Декабристы в Сибири

В. Базилевич

Приговор Верховного Уголовного Суда был объявлен декабристам 12 (24) июля 1826 года. Согласно приговору, в том окончательном виде, как его утвердил Николай I, пять человек (П.И. Пестель, К.Ф. Рылеев, С.И. Муравьев-Апостол, М.П. Бестужев-Рюмин и П.Г. Каховский) были повешены; двадцать семь - приговорены к бессрочным каторжным работам; двадцать два - на каторгу по 20 лет; один - на 15 лет; шестнадцать - по 12 лет; три - по 10 лет; остальные, сорок семь декабристов - на каторгу сроком менее 10 лет, в ссылку на поселение и к отдаче в солдаты. Всего по этому приговору было осуждено 131 чел.

Помимо того несколько участников восстания Черниговского полка и члены «Общества военных друзей» за возмущение Литовского пионерного батальона, по приговору военных судов в  Могилеве на Днепре и Белостоке, были приговорены к разным тяжелым наказаниям, в том числе и к каторжным работам.

Большая часть осужденных отбывала свое наказание в Сибири, связав надолго, а многие и навсегда, свою жизнь и деятельность с этим краем. Некоторые были заключены в крепостях (среди них - Г.С. Батеньков, приговоренный к 15-ти годам каторжных работ, двадцать лет пробыл в крепости, в одиночном заключении).

Ряд осужденных, разжалованных в солдаты, был направлен на Кавказ, где шла упорная борьба с горцами, и где многие из декабристов погибли. Позднее на Кавказ были переведены и некоторые декабристы, первоначально сосланные в Сибирь.

Предметом настоящей статьи является краткое повествование о пребывании декабристов в Сибири.

Власти очень спешили с отправкой декабристов в каторгу и ссылку. Уже 21 июля, через неделю после объявления приговора, была отправлена в Сибирь первая партия в составе Артамона Муравьева, Давыдова, Оболенского и Якубовича. Через несколько дней за ними последовали С. Трубецкой, С. Волконский и вожди «Соединенных Славян» братья Борисовы.

По приказу Николая, осужденные ехали в кандалах, каждый в сопровождении особого жандарма. При партии состоял фельдъегерь. Впрочем некоторые, как например, участники восстания Черниговского полка: барон Соловьев, Сухинов, Мозалевский и Быстрицкий, совершили пешком весь длинный путь в Восточную Сибирь.

Первые партии осужденных на каторгу, после быстрой езды, очень утомившей декабристов, в конце августа прибыли в Иркутск. За ними, в разные сроки последовали и остальные осужденные.

Декабристы, прибывшие с первыми партиями, первоначально были размещены на заводах Иркутска и его окрестностей. Так, Артамон Муравьев, Давыдов, Трубецкой, Волконский и бр. Борисовы - на Александровском и Николаевском винокуренных заводах, Оболенский и Якубович; - на солеваренном, в Усолье. Администрация заводов, особенно горный начальник Крюков, и заводские рабочие участливо относились к арестантам, надзор был слаб, работы - необременительны. Однако, уже 2 октября 1826 г. иркутский губернатор Цейдлер получил приказ перевести осужденных в Нерчинск. Приказ был исполнен незамедлительно, и 8 октября Трубецкой, Волконский и другие были отправлены на Нерчинские заводы.

Вслед за ними препровождались и следующие партии «государственных преступников», по мере прибытия их в Иркутск. Сюда же прибыли М. Волконская, Е. Трубецкая, А. Муравьева, первые из жен декабристов, добившиеся разрешения следовать за своими мужьями.

Благодатский рудник, где работали декабристы, по рассказу М.Н. Волконской, «состоял из одной улицы, и был окружен горами, более или менее изрытыми раскопками; эти раскопки производились для добывания свинца, содержащего серебряную руду. Тюрьма стояла у подошвы высокой горы; то была покинутая казарма, тесная, грязная, отвратительная. Она состояла из двух комнат, разделенных большими холодными сенями. Одна из них была занята уже раз бежавшими каторжниками, которые после поимки содержались в кандалах, другая - предназначалась для государственных преступников (декабристов)... Вдоль стен комнаты помещалось нечто в роде дощатых конур или коморок, отведенных арестованным... Эти отделения были маленькими тюрьмами в стенах тюрьмы».

Декабристы, закованные в кандалы, работали в подземных шахтах от 5 до 11 час. утра. Норма выработки руды была по три пуда на каждого. Все они находились под непрерывным наблюдением, и власти зорко следили не только за их поведением, но и за настроением. «Вели себя добропорядочно», отмечал один из «Списков о поведении». Братья Борисовы, по словам «Списка» «всегда печальны, тихи, молчаливы и с большим терпением переносят свое состояние», Давыдов - «хотя и бывает весел, но очень редко», «Сергей Трубецкой и Сергей Волконский с приездом жен сделались приметно веселы» и т. д.

