчина капитаном В.Ф. Раевским. Когда же происходили эти встречи? На этот счет мы располагаем совершенно точными данными: М.Ф. Орлов, переведенный из Киева в Кишинев на должность начальника 16-й пехотной дивизии, прибыл к месту своего назначения не раньше конца июля 1820 года.

Следовательно, В.Ф. Раевский, прибывший в Кишинев позже М.Ф. Орлова, был в Тульчине никак не раньше июля 1820 года. Дата эта, вполне согласуясь с официальными записями формуляра В.Ф. Раевского, приведенными нами выше, позволяет отвести и 1819 год как время возможного вступления В.Ф. Раевского в ряды Союза благоденствия, несмотря на то, что к «1819 году» приурочивал этот акт и сам Раевский в своих показаниях, и некоторые из его товарищей.

32-й егерский полк, назначение в который получил В.Ф. Раевский, расквартирован был в окрестностях Аккермана. Служба связи - Тульчина с бессарабскими ячейками тайного общества, а последних еще и с Петербургом, Москвой и с Западной Европой поддерживалась в это время через Одессу, значение которой, с одной стороны, как административного и торгового центра, а с другой, как модного курорта, позволяло легко прикрывать легальными объяснениями появление и свидания здесь тех или иных деятелей северных и южных групп Союза благоденствия. Как для многих из будущих декабристов, Одесса, расположенная в нескольких часах езды от стоянки 32-го егерского полка, явилась и для В.Ф. Раевского в 1820-1821 годах последней и высшей школой политического воспитания.

Падением цен на хлеб, его перепроизводством и сокращением рынков сбыта обусловлен был, как известно, экономический «кризис» начала 20-х годов, предопределивший в свою очередь крах сельскохозяйственного предпринимательства, стабилизацию традиционных форм барщинного хозяйства и отказ помещичьей массы от потрясений полицейско-крепостного строя.

Обескровив в кратчайший срок политическую оппозицию на севере и в центре, этот хозяйственный катаклизм имел совершенно обратные результаты на юге, не только не парализовав, но на первых порах даже интенсифицировав деятельность местных антиправительственных организаций.

Таким образом, как будто бы не совсем применимой к истории революционного движения на юге оказывается известная схема взаимодействия политико-экономических факторов первой трети XIX столетия, намеченная в общеимперском масштабе в трудах М.Н. Покровского.

В самом деле, последствия экономической депрессии на Украинском юге, гегемония на котором принадлежала не поместному дворянству, а торгово-промышленной буржуазии, коммерчески связанной с Италией, Францией и Ближним Востоком, сказывались гораздо медленнее и далеко не в тех разорительных масштабах, как в Великороссии, сельскохозяйственную продукцию которой определяло крепостное хозяйство, а поглощал главным образом английский рынок.

У крепление экономической мощи южных негоциантов и промышленников, несмотря на ухудшение общеимперской хозяйственной конъюнктуры после 1817-1818 годов, имело своим следствием, во-первых, подъем политического активизма южной буржуазии, а во-вторых, заметное расширение сферы ее идеологического воздействия на дворянскую и разночинную массу всего юго-западного и южного края.

Старая, националистически настроенная помещичья фронда к началу 20-х годов уже не является серьезным политическим фактором на Украине, а потому, опираясь в своих флангах на приморскую буржуазию и растущую буржуазную демократию, конспиративные ячейки будущих декабристов на юге ни в какой мере не склонны были возобновлять известных попыток М.Н. Новикова связать работу с.оюза благоденствия с местной дворянской оппозицией.

Буржуазное перерождение верхушки командующего класса на обширной территории тяготеющих к одесскому порту губерний запечатлено с исключительной четкостью в записках князя С.Г. Волконского - одного из виднейших деятелей левого крыла Союза благоденствия и Южного общества будущих «декабристов». Начальные этапы политической его биографии настолько связаны с местной хозяйственной конъюнктурой, что их смело можно считать типическими для передового русского агрария эпохи расцвета сельскохозяйственного предпринимательства и экспортных операций на юге.

Будущему декабристу необычайно импонируют утвердившиеся в Одессе формы буржуазного быта. С большим удовлетворением подчеркивает он в позднейших «записках» демократические традиции старых одесских администраторов, «истинных устроителей» Причерноморья, чуждых «аристократическим замашкам», «спеси и деспотизму» своих преемников. Совершенно естествен поэтому и итог его впечатлений. «Род общественной жизни Одесской мне очень понравился, и я привязался к этому краю и по вольному моему быту в оном и по занятиям по устройству хозяйства в купленной мною степи».

В начале 1819 года на Киевских контрактах, «шумевших тогда и делами денежными и общественным съездом», князь Волконский знакомится с работою местной ячейки Союза благоденствия. После недолгого раздумья энергичный черноморский аграрий вступает и сам в ряды тайного общества или, как говорит он об этом в своих записках, - «в кружок людей мыслящих».

Правила строгой конспирации и решительного отказа от массового привлечения новых членов, практиковавшиеся на юге, несколько ограничивают работу С.Г. Волконского в первом направлении, а уровень политического развития Одесской общественности был так высок, что думать приходилось не столько его поднятии, сколько о координации с четкими требованиями местной оппозиции еще не оформившихся до конца преобразовательных планов самого Союза благоденствия.

Поэтому, полагаем мы, оказалась нежизнеспособной Одесская ячейка тайного общества, социальную структуру которой определили не местные уроженцы и прочно осевшие на юге дельцы, а случайные представители пришлого военно-дворянского элемента вроде принятых в Союз тем же С.Г. Волконским адъютанта военного губернатора Мейера и офицера путей сообщения Бухновского.

Нисколько не спасают положения и постоянно наезжавшие в Одессу из армейских центров и обеих столиц такие крупные деятели Союза, как Пестель, Никита Муравьев, М.Ф. Орлов, Сергей и Матвей Муравьевы-Апостолы, М.С. Лунин, М.А. Фонвизин, И.Г. Бурцев. Все они скорее сами подчиняются мощному воздействию местных условий, чем ревизуют их в духе своих старых освободительных планов и программ.

Можно думать, что именно одесские впечатления и неудачи, поставленные в связь с общей хозяйственной конъюнктурой на юге, ближайшим образом обусловливают тот переучет Пестелем движущих сил, сроков и перспектив буржуазной революции, который ведет вместе с ним и других южных деятелей Союза благоденствия (М.Ф. Орлова, С.Г. Волконского, В.Ф. Раевского) к отказу от тактических положений «Зеленой книги» и к усвоению более радикального курса общественно-политической работы.

Ставка на государственный переворот, осуществляемый путем вооруженного восстания, ускорение всех подготовительных к нему действий, расширение боевых кадров заговорщиков и прежних рамок агитации и пропаганды - вот программа, санкционирования которой добивается Пестель на петербургских совещаниях лидеров Союза благоденствия в январе 1820 года.

Политический центр общеимперского заговора, ближе соответствуя его новой хозяйственной и оперативной базе, фактически перемещается с этого времени в Тульчин, организационный - в Бессарабию. Ударной войсковой частью, на которой сосредоточивается все внимание старых и новых ячеек Союза благоденствия, становится 16-я пехотная дивизия, расквартированная между Кишиневым, Аккерманом, южной частью Херсонщииы и молдавской границей.

Политической и хозяйственной конъюнктурой, определившейся в районе, прилегающем к Одесскому порту, обусловливаются и новые формы массовой агитационно-пропагандистской работы, развернутой В.Ф. Раевским в воинских частях, находившихся под командой генерал-майора М.Ф. Орлова.

