Л. Тимофеев

Несостоявшийся декабрист

«25 числа сего декабря, в девятом часу утра, Литейной части 4-го квартала градской страж Федотов дал знать, что в доме действительного статского советника Дирина найден квартирующий в том доме действительный статский советник Алексей Алексеевич Оленин на постели своей убитым». (Из рапорта министру юстиции графу Панину стряпчего полицейских дел Литейной части титулярного советника Данилова).

В то зимнее петербургское утро декабря 1854 года, когда не было ещё и семи часов, двое крестьян, не зная «местности города», около двух часов искали Съезжий дом и нашли его только по указанию случайных встречных. Это были слуги Алексея Оленина - Николай Тимофеевич Плашкин и Прокофий Меркулович Кобцев, которые явились в участок с повинной в убийстве своего господина.

Так трагически завершилась жизнь бывшего члена тайной организации Союз благоденствия, младшего сына А.Н. Оленина, известного в Петербурге и за его пределами крупного государственного чиновника, учёного и покровителя талантов, дом которого был одним из самых притягательных для литераторов, художников, учёных столицы, Москвы и даже зарубежья.

Родился Алексей 30 мая 1798 года в Петербурге, в доме на Фонтанке, и был крещён 13 июня в церкви Успения Пресвятой Богородицы на Сенной. Воспринимали младенца от купели князь Алексей Григорьевич Долгоруков и родная бабка Агафоклея Александровна, вдова действительного статского советника Марка Фёдоровича Полторацкого.

В доме отца Алексей получил прекрасное домашнее воспитание. Какое-то время обучался вместе с братьями Николаем и Петром в гимназии. В числе его домашних гувернёров был профессор ботаники, дипломатики и философии Иосиф Грандидье, покинувший Францию во время революции и в России служивший сначала в Пажеском корпусе, а потом - в Комиссии составления законов, а позже - в Публичной библиотеке.

После гибели в Бородинском сражении Николая и контузии Петра «государь принял большое участие в потере Оленина и в горькое утешение пожаловал Алексея камер-пажом», - извещал Н.И. Гнедич К.Н. Батюшкова.

Из Пажеского корпуса Алексей был выпущен в апреле 1817 года в чине прапорщика в Гвардейский генеральный штаб. По этому ведомству его аттестовали только положительно: «По службе ведёт отлично, способности ума хорошие, пьянству и игре не предан, знает французский, немецкий и английский языки, имеет знания по части математических наук. В хозяйстве хорош <...> К повышению достоин».

В качестве подтверждения владения французским отмечу, что сочинение А.Н. Оленина «Опыт о приделке к древней статуе Купидона, встягивающего тетиву на лук», изданное в Петербурге в 1815 году, сопровождалось параллельным французским текстом, исполненным Алексеем.

Состоя в военно-топографическом депо, Алексей сделал план г. Павловска, за каковой 4 августа 1818 года был награждён императором бриллиантовым перстнем.

Летом 1821 года гвардейские полки отправились тремя разными дорогами в Минскую, Виленскую и Витебскую губернии. В приватном письме находившегося при Александре в период его пребывания в Европе князя П.М. Волконского к командиру Гвардейского корпуса И.В. Васильчикову, князь объяснял причины подобной переброски гвардии:

«События этого века, в котором мы живём, любезнейший друг (революционное движение в Италии и Испании. - Л.Т.), следуют с непостижимою быстротою; нет дня, чтобы не было новаго происшествия, случающагося где-нибудь, и потому не удивляешься уже ничему и, вероятно, и вы не должны были быть удивлены, получив приказ выступить со всем гвардейским корпусом, дабы приблизиться к границам <...> Я отсюда вижу, какое впечатление произведёт этот поход на всех, а главное на болтунов. Что же касается войск, то я думаю, что это им принесёт пользу, удаляя их от разговоров и сплетен».

Волконский не ошибся. В ответ Васильчиков, в частности, писал: «Известия о Пьемонтской революции произвели здесь сильное впечатление, любезный друг: люди благоразумные в отчаянии, но большая часть молодёжи в восторге от всего того, что происходит и не скрывает этого нисколько. Обстоятельства более чем затруднительны <...> Известие о походе не могло остаться долго скрытно для войска. Солдаты довольны, но, напротив, офицеры не желают идти против неаполитанцев! (революция была разгромлена в марте 1821 года австрийскими войсками. - Л.Т.) Вы можете по этому судить, как успешно распространились у нас либеральные мысли. Не отвечайте мне на это, прошу вас, избитой фразой: «заставьте их молчать». Число говорунов слишком велико, чтоб их заставить молчать».