Пребывание декабристов в Благодатском руднике продолжалось около одиннадцати месяцев, до 13 сентября 1827 г. К этому времени генерал С.Р. Лепарский, которому был поручен надзор за декабристами, согласно указаниям из Петербурга, решил объединить их в одном месте. Для этого декабристов направили в с. Читу, в Забайкалье, где и разместили в остроге. Острог был обнесен высоким пятиаршинным частоколом из заостренных бревен; оттуда декабристов выводили только на работы или, летом, купаться в речке. На время купанья с них снимали кандалы.

В остроге находилось более 80-ти декабристов. Многие из них оставили описание своего пребывания здесь. «Помещение наше было чрезвычайно тесно, - рассказывает Н.В. Басаргин... -  На нарах каждому из нас приходилось по три четверти аршина для постели, так что, перевертываясь ночью на другой бок, надобно было непременно толкнуть одного из своих соседей, особенно имея на ногах цепи, которых на ночь не снимали... Теснота эта еще была ощутительнее днем. Пространства для движения было так мало, что всем нам не было никакой возможности сходить с нар; притом шум от желез был так силен, что надобно было очень громко говорить, чтобы слышать друг друга...

Правительство назначило нам на содержание шесть коп. меди в сутки и в месяц два пуда муки, по общему положению всех ссыльно-рабочих. Разумеется, этого не могло доставать не только на все содержание, но даже и на одну пищу. Но как некоторые из нас привезли с собою деньги, отданные ими коменданту, к тому же дамы (жены декабристов) с своей стороны радушно уделяли часть своих денег, то из всего этого составилась сумма, которая и расходовалась на общие наши потребности».

Декабристам назначены были здесь работы. Однако, они были необременительны - по пяти часов в день. К тому же работать не принуждали. «Свезя несколько тачек земли, мы обыкновенно садились беседовать друг с другом, или читали взятую с собой книгу», - вспоминал Басаргин. Позднее декабристов посылали молоть хлеб на ручной мельнице. «Но и там, - пишет тот же декабрист, - мы почти ничего не делали, толковали, читали, играли в шахматы, и только для виду подходили минут на десять к жерновам и намалывали фунта по три муки, которая ровно ни куда не годилась». «Все это вместе было каким-то представлением, имеющим: целью показать, что государственные преступники употребляются нещадно в каторжную работу», - замечал другой декабрист - Якушкин.

В свободное время, а его было не мало, декабристы усердно читали книги и новые журналы, в обилии присылаемые родственниками, изучали, при содействии друг друга, новые и древние языки, занимались математикой, естествознанием, изящной литературой. Два раза в неделю собирались на общие беседы, где читали доклады по истории, географии, философии, политической экономии, или свои собственные литературные произведения.

Стихи А. Одоевского нередко пелись хором под звуки музыки декабристов - музыкантов. Здесь же было оглашено и послание в Сибирь А.С. Пушкина. Некоторые занимались живописью, и Николай Бестужев, учившийся в Академии Художеств, руководил этими занятиями. Лично он зарисовал почти всех своих товарищей по ссылке, и ему, в значительной мере, обязано потомство сохранением внешних обликов многих декабристов.

Наряду с науками и искусствами, процветали ремесла, которые развивались в зависимости от потребностей. Первыми среди декабристов появились портные, затем столяры, слесаря, переплетчики. Позднее, когда ссыльным разрешили иметь часы, Н. Бестужев сделался и часовщиком. Во время пребывания в Чите, с декабристов были сняты кандалы, согласно разрешению Николая. При этом, несколько членов „Общества Соединенных Славян" заявили, что они просят не снимать с них цепей. Начальство сделало вид, что не слышит их заявления, и цепи были сняты со всех.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTE1LnVzZXJhcGkuY29tL2ltcGcvcW5xd2VuNENiZXNBZDZnWkJzSXRtd0N4N0duZkF5YXA2U3hrZmcvWUtCQWo4OUtUXzguanBnP3NpemU9MTg4M3gxMjc1JnF1YWxpdHk9OTUmc2lnbj1mMzQwNDk5ZGYxMmYzMDYwYjIzNGQ3MDlmNmJhNWY5MSZ0eXBlPWFsYnVt[/img2]

А.К. Кузнецов. Вид части Читы. Российская империя, Иркутская губерния, Читинский уезд. 1894. Бумага, альбуминовый отпечаток. 11,9 х 17,1 см. Государственный исторический музей.

Пребывание декабристов в Чите было омрачено известием о трагической гибели И.И. Сухинова. Деятельный участник восстания Черниговского полка Сухинов, сосланный в вечную каторгу в Зерентуйские рудники, организовал заговор ссыльно-каторжан, при содействии которых решил освободить своих сотоварищей, заключенных в Чите. Заговор, вследствие предательства одного из ссыльных, был открыт, и Сухинов вместе с пятью другими был приговорен к расстрелу. Попытка Сухинова отравиться не имела успеха, и тогда, накануне казни, 1-го декабря 1828 г., он повесился.