По крайней мере резко характеризующую деятельность В.Ф. Раевского антипомещичьи тенденции, революционный активизм, ориентация не только на офицерство, но и на «насильственно облеченного в военный мундир» крестьянина и мастерового, высокий демократический пафос, совмещенный с трезвым учетом «начал политической экономии» и прогресса «коммерческих действий», - все это явно ориентировано было на успехи, уже достигнутые общественностью северо-черноморского капиталистического плацдарма в ее борьбе с пережитками полицейско-крепостного строя, - и решительно не соответствовало ни старым уставным положениям Союза благоденствия, ни традициям, профессиональным потребностям и личным интересам армейского обер-офицера и курского землевладельца средней руки, каким был В.Ф. Раевский по своему происхождению, службе и основной материальной базе.

Фрагменты дошедших до нас писаний В.Ф. Раевского за 1820-1821 годы, сравниваемые с его же рукописями более раннего времени, позволяют установить, как быстро сменялась ка юге наивная патетика отвлеченного филантропизма конкретными тезисами действенной политической программы. Вот, например, исключительное по своей выразительности начало трактата В.Ф. Раевского о необходимости скорейшей ликвидации крепостного строя:

«Ум может стариться, как и тело, сказал Аристотель, - так точно и законы в государстве.

Россия, весьма быстро восшедшая на степень своей гигантской славы и управляемая прежними законами, поврежденными переменами, требует необходимого и скорого преобразования...

Просвещение, как бы внезапно вторгнувшееся в умы граждан, заставило многих устремить взоры свои на благоденствие отечества, ибо могущество его при рыхлом основании может также скоро обратиться в ничтожество, как и в степень возвышения.

Дворянство русское, погрязшее в роскоши, разврате, бездействии и самовластии, не требует перемен и с ужасом смотрит на необходимость потерять тираническое владычество над несчастными поселянами.

Граждане, тут не слабые меры нужны, ко решительность и внезапный удар.

В Греции ареопаг осудил на смерть ребенка, который выколол глаза птице, - я могу более тысячи примеров предложить, где злодеяния помещиков превышали всякое вероятие. При самой мысли невольно содрогаешься о правилах и самоуправлении искаженных наших патрициев. Сколько уголовных преступлений без окончания и решения сокрыто в архивах в отношении преступлений дворян противу крестьян. Я изложу вкратце главные причины, побуждающие к скорой свободе поселян и перемене образа управления».

Мы не будем останавливаться на всех тех ярких иллюстрациях, которыми подкреплял В.Ф. Раевский свои тезисы о положении крепостных крестьян в этом, предназначенном, очевидно, для нелегального распространения трактате. Однако самые способы его аргументации построены так, что их буржуазно-демократическая подоплека и расчет на определенную массовую аудиторию не подлежат сомнению.

Сошлемся, например, на сентенции В.Ф. Раевского в § 4 и 6: «Фабрики и заведения наши, приводимые в действие рабами, никогда не принесут такой выгоды, как вольными, ибо там воля, а здесь принуждение; там договор и плата, здесь необходимость, там собственный расчет выгод и старание, здесь только страх наказания». «Хлебопашец из принуждения может ли достигнуть когда-либо до усовершенствования в искусстве земледелия, когда вся собственность его принадлежит господину?»

Столь же красноречивы выпады В.Ф. Раевского против классовой юстиции в § 5: «Как бы сильно законы не ограждали, и сколь бы правительство не обращало внимания и попечения о благосостоянии крестьян, но правосудие, находящееся в руках дворянских единственно, всегда будет употребляемо на защиту собственную и в утеснение слабейших по самому праву натуральному».

Как лейтмотив проходит через все построения трактата следующее положение: «Весьма справедливо сказал Гельвеций, что дворяне есть класс народа, присвоивший себе право на праздность. Но дворяне наши, позволяющие себе все и запрещающие другим все, - есть класс самый невежествующий и развращеннейший в народах Европы».

Если к решительному дискредитированию старой базы и ориентации помещичье-дворянского в своих основных пластах Союза благоденствия сводились идеологические предпосылки первого трактата В.Ф. Раевского, то обоснованию новой тактики тайного общества, доказательствам неизбежности перенесения центра тяжести агитационно-пропагандистской работы из замкнутых офицерских ячеек в войсковые низы посвящены были тезисы второй его записки - «О солдате».

Не дожидаясь ее санкционирования Тульчинской управой, В.Ф. Раевский в своей практической деятельности пропагандиста уделяет максимальное внимание не только поднятию общего культурного уровня солдатской массы (через школы взаимного обучения), но и определенному политическому ее развитию. Революционная летопись 1820-1821 годов - восстание в Молдавии и в Морее, испанское пронунциаменто и гражданская война в Италии, наша Семеновская история и перманентные вспышки военных поселян - дает богатый материал для наглядных уроков политграмоты, проводимых В.Ф. Раевским в солдатском кругу.

Насколько поднимается в это время роль Одессы как центра политической информации, можно судить хотя бы по следующим случайным материалам, приобщенным следственными властями к «Делу» Раевского в 1822 году:

«Я не был в Одессе, не получал ниоткуда никаких известий и сам прекратил со Есеми переписку, ибо на два письма не отвечал в Тульчин ни слова. Но знаю и ведаю, что все идет хорошо, и, соглашаясь с твоими доводами, я теперь у моря жду погоды».

Эти строки письма В.Ф. Раевского к К.А. Охотникову от 23.11.1820 года несомненно связаны с вопросом об учете ячейками Союза благоденствия на юге той обстановки, которая создалась в результате известных волнений в войсках гвардии в октябрьские и ноябрьские дни 1820 года. Активизму бессарабских заговорщиков, по-видимому, очень мало импонировала выжидательная позиция верхов тайного общества, и В.Ф. Раевскии, ничего не отвечая на директивы из Тульчина, мог только иронизировать над тем, что «все идет хорошо», что остается только «у моря ждать погоды».

Однако подорожная, выданная Раевскому через десять дней на следование в Одессу, и отметка о выезде из последней 14.12.1820 года, показывают, что связь с внешним миром не могла в этот ответственный момент прерываться на сколько-нибудь продолжительный срок. И действительно, непосредственным рефлексом полученной в Одессе новой политической информации является на бессарабской почве тот этап агитационной работы В.Ф. Раевского, который дал материал для целого (второго) раздела предъявленного ему впоследствии обвинительного акта «О неприличной перед нижними чинами похвале лейб-гвардии Семеновского полка и о противозаконных им внушениях».

Следующее известное нам появление В.Ф. Раевского в Одессе относится к концу апреля 1821 года. «Командировочное удостоверение» выдано 25 апреля, в разгар революционных потрясений в Молдавии и в Пьемонте, когда слухи о направлении дивизии М.Ф. Орлова в Турцию или Италию в помощь австрийским войскам или для поддержки греков вновь поставили в порядок дня вопрос об ускорении сроков вооруженного восстания (может быть, при предстоящей посадке в Одессе на корабли) и о перспективах его успеха на юге.

«Новостей в Одессе никаких нет, ибо более недели ни один корабль в порт не входил, - писал В.Ф. Раевский 1 мая 1821 года в Кишинев. - Неаполитанские происшествия меня взбесили. Полагаю, пьемонтцы менее будут итальянцами».

Но и эти надежды не оправдались. Пьемонт покорился скорее, чем это можно было предполагать; от согласования с революционными вспышками в Европе вооруженной борьбы с самодержавием в России южным заговорщикам пришлось отказаться.

«Балканские дела привели в упадок русскую торговлю и скорое приведение в порядок греческих дел необходимо для процветания южной торговли», - заявлял на следствии в Петербурге один из экспансивнейших соратников Пестеля одессит А.В. Поджио, в пробуждении революционного активизма которого не малую роль играл трезвый учет всех тягостных последствий «господства и влияния Венского кабинета над нашим».

Сурово порицал русское правительство за «измену» по отношению к грекам хорошо знакомый с ситуацией на юге декабрист М.А. Фон-Визин - автор нелегального трактата «О повиновении внешней власти и какой власти должно повиноваться».