В подобной неспокойной обстановке, царившей среди молодёжи, Васильчиков полностью разделял мнение своего старого друга о необходимости вывода гвардейских полков подальше от столицы: «Я очень рад идти в поход. Петербургский воздух заразителен для войска».

Обращение к переписке князя Волконского с командиром Гвардейского корпуса, отражающей настроения многих офицеров - откровенных «болтунов» - сделано не случайно. Покинул Петербург и Алексей Оленин, который, несомненно, мог быть отнесён к этой категории молодых людей. И одним из подтверждений сказанному служит отправленное очень скоро, вдогонку, из Приютина письмо, написанное И.А. Крыловым:

«Милостивый Государь мой, Алексей Алексеевич!

Плотичка

Хоть я и не пророк,
Но, видя мотылька, что он вкруг свечки вьется,
Пророчество почти всегда мне удается,
Что крылышки сожжет мой мотылек.
Так привлекает нас заманчиво порок -
Вот, юный друг, тебе сравненье и урок.
Он и для взрослого хорош и для ребенка.
Уж ли вся басня тут? ты спросишь - погоди -
Нет, это только прибасенка;
А басня будет впереди.
И к ней я наперед скажу нравоученье -
Вот, вижу новое в глазах твоих сомненье:
Сначала краткости, теперь уж ты
Боишься длинноты.
Что ж делать, милый друг, возьми терпенье.
За тайну признаюсь:
Я сам того ж боюсь.
Но как же быть? - теперь я старе становлюсь.
Погода к осени дождливей,
А люди к старости болтливей.
Но шутка шуткою - чтоб мне заговорясь
Не выпустить и дела вон из глаз -
Послушай же: слыхал я много раз,
Что легкие проступки ставя в малость,
В них извинить себя хотят
И говорят:
За что журить тут? - это шалость.
Но эта шалость есть к паденью первый шаг:
Она становится привычкой, после страстью,
Потом пороком - и, к несчастью,
Нам не дает опомниться никак.
Напрасно мы надеялись сначала
Себя во время перемочь.
Такая мысль всегда в погибель вовлекала -
Беги сперва ты лучше прочь.
А чтоб тебе еще сильней представить,
Как на себя надеянность вредна,
Позволь мне басенкой тебя ты позабавить.
Теперь из-под пера сама идет она
И может с пользою тебя наставить.

Не помню, у какой реки,
Злодеи царства водяного,
Приют имели рыбаки.
В реке, поблизости у берега крутого,
Плотичка резвая жила.
Проворна и лукава
Небоязливого была Плотичка нрава:
Вкруг удочек она вертелась, как юла.
И часто с ней рыбак клял промысл свой с досады.
Когда за пожданье он, в чаяньи награды,
Закинет уду, глаз не сводит с поплавка -
Вот, кажется, взяла - в нем сердце встрепенется.
Взмахнет он удой - глядь! крючок без червяка;
Плутовка, кажется, над рыбаком смеется:
Сорвет приманку, увернется
И, хоть ты что, обманет рыбака.
«Послушай», говорит другая ей Плотица:
«Не сдобровать тебе, сестрица.
Иль мало места здесь в воде,
Что ты всегда вкруг удочек вертишься?
Боюсь я: скоро ты с рекой у нас простишься.
Чем ближе к удочкам, тем ближе и к беде.
Сегодня с рук сошло: а завтра - кто порука?»
Но глупым, что глухим разумные слова.
«Вот», говорит моя Плотва:
«Ведь я не близорука!
Хоть хитры рыбаки, но страх пустой ты брось:
Я вижу все обманы их насквозь.
Смотри - вот уда - вон закинута другая -
Ах! вот еще - еще! Гляди же, дорогая,
Как хитрецов я снова проведу».
И к удочкам стрелой пустилась;
Рванула с той, с другой; на третьей зацепилась,
И, ах, попалася в беду.
Тут поздно бедная узнала,
Что лучше б ей бежать опасности сначала.

