II

Декабристы принесли с собою в страну изгнания искреннее желание быть полезным приютившему их краю, принявшей их среде.

«Настоящее житейское поприще началось со вступлением нашим в Сибирь, где мы призваны словом и примером служить делу, которому себя посвятили». Это прекрасно формулированное Луниным назначение декабристов, за редким исключением, усвоили почти все декабристы. Желание «служить словом и примером» руководит деятельностью Бестужевых, Торсона, Спиридова, Муравьева-Апостола, Андреева, Беляевых и других.

Торсон оборудовал в Селенгинске небольшую мастерскую для приготовления земледельческих орудий. Он убедил крестьян в преимуществе машины.

«По просьбе земледельцев я решился устроить молотильную машину. По недостатку в мастеровых работа подвигалась до конца октября, машина была поставлена на берегу реки для удобнейшего подвоза хлеба. После нескольких проб, когда жители увидели в полной мере ее пользу, начали молотить хлеб, то люди, незнакомые в обращении с машинами, не замедлили ее сломать».

В другом конце Восточной Сибири (под Красноярском) в деле улучшения и усовершенствования орудий труда на помощь крестьянам приходит Спиридов. Он не только усовершенствует земледельческие орудия, принятые в Енисейской губернии, но приготовляет новые, «здесь неупотребительные, но необходимые для разрыхления и углаживания пашен».

Андреев, поселенный в далекой Олекме, со всем рвением отдается служению крестьянскому люду. Он первый строит мукомольную мельницу и в поисках за жерновыми камнями вместе с Чижовым бродит по берегу красавицы Лены.

Еще в Чите и Петровском Заводе декабристы, ведя артельное хозяйство, большое внимание уделяли разведению овощей.

Среди них были прекрасные огородники. Знание и опыт нескольких лет они принесли в села и деревни Восточной Сибири и поделились ими с крестьянами.

Декабристы выписывали огородные семена через своих родных и друзей из-за Урала, привезли их и из Петровского Завода; «собранные с тюремных кустов» семена дали прекрасные овощи.

Урик, Усть-Куда, Хомутово, Разводные, Олонки с прибытием туда декабристов покрылись прекрасными огородами. «До приезда декабристов больших огородов в помине не было», - говорят крестьяне Усть-Куды.

Декабристы познакомили крестьян и с парниками, столь распространенными ныне во многих подгородных деревнях Восточной Сибири.

«Окошки поднимали над овощью... когда тепло... солнце...» - так говорил о парниках помнивший декабристов старик Елизар.

Близость к Иркутску давала возможность крестьянину выгодно сбывать продукты своего труда и ценить в деле разведения овощей полезные советы декабристов.

Добрый пример подавал населению северной части Восточной Сибири М.И. Муравьев-Апостол. Живя в Вилюйске, он принимается за огородничество, садит картофель.

Опыт его увенчался блестящим успехом. Иначе у него обстояло дело с посевом проса; быстрый рост его порадовал предприимчивого хозяина, но наступившие нежданно заморозки зло подшутили над его затеей; всходы погибли.

Энергичный, предприимчивый Бечаснов первый устроил в Смоленщине (в восьми верстах от Иркутска) маслобойку. «Коноплю до него лет 300 (?) начали садить, только из семян масло жать он научил», - так говорил мне старик Яровенко, помнивший Бечаснова. «Под семя и деньги давал кому нужно. Все свозили к нему конопляное семя. Бывало и так, неурожай или что, семян кто не привезет, он не утеснял».

Декабристы шли дальше и втягивали крестьян в занятие новыми для них промыслами. Крестьяне отлично учитывали значение в их хозяйстве новых подсобных промыслов и, видя в лице декабристов людей широкой инициативы, пытались работать с ними сообща.

Так крестьяне Оека, желая поставлять известь на постройку Иркутской семинарии, дают Вадковскому доверенность на ведение дела. По их следам идут крестьяне с Олонок.

«По просьбе крестьян, - говорит Раевский в письме к сестре, - я взял небольшой подряд на перевозку вина из винокуренного завода по одобрительному свидетельству и поручительству крестьян». «Хорошо тогда заработали Олонские крестьяне на этом подряде» - вспоминает племянница В. Раевского П.Н. Ружицкая.