В.Ф. Раевский в пламенных строфах послания «К друзьям в Кишинев» выражал твердую уверенность в том, что события в Греции прервут и у нас «народный сон» и оживят «гидру дремлющей свободы», а Пестель, как свидетельствуют его собственные признания на следствии и беседы с Поджио, серьезнейшее значение отводил в схеме действий будущего «временного правления» «внешней войне, долженствовавшей и умы занять и чрез восстановление Греции в независимом состоянии доказать отклонение России от завоевательной системы, имеющей замениться покровительственной».

Наконец, воспитанник Ришельевского лицея А.О. Корнилович, реставрируя в Петропавловской крепости старые планы черноморской буржуазии, четко противопоставлял смысл «покровительственных тенденций» последней на Востоке близорукой тактике петербургских канцелярий александровской поры.

Прогрессивная верхушка великорусского поместного дворянства, на которую опирались столичные лидеры тайного общества, никогда не представляла собою политически твердо спаянного и тактически закаленного коллектива. Поэтому при первых же признаках ухудшения экономической конъюнктуры на севере и центре, при первых же свидетельствах обострения усвоенного александровским правительством реакционного курса и усиления системы жестких полицейских репрессий правый фланг Союза благоденствия оказывается бессильным противостоять не только революционному активизму «южан», но и паническим настроениям своей старой аудитории, отказывающейся от риска каких бы то ни было потрясений традиционных форм крепостного строя.

Быстрое разложение конспиративных объединений обеих столиц и старых русских губернских центров влечет за собой и формальную ликвидацию Союза благоденствия на Московском декабрьском съезде в 1821 году. Разумеется, крах такой рыхлой, идеологически, тактически и организационно плохо сколоченной организации, как Союз благоденствия, далеко не для всех его деятелей означал отказ от активной антиправительственной работы.

Однако только в двух направлениях после 1821 года могла определиться революционная энергия дворянского меньшинства, лишенного массовой поддержки своего класса. Одно из них вела к поискам новой социальной базы для заговора. На этот путь, как уже было отмечено нами выше, вступили левые лидеры упраздненного Союза, устами Пестеля, Волконского, Раевского и других откровенно пропагандировавшие буржуазно-демократическую платформу южной оппозиционной общественности.

Другой путь определялся ставкой на дворцовый переворот, на прокламирование сверху программы умеренно либеральных реформ - этот путь усвоили северные идеологи Союза, политические лозунги и методы работы которых хотя и не находили более опоры в самой толще поместного дворянства, но во всяком случае резко не противоречили его классовым потенциям и интересам, а главное, направлены были: на устранение опасностей революции снизу, на предотвращение «ужасов» пугачевщины.

В плане теоретическом - перспективы гражданской войны не останавливали южан. Программа «Русской Правды» едва ли могла рассчитывать на отсутствие организованного противодействия правящего класса, а Пестель даже Следственную комиссию в Петербурге старался убедить в том, что «главное стремление нынешнего века состоит в борьбе между массами народными и аристократиями всякого рода как на богатстве, так и на правах наследственных основанными».

Однако практический учет этих истин при разработке схем вооруженного восстания не мог не смущать вождей Южного общества, и только В.Ф. Раевский в своей деятельности политического пропагандиста-массовика неразрывно связал революционную подготовку войсковых частей с ориентацией на поддержку их выступления порабощенной крестьянской массой, в первую очередь десятками тысяч военных поселян.

В своих расчетах В.Ф. Раевский несомненно исходил из совершенно конкретных данных о положении Вознесенского и Елисаветградского округа военных поселений, границы которого соприкасались и с черноморскою степью и с юго-западным аграрным районом. Авторитетнейшие показания мемуаров обер-квартирмейстера военных поселений Е.Ф. фон Брадке, объезжавшего как раз те места, на которые возлагал свои надежды В.Ф. Раевский, позволяют нам судить, насколько серьезны были бы ресурсы живой силы повстанцев при их переходе из Бессарабии в Новороссию.

«В этой громадной степной местности, где 90 тысяч душ, приписанных к военным поселениям, занимались земледелием и скотоводством... я нашел этих прежде столь зажиточных поселян в величайшей нужде и бедствии, и мне не трудно было открыть причину этого грустного положения. Когда полки вступили в пользование определенными им участками и приняли на себя управление, ими овладело пламенное усердие к пользам казны, и они по отношению к доставшимся им природным богатствам не довольствовались выручаемым обильным содержанием для своих людей и лошадей, но старались накоплять наибольшее количество запасного хлеба и сена.

Этой цели они без сомнения достигли, хотя и тут целые стада крыс уничтожали добрую половику, но в то же время полки отнимали у крестьянина лучшие земли, делали огромные посевы без всякого соображения с трудовыми силами и предоставляли крестьянину лишь скудный остаток времени ка его собственное хозяйство. Так как пахота при продолжительном лете может производиться долго, и труда по удобрению не существует, то эта система была бы еще менее вредна для материального благосостояния поселенцев; но во время уборки, когда при жгучем солнечном зное часто все разом созревает, хлеб в один день начинает спеть, а трава обращается в солому, казенные огромные посевы требовали такого усиленного труда, что уборка крестьянских полей отлагалась до окончания этих работ, и крестьяне часто привозили в свои гумна одну лишь солому. Это отчаянное положение столь значительного населения требовало быстрых мероприятий».

Правительство, однако, с реализацией этих «мероприятий» не спешило, и В.Ф. Раевский совершенно правильно расценивал массу военных поселян как одну из важнейших движущих сил будущей революции. Так, пятый раздел инкриминируемого Раевскому в 1822 году следственного материала базировался, между прочим, на следующих данных: «О приглашении Раевским нижних чинов за Днестр к Вознесенску».

При начальном изыскании под присягою показали портупей-юнкера: Михаловский, что подсудимый Раевский говорил роте: «Пойдете ли, ребята, со мной за Днестр в Вознесенск, а там тотчас взбунтуются и пойдет как огонь, а то видите, как вас трактуют». Сущов, - что неоднократно случалось слышать, как Раевский состоявшей в команде его роты рядовым, рассказывая возмущение, бывшее в Вознесенске, говорил: «Один шаг за Днестр, - и все как порох вспыхнет и восстанет». 9-й Егерской роты фельдфебель Иванов слушал от унтер-офицера Ивана Алексеева, что Раевский говорил роте: «Пойдете ли, ребята, за Днестр, а там пристанут к нам еще больше».

Рядовые Абрам Аржевитин, Филипп Алексеев, бывшие в числе песенников - Петр Отрок, Иван Колотухин, Аврам Мелещенко, Семен Ядришников, Таврило Осипов, Семен Лыжин, Матвей Таранов, Таврило Комаров, Павел Антоненко, Иван Мыгкой, Аким Васильев и цьюульник Самсон Лемешов, что Раевский говорил им: «Пойдемте, ребята, за Днестр, а там пристанут к нам многие».

Поручик Михаловский слышал, как Раевский перед несколькими нижними чинами говорил сии слова: «Ребята, что если бы я вам предложил идти за Днестр, пошли бы вы, или нет?» На каковой вопрос когда солдаты отвечали: «Зачем и что бы мы там делали?», то Раевский сказал: «К нам бы на той стороне присоединились больше, и в то время мы бы избавились от мучения, все бы пред нами трепетало».

Солдаты же отозвались: «Мы своему государю пред богом присягали служить верою и правдою, а потому сделать сего не могли бы». На это Раевский: «Государь и сам присягал с народом хорошо обращаться, видите, как он нас мучит, - то он изменил присягу свою, следственно, и мы бы могли изменить».