Декабристы пробыли в Чите до лета 1830 г., когда они узнали о предстоящем переводе их в Петровский завод, к югу от Читы, где заканчивалась постройка новой каторжной тюрьмы. Это известие сильно взволновало декабристов. «Хотя читинская тюрьма, писал Басаргин, и не совсем была удобна для нас, особенно зимою, когда наступали жестокие холода, и когда надобно было сидеть целый день в не совсем теплой комнате, с маленькими замерзшими окнами, через которые едва проходил свет, и в которой в три часа по полудни было уже так темно, что надобно было зажигать свечи, хотя шум от хождения и разговора живших в одной комнате 20 человек мало давал покоя и не позволял заниматься ничем серьезным, но мы так привыкли к этой жизни, что с сожалением помышляли о предстоящей перемене».

К тому же, как замечает Д. Завалишин, декабристы знали, что Петровский завод - место неприглядное, что казармы выстроены наспех и при том в болотистой местности и, наконец, что в комнатах, предназначенных для декабристов, нет окон. Переход в Петровский завод декабристы должны были совершить пешком, делая по 20-30 верст в день и пользуясь в три дня одним днем отдыха. Для более слабых, а также для вещей имелись повозки.

«Поход наш в Петровский завод, - рассказывает Басаргин, - продолжавшийся слишком месяц в самую прекрасную осеннюю погоду, был для нас скорее приятною прогулкою, нежели утомительным путешествием. Я и теперь вспоминаю о нем с удовольствием. Мы сами помирали со смеху, глядя на костюмы наши и наше комическое шествие. Оно открывалось почти всегда Завалишиным в круглой шляпе с величайшими полями, и в каком-то платье черного цвета своего собственного изобретения, похожем на квакерский кафтан. Будучи маленького роста, он держал в одной руке палку выше себя, а в другой книгу, которую читал.

За ним Якушкин в курточке а 1'enfant (как дитя); Волконский в женской кацавейке; некоторые в долгополых пономарских сюртуках, другие в испанских мантиях, иные в блузах; одним словом, такое разнообразие комического, что если бы мы встретили какого-нибудь европейца, выехавшего только из столицы, то он непременно подумал бы, что тут есть большое заведение для сумасшедших, и их вывели гулять. Выходя с места очень рано, часа в три утра, мы к восьми или к девяти часам оканчивали переход наш и располагались на отдых. Останавливались не в деревнях, которых по Бурятской степи очень мало, а в поле, где заранее приготовлялись юрты. Место выбиралось около- речки или источника на лугу и всегда почти с живописными окрестностями и местоположением»....

Вообще поход оставил у декабристов приятное воспоминание. Заканчивая его, на последней остановке, декабристы из газет узнали об июльской революции во Франции и встретили это известие радостными восклицаниями и пением марсельезы. «Веселые, с надеждою на лучшую будущность Европы, входили мы в Петровское», - писал Басаргин.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTE1LnVzZXJhcGkuY29tL2ltcGcvWF9ULXBtNUZZemtENTJkMTJLRElvWWR2SXRFTVgzVmtXb0hEUGcvTjRQLVgtTlJPTEkuanBnP3NpemU9MTg3NXgxMzEzJnF1YWxpdHk9OTUmc2lnbj1kYzUxYjI4ZDlkMzAwOGE5MGQyYTQzNjM3MTBhNDRlMiZ0eXBlPWFsYnVt[/img2]

А.К. Кузнецов. Вид Петровского Завода - со стороны линии железной дороги. Российская империя, Иркутская губерния. 1901. Бумага, альбуминовый отпечаток. 12 х 16,8 см. Государственный исторический музей.

Петровский завод с 3.000 жителей, с казенными заводскими строениями, с плавильною, большим прудом и плотиною, деревянного церковью и двумя или тремястами изб показался декабристам, по сравнению с малолюдной Читой, огромным поселением. Здание тюрьмы было построено покоем: открытые стороны здания были загорожены высоким частоколом, и огромный двор был в свою очередь разделен частоколом на три части. В средней из них было здание, в котором помещались поварня, всякие службы и большая комната для богослужений и для общих занятий.

Вдоль всех казематов тянулся коридор с окнами во двор. Он делился перегородками на отделения. В каждое отделение коридора выходили пять - шесть номеров. Казематы были без наружных окон, и каждый из них слабо освещался небольшим окном над дверью в коридор. Позднее, по настоянию декабристов, поддержанному Лепарским, в камерах были проделаны окна.