Когда занятие земледелием в Иркутской губернии, в связи с таксировкой хлеба, не окупало труда крестьян, декабристы указали им выход из тяжелого положения. Отложив серп, крестьянин, по их совету, брался за молот, становился в ряды рабочего класса, формировавшегося в Сибири с развитием золотопромышленности. Декабрист Раевский, например, оставив хлебопашество, взял на себя наем рабочих людей на Бирюсинские золотые промыслы.

«С ноября месяца по март ездил он по округам и деревням, заключал контракты, выдавал билеты, останавливался на квартирах в деревнях, рассчитывал каждого особо и лично. На золотые промыслы он вербовал до 2000 человек... Золотопромышленностью увлекся и А. Поджио, «вместе с крестьянами он забивал шурф».

Попытки декабристов ввести среди крестьянства новые промыслы зачастую разбивались о сопротивление властей. Укажу хотя бы на попытку М. Кюхельбекера и П. Беляева в 1833 году (до закона о наделении декабристов 15-десятинным наделом земли) «наняться по бедному их состоянию для занятий по улучшению овцеводства».

Опыты по разведению мериносов производились составившейся компанией в селе Бурети (Бодайской волости, Иркутского округа) и в Минусинске. Так как и в том и в другом месте не было человека, который был бы хорошо знаком с овцеводством, то председательствующий в Совете Главного управления Восточной Сибири просил генерал-губернатора Лавинского перевести М. Кюхельбекера из Баргузина в Буреть и разрешить как ему, так и Беляеву поступить на службу в компанию по разведению мериносов в Восточной Сибири. Лавинский посмотрел на дело с иной точки зрения. Он не нашел удобным допускать государственных преступников к «подобным занятиям, могущим открыть для них связи с многими лицами» и вдали от полицейского надзора, быть может, влиять на крестьян, заинтересовавшихся новым делом...

Живя среди крестьян, декабристы не подчеркивали своего культурного превосходства над ними. Большинство из них, живя в селах и деревнях В. Сибири, по костюму не отличались от крестьян. Эрман, отправляясь с научною целью на Лену, встретив в Иркутске В.Ф. Раевского, упоминает в своей работе о его крестьянской одежде, Муханов - тот даже подал заявление начальству о разрешении ему перейти в разряд государственных крестьян.

При таком настроении декабристы не пренебрегали стародавними обычаями, господствующими в той или иной деревне, и, принимая живейшее участие в жизни крестьян, внимательно изучали крестьянский быт, нравы и обычаи. Свадьба Фаленберга, например, состоялась при полном соблюдении местных обычаев.

«Девичник справлялся в доме отца невесты. После венчания был обед, а вечером песни и пляски. Девицы, составив круг, пели: «вы бояре молодые», причем одна из них ходила с платком, плавно приплясывая, и бросала его кому-нибудь из сидящих вдоль стен молодых казаков, который тогда выходил к ней, и они плясали вместе, в такт песни; затем песня переходила в речитатив со словами; «Вот и я, твой кум, уж и ты моя кума. Где мы сойдемся, там обоймемся, где мы свидимся, там поцелуемся». В этом хоре и пляске принимала участие вся минусинская колония декабристов. А. Крюков играл на скрипке.

На семейных праздниках крестьян, на вечерках декабристы были рядовыми участниками: пели, играли, плясали.

М.Н. Волконская не раз вела хороводы с девушками Усть-Куды и Урика. В далекой Олекме Андреев и Чижов, при негласном содействии бывшего на их стороне исправника, устраивали для населения разумные общественные гулянья.

Они старались развить в крестьянах интерес к общественности. М.И. Муравьев-Апостол, видя, что прилегающее к селу (Вилюйску) кладбище не огорожено, что в нем бродят не только домашние животные, но и дикие звери, скрывающиеся в соседней тайге, предложил крестьянам общими силами построить прочную бревенчатую ограду.