Революционная работа В.Ф. Раевского прервана была арестом его 6 февраля 1822 года в Кишиневе. Политический деятель, тесно связавший свою программу с хозяйственной ситуацией, определившейся ко второму десятилетию XIX века на южных окраинах империи, трезво осознавший возможность мобилизации здесь для борьбы с дворянской монархией и полицейско-крепостным строем всех сил новой капиталистической общественности, не остановившийся перед проблемой существеннейшего расширения последней за счет массы военных поселян - милитаризованных крестьян - собственников Прибужья и Приднестровья.

Талантливейший организатор, не питавший никаких иллюзий в том, что не столько в офицерстве, сколько в армейских низах пропагандируемый без прикрытия серьезной вооруженной силы, без твердых точек опоры им мощный революционный блок не сможет стать реальным фактором борьбы с александровским самодержавием - В.Ф. Раевский ближе, чем кто бы то ни было из его товарищей по Союзу благоденствия и Южному обществу подошел к разрешению первоочередных тактических задач декабристских ячеек на юге.

С арены политической борьбы исчез в 1822 году не один В.Ф. Раевский. Репрессии, обрушившиеся вслед за провалом «первого декабриста» на бессарабское гнездо заговорщиков, своим ближайшим следствием имели удаление из армии М.Ф. Орлова, П.С. Пущина, К.А. Охотникова, А.Г. Непенина, ряд обысков и арестов в Одессе (дело отставного корнета Г.Ф. Раевского и профессора Ришельевского лицея Н.С. Черемисинова).

Мало того, в руках местных штабных и военно-полицейских властей оказались материалы, едва не приведшие к раскрытию всего руководящего ядра южных фракций тайного общества. Правда, благодаря стечению целого ряда счастливых случайностей этот последний удар удалось вовремя отвести, но боевая база южного заговора существовать перестала. Агитационно-пропагандистскую работу приходилось спешно свернуть, а от перенесения ее в солдатские массы надолго, если не навсегда, отказаться.

Планы вооруженного восстания конструируются сызнова, при помощи новых людей (С.И. Муравьев-Апостол, М.П. Бестужев-Рюмин), исходя из новых тактических посылок, вокруг новых оперативных центров (Бобруйск, Лещин, Белая Церковь). Однако отказ от сколько-нибудь определенной социальной ориентации заговора и боязнь разбудить стихийные силы гражданской войны обрекают все эти начинания на неудачу.

Лозунги В.Ф. Раевского не забываются, пожалуй, только Пестелем. Перед самым своим арестом, в первых числах декабря 1825 года, он неожиданно вносит характерный дополнительный пункт в разработанную осенью им и С.И. Муравьевым-Апостолом схему действий тайного общества после сигнала к восстанию. Этот пункт требует немедленного приложения всех сил к освобождению из крепости майора В.Ф. Раевского.

В самом деле, если мы вспомним, что директория Южного общества должна была в момент движения 3-го корпуса на Москву и восстания в Петербурге «действовать по 2-й армии и Херсонским поселениям», то появление в революционных войсках В.Ф. Раевского могло быть необходимым только для стыка регулярных армейских частей с волнующейся массой военных поселян и обнищалых сельских хозяев района северного Причерноморья. Разумеется, тактикой В.Ф. Раевского торжество принципов «Русской Правды» обеспечивалось бы гораздо серьезнее, чем неудачно реализованными в декабре 1825 года методами испанского пронунциаменто.

*1  Подготовленное Ю.Г. Оксманом издание «Записок» В.Ф. Раевского, к сожалению, не осуществилось. Вступительная статья к нему, написанная в конце 1940-х годов, публикуется впервые.

9

Л.С. Кобякова

Лирический герой сибирской поэзии В.Ф. Раевского

Восприятие подвига декабристов, как и поэзии, его отразившей, имеет свою историю. А.И. Герцен передаёт два полюса этого восприятия. Содержание одного составляет мысль о том, что "блестящий ряд молодых героев, неустрашимо, самонадеянно шедших вперёд <...>, поэты и воины, таланты во всех родах, люди, увенчанные лаврами и всевозможными венками <...>, передовая фаланга, несшаяся вперёд, одним декабрьским днём сорвалась в пропасть и за глухим раскатом исчезла...

В стране метелей и снегов,
На берегах широкой Лены..."


А.И. Герцен не раз будет опровергать идею своей метафоры, даст блестящий ряд образов, выражающих противоположную по значению мысль, но и эта доживёт до нашего времени, ею долго будут пользоваться историки и литературоведы.

В последние десятилетия появился ряд работ философов, психологов, историков, в которых развенчана укоренившаяся в научных исследованиях теория об исчезновении декабризма после 1825 г. и аргументировано доказано: в Сибири декабристы сохранили политические идеалы, любовь к отчизне, народу и

Не перестали помышлять,
В изгнанье дальном и глухом,
Как вольность пробудить опять.


Через годы испытаний ссыльные декабристы пронесли веру в Человека, его творческую энергию, нравственно-духовное богатство, возможность совершенствоваться, способность к активному действию.

Литературоведение, располагающее взаимоисключающими мнениями по данному вопросу, далеко от его решения в силу неразработанности конкретного материала: художественное творчество декабристов после 1825 г., в частности сибирский период, мало исследовано.

Между тем именно наука о литературе и прежде всего в силу того, что главным предметом художественной литературы является человек, способна дать богатый материал для изучения декабризма, если понимать его в свете современных теорий как "систему идейных, нравственно-духовных ценностей", которые складывались на протяжении длительного времени, до 1850-х гг., и думать о декабристе "не только как о носителе той или иной политической программы, но и как об определённом культурно-историческом и психологическом типе". Исследование характера литературного героя способно, думается, помочь определить своеобразие этических, философских, эстетических, а также политических взглядов декабристов.

Ко второй половине 1820-х гг. декабристы создали "особый тип русского человека, резко отличный по своему поведению от всего, что знала предшествующая история". Поэзия, чуткая ко всему новому, выразила декабристский идеал через образ лирического героя. И наоборот, литературный герой нередко становился идеалом для молодых людей, образцом для подражания и жизненной ориентации - такова была в это время, в золотой век поэзии, сила её воздействия. На это обстоятельство неоднократно обращали внимание Л.Я. Гинзбург, И.М. Семенко, Ю.М. Лотман.

И.И. Ермолаева определяет характер декабристского героя как "однолинейный": "Мы не наблюдаем в его характере каких-либо других черт, кроме гражданских. Причём характер героя даётся вне развития, он статичен". Однако черты декабристского характера трудно свести только к гражданским.

В 1820-е гг. важным, ценным в человеке, о чём свидетельствует поэзия В.Ф. Раевского, В.К. Кюхельбекера, К.Ф. Рылеева и др., а также характеры современников В.Ф. Раевского, признавали не только политические убеждения, но и душевность, искренность, "сердце нежное и благородный дух", преданность друзьям и честность, ум возвышенный и высокая сознательность, смелость и прямота, беспокойство духа и жажда открытий, способность думать и говорить, как думаешь, работоспособность и стремление к постижению наук и искусств, независимость в суждениях и поведении. Это было романтическое понимание личности, отвечающее духу времени, эпохе преобразований.

1825 г. многое изменил в образе жизни, судьбе декабристского героя. Перемены в общественной, социально-политической жизни страны повлекли за собой изменения в литературном процессе - начался новый этап развития русской литературы, обогащённой открытиями Пушкина, Боратынского, Вяземского, Рылеева, любомудров. Во время следствия, на каторге и поселении не прекращали занятия поэзией декабристы, выражая в элегиях, дружеских посланиях, думах свои непростые переживания узников, ссыльнокаторжан и поселенцев.

О характере декабристского героя после событий 14 декабря, его нравственно-психологическом облике, поведении, общественной позиции, мировосприятии многое может сказать поэзия первого декабриста, "социалиста и демократа", по словам М. Бакунина, одного из наиболее мужественных и последовательных революционеров - В.Ф. Раевского. Попытаемся выяснить особенности характера, созданного декабристом на поселении, а также своеобразие отношения героя к земле, "где протекли изгнанья годы".