«Совершенно темные номера, железные запоры, четырехсаженный тын, не допускающий ничего видеть, кроме неба, должны были ужаснуть каждого; но, - таково следствие привычки, - мы были равнодушны ко всему, - писал в своем дневнике 23 сентября 1830 г. декабрист В.И. Штейнгейль. - Я вспомнил Зайцовского ямщика, который в 1819 г., подъезжая к Бронницам, - на вопрос мой: «Начинают ли военно - поселенцы привыкать к новой своей жизни?» - отвечал: «Да, батюшко, барин: велят, так и в аде привыкнем». - Как сильно и как справедливо! Я тогда не воображал, что опытом узнаю истину сей русской остроты»...

«Новые жилье мое было очень темно, но я вступил в него с радостным чувством: тут я имел возможность быть наедине с самим собою, чего не случалось в течение последних трех лет», - вспоминал впоследствии Якушкин. Таковы были первые впечатления декабристов на новом месте, где им пришлось прожить ряд лет, до выхода на поселение. По прибытии в Петровский завод декабристам дали несколько дней для отдыха и устройства на новом месте. Женатым разрешили эти дни пробыть у своих жен, которые заблаговременно построили или купили здесь дома, или, как только что прибывшие из-за Урала Розен и Юшневская, наняли для себя помещения. Затем наступили долгие и однообразные дни тюремной жизни.

«Днем мы могли свободно ходить из своего отделения во всякое другое, - рассказывает Якушин; - но вечером, в 10 часов запирались на замок все номера и коридор по отделениям; потом замыкались и ворота на каждый отдельный двор и окончательно ворота полуказармы... Работать мы ходили на мельницу таким же порядком, как в Чите, и мука нашего изделия была только пригодна на корм заводских быков».

На обширном дворе казармы разбили дорожки, завели козуль, зайцев, журавлей и турманов. Зимой устраивали катанье с гор. Летом, на отдельных дворах декабристы разводили цветы, дыни и огурцы, настойчиво производя опыты с различными овощами и злаками в условиях сибирского климата. Большинство декабристов было достаточно обеспечены материально.

Однако, некоторые постоянно нуждались в деньгах, и поддержка товарищей тяготила их. Недовольные решили обратиться к правительству с просьбой о пособии. Это взволновало остальных. Они убедили недовольных отказаться от своего намерения и решили создать общую артель, которая, по словам одного из ее участников, «так хорошо была придумана, что никто из нас за все это время не нуждался ни в чем и не был ни от кого зависим».

Александр Поджио, Вадковский и Пущин составили обстоятельный, в 108-ми параграфах, устав артели, едва ли не первой тюремной артели в России. «Цель учреждения артели» была так определена в первом параграфе устава: «Опыт нескольких лет удостоверил нас в необходимости иметь всегда налицо определенную сумму денег, которая могла бы служить, как для обеспечения общественных издержек, так и для удовлетворения потребностей каждого лица.

Положительное назначение суммы на наступающий год, во-первых, доставляет хозяину возможность располагать ею с большею выгодою для артели и сделать годовые и срочные закупки; во-вторых, может некоторым образом отвратить затруднительное положение, в каком вся артель и каждый участники иногда находились от замедлительной присылки денег».

Для достижения этой цели, из взносов, содержания от казны и выручки от продажи экономической муки составлялась общественная сумма. Она делилась на хозяйственную (продовольствие всех участников артели), частную (удовлетворение частных потребностей отдельных лиц) и экономическую (частью заимообразно на хозяйственные обороты артели, частью для выдачи уезжавшим из тюрьмы).

Один из параграфов гласил, что «всякая подписная сумма, поступившая в наличность, ставится безвозвратно - общественною собственностью». Всеми суммами управляли две комиссии - хозяйственная и временная, избираемые закрытым голосованием на год. Временная из пяти членов утверждала смету на год и следила за правильностью расходования сумм. Хозяйственная состояла из хозяина, закупщика и казначея и ведала текущей деятельностью артели.

В связи с хозяйственной комиссией работал и выборный огородник. Круг деятельности каждой должности был строго определен, а взаимоотношения членов хозяйственной комиссии определялись следующим, 22-м, параграфом, в котором можно видеть отдаленный отзвук увлечений конституционными проектами: «В хозяйственной комиссии хозяин есть блюститель общественных выгод, закупщик - частных, а казначей - посредник между ими обоими». В записках декабристов сохранилось немало отзывов об артели, как о «благодетельном учреждении», которое обеспечивало каждого и «нравственно уравнивало тех, которые имели средства, с теми, которые вовсе не имели их».

На ряду с большой артелью, существовала и так называемая маленькая артель, учрежденная с целью дать отъезжающим на поселение некоторое пособие, необходимое на первое обзаведение. Суммы маленькой артели составлялись из добровольных вкладов и пожертвований. Пособие отъезжающему на поселение обычно выдавалось в размере 600-800 рублей ассигнациями.