Интересы безопасности села в пожарном отношении ставились декабристами на первом плане. В Малой Разводной М.К. Юшневская на свои средства построила пожарную вышку, где хранились все необходимые для тушения пожара инструменты. Веревка от колокола, что висел на вышке, была проведена к дому Юшневских.

Сибирская деревня поражала декабристов полным отсутствием в ней растительности. В этом сказалась вековая борьба крестьянина-землепроходца с тайгою. Ставя починок, село, он вырубал лес в округе и не оставлял деревца у своего дома.

Декабристы, поселившись в деревне, построив дома, в первую очередь убеждали крестьян в пользе разведения садов. Прекрасные сады разводят в Урике Лунин, Муравьевы, в Оеке - Трубецкой; в Олонках до сих пор сохранился сад, посаженный Раевским. Старики помнят еще, как декабристы «наймывали женщин дорожки подметать в этих садах», помнят, что «дорожки желтым песком были усыпаны».

Последние тополи Муравьевского сада в Урике были вырублены в 1917 году; от сада Трубецкого в Оеке осталась одна лишь ель, которую охраняет старуха Верхозина, хорошо помнящая «алый сад Трубецкого».

Крестьянство увидело в лице декабристов не только изобретателей, давших ему молотилку, усовершенствованный плуг, не только носителей знания и опыта, которыми они бескорыстно делились с земледельцем, но и людей, ценивших в крестьянине прежде всего человека и считавших для себя незазорным не только сдружиться с пахарем, но и войти в его семью, породниться.

В последнем случае нельзя не отметить женитьбу декабристов на крестьянках, инородках, казачках. Бечаснов, Фролов, Иванов, А. и Н. Крюковы, Раевский, Кюхельбекеры, Фаленберг, Луцкий и другие соединяют свою судьбу с девушками-крестьянками.

Женитьбу декабристов на крестьянках нельзя считать результатом неизбежной необходимости в лице жены-крестьянки иметь лишь «экономку», на плечи которой можно было взвалить ведение хозяйства. Правда, обзаведясь домами, увеличив распашку, декабристы нуждались в женском труде, в надежных помощницах-друзьях, но выбор последних диктовался не столько необходимостью и хозяйственными соображениями, сколько влечением сердца.

«Выбор мною сделан по чувству, - писал Шимков генерал-губернатору, - которое оправдывается тем, что я хочу взять одну бедную крестьянскую девушку».

«Моя жена, - сообщает Е. Оболенский своему другу Кучевскому, - не из высшего круга, но простая, безграмотная девица; честно и бескорыстно я искал ее руки, она мне отдала себя также честно и бескорыстно».

Иосиф Поджио, испросив разрешения жениться на усть-кудинской крестьянке Анастасии Яковлевне Третьяковой, в самый последний момент получает от матери извещение, что она, по милости III Отделения, лишена возможности высылать средства к существованию сына. В нем происходит сильная душевная драма... Создать ли при таких условиях семейный очаг или отказаться от радостей совместной жизни с любимым человеком. Отказавшись после сделанного предложения от женитьбы, он боится обидеть, огорчить невесту и ее родных. Обрекать же ее и будущих детей на нищенское существование в нем не хватает решимости. Вот почему он просил генерал-губернатора повести дело так, чтобы вместо ожидаемого разрешения на брак последовало бы от него запрещение этого брака...

Женясь на крестьянках, декабристы бросали вызов сословности, чопорному аристократизму, классовым предрассудкам в вопросе брака, не изжитым еще некоторыми из их сотоварищей.

Если поэты, романисты и историки поставили на высокий пьедестал жен декабристов, последовавших за ними добровольно в ссылку, то историк Сибири должен отметить поступок сибирской свободной крестьянки, которая, став подругою жизни поселенца-декабриста, добровольно надела на себя ярмо жены государственного преступника, несла всю тяжесть ведения его хозяйства и, проходя в то же время под руководством мужа курс самообразования, находила время сидеть за книгой.

Подруга жизни - жена, мать семейства - крестьянка сумела дать счастье и радости своему мужу-поселенцу.

Я не знаю случая, чтобы женившиеся на крестьянках декабристы сожалели о своем решении связать с ними свою судьбу.