Овца

Крестьянин позвал с суд Овцу:
Он уголовное взвел на бедняжку дело.
Судьей был Волк - оно в минуту закипело -
Допрос ответчику - другой запрос истцу:
Сказать по пунктам и без крика:
[В че<м>] Как было дело; в чем улика?
Крестьянин говорит;
«Такого-то числа
Поутру у меня двух кур не досчитались;
От них лишь перышки, да косточки остались:
А на дворе одна Овца была». -
Овца же говорит: она всю ночь спала.
И всех соседей в том в свидетели брала,
Что никогда за ней не знали никакого
Ни воровства,
Ни плутовства;
А сверх того, она совсем не ест мясного.
Но волчий приговор вот от слова до слова:
Понеже кур овца сильней -
И с ними ночь была, как видится из дела,
То, признаюсь по совести моей,
Нельзя, чтоб утерпела
И кур она не съела.
А потому, казнить Овцу,
И мясо в суд отдать; а шкуру взять истцу.

В прочем имею честь пребыть Ваш покорнейший слуга

Иван Крылов

Приютино

<июля> 26 - 1821.

P. S. Любезный автор наш просит тебя убедительнейше не давать никому переписывать сих басен, ибо он намерен несколько их накопить и потом напечатать. Друг твой А. Оленин». На первой странице помета Алексея о получении: «Новоржев 3 Августу».

Уже мораль, обозначенная Иваном Андреевичем Крыловым в начале басни «Плотичка», предупреждала о серьёзных неприятностях, которые последуют, если проявишь беззаботность. Фабула этих басен предельно проста. В первой: самонадеянность и уверенность в своей безнаказанности, которую проявляла легкомысленная плотичка, беспечно снимая наживку с крючков рыбака, непременно приведёт на этот самый крючок. Ну а последствия - суд над невинным, от которого пострадала, во второй басне Овца, обвинённая Волком (в первой публикации он заменён Крыловым на Лису), выступившим в роли судьи, в гибели кур только оттого, что они находились вместе с Овцой в одном дворе.

С полной уверенностью можно утверждать, что столь необычное письмо было подготовлено и отправлено по просьбе Алексея Николаевича.

Автограф этого письма был приобретён в 1898 году на Сухаревском рынке в Москве известным собирателем А.К. Пожарским вместе с тремя альбомами, ранее принадлежавшими Алексею. В 1904 году фототипии четырёх страничек письма впервые опубликовал В.В. Каллаш, но на скрытый смысл послания и причины его появления впервые обратил внимание научный сотрудник Музея-усадьбы «Приютино» И.Х. Речицкий. Причём он полагает, что эта спешная депеша была отправлена к Алексею после того, как отец узнал о причастности сына к тайным противоправительственным обществам (Союзу благоденствия). Подобная информация заключалась в записке М.К. Грибовского, представленной царю, о содержании которой мог знать князь П.М. Волконский. Он-то, будучи в родственных связях с Алексеем Николаевичем, и сообщил, как думает И.Х. Речицкий, об Алексее последнему.

Библиотекарь Гвардейского корпуса М.К. Грибовский был тайным осведомителем И.А. Васильчикова и его начальника штаба А.Х. Бенкендорфа. Свою записку он подготовил после состоявшегося в январе 1821 года в Москве съезда Союза благоденствия. В ней, в частности, отмечалось, что «примечательнейшими по ревности» в Союзе были Бурцов, фон-дер-Бриген, братья Колошины, Оленин...

По доносу невозможно определить, кто из Олениных состоял в Союзе благоденствия: Алексей, его брат Пётр, с 24 января 1824 года переведённый из лейб-гвардии Семёновского в лейб-гвардии Егерский полк, или будущий свояк Григорий Никанорович - тоже служивший в гвардии и вместе с Алексеем находившийся при корпусном обер-квартирмейстере полковнике А.М. Голицыне. Последующая корректировка имени могла исходить от автора записки при личных встречах с Васильчиковым.

Данные о присутствии на московском съезде Алексея Оленина, поскольку именно он оказался в числе членов Союза благоденствия, отсутствуют, но об его отходе от общества до появления в 1821 году новых тайных организаций свидетельствуют показания четырёх декабристов, допрошенных после восстания на Сенатской площади.

Осведомительская работа Грибовского продолжалась и во время продвижения гвардейских полков к западным границам.

И вот в конце июля Оленин через Крылова посылает сыну две басни да просьбу не давать их списывать, хотя очень бы хотелось написать: никому не показывать!