Декабристам удалось наладить и врачебную помощь. Это было возможно вследствие того, что в их среде находился медик Ф.Б. Вольф, питомец Медико-Хирургической Академии, состоявший ко времени восстания штаб-лекарем при главной квартире 2-й армии в Тульчине. За участие в Южном Обществе Вольф был приговорен к каторжным работам и своим пребыванием среди декабристов немало облегчал их положение. Вольфу с успехом помогал Артамон Муравьев.

На Петровском заводе жены декабристов снабжали Вольфа необходимыми средствами и выписывали для него медицинские книги и журналы. Искусству Вольфа и заботливости товарищей декабристы были обязаны тем, что за годы своего пребывания на каторге они лишились только А.С. Пестова и жены декабриста - А.Г. Муравьевой.

На заводе продолжались и развивались занятия декабристов самообразованием. Число книг непрерывно увеличивалось, выписывалось более двадцати русских и иностранных журналов и газет. «Вообще в Петровском всякий имел много средств при своих занятиях каким бы то ни было предметом», - пишет Якушкин... Со времени отправления в Сибирь, жизнь декабристов, по воле Николая I, проходила в рамках инструкций и правил, специально составленных для них и нередко более стеснительных, чем правила для иных ссыльно-каторжных. Целью этих правил было с одной стороны стремление, чтобы заговорщики действительно почувствовали наложенное на них наказание, а с другой - не только устранить вредное влияние декабристов на общество, но и заставить всех позабыть об этих «государственных преступниках».

Отсюда предписания местным властям считать осужденных настоящими каторжниками, заковывать их в кандалы, запрещать им иметь денег более установленной очень незначительной суммы, отсюда запрещение им вести переписку даже с родными, запрет делать с них портреты и зарисовки, «дабы они не обращали на себя неуместного внимания» и целый ряд других, часто мелочных, распоряжений, касающихся быта декабристов в далекой ссылке.

Однако, выполнить свои повеления даже Николаю I не удалось в полной мере. Слишком яркий след оставило в памяти выступление декабристов, слишком близки были к правительственным верхам родственники многих «государственных преступников», чтобы можно было забыть о них или до конца, без малейших послаблений, выполнить суровые требования «инструкций» и «правил».

В этом отношении особенно много сделали жены декабристов, с редкой настойчивостью и самоотвержением добивавшиеся от Николая разрешения ехать за своими мужьями в далекую и неведомую Сибирь. Ни угрозы, ни запугивания властей, какие сопровождали их от царского дворца до самых «каторжных нор», ни просьбы и убеждения родных не могли остановить их в этом стремлении.

Гордая и боевая М.Н. Волконская, умная и кроткая Е.И. Трубецкая, самоотверженная, мистически настроенная Н.Д. Фонвизина, Е.П. Нарышкина, А.И. Давыдова, А.В. Розен, М.К. Юшневская, А.В. Ентальцева, А.Г. Муравьева - вот имена этих жен декабристов, различных по своему характеру и настроениям, но объединившихся в едином порыве следовать за своими мужьями. Порыв этот тем более знаменателен, что до самого выступления декабристов и до суда над ними жены ничего не знали о замыслах и мечтаниях своих мужей.

К этим именам жен декабристов следует прибавить имена двух француженок Гебль и Ле-Дантю, которые добились разрешения ехать в Сибирь, чтобы, вступив в брак с И.А. Анненковым и В.П. Ивашевым, разделить с ними годы ссылки. Камилла Ле-Дантю (Ивашева) там и окончила свои дни, почти одновременно с супругом.

В нашей исторической литературе уже не раз описывались те трудности, какие преодолевали жены декабристов, добиваясь разрешения ехать в Сибирь, и ту настойчивость, какую проявляли они в ссылке, в борьбе за права свои и своих мужей, а Н.А. Некрасов в поэтической форме в «Русских Женщинах» дал их незабываемые облики, тем более ценные, что нарисованы они очень близко к действительности...

«Жена, следуя за своим мужем и продолжая с ним супружескую связь, сделается, естественно, причастной его судьбе и потеряет прежнее звание, т.-е. будет уже признаваема, не иначе, как женою ссыльно-каторжного, и с тем вместе принимает на себя переносить все, что такое состояние может иметь тягостного... Дети, которые приживутся в Сибири, поступят в казенные заводские крестьяне... Ни денежных сумм, ни вещей многоценных с собой взять не дозволено»... Так, например, гласила подписка, данная в Иркутске М.Н. Волконской.

Однако, эти бесправные «жены ссыльно-каторжных» сумели так поставить себя по отношению к тюремной администрации, что ей приходилось то и дело смягчать строгий режим, предписанный высшими властями и идти навстречу многим стремлениям настойчивых жен декабристов. Конечно, родственные связи в столице и личное обаяние облегчали женам декабристов возможность поставить на своем. Жены декабристов не ограничились, однако, заботой только о своих мужьях. Они свои заботы и свое внимание распространили на всех декабристов. Они сроднились с ними и жили общими интересами всех заключенных.