Лирический герой В.Ф. Раевского задолго до ссылки в Сибирь оказался связанным с ней судьбою: ещё со времени учёбы в Петербургском кадетском корпусе (1811-1812) В. Раевский подружился с Г.С. Батеньковым - сибиряком и был автором посланий к нему. В стихотворении 1815 г. Сибирь представляет собой край суровый, мрачный, страшный: зажатые в гранитные берега сибирские реки Лена и Обь текут к холодным Гиперборейским берегам, "всё в немых пустынях спит <...>, чуть приметен блеск природы..." В послании 1817 г. - тот же образ:

<...> хладная и мёртвая Сибирь,
Где видны ужасы неласковой природы,
Где вьюги, и мороз, и вихорь-богатырь.


Не случайно, оказавшись в 1822 г. в Тираспольской крепости, Раевский в первые же месяцы заточения обращается к знакомому образу и за пять лет до окончательного решения суда предсказывает сибирскую ссылку, а лирический герой, который "молил изгнанья как свободы", воображает себя за решёткой одной из тюрем и на поселении:

Я буду жизнь влачить, как тень, <...>
Вдали от ветреного света
В жилье тунгуса иль бурета,
Где вечно царствует зима
И где природа как тюрьма;
Где прежде жертвы зверской власти,
Как я, свои влачили дни;
Где я погибну, как они,
Под игом скорбей и напастей.


Таким образом, до ссылки образ Сибири вызывал в поэте в основном отрицательные эмоции и появлялся в поэзии эпизодически, по случаю, в дальнейшем же все свои замыслы и надежды, заботы и труды, радости и творческие планы Раевский будет связывать с Сибирью - новым местом поселения. Следует заметить, долгие годы в науке справедливо утверждалась мысль о том, что декабристы в ссылке, следуя выработанной совместными усилиями программе действий, многое сделали для развития её культуры, образования, экономики, и почти не исследованным остаётся вопрос, что дала Сибирь "изгнанникам России".

В первый год поселения в Олонках, на берегу Ангары, в 85 километрах от Иркутска, Раевский напишет дружеское послание к К-ву (Н.И. Комарову), в котором продолжит своё развитие тема одиночества и гибели на чужбине. Лирический герой потрясён, можно сказать, подавлен разнообразными впечатлениями, которые он получил в первые месяцы жизни на поселении. Всё вызывает в нём тревогу и страдания. Появляется даже мысль о лишении себя жизни как выход из создавшегося положения, но побеждает страстная заинтересованность в новом, ярком, необычном, противоречивом мире:

И все высокие картины
Природы грозной красоты...
И племена рассеянной орды,
Полярных дикарей воинственные нравы,
Их разум гибкий и лукавый,
Коварный взгляд, нестройный звук речей;
Повсюду грабежи, убийства как забавы,
И резкие черты и буйный дух людей...


Пожалуй, впервые лирический герой поступает как живописец. Раньше он был сатириком, пропагандистом, педагогом, философом, часто декларировал, теперь живописует. Он создаёт эскизы к большому полотну, старательно описывая "все прелести чужбины, все красоты волшебной сей картины", и уверен в том, что нужны смелость и восторг, чтобы правдиво изобразить страну противоречий, где "каждый дом есть книга приключений, где вся земля отверженных есть дом". Похоже, что герой передаёт свои только что полученные свежие впечатления, и послание, легко узнаваемое в данной форме, напоминает лирический дневник, фиксирующий душевные движения героя в их развитии.

До мая 1828 г. характерны тяжёлая душевная депрессия, растерянность перед новым, необычным и непонятным - никогда ещё герой не был один на один с многообразными жизненными заботами. Сохранились сведения о том, как трудно встретил Сибирь В.Ф. Раевский, оказавшись в чужом краю без друзей, сочувствия и помощи родных, наконец, просто без средств к существованию.

Крышу над головой и помощь во всех житейских делах ему предложил один старый крестьянин, с которым впоследствии декабрист подружился. Лирический герой думает, исследует, стремится к объективности изображения Сибири ("прелести чужбины", "картины грозной красоты") при её описании, вспоминает, принимает решения, говорит сам с собой - всё это свидетельствует о нестатичности характера, сложности мировосприятия героя-поселенца.

Диалог с самим собой, "разговорность стиха" В.Ф. Раевского (термин И.М. Семенко) характерны для многих посланий, элегий и дум, созданных в Сибири, в частности для признания Евдокии Моисеевне Серёдкиной - крестьянской девушке из Олонок, ставшей женой декабриста:

И в новом мире к ней одной
Невольно мрачные мои стремились взоры...
Где ж твой обет, сын праха и земли?
Светильник твой над бездной роковою?
Что ж мрачные твои гаданья прорекли?
Ты дышишь вновь любовию земною!


Портрет лирического героя психологически точен и необычен по манере исполнения. Лёгкая ирония по отношению к себе от смущения, эмоциональный строй речи, вопросительные интонации, самоповторы сообщают о волнении человека, отказавшегося от обета не связывать свою судьбу с кем-либо, чтобы не сделать другого несчастным, и делающего выбор не только спутницы жизни, но и полноценной позиции.

Женитьба В.Ф. Раевского на олонской крестьянке в 1829 г., той, что сказала "отрадное "живи" и раны сердца залечила", - событие большой значимости, но не менее важным было одновременное преодоление рефлексии, слабодушия, расслабленности, выразившихся в решении закончить свою жизнь, и принятие нового решения сделать окончательный выбор: жить в иллюзиях, пустых мечтаниях или реальной, практической жизнью. Известно, что неумение жить "практической жизнью" Раевский осудил в своём друге А.Н. Муравьёве.

Тема определения героем жизненной позиции является важнейшей в элегии "Не с болию, но с радостью душевной..." (1829). Полученный из первых двух строф элегии объём знаний о лирическом герое позволяет предугадать ему судьбу одинокого, вечно тоскующего по родине и прошлому человека. В них намечен типично романтический конфликт, который в дальнейшем не получает привычного разрешения. Третья строфа, последняя, не упрощая конфликт, снимает его:

Здесь берег мой, предел надежд, желаний,
Гигантских дум и суетных страстей;
Здесь новый свет, здесь нет на мне цепей;
И тихий мир в замену бед, страстей
Светлеет вновь, как день, в душе моей.


Сибирь в поэтической интерпретации 1829 г. - образ противоречивый: предел "гигантских дум", надежд, желаний и в то же время новый свет, тихий мир, освобождение от цепей, открывшаяся возможность применить свои силы, впрямую воздействовать на народ в нужном направлении, принести пользу краю, отчизне. Диалектическое восприятие нового берега говорит о сложной духовной организации героя, видении им действительности в её противоречиях.

Герой идёт от неприятия чужой Сибири к удивлению и восхищению её природой, людьми, к признанию её своей родиной. Стихотворение "Когда ты был младенцем в колыбели..." (1830) позволяет увидеть ту же неоднозначность в восприятии героем жизненных явлений: он говорит о знакомых с детства понятиях, переданных посредством оппозиции неволи и свободы, "вольности и тяжести цепей".

Таким образом, В.Ф. Раевский в конце 1820-х гг. создаёт диалектический, сложный, нестатичный характер, определённый фактами реальной действительности, событиями жизни поэта, пропагандиста, революционера в изгнании, а не художественным вымыслом - в русской литературе эти особенности только начинают проявляться и станут ведущими лишь в 1830-1840-е гг. Раевский фиксирует нравственно-духовное содержание характера человека на наиболее сложном этапе его развития, Сибирью проверяя его состоятельность.

Сам В.Ф. Раевский выдержал необычный экзамен. В ближайшее после приезда в Олонки время декабрист завоевал внимание, затем доверие и уважение жителей села, обучая крестьян грамоте, огородничеству, садоводству, хозяйственной деятельности, умению отстаивать свою правду.

