Декабрист Вениамин Николаевич Соловьёв
Ю.Г. Оксман
Барон Вениамин Николаевич Соловьёв был единственным титулованным дворянином в рядах деятелей Общества соединённых славян. Правда, его предки ещё при Петре числились «дворовыми людьми» князя Меньшикова, затем, как агенты последнего вели крупные торговые операции в Архангельске и Амстердаме, дворянство получили только при Екатерине I, а за своё баронство, пожалованное им в 1727 г, без соблюдения надлежащих формальностей, вели долгую тяжбу с Департаментом герольдии, но к концу XVIII века Соловьёвы принадлежали уже к помещичьим верхам Скопинского уезда Рязанской губернии.
Здесь, в усадьбе отставного гвардейского прапорщика барона Н.Н. Соловьёва, и родился в 1798 г. будущий декабрист.
Воспитание получил он в Петербурге, в Императорском Военном Доме (впоследствии Павловское военное училище), откуда выпущен был 28 апреля 1817 г прапорщиков в Черниговский пехотный полк. Из двух старших его братьев один (Всеволод) служил в гвардии, другой (Михаил) числился на гражданской службе; из пяти сестёр две были замужем, три жили с матерью в рязанском поместье. Служба В.Н. Соловьёва протекала в обычных условиях провинциального армейского быта аракчеевской поры. С 1818 г подпоручик, с 1819 г поручик, а с 4 июня 1825 г. штабс-капитан, он к моменту восстания командовало 2-й мушкетёрской ротой 1-го батальона Черниговского полка.
В ряды Общества соединённых славян В.Н. Соловьёв вступил в феврале 1825 г., распропагандированный во время пребывания своего в учебной жолнерной команде в местечке Черняхове поручиком Пензенского полка П.Ф, Громнитским, одним из деятельнейших членов этой революционной организации.
Несмотря на то, что в последней состояли еще два офицера Черниговского полка - М.А. Щепилло и А.Д. Кузьмин, организационной связи между членами тайного общества в Василькове не поддерживалось и никакой работы ими в полку не велось. Сдвиг в этом отношении произошёл, как известно, лишь осенью 1825 г. в дни лещинского лагерного сбора войск 3-го пехотного корпуса.
По приглашению Щепилло Соловьёв принял деятельное участие в одном из совещаний «славян» с делегатами Южного общества о формах объединения обеих тайных организаций и о расширении агитационно-пропагандисткой работы в Васильковском районе, причём, как свидетельствуют показания И.Ф. Шимкова, выступал вместе с Кузьминым, доказывая, что «нижним чинам не должно объявлять об этом до того времени, пока не нужна бы была их помощь, но что они надеются на доверенность к себе их рот, что если бы потребовала необходимость, то в один час они были бы готовы».
Судя по запискам И.И. Горбачевского, 15 сентября 1825 года Бестужев-Рюмин уже включил Соловьёва (вместе с Кузьминым, Сухиновым и др.) в группу тех членов тайного общества, которые «готовы пожертвовать всем и одним ударом освободить Россию от тирана», а насколько этот революционный энтузиазм Соловьёва не остыл и в дни междуцарствия, можно установить по материалам дознания о его поведении во время присяги императору Николаю.
«Командир 3-го пехотного корпуса генерал-лейтенант Рот от 19 генваря 1826 г доносил главнокомандующему 1-й армией, что при опросе 1-й мушкетёрской роты рядовые Ефим Шорин, Антон Русецкий, Иона Воробьёв и Степан Семеёнов утверждали, что во время присяги Вашему Императорскому Величеству офицеры и все унтер-офицеры были вызваны к знамёнам, барон Соловьёв, оставшись, и при нижних чинах вполголоса, но довольно внятно, осуждая возобновившуюся присягу, говорил, что довольно оставаться верными государю цесаревичу Константину Павловичу, что, впрочем, можно целовать крест и Евангелие, лишь бы только в душе остаться ему преданным.
Означенные рядовые в военном суде показали, что действительно, когда они просили у Соловьёва, для чего так часто принимают присягу, Соловьёв говорил им, что эта присяга напрасно принимается; что вторичное предписание об оной есть фальшивое и что, впрочем, можно целовать крест и Евангелие, а в душе иметь другое; о Его же Императорском Высочестве цесаревиче Соловьёв ничего не говорил».