Достаточно прочитать воспоминания и письма жен декабристов из ссылки, чтобы видеть, как искренно и глубоко переживали они радости и горести сотоварищей по заключению их мужей. Они все время пребывания декабристов на каторге, когда тем запрещено было лично писать письма, вели их переписку с родными, точно передавая все, что поручали декабристы и с своей стороны приписывая несколько строк о них, сообщая об их нуждах и положении. Каждая из них имела на своем попечении несколько человек, от имени которых и вела переписку.

Помимо того, они, до учреждения артели, постоянно помогали нуждающимся, да и позднее продолжали заботиться об удовлетворении по возможности всех нужд заключенных. Они обшивали и снабжали всем необходимым выходящих на поселение одиноких, не имевших связей с Европейской Россией, декабристов. Всегда и всюду они вносили успокоение и бодрость, и понятно то чувство признательности к этим самоотверженным женщинам, с каким вспоминают о них декабристы на страницах своих воспоминаний, писем и стихотворений...

После ряда томительных лет заключения в Благодатском руднике, Читинском остроге и Петровском заводе начался постепенный, в зависимости от срока каторги, не раз уменьшавшегося различными манифестами, переход декабристов на поселение. С грустью провожали товарищей остававшиеся еще в тюрьме декабристы. «Каждый раз, - писала в своем письме М.К. Юшневская, - прощанья сии бывают очень трогательными. Родные братья не могут расставаться с большею нежностью, так несчастье и одинаковость положения сближают. Представь себе, что все в слезах и все огорчены душевно».

С грустью и уходившие на поселение покидали суровые казематы Петровского завода, где привыкли жить в дружной и тесной среде. Впереди была полная неизвестность, впереди было почти полное одиночество, так как декабристов селили обыкновенно по одному, по два на поселение. Предстояло устройство на новом месте, что при недостатке средств создавало много забот и затруднений. Даже некоторая свобода, связанная с переходом на поселение, даже возможность лично писать письма близким мало радовала их. Впрочем эта свобода была очень ограничена.

Правда, декабристам было разрешено приобретать и строить дома, но в то же время предписывалось «избрать занятия, приличествующие поселянам». А один из параграфов инструкции для надзора за поселенцами предлагал властям «внушать преступникам, чтобы вели себя тихо и смирно, двусмысленных речей и разговоров не имели, также никаких связей и знакомств ни с кем не заводили, у себя или в другом месте сборищ или собраний не имели, из мест пребывания не отлучались и непременно каждую ночь ночевали в квартире, в случае отступления от него, подвергнутся взысканиям и даже суду».

После перевода на поселение декабристам после долгих стараний удалось добиться разрешения на получение земельного надела в 15 десятин на поселенца. Землю должны были предоставлять крестьянские общества, которые во многих случаях охотно наделяли их землею, сохраняя наделы даже за вдовами декабристов. Однако, в нескольких местах крестьяне, особенно богатеи, возражали против выдела земельных участков ссыльным, и самое наделение проходило с большими трудностями.

Несмотря на приведенные правила, стремившиеся отделить декабристов от населения, они сблизились с ним, жили его нуждами и посильно приносили ему пользу. И прав был декабрист М.С. Лунин, когда писал: «Настоящее житейское поприще началось со вступлением нашим в Сибирь, где мы призваны словом и примером служить делу, которому себя посвятили».

Автор новейшей работы о декабристах в Восточной Сибири, Б.Г. Кубалов, дает обильные примеры подобного служения декабристов. Так, многие из них приходили на помощь крестьянам, улучшая или вводя новые сельскохозяйственные орудия. В частности, Спиридов под Красноярском усовершенствовал местные земледельческие орудия и приготовлял новые, «здесь неупотребительные, но необходимые для разрыхления почвы»; Торсон в Селенгинске устроил небольшую мастерскую для приготовления земледельческих орудий и устроил молотилку; Андреев первый построил мукомольную мельницу.

Длительная практика в огородничестве в Чите и в Петровском создала из многих декабристов опытных огородников. Свой опыт они принесли в поселения, где жили, и охотно делились им с крестьянами. Они выписывали из родных мест семена, уделяли часть их крестьянам, устраивали парники, делали опыты с различными овощами и следили за сельскохозяйственной литературой.

Не только декабристы, но и жены их часто с увлечением отдавались огородничеству. М.К. Юшневская, уже немолодой вдовой, продолжала лично заниматься огородом и садом и, например, писала из М. Разводной, вблизи Иркутска, брату своего мужа (20.06.1853): «маленький парник доставил нам много удовольствия, все в нем хорошо выросло, а теперь уже из гряд имеем щавель, шпинат, а горох цветет. Пожалуйста, добрый мой брат, пришли мне осенью еще семян редису, салату, непременно петрушки, сельдерей, порей, и, ежели есть хорошие, арбузов и дынь. Я на будущую весну думаю сделать еще другой парник».