Напротив, целый ряд фактов свидетельствует, что к своим женам-крестьянкам декабристы относились с большим вниманием, проявляя нежную заботливость, чувства искренней привязанности и любви.

Я не стану говорить о В. Бечаснове, Е. Оболенском, И. Иванове и других, а ограничусь хотя бы упоминанием о братьях В. и М. Кюхельбекерах. В. Кюхельбекер был женат на полубурятке Дросиде Ивановне, Дронюшке, как называл ее поэт-декабрист. Знавший Дроиюшку лицейский товарищ Кюхельбекера и сопроцессник И. Пущин называет ее «некрасивой, мужиковатой».

«Выбор супружницы доказывает вкус и ловкость нашего чудака, - писал Пущин Энгельгардту, - и в Баргузине можно было найти что-нибудь хоть для глаз лучшее». И вот эту некрасивую Дронюшку любит поэт-декабрист, читая ей стихи, делится с нею восторгами своего вдохновения. Заботливость его простирается до того, что «в толстой своей бабе», как отзывается о ней недолюбливавший ее. Пущин, «видит расстроенное здоровье и даже нервические припадки, боится ей противоречить...»

Чтобы успокоить в такие минуты Дронюшку, он просит посредничества Пущина, говоря ему, «ты видишь, как она раздражительна».

Такого отношения чудака-поэта к Дронюшке никак не мог понять Пущин, ценивший в женщине прежде всего привлекательность и хорошие манеры.

«Красавица без отпечатка хорошего общества, - говорит А.П. Созонович, - теряла в его глазах всякую прелесть». Но Пущин как раз-то и принадлежал в тому лагерю декабристов, которые, несмотря на весь радикализм убеждений, в вопросах брака не могли еще отделаться от привитых им дворянскою средой предрассудков.

Не менее трогательное отношение к своей жене и брата поэта, Михаила Кюхельбекера.

Верхнеудинский благочинный Рубцов донес консистории, что М. Кюхельбекер оказался свенчанным в ближайшем духовном родстве, «ибо прежде брака принимал от святой купели незаконнорожденного женою его, в девическом еще состоянии ее, младенца». Правилами греческой церкви воспрещено принявшему младенца от святого крещения «вступать в супружество с матерью оного, вступивших же велено разлучать и предавать церковной эпитимии, как блудников».

Решение Иркутской консистории о расторжении брака М. Кюхельбекера с Анной Токаревой поступило на рассмотрение синода и было утверждено.

Когда баргузинскому судье предписано было объявить М. Кюхельбекеру и жене его решение синода и взять с них подписку, что указ синода им прочтен, Кюхельбекер дал такую подписку:

«Если меня разлучают с женою и детьми, то прошу записать меня в солдаты и послать под первую пулю, ибо жизнь мне не в жизнь!».

Если кровное родство декабристов с крестьянами было сравнительно мало распространено, то духовное стало обычным явлением. Особенно глубоко оно пустило корни в Петровском Заводе, где жившие вне каземата жены декабристов принимали близкое участие в жизни крестьян. М.Н. Волконская и другие были крестными матерями многих крестьянских детей. Перейдя на поселение, жены декабристов сближались с крестьянами, принимали участие в их семейных празднествах и духовно роднились с ними.

Крестьянин села Малой Разводной Пятидесятников говорил, что М.К. Юшневская «была его сестре Татьяне крестной. После смерти мужа распродалась и уехала. Перед отъездом подарила крестнице корову и, согласно народному обычаю, провела корову через шелковый поясок, который и подарила вместе с коровой».

Павел Аврамов, заброшенный в Акшйнскую крепость, чувствуя дыхание смерти, составляет завещание: «крестнице Анне Фильшиной 50 рублей, крестнице Сицезовой 50 рублей, кумушке Ирине Дорофеевне 5 кусков рубахи накроенного полотна да золотой крестик, Васипаюшке вызолоченный столовый прибор» и т. п.