Своим образом жизни, нравственным обликом он воздействовал на окружающих куда сильнее, чем это могли бы сделать внушения или официальные приказы. Он без слов проповедовал новые отношения между людьми, развивал чувства независимости, справедливости, собственного достоинства.

По воспоминаниям знавших Раевского в эти годы, он был, несмотря на болезни, беды и заботы, отзывчивым и чутким, твёрдым и решительным, острым и весёлым, резким и прямым, деятельным и предприимчивым, ориентированным на конкретно-практическое воздействие на мир.

Об этом писали, например, немецкий учёный, исследователь и путешественник Адольф Эрман, жена декабриста Евдокия Моисеевна, Николай Белоголовый, вспоминала Прасковья Николаевна Ружицкая - племянница жены и др. Он сумел наполнить жизнь радостями бытия, сделал счастливыми жену и восьмерых детей, вызывал неизменное почтение учеников первой сельской школы, которую организовал на свои средства, был, наконец, в полном смысле этого слова "адвокатом народным" (из письма Г.С. Батенькову).

В 1840-е гг. развитие характера лирического героя идёт на фоне общественно-политической жизни России этого времени и личной жизни поэта: болезнь и лечение туркинскими водами, арест М.С. Лунина, весть о смерти М.Ф. Орлова, начало работы над "Воспоминаниями", прибытие в Томск Г.С. Батенькова, революционные события в Европе, свадьба дочери, приезд в Иркутск нового генерал-губернатора Н.Н. Муравьёва, двадцатилетие со дня поселения в Сибири. Меняются события, но неизменным остаётся отношение героя к земле, вернувшей поэта к жизни.

Лирический герой "Думы" (1840), оставив свои прелестные долины, дом, детей, друзей, оказался там, где "дикий лес, громады скал", мрачные теснины, снежные вершины (поэт в это время в связи с обострением болезни лечился на минеральных водах на реке Икаугун). И прелести долины, и снежные вершины одинаково дороги герою, сибирская природа созвучна его настроению: "Здесь всё в согласии с душой Твоею мрачной, своевольной <...>" Описания природы являются своеобразной характеристикой героя, который умеет любить жизнь и быть благодарным земле, даровавшей возрождение:

Не сам ли ты себе сказал,
Любуясь дикою природой:
"Средь этих гор, гранитных скал
Дышу я силой и свободой!"
Ты здесь нашёл привет родной
И жизни хилой обновленье.


Если "Дума" вызвана конкретным событием - прощанием с "ключом жизни, ключом святым", то "Предсмертная дума" уже своим названием указывает на иные переживания поэта. Её появление связано, как указывают А.А. Брегман и Е.П. Федосеева, составители двухтомника "В.Ф. Раевский" в серии "Полярная звезда", с состоянием здоровья декабриста и арестом М.С. Лунина. Перед читателем проходит жизнь героя, наиболее значительное в ней он выделяет сам: "воля, мысль, призыв к высокой цели", "душевные силы" помогли ему пройти темницы и изгнание, не потеряв чувства верности избранному пути. "Протекшего страницы" открывают характер человека, способного выдержать "борьбу с судьбою".

Русские поэты-романтики 1830-1840-х гг. обогатили поэзию философским осмыслением исторических событий, по-новому увидели проблемы русской действительности, картину мира и человека, передали в своих лирических повествованиях не только конкретные детали быта, переживания по поводу отдельных событий, но и биографию, судьбу своего героя, о чём свидетельствуют наблюдения Л.Я. Гинзбург, Ф.З. Кануновой, Л.Г. Фризмана.

Раевский делает тоже своими художественными средствами с позицией декабриста, принимавшего участие в событиях века. Тем доверительнее должно быть наше отношение к его слову. Лирический герой "Послания дочери Александре" (1848) - декабрист-изгнанник. Замужество старшей дочери Раевский отмечает стихотворением, в котором рассказана история жизни героя, описаны события далёкого, недавнего прошлого и настоящего.

Первые впечатления о Сибири поэт-герой выразил через образ одинокого пловца, очутившегося на "бреге диком и бесплодном, почти безлюдном и холодном", т. е. примерно так, как в "Послании к К-ву".

Однако история жизни убеждает не только в том, что трудна была борьба изгнанника за существование в краю каторги и ссылки, но и в том, что радость открытия природы, людей, самого себя, человеческое счастье, любовь, хороших друзей, "все выгоды, все средства к жизни без помощи от родных", наконец, возможность частично выполнить составленную программу действий на благо народа и России В.Ф. Раевский нашёл именно здесь, в Сибири.

В одном из писем Д.И. Завалишину поэт признаётся: "Сибирь я считаю самой высшей академией". А.В. Поджио скажет: "Наша Сибирь". "Наша родина" - напишет С.И. Черепанову - сибиряку Раевский. Сибирякам он отдал тепло своего сердца:

Не для себя я в этом мире жил,
И людям жизнь я щедро раздарил...
Не злата их - я ждал одной улыбки.


В.Ф. Раевский создаёт замечательно нравственно-духовный облик декабриста, "поэта и воина, таланта", не перестававшего "помышлять В изгнанье дальном и глухом, Как вольность пробудить опять" и не уставшего претворять свои мечтания в конкретные дела и поступки.

Поэзия декабриста в годы сибирской ссылки не перестала быть декабристской - она вобрала в себя содержание, соответственное времени; литературная эпоха, социальные, общественно-политические отношения, сложившиеся в России к этому периоду, сибирская ссылка дали ей новые темы, идеи, наложили отпечаток на характер литературного героя, декабристский по сути.

10

Сын декабриста: судьба Ю.В. Раевского

Н.П. Матханова Институт истории Сибирского отделения РАН, г. Новосибирск 

Дипломная работа С.Ф. Коваля и его первый печатный труд были посвящены декабристу В.Ф. Раевскому. В книге приведены записанные автором еще в студенческие годы воспоминания старожилов - то, что теперь называется модным словом oral history, но что сибирские этнографы и историки делали давным-давно. Интерес к этому выдающемуся человеку, сыгравшему заметную роль и в истории освободительного движения России, и в истории общественной жизни и просвещения Сибири, не отпускал Семена Федоровича всю жизнь: появлялись отдельные статьи, публиковались отдельные тексты.

И, наконец, в основанной Ковалем (совместно с акад. М.В. Нечкиной и С.В. Житомирской) серии «Полярная звезда» вышли подготовленные А.А. Брегман и Е.П. Федосеевой два тома, посвященных жизни и деятельности В.Ф. Раевского. С.Ф. Коваль являлся ответственным редактором, но фактическая его роль при подготовке этих (как и других) томов не сводилась к работе с готовыми текстами, он участвовал в подготовке их к печати и в комментировании. Впрочем, такова была обычная практика в серии.

В своей книге о В.Ф. Раевском Коваль привел сведения о детях декабриста и обозначил одну из важнейших проблем, волновавших «государственных преступников»: судьба детей. Процитировав письмо Раевского П.Д. Киселеву, автор указывал: «Раевский ходатайствовал не за себя, а за детей своих, которые могли бы остаться после его смерти в том же разряде ссыльных, в котором их ожидала самая “жестокая будущность”, или же оказаться государственными крестьянами. На одной из последних страниц книги, приведя сведения о Михаиле и Валерии Раевских, Коваль писал: «О судьбе остальных сыновей и дочерей В.Ф. Раевского нам выяснить ничего не удалось». После ее издания таких сведений появилось немало.