Наряду с этим декабристы старались привить местному крестьянству интерес к новым для них промыслам. Так, в неурожайные годы декабристы В.Ф. Раевский и А.В. Поджио нанимали рабочих на золотые прииски и сами работали с ними. Декабристы охотно делились своими познаниями с окружающими их. Они давали различные практические советы, оказывали медицинскую помощь, наконец, заботились об их просвещении.

Матвей Муравьев-Апостол, братья Беляевы, В.Ф. Раевский, Александр Поджио, А.П. Юшневский, И.Д. Якушкин и многие другие создавали школы, нередко с совместным обучением и по т. наз. ланкастерской системе, или имели отдельных учеников. Воспоминания их питомцев, особенно любопытные записки Н.А. Белоголового, рисуют декабристов, как незаурядных воспитателей, с вниманием и любовью относившихся к этому делу.

В свою очередь и декабристы тепло вспоминали о своих учениках и часто поддерживали с ними отношения. Так например, И.И. Горбачевский, уже после амнистии, писал из Сибири своему другу Е. Оболенскому - «Я все еще держусь, чего-то надеюсь, все еще люблю детей, делюсь с ними последним, желаю им добра и всего лучшего». Помимо сельской молодежи декабристы устраивали научно-популярные беседы и для взрослых, знакомя их с начатками природоведения, химии, физики. Усть-Кудинские крестьяне, вспоминая декабристов, говорили о них: «декабристы как соберут, разговаривают, угощают, наукой кормят, завещая держаться за грамоту крепко».

Многие декабристы шли еще далее в деле сближения с крестьянами: Фролов, Иванов, братья Крюковы, В. Раевский, бр. Кюхельбекеры, Фаленберг, Е. Оболенский, Шимков и другие женились на крестьянках, казачках, инородках. Декабрист Евгений Смоленский писал приятелю по поводу своей женитьбы на бывшей крепостной, В.С. Барановой: «моя жена не из высшего круга, но простая, безграмотная девица; честно и бескорыстно я искал ее руки, она мне отдала себя также честно и бескорыстно».

«Большою ошибкой было бы, конечно, рисовать взаимоотношения крестьян Восточной Сибири и живших среди них декабристов в тонах мирной сельской идиллии, - пишет Б.Г. Кубалов,  - ошибочно было бы и утверждение, что в течение тридцатилетнего пребывания декабристов в деревенской глуши они имели столкновения лишь с представителями сельской старшины, притеснявшей крестьян, да с кулаками - мироедами. Были у декабристов столкновения и с рядовым крестьянством». Однако, эти столкновения были единичны и «не могли изменить тех взаимоотношений, которые установились между крестьянами и декабристами с первых же дней поселения последних.... и укрепились в течение долгих лет совместной жизни с крестьянством».

Еще заметнее, чем в сельских поселениях, влияние декабристов сказывалось в городах. Появление здесь «государственных преступников, находящихся на поселении», как официально именовались в ту пору декабристы, пробуждало у горожан культурные запросы, интерес к политике и литературе. В Березове под влиянием декабристов выписывались несколько столичных газет и оживленно обсуждались их сообщения. В пограничной Кяхте, наряду с легальными изданиями, появилась и «потаенная литература», а в 1850-х г. г. жители Кяхты зачитывались «Полярной Звездой» и «Колоколом». То же, по наблюдению Б.Г. Кубалова, было и в других городах. И здесь, как и в селах, и деревнях, декабристы вели борьбу с злоупотреблениями местных властей.

Наряду с этим декабристы занимались и научным изучением края, давая возможность автору любопытной статьи о них, М.К. Азадовскому, говорить об «краеведческой деятельности» декабристов. Эти занятия начались еще в Чите и Петровском заводе и непрерывно продолжались и на поселении. Братья Борисовы собирали коллекции сибирской флоры и фауны, при чем старший из них не только собрал обширную коллекцию насекомых, но и «придумал сам новую классификацию, совершенно тождественную с той, которая гораздо спустя уже была предложена в Парижской Академии и принята ею».

Природоведами были Якушкин, Вольф, Бестужев, Завалишин и др. М.Н. Волконская также составляла гербарий и собирала образцы минералов. Декабристы вели коллективно метеорологические наблюдения, переданные затем ими в Берлинскую Академию Наук. Некоторые из них занимались вопросами экономики и хозяйства Сибири (И.И. Пущин, М. Муравьев-Апостол, В.И. Штейнгейль, Н.В. Басаргин, А.Е. Розен, Д.И. Завалишин и некоторые другие). Занимались изучением края, в частности этнографией, и бр. Бестужевы. Устное народное творчество привлекало также В. Кюхельбекера, бр. Беляевых, Чижова и некоторых других.