Близость декабристов к крестьянам Восточной Сибири не ограничивалась этим. Мы видели на примере Трубецкого, Вадковского, возвративших земельные наделы крестьянам, полную готовность их идти на помощь крестьянину, навстречу интересам всего сельского общества.

Не редки были случаи, когда декабристы, построившие в селах хорошие усадьбы, еще при жизни своей завещали их крестьянам.

Так, М. Лунин завещал свой дом старику Шаблину, Трубецкой, уезжая из Оека, подарил усадьбу своему пастуху Верхозину, по прозвищу Зрила, последний поделился доставшимся ему богатством со своей родней.

Потомки Верхозиных и теперь указывают оставшиеся части усадьбы Трубецкого, помнят Зрилу, отмечая, что их дед никогда не называл Трубецкого хозяином, всегда говорил: «у нас с Трубецким», «мы с Трубецким».

Пример Трубецкого не единичен. В Усть-Куде уехавшие декабристы «дома хрестьянам жертвовали», так говорил старик Елизар.

Декабристы, как лишенные всех прав состояния, не могли, конечно, надеяться, что составленные ими завещания будут признаны властью и проведены в жизнь. Чтобы обойти могущее встретиться затруднение, завещая крестьянам имущество, юридически не дарили его, а как бы возвращали крестьянам в погашение долга.

Арбузов, умерший в 1843 году в селе Назаровском (Ачинского округа), завещал продать свое достояние и полученную сумму разделить между служившими у него крестьянами, квартирными хозяевами и др., «кому он остался должен». А.З. Муравьев и другие декабристы поступают так же.

Подобные завещания - раздачу имущества - нельзя считать милостивой подачкой со стороны состоятельных людей, заброшенных политической бурей в глухие таежные захолустья Сибири. Они вытекали из условий совместной жизни с крестьянами.

Помимо указанных фактов был еще целый ряд условий, которые сближали декабристов с крестьянами. Ярче всего эта близость сказывалась в тяжелые моменты жизни тех и других - в моменты болезни.

Беспомощным было в деревне положение серьезно заболевших. Медицинская помощь совершенно отсутствовала. Из ближайшего, за несколько сот верст, города доктор не всегда имел возможность приехать к заболевшему крестьянину, да и не приезжал, конечно, а к заболевшему государственному преступнику мог приехать лишь с разрешения высшей краевой власти. Зачастую помощь таких приехавших докторов оказывалась излишней, больной, не дождавшись ее, умирал.

Вот что пишет сотенный командир села Акши Разгильдеев пограничному начальнику, прося прислать доктора к заболевшему декабристу П. Аврамову: «Медицинского пособия по неимению здесь средств никакого не делается и в необходимости осталось прибегнуть к помощи азиатских лам, но и они не помогают».

В деревнях, отстоящих вдали от монгольской границы, и этих «лекарей» не было. Чтобы как-нибудь выйти из такого положения, краевая власть рекомендовала иногда и «заочное лечение» декабристов.

Когда в 1833 году поселенный в Туруханске Н. Лисовский заболел и просил разрешения прибыть в Красноярск для лечения, губернатор не решился «помимо высшего правительства» дать на это согласие. А так как переписка с генерал-губернатором об этом продлилась бы долго, а больной оставался бы без совета и помощи красноярских медиков, то енисейский губернатор предложил Лисовскому «взять от енисейского лекаря описание своей болезни и доставить губернатору для предложения на совете здешним (красноярским) врачам».

Генерал-губернатор Лавинский, получив об этом донесение енисейского губернатора, ответил ему: «Сделанное вашим превосходительством распоряжение я совершенно одобряю».

Если таково было отношение к больным декабристам, то о лечении крестьян никто и не думал. В лице декабристов крестьянство встретило людей, готовых своим советом облегчить их страдания. «Масса принимает за лекарей всех нас, - пишет Пущин, - и скорее к нам прибегают, чем к штатному доктору, который всегда или большею частью пьян или даром не хочет пошевелиться... Иногда одной магнезией вылечишь и репутация сделана так, что потом насилу можешь отговориться, когда является что-нибудь серьезное, где надо подействовать знанием дела, или, по крайней мере, ученым образом портить и морить».