Из писем В.Ф. Раевского – а он не раз писал о детях сестрам и друзьям прежних лет - ясно видна его забота о них. Об этом упоминается во вступительной статье ко второму тому, а в комментариях приведены краткие биографические справки. Так, о Юлии - старшем (не считая умершего младенцем Константина) сыне, написано: «Юлий (1836-?), с 1854 г. вольноопределяющийся Забайкальского казачьего войска, участник Амурской экспедиции; с 1855 г. – офицер Иркутского казачьего конного полка, заведующий Кутуликским (в тексте ошибочно Кутулакским. - Н.М.) участком переселенных казаков; с 1858 г. – адъютант военного губернатора Забайкальской области М.С. Корсакова; с 1860 г. – адъютант П.П. Липранди в Варшаве. В 1864 г. произведен в ротмистры и, уйдя в отставку, вернулся к родителям в Олонки».

Недавно удалось обнаружить послужные списки Ю.В. Раевского, два его путевых очерка и два письма А.Ф. Вельтману. Эти источники позволяют не только восстановить биографию старшего сына декабриста, но и лучше понять самого В.Ф. Раевского, его переживания и характер. Послужные списки капитана Ю.В. Раевского находятся в составе дел «Об умерших штаб- и обер-офицерах» 1870 г. и «По представлениям начальств и просьбам разных лиц о назначении пенсии по уставу» того же года.

Второй послужной список полнее, он составлен несколькими месяцами позже. Обстоятельства появления первого дела очевидны, второе возникло по прошению вдовы Ю.В. Раевского о назначении ей пенсии.  Послужные списки позволяют уточнить год рождения Юлия Раевского – не 1836, а 1835, и впервые установить год его смерти – 1870. Очень важна запись о происхождении: «Из какого звания происходит и какой губернии урожденец» – «Из крестьян Иркутской губернии, а в 1856 г. Всемилостивейше даровано потомственное дворянство».

Таким образом, могли оправдаться худшие опасения его отца – если бы не амнистия, дети попали бы в податное сословие. Далее указано, что Юлий Раевский учился в Иркутской гимназии. Правда, в списке выпускников гимназии его имени обнаружить не удалось – может быть, список оказался неполным или же Ю. Раевский не закончил учебного заведения. Не менее, если не более существенными представляются сведения о прохождении военной службы.

В письме к начальнику казачьего отделения Главного управления Восточной Сибири М.С. Корсакову В.Ф. Раевский писал в середине августа 1852 г.: «Сына моего Юлия отправляю с прошением к генерал-губернатору и командующему войсками о вступлении на службу вольноопределяющимся в один или тот из пограничных забайкальских казачьих полков».

В новом письме, через три недели, 10 сентября того же года сказано: «Сына моего Юлия в полной казачьей обмундировке отправляю к Вам… Мне бы хотелось оставить его на службе в Чите с тем, чтобы он занимался при фронтовой службе письменностию в войсковой канцелярии».

Официально Ю. Раевский числился в Забайкальском казачьем войске с 2 сентября 1852 г., но не вольноопределяющимся, а рядовым казаком 3-го конного полка. Менее чем через три месяца (29 ноября) он стал младшим урядником, а 22 декабря 1854 г. «за отличие» был произведен в хорунжие. «Отличие» было подлинным – Раевский «по распоряжению начальства находился с генерал-губернатором Восточной Сибири при проезде в Камчатку с 17 марта по 21 сентября 1854 года». 

Из истории освоения Дальнего Востока и биографии Н.Н. Муравьева-Амурского хорошо известно, что это был за «проезд» – речь идет об участии в знаменитом первом «амурском сплаве». Как и другие участники этого грандиозного предприятия, Юлий Раевский вел путевой дневник, который был обработан для печати, но не опубликован. В регулярных записях с 15 мая по 16 июня автор фиксировал впечатления от природы, местного населения, рассказывал о трудностях плаваниях, событиях и происшествиях. Заканчивается дневник кратким сообщением о прибытии в Николаевск-на-Амуре.

Для биографии сына декабриста в этом тексте наиболее интересными представляются следующие моменты. Во-первых, в рукописи имеется немало ошибок, исправленных чьим-то карандашом (например, мартира, руский, щитают, сдороваются и др.). Во-вторых, к записи от 18 мая 1854 г. о том, что «ровно в два часа пополудни мы вошли в Амур», есть важное дополнение: «Амур! От младенчества привык я слышать от отца моего, от знакомых, от казаков – рассказы об Амуре, о правах наших на владения по этой реке, о сожалении, что она в руках безжизненного Китая, и потому с каким-то тревожным, радостным чувством я бросил смелый и веселый взгляд вперед и обозрел кругом».

Это еще раз подтверждает, что в окружении В.Ф. Раевского, как и других декабристов, велись разговоры о присоединении Амура, и он тоже, как и его товарищи, одобрял курс Н.Н. Муравьева.  В-третьих, как и другие участники сплава, Юлий Раевский упоминает об остановке у Албазина, но, в отличие от некоторых мемуаристов, он не пишет о молебне на месте Албазина и устроенной там Муравьевым церемонии, долженствующей подчеркнуть преемственность и последовательность движения на восток.

Раевский записывает в дневнике свои размышления: «Берег был крутой и высокий, местоположение было вообще прекрасное, признаки существования Албазина говорят сильно и красноречиво. …Казаки и промышленники выбрали чрезвычайно удобное место для жизни и обороны и если бы они устояли, давно бы этот край был заселен и процветал лучше северных населений Сибири».

Эти мысли разделялись большинством (если не всеми) сподвижников Муравьева, но, очевидно, не был им чужд и отец молодого урядника, декабрист Раевский. Именно за участие в первом «амурском сплаве» Юлий Раевский был произведен в хорунжие. И уже в этом, офицерском чине, успешно выполнил следующее задание.

Как гласит послужной список, «в 1855 году во время нахождения при начальнике казачьего отделения Главного управления Восточной Сибири исполнял разные обязанности и особые командировки по снаряжению Амурской экспедиции, в сентябре м[еся]це того же года был послан с устья Амура генерал-губернатором Восточной Сибири с важными бумагами курьером чрез Удский острог и Якутск в г. Иркутск, куда прибыл в декабре м[еся]це того же года».

Эта курьерская поездка описана во втором путевом очерке Ю.В. Раевского, но в нем указано иное время ее осуществления – не 1855, а 1856 г. Второй очерк был опубликован в «Морском сборнике», в подборке с общим названием «Пути к устью реки Амур». В ее состав вошли три сочинения: «Путь вверх по реке Амур» А.А. Пещурова, «Береговой путь от устья Амура к порту Аян» Ю.В. Раевского и «Описание пути из Николаевского поста через Удский край в Якутск» Шенурина.

Подборке предпослано предисловие от редакции, подписанное литерами М. Р., в котором об очерке Раевского сказано, что он сообщен «нам чрез г. Щукина, принадлежит казачьему хорунжему Раевскому, посланному в 1855 г. из Николаевского укрепления, с устья Амура, в Иркутск, с казенными бумагами. Ему поручена была разведка этого нового пути… Дневник г. Раевского знакомит нас с топографиею проеханного им пространства».

Таким образом, ясно, что при публикации очерка Раевского была допущена ошибка, и ехал он через Якутию не в 1856, а, как и указано в послужном списке, в 1855 г. Как видно из очерка, поездка была очень трудной и даже опасной. Ее описание показывает, что к этому времени существовал определенный сложившийся маршрут, но на практике приходилось отступать от него, точную дорогу могли не знать и местные жители. Так, 7 ноября в дневнике Раевского записано: «С восходом солнца тунгус осмотрел местность и к ужасу нашему признался, что не знает настоящего пути».

Много раз автор с благодарностью упоминает о помощи тунгусов, об их гостеприимстве, доброте и отзывчивости. Большую и самую трудную часть пути (от устья реки Уд до станции Маиль, с 25 сентября до 13 ноября) путешественники совершили втроем: молодой хорунжий (Юлию Раевскому не было и 20 лет), казак Березин и «тунгус Михайло», сменивший прежнего проводника тунгуса Николая. Приходилось искать и находить выход из, казалось бы, безвыходных ситуаций.