Последовательный республиканец, Соловьев и в самые дни восстания, судя по следственным данным, не считал возможным прибегать к прикрытию именем Константина действий революционных рот Черниговского полка. Вызванный С.И. Муравьёвым-Апостолом в ночь с 28 на 29 декабря в Трилесы, Соловьёв вместе с Кузьминым, Сухиновым и Щепилло явился, как известно, одним из инициаторов восстания и вплоть до 3 января, когда он был «взят с оружием в руках» на месте разгрома мятежников, принадлежал к основному ядру последних.
В обвинительном заключении Аудиторского департамента, представленном императору Николаю по делу об участниках восстания Черниговского полка, судимых в Могилёве, действия Соловьёва, именем которого возглавлялся список мятежников, охарактеризованы были следующим образом:
«Из подсудимых штабс-капитан барон Соловьёв и поручик Сухинов, принадлежа тайному обществу, избравшему себе противозаконные правила стремиться на ниспровержение установленного в государстве порядка, были верными сподвижниками и участниками во всех злых замыслах возмутителя подполковника Сергея Муравьёва-Апостола. Ибо они, Соловьёв и Сухинов, в то время как Муравьёв и брат его по высочайшему повелению арестованы полковником Гебелем в селении Трилесы, забыв должное к званию его уважение, для освобождения Муравьёвых вместе с ними и поручиками Кузьминым и Щепилой сделали на Гебеля нападение и, отобрав у часовых ружья, причинили ему оными жестокие раны.
Потом с возмущёнными Муравьёвым двумя ротами, когда вошёл он в город Васильков, Сухинов, следуя вперёд с толпой вооружённых солдат и повстречав полковника Трухина, с частью нижних чинов шедшего навстречу Муравьёву-Апостолу, окружил их с сей толпой, причём сорваны были с Трухина эполеты и шпага и он посажен на гауптвахту, откуда тогда же выпущены были арестанты, в том числе и Соловьёв, который до вступления ещё Муравьёва приехал в Васильков, был Трухиным арестован.
1 января Соловьев вступил в командование своей 2-ой мушкетёрской ротой, приведённой в Мотовиловку А.А. Быстрицким (Белая Церковь).
После сего Сухинов с той толпою, отправясь в квартиру полкового командира, взял там знамёна и казённый ящик. А переночевав с Муравьёвым в Василькове и способствуя они - Соловьёв и Сухинов - ему уговорить ещё бывшие там три роты присоединиться к ним, находились оба при чтении полковым священником на площади перед всеми ротами составленного Муравьёвым-Апостолом и Бестужевым-Рюминым возмутительного катехизиса, наполненного оскорбительными выражениями противу верховной власти, с превратным истолкованием текстов Священного Писания, и потом, провозгласив мнимую свободу, отправились из Василькова с теми ротами под командой Муравьёва-Апостола, имевшего намерение возмутить вблизи квартировавшие войска: но на пути, быв преследованы воинским отрядом, Соловьёв взят с оружием в руках».
На допросах в корпусном штабе в Житомире, в главном дежурстве 1-ой армии и даже в Могилёвской военно-судной комиссии Соловьёв обнаруживал в течение нескольких недель упорное запирательство, отрицая не только свою принадлежность к числу членов тайного общества, но даже само существование последнего. Ни очные ставки, ни «священническое увещание», ни предъявленные ему письменные показания нижних чинов и командного состава Черниговского полка в течение долгого времени не могли сбить его с усвоенной им позиции совершенно якобы случайного участника восстания.
И только 18 февраля после очной ставки с капитаном А.Ф. Фурманом, давшим обширные откровенные показания о работе тайных организации в районе расположения войск 3-го пехотного корпуса Соловьёв понял, что дальнейшее отрицание бесполезно и осветил перед судом (не без существенных умолчаний, упрощений и передержек) основные моменты своей политической биографии.