Е.И. Трубецкая, М.К. Юшневская, А.3. Муравьев чем могли и как могли помогали больным крестьянам. «У Волконских свои лекарства, каково в аптеках... В Урик посылали за фелшером, когда кому было худо», - говорят крестьяне. «Фелшер» был не кто иной, как декабрист, штаб-лекарь Ф.Б. Вольф. То был талантливый, знающий свое дело врач» к которому обращались за помощью многие из иркутян, ставя Вольфа выше всех практиковавших в городе врачей. М.И. Муравьев-Апостол пытался по силе средств и возможности облегчить отчаянное положение прокаженных, колония которых, ютившаяся в тесной юрте, давно обосновалась в Вилюйске. Покидая Вилюйск, М. И. Муравьев отдал в их распоряжение свою новую просторную юрту.

Став близко к крестьянству, узнав его трудолюбие, сметливость, сознание своего достоинства, декабристы поняли, что крестьянину наравне с хлебом нужна грамота. В лице декабристов крестьяне Восточной Сибири увидели первого народного учителя, который бескорыстно нес знания в темную народную массу.

Так М.И. Муравьев-Апостол учил крестьянских ребят в далеком Вилюйске. За неимением в этой глуши часов он придумал способ определения классного времени: над своей юртой он вывешивал флаг, служивший знаком, что учитель ждет своих учеников.

За ним шли братья Беляевы. Но просьбе мещан и крестьян ближайших к Минусинску деревень они открыли в Минусинске школу, в которой обучали детей чтению, письму, арифметике, начаткам географии и русской истории. В Малой Разводной, в Петровском Заводе, в Смоленщине, Усть-Куде, Итанцах - всюду декабристы, уча детей, несли свет и знание в крестьянскую среду.

Если в Западной Сибири образцовой школой, созданной декабристами, была Ялуторовская школа Якушкина, то в Восточной Сибири следует отметить школу декабриста Раевского, применявшего в ней принципы ланкастерской системы.

В. Раевский много энергии и средств потратил на создание в селе Олокках (на Ангаре) постоянной школы. На свои средства он нанял помещение, пригласил учителя, некоего Гусарова, и убеждал всех крестьян учиться, говоря, что «ученому везде легче». Сначала его предложение не имело успеха. Вполне понятно, в народе существовал взгляд, что занятие чтением, писанием ведет к зачитыванию, «помрачению ума».

«Народ тогда темный был, учиться боялся, - рассказывала 72-летняя племянница жены Раевского П.Н. Ружицкая, - мой отец говорил: грамотные, сказывают, дураки бывают... другие говорили, что учиться очень трудно... но которые были поумнее, стали ходить в училище. Даже женатые стали ходить в училище. Тогда это было очень удивительно...»

Работая в школе, Раевский находил время заниматься и дома. Там он обучал жену, ее брата и сестру. «Евдокия Моисеевна стала хорошо грамотная, часто читала книжки. А книг-то у Раевского было очень много, два больших шкафа».

Брат жены Раевского получил настолько достаточное образование, что его хотели определить на службу заседателем, но он отказался. «Не хотелось и страшно было крестьянину стать чиновником».

Усть-кудинские крестьяне, делясь своими воспоминаниями о декабристах, говорили: «Декабристы нас соберут, разговаривают, угощают, наукой кормят, завещая держаться за грамоту крепко».

Этот завет декабристов помнит и крестьянство, разбросанное среди сплошного инородческого населения по деревням и станкам вдоль Ленского тракта.

Интересную легенду, связанную с именем декабриста Чернышева, пришлось услышать на Лене В.Г. Короленко от одного глубокого старика.

«Я маленьким был, - рассказывает старик Короленко, - в Н-ске жили. Помню детей все грамоте наставлял и книги читал, большой был книгочей. Умирал, со слезами приказывал: главное дело за грамоту держитеся крепче... Держались, да что уж тут... Известное дело, гиблое место... Дочь моя за внуком его была, за Евгениевым. Не живучи... сам помер... мать померла, вон двое на руках остались... Я старый, они кволые... Так, видно, и изноем. Следу не останется... А фамилия была Чернышевы... исконная...»