Однажды, еще до выхода к устью реки Уд, не найдя брода через очередную реку, начальник решился «переправиться на плоту, почему и приказал рубить лес. Тунгусы, непривычные к такой работе, неохотно взялись за нее, но делать было нечего; казак и я также работали». В другой раз, когда проводник признался, что не знает дороги дальше, «по общему мнению» средством для спасения избрали «найти скорее лес», пришлось спуститься с горы, «катясь по склону, почти отвесному».

В один из последних дней пути, когда проводник заблудился, Раевский «решился идти… вниз по ручью», затем по течению реки «наудачу», но, когда река повернула, оставили ее течение и пошли «прямо лесом и хребтами, по прежнему направлению». В конце концов, после 47-дневного путешествия, удалось добраться до почтовой станции, а затем и до Якутска.

В марте 1856 г., опять-таки «за отличие», Юлий Раевский произведен в сотники и назначен исправляющим должность (утвержден через год) адъютанта наказного атамана Забайкальского казачьего войска М.С. Корсакова. В этом качестве, как и другие офицеры, выполнял трудные и важные поручения: в 1857 г. сопровождал до Усть-Стрелочного караула казаков 1-й пешей бригады, затем участвовал «в заготовлении продовольствия для пересыльных в 1857 г. 3-х сотен Амурского конного казачьего полка». Последнее задание было особенно важным и ответственным после трагедии 1856 г., когда от голода погибли солдаты, возвращавшиеся с устья Амура. 

Карьера складывалась вполне успешно: в январе 1857 г. получено «Высочайшее благоволение», в марте – орден Св. Станислава 3-й степени. Однако, по желанию отца – очевидно, разделявшемуся и самим Юлием, – молодой офицер отправляется в Европейскую Россию.

В.Ф. Раевский 19 июля 1858 г. в письме на имя В.А. Долгорукова объяснял, что хочет, чтобы сын «поступил на службу в один из полков, расположенных на моей родине в Курской или Харьковской губернии, где у меня есть родные сестры». Старый декабрист надеялся на помощь друга молодости П.П. Липранди, и надежды оправдались. Ю.В. Раевский в декабре того же года писал давнему другу отца А.Ф. Вельтману: «…из Москвы папенька писал мне, что его В[ысокопревосходительст]во Павел Петрович Липранди повторил ему обещание на счет меня».

Находясь в длительном отпуске и живя у тетки В.Ф. Поповой, Юлий Раевский подал прошение о переводе его в Каргопольский драгунский полк, в котором и числился с 7 марта 1859 г. Поездка «в Россию» стала еще одним большим приключением в жизни. Сначала долгий, но вполне комфортабельный по сравнению с прежними, путь через всю Сибирь от Иркутска до Нижнего Новгорода, встреча там с губернатором, декабристом и давним товарищем В.Ф. Раевского, А.Н. Муравьевым и его семьей, встретившими его как родного.

А затем Москва, визиты старых друзей отца, ныне ставших важными и влиятельными лицами – генерала П.П. Липранди, сенатора Х.Х. Ховена, директора Оружейной палаты, известного писателя А.Ф. Вельтмана. И, наконец, Петербург, куда В.Ф. Раевский, остановившийся на первых порах в Павловске, ежедневно посылал сына. Резкий контраст даже с Читой и Иркутском, не говоря об Амуре и Якутии. К тому же – никакой службы; в тетушкином же имении, куда Юлий перебрался после отъезда отца в Сибирь, не было и строгой отцовской опеки.

Будучи адъютантом Корсакова, Ю. Раевский не мог не бывать в «атаманском» доме, но скромные вечера в нем не могли идти ни в какое сравнение со светской жизнью Москвы и Петербурга и даже провинциальных Нижнего Новгорода и Курска. Немудрено, что отцу пришлось вскоре оправдывать его и написать сестре Вере Федоровне: «Юлий, может быть, нескромен, увлекается иногда, беззаботен, рассеян, но все свои недостатки он выкупает добрым сердцем, честными наклонностями благородства мыслей и дела».

В апреле 1859 г. поручик Ю. Раевский прибыл к новому месту службы, в январе 1860 г. был назначен адъютантом П.П. Липранди, командовавшего VI пехотным корпусом в Царстве Польском. Здесь дела пошли было удачно – в июле произведен в штаб-ротмистры со старшинством с мая 1860 г., но с уходом генерала (в 1860 г., вследствие несогласия во взглядах с наместником, П.П. Липранди был назначен членом Военного совета) и его адъютант оказался в неопределенном положении.

С 1 сентября 1860 по 15 февраля 1861 г. Ю. Раевский находился в отпуске. В это время он приезжал из Варшавы в Олонки и жил у отца. В октябре 1861 г. он был прикомандирован к лейб-гусарскому Павлоградскому полку, а затем переведен в гусарский Белорусский полк, где оставался недолго – до 15 октября 1862 г.

Очевидно, жизнь и служба в Европейской России не складывались. В октябре 1862 г. Ю. Раевский снова испросил отпуск, приехал в Сибирь и жил здесь сначала без дела, а в апреле 1864 г. поступил в Иркутский конный казачий полк. В 1863 г. случилось происшествие, рассорившее его с отцом: Юлий получил отцовские деньги и проиграл их в карты. Причем деньги были очень большие – 1200 руб., сам же Ю. Раевский уже к концу своей службы, в чине капитана, получал 549 руб. жалованья. Вероятно, именно после этого он вернулся на службу, но вновь пробыл на ней недолго – с апреля 1864 до февраля 1866 г.

В 1865 г., как следует из свидетельства о болезни 1870 г., он заболел тяжелым воспалением легких, но в июне 1868 г. был вынужден вернуться на службу, поступив во 2-й Сибирский линейный батальон, дислоцировавшийся в Благовещенске. Вероятно, там же Ю.В. Раевский женился «на дочери артиллерийского полковника Вакуловского-Дощинского девице Анне Аркадьевне», там же, очевидно, родился и умер их сын Владимир.

В Благовещенске Юлий Владимирович постоянно болел, врач констатировал постоянный кашель, кровохаркание и боли в груди. В медицинском свидетельстве сохранилось описание больного: «…роста среднего, телосложения слабого. Костная система правильно развита; мышечная система вяла. Подкожный жирный слой слабо развит; шейные и грудные мышцы атрофированы; ключицы выдаются… Толчки сердца усилены. Голос несколько хриплый… Больной жалуется на сильную слабость, отсутствие аппетита, кашель, боль в левой половине груди, одышку и боль в гортани».

В ноябре 1869 г. стало так плохо, что четыре месяца он провел в постели, а в марте 1870 г. подал прошение об увольнении в отставку по состоянию здоровья. Капитан Юлий Владимирович Раевский умер «от чахотки» 22 мая 1870 г. (на два года раньше отца) и похоронен 24 мая в Благовещенске. Вдова его перебралась в Петербург, к отцу, генерал-майору в отставке.

К сожалению, не удалось обнаружить каких-либо сведений об отношениях отца и сына в последние годы их жизни. Косвенной их характеристикой может считаться то обстоятельство, что Юлий Владимирович заканчивал службу не в Иркутске, вблизи отца, а в далеком Благовещенске. Впрочем, у этого выбора могли быть разные причины – и отсутствие в Иркутске вакансий, и надежда на «амурские льготы», и возможное приглашение давних знакомых и сослуживцев – командира батальона, полковника В.Е. Языкова и сменившего его майора Н.И. Пряжевского. А может быть, Ю.В. Раевский решил вернуться на Амур – туда, где некогда так трудно и так доблестно начиналась его военная служба.


Вы здесь » © НИКИТА КИРСАНОВ » «Прекрасен наш союз...» » Раевский Владимир Федосеевич.