Опасаясь перлюстрации, отправители прибегли к эзопову языку. Однако вследствие ли информации П.М. Волконского о причастности Алексея к тайному обществу встревожился Алексей Николаевич и подтолкнул Крылова, ставшего давно уже домочадцем Олениных, на подобное послание, что остаётся лишь гипотезой, или оттого, что ему хорошо была известна несдержанность и болтливость сына, опасная в столь сложное время, мы не знаем. Не знаем и о других предупредительных или защитных действиях Алексея Николаевича в период отсутствия сына в Петербурге.

Формулярный список отражает полное благополучие в карьере Алексея: 26 октября 1820 года он был награждён орденом Святой Анны 3-й степени; в феврале 1823 года удостоился от государя бриллиантового перстня стоимостью в 700 рублей за описание военной кампании 1813 года за период от Плесвицкого перемирия (3.06 - 1.08) до границы Франции и топографические съёмки реки Березины; 18 марта получил назначение на пост начальника военного обозрения Тверской губернии; 2 апреля произведён в штабс-капитаны и за усердие, проявленное на новом месте, 12 декабря был награждён орденом Святого Владимира 4-й степени.

Не вызывала нареканий начальства и его дальнейшая служба. За примерную деятельность, усердие и отличное исполнение своих обязанностей в период месячного пребывания Гвардейского корпуса в Красном Селе ему было объявлено 8 августа 1824 года высочайшее благоволение.

Во время декабрьских событий 1825 года в Петербурге Алексей путешествовал за границей, куда отправился ещё весной, получив высочайшее разрешение на лечение в чужих краях. В августе 1825 года он уже находился в Англии, где не преминул воспользоваться возможностью посетить Вальтера Скотта, в обществе которого провёл время с 25 сентября по 2 октября. Н.И. Тургенев писал П.Я. Чаадаеву: «Здесь теперь Оленин. В восхищении от англичан. И прав, хотя уже и потому, что он там совершенно выздоровел».

Его имя впервые было названо Следственному комитету 15 января 1826 года И.Г. Бурцовым, после которого ещё десяти декабристам пришлось отвечать на вопрос об Оленине, и только Никита Муравьёв, Сергей Трубецкой и Евгений Оболенский подтвердили показания Бурцова о причастности Алексея к Союзу благоденствия, но отошедшего от него.

Д.Н. Свербеев, которого судьба свела с Алексеем в Париже, в своих записках отметил поспешность, с которой его новый знакомый возвращался в Россию «по настоятельному требованию его отца <...> и, несмотря на весь свой ум и находчивость, путался в своих ответах на мои вопросы, зачем он так спешит домой».

Касаясь политических воззрений своего попутчика, Свербеев высказался довольно кратко и вполне определённо: «Дилетант всех возможных переворотов он желал их потому, что ему без них было скучно, и не один он был таким охотником до революций». Ещё Свербеев отметил остроумие Оленина, умение быть любезным «во всяком обществе», артистизм, с которым он поочерёдно представлял в лицах «каждого и каждую с смешной стороны»; удивительную способность «подмечать и выставлять слабую сторону людей»... Но одновременно была замечена страсть к вину, желание пожить за чужой счёт, цинизм, который порой сквозил в его беседах, виртуозность в своём таланте дразнить людей, выводить их из терпения, привычка, «которой он сделался жертвою».

Письма Алексея Николаевича к сыну за границу нам не известны. Сохранилась лишь одна акварель с видом на господский дом в Приютине, исполненная И.А Ивановым 6 сентября 1825 года (на следующий день после дня рождения Елизаветы Марковны) и отправленная к Алексею в Лондон, а также ещё одно письмо Крылова. Его услугой, как и в 1821 году, воспользовался Алексей Николаевич, вероятно, не без причины.

«Без очков и без глаз, однако, пользуюсь случаем, чтобы напомнить о себе любезному путешественнику, которого с нетерпением ожидаем на родимую сторону. Я уж воображаю, например, приятные вечера, когда будете вы нас разрисовывать, вашу любезную семью - и от чистого сердца желаю их ускорить... Что до нас, то мы здесь всё те же и так же любим вас, как прежде. Прощайте, любезный наш Алексей Алексеевич, будьте здоровы, возвратитесь к нам скорее и обрадуйте как ваших родных, так и друзей ваших».

Да, Алексей Николаевич оказался в щекотливом положении отца, будто бы сознательно удерживавшего своего сына вдалеке от России, отпуск которого, вероятно, находился на исходе. «Приятные вечера» в домашнем кругу среди родных и друзей, которые обещал Алексею Крылов (понимай как