Выделить из этой легенды зерно исторической правды Короленко не удалось. Никто не мог ему дать никаких указаний о ссыльной ветви рода Чернышевых, и только случайно заметив в одном из исторических журналов наряду с более известными обществу именами декабристов имя З.Г. Чернышева, Короленко пришел к выводу, что рассказ нюйского старика не простая легенда. Приняв ее как повествование о подлинном факте, он пишет: «Чернышев жил, к чему-то стремился, за что-то жертвовал жизнью, за что-то попал в далекую Сибирь и в то время, когда другие его товарищи, более блестящие и более счастливые, выбились опять на вершины жизни, где сияет день и светит солнце, скромный Чернышев угас на берегах далекой и угрюмой реки, слившись навсегда, за себя и своих потомков, с бесчисленной, темной массой, называемой народом».

Власть, ревниво оберегавшая население от влияния декабристов, решила в корне пресечь их педагогические занятия.

«Генерал-губернатор Восточной Сибири из переписки государственных преступников усмотрел, что некоторые из них обучали крестьянских детей российской грамоте, а потому, находя это занятие государственных преступников противным прямому смыслу существующих узаконений и желая отвратить вредное влияние таковых учителей на умы учеников, предписал губернаторам обратить на это особенное внимание и положить предел этому злу, допущенному местными властями, очевидно, по одной недальновидности и недоразумению, подтвердив им, что дальнейшее с их стороны попущение этому злоупотреблению вовлечет их в неминуемую ответственность».

Жизнь оказалась сильнее строгих генерал-губернаторских приказов, и декабристы по-старому продолжали учить детей.

Крестьян и декабристов связывала не только школа, но и беседы. Беседы декабристов носили характер так сказать внешкольной просветительной работы. В таких непринужденных беседах крестьянство знакомилось с естествознанием, законами физики, с тем, что близко касалось их хозяйственного уклада.

Успехи занятий были налицо. В 1845 году Пущин приходит к выводу, что наступило время дать крестьянину газету. «Ваша газета, - пишет он Энгельгардту, - получается только в духовном правлении: нужно, чтобы кто-нибудь из крестьян в нее заглядывал, они еще не считают нужным читать, но очень заботятся, чтобы новое поколение было грамотное, и это распространяется повсеместно в Сибири».

С большим интересом относились крестьяне к научным занятиям хотя бы Фаленберга - по определению в поселениях Минусинского округа полуденной линии и установлению там солнечных часов, не менее интересовали их и астрономические работы декабристов (Бестужева для Эрмана и др.).

Братья Борисовы, занимавшиеся изучением флоры Сибири и собиранием насекомых, втягивали в круг своих научных занятий крестьян, особенно детвору, те отлично помнят борисовские коллекции и рисунки. «Снимали карточки», говорит о их рисунках знавший Борисовых старик К. Пятидесятников.

Глубокие старики деревень я сел Восточной Сибири связывают воспоминания своего детства с именами декабристов. Да и не мудрено: декабристы, будучи восприемниками многих, любили обездоленную крестьянскую детвору.

Письма декабристов - лучшая тому иллюстрация.

«В квартиру, которую я занимаю, - писал Оболенский Кучевскому, - прибыла семья Балаганских, то есть мать с пятью детьми всякого возраста. Дом мой полон, дети меня утешают, и, хотя они мне чужие, но я как будто присваиваю их себе, по родству высшему: не знаю, останусь ли с ними на долгое время или расстанусь для переезда в другое место».

В 1861 году Горбачевский писал из Петровского Завода Е. Оболенскому: «Вероятно, тебе любопытно знать о детях, о которых ты заботился, бывши сам в тюрьме, которых ты учил, кормил, одевал: все они здравствуют и все помнят и твое имя произносят с желанием тебе счастья и здоровья».

Не менее Оболенского был привязан к крестьянским детям и любил их и сам Горбачевский.

«Я все еще держусь, креплюсь, чего-то надеюсь, все еще люблю детей, делюсь с ними последним, желаю им добра и всего лучшего».