Отдельные декабристы принимали участие и в различных научных экспедициях, посетивших Сибирь. Однако, все эти и многие другие культурные занятия, нередко увлекшие, декабристов наряду с их неустанными хозяйственными заботами и трудами, не могли заглушить в них мысли о возвращении на родину. Но это казалось им несбыточной мечтой. «Первое время нашего изгнания я думала, писала М.Н. Волконская, что оно, наверное, кончится через 5 лет, потом я уверяла себя, что это произойдет через 10 лет, потом - через 15 лет, но после 25 лет я перестала ждать. Я просила у бога только одного: чтобы он вывел из Сибири моих детей».

Одни декабристы, примирившись с судьбой, постепенно впадали в безразличное состояние, другие доходили до сумасшествия (А. Борисов, Ентальцев), иные, как Веденяпин, просили властей снять с них «имя государственного преступника, это клеймо отвержения, это проклятие Каиново», и только один из них продолжал бороться до конца своих дней. То был М.С. Лунин, «один из тончайших умов и деликатнейших», по отзыву редактора «Колокола» и при том, по своему складу твердый и боевой человек.

«Заключенный в казематах, не переставал я размышлять о выгодах родины.... В ссылке я опять начал действия поступательные», - писал Лунин. Убежденный в том, что его «единственное оружие - мысль», что его «политические противники были вынуждены употребить силу, потому что не имели иного средства для опровержения... мыслей», Лунин в письмах из Сибири к своей сестре, Е.С. Уваровой, с большим талантом критиковал современный ему строй, и повторял те мысли, какие, по его словам, привели «на место казни, в темницы и ссылку». Письма Лунина становились предметом гласности, их переписывали, их усердно читали.

Сибирский генерал-губернатор на год запретил декабристу переписку за «дерзкие мысли и суждения, несоответственные его положению», но это, конечно, не изменило Лунина. Он по-прежнему продолжал свои обличения. Обыск, сделанный у него в Урике, где он находился на поселении, дал в руки властей несколько его обличительных произведений. Тогда Лунина поместили в Акатуйскую тюрьму и держали здесь «под строгим заключением».

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTQ2LnVzZXJhcGkuY29tL2ltcGcvcG1UZHdpR2ExRGtGaFdTTzJUR1Q0TnY2SEpqeDh0U1FEam12WFEvQkdnVzZ6aUlxT2suanBnP3NpemU9MTgzM3gxMTYzJnF1YWxpdHk9OTUmc2lnbj0wMDg4NmU3ZTFlOTVmZDA2MjNiZTg2NTBlOWU4Mzk1NCZ0eXBlPWFsYnVt[/img2]

Каменная тюрьма в Акатуе. 1900-е. Бумага, серебряно-желатиновый отпечаток. 10,1 х 16 см. Государственный исторический музей.

Каково жилось там декабристу показывают, например, следующие строки его письма С.Г. Волконскому, недавно опубликованного Б.Л. Модзалевским: «Архитектор Акатуйского замка без сомнения унаследовал воображение Данта. Мои предыдущие тюрьмы были будуарами по сравнению с тем казематом, который я занимаю. Меня стерегут, не спуская с меня глаз. Часовые у дверей, у окон - везде»... В Акатуе Лунин и окончил свои дни в 1845 г. Лунин был далеко не первым, кого сломили годы каторги и ссылки.

Ряды декабристов непрерывно редели, и когда, 26 августа 1856 г., манифест Александра II объявил, наконец, амнистию декабристам, он мог назвать только тридцать фамилий «государственных преступников», доживших до этого времени. Тогда уцелевшие декабристы поспешили обратно на родину. Здесь они и даже вдовы их все время находились под секретным надзором правительства, опасливо продолжавшего следить и за стариками-мятежниками 1825 года. Тогда и Киевщина, с которой крепко были связаны воспоминаниями многие декабристы, вновь увидела их. Трубецкой, Волконский с женой, Крюков, Быстрицкий, Александр Поджио, Басаргин, Фаленберг и некоторые другие посетили наш край.

Прибыли сюда и вдовы декабристов: одинокая М.К. Юшневская и А.И. Давыдова с несколькими детьми, которым амнистия вернула их отцовскую фамилию, так как рожденные в ссылке они, по воле Николая I, именовались «Васильевыми». Однако не все декабристы воспользовались правом вернуться обратно на родину. Некоторые из них, в том числе автор воспоминаний о восстании Черниговского полка И.И. Горбачевский, остались доживать свой век в Сибири, в той «стране, где они пережили столько невзгод и лишений и где честно выполнили свое служение» «словом и примером... делу, которому себя посвятили».