Приговорённый к смертной казни, он был согласно резолюции Николая I от 12 июля 1826 г лишён чинов и дворянства, поставлен в г. Василькове под виселицу и отправлен «в каторжную работу вечно». Обряд гражданской казни над Соловьёвым выполнен был в г. Остроге, где расположен был вновь сформированный Черниговский пехотный полк. Судя по запискам Горбачевского, из Могилёва доставлен был Соловьёв «в одной рубашке и халате. Генерал прислал ему сюртук и рейтузы, чтобы одеться для церемонии, Соловьёв не принял сего и пошёл к слушанию сентенции в том, в чем был прежде, и в этом самом платье дошёл с партией до Москвы».
Последнюю чуть дороги он, впрочем, уже не шёл, а лежал в бессознательном состоянии на подводе с арестантскими вещами, привязанный к повозке верёвками, ибо был «в сильной горячке», т.е. очевидно в сыпном тифу. В Московском тюремном замке пересыльного Соловьёва часто навещал один из его братьев. - «Он помогал больному всем, чем только мог». Положение Соловьёва и его товарищей (Сухинова, Мозалевского и Быстрицкого) поправилось, но «это продолжалось недолго, ибо деньги, полученные ими, частью были розданы несчастным, находившимся в совершенной нищете», частью украдены» (Записки Горбачевского).
1 января 1827 г. участники восстания Черниговского полка отправлены были из Москвы в Сибирь. Шли медленно, в кандалах, изведав не в пример прочим декабристам все ужасы зимних этапов и бесправного положения уголовных преступников. В первых числах июня эту партию пересыльных встретил в Тобольске сенатор Б.А. Куракин. Как свидетельствуют записки Горбачевского, «он спросил, не может ли быть им чем-нибудь полезным.
Но когда Соловьёв, Мозалевский и Сухинов представили страшную картину их жизни и просили, чтоб он приказал им снять с рук и ног обременяющие их железа, то князь, тронутый их бедственным положением, соболезновал и в заключении всех утешений и состраданий объявил, что в сем отношении не может им ни в чем помочь и не имеет права удовлетворить их просьбам».
В своём донесении на имя Бенкендорфа от 4 июня 1827 г этот же князь Куракин отмечал, что «Соловьёв, бывший барон и штабс-капитан, несомненно, тот из троих, который испытывает искреннее и истинное угрызение совести; он не позволил себе ни одной фразы, ни одного слова ни одного оправдания (последнее было бы и невозможно), даже извинения, чтобы уменьшить свое преступление.
Он удовольствовался единственным объяснением, сказав, что несчастный случай вовлек его в этот гибельный заговор, о существовании которого он узнал лишь за несколько месяцев до его осуществления; что он заслужил свою участь и что Бог и государь, наказывая его, наказывают крупного преступника. Прибавлю, что один вид этого несчастного доказывает искренность его признаний, так как он не мог ни слушать меня, ни мне отвечать, не обливаясь слезами».
Под официозно-сентиментальным пером корреспондента шефа жандармов облик Соловьёва приобрёл несколько органически ему чуждых мелодраматических черт, устранить которые, однако, нетрудно при отчёте показаний о том же Соловьёва, как о человеке «очень спокойном и терпеливом» в записках М. Волконской, встретившей этап с участниками восстания Черниговского полка в первых числах февраля 1828 г в Чите. «Муж велел мне к ним пойти, оказать им помощь, постараться успокоить Сухинова, который был очень возбуждён, и внушить ему терпение. Острог, где остановились каторжные, наладился за деревней в трёх верстах от моего помещения.
Я бужу Каташу (Е.И. Трубецкая) и Ентальцеву на заре, и мы отправились, разумеется, пешком, по сильнейшему морозу. Мы сделали большой крюк, чтобы миновать часовых. Мы приблизились к ограде; заключённые были уже там и ждали нас; было довольно темно. Сухинов был в таком возбуждении, что не хотел нас слушать, он говорил лишь о том, что надо поднять каторжан в Нерчинске, вернуться в Читу и освободить государственных преступников. Соловьёв, человек очень спокойный и терпеливый сказал мне, что это лишь преходящее возбуждение и что он успокоится».
В первых числах сентября 1826 г. Соловьёв, Сухинов и Мозалевский отправлены были из Киева по этапу в Сибирь и только в середине марта 1828 г, то есть через 18 месяцев, дошли до места своего назначения - в Большой Нерчинский завод, в 270 верстах за Нерчинском и в 20 верстах от тогдашней китайской границы.
Основные вехи событий, связанных с заговором Сухинова и с его трагическим провалом, получили достаточно яркое отражение в печатаемой далее записке Соловьева, который умолчал только об одном - о том, что и сам он едва не стал жертвой военно-судной комиссии, разбиравшей это дело. Так, несмотря на свое скептически-отрицательное с самого начала отношение к замыслам Сухинова и на формально установленную полную неприкосновенность к заговору, Соловьёв и Мозалевский всё же долго «не могли отклонить от себя подозрений судий».
Как свидетельствует Горбачевский, в течение нескольких месяцев «ужасное наказание носилось над их несчастными головами. Невинные, подозреваемые, они ожидали каждую минуту несправедливого решения судей-невежд, развращённых и бесчувственных. Не было никакого средства доказать свою невинность. Они молчали и покорились судьбе, - уже решаясь погибнуть с Сухиновым».
[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTEwLnVzZXJhcGkuY29tL3JBQ0tjd2ZCeG9KdHFWdVRocWwxT3hWa296cFFDUWN4SHZhdXlnL21rQTJXMXZ0V3FvLmpwZw[/img2]
А.Е. Ризенкампф. Вид на Кутуминский рудник в Нерчинских горных заводах. Середина XIX века. Бумага, акварель. Государственный музей А.С. Пушкина. Москва.
И только единодушные показания в их пользу всех других участников процесса обеспечили 3 декабря 1828 года их оправдание. По распоряжению генерала С.Р. Лепарского Соловьёв всё же был изолирован от прежних своих товарищей и переведён на работу в Култумский рудник, а Мозалевский отправлен в Акатуй. В феврале 1830 г. Соловьёва перевели в Читу, а летом того же года в специально построенный для декабриста острог при Петровском заводе.
Сведения, которыми располагаем мы о Соловьёве за все долгие годы его жизни в каторжной тюрьме и на поселении чрезвычайно скудны. Враждебный ему Завалишин характеризует его как одного из тех «циников и материалистов», которые группировались на Петровском заводе вокруг А.П. Барятинского и П.Н. Свистунова. Записки Ф.Ф. Вадковского и Горбачевского, в которых широко и с большим пиететом использованы были рассказы Соловьёва, позволяют включить в число близких ему людей и двух первых декабристов - историков восстания Черниговского полка. Очень сочувственно упоминает о Соловьёве и М. Волконская, включившая в свои записи его рассказ о кровавом эпилоге заговора Сухинова.
Скорее всего и само жизнеописание последнего написано было Соловьёвым в Петровском остроге между 1830 и 1839 гг., когда условия тюремного быта всего коллектива заключённых особенно благоприятствовали и взаимной информации их о событиях недавнего прошлого и литературной обработке мемуарного материала. На поселении Соловьёв оказался в этом отношении в гораздо худшей обстановке, ибо в с. Устьянском Канского округа Енисейской губернии он с 27 августа 1840 года был совершенно изолирован от других декабристов и при отсутствии у него даже обычных эпистолярных навыков (неслучайно ведь не дошло до нас ни одного из его писем к товарищам) он едва ли взялся бы по собственному почину за работу исторического порядка.
Из редких отметок в деле III Отделения о государственном преступнике Вениамине Соловьёве можно установить, что на поселении он, как и в тюрьме, пользовался материальной поддержкой своих родных, что в 1850 году он получил разрешение «жить везде в Сибири, но под строжайшим надзором», что по амнистии 1856 г. он восстановлен был в правах на баронский титул и переехал на жительство к брату в Скопинский уезд; что от полицейского надзора он был освобождён в самом конце 1858 г., а с 1-го марта 1859 г. получал по бедности ежегодное пособие от казны в размере 100 р. в год. Умер он в Рязани, по одним сведениям в 1866 г., а по другим, более вероятным в 1871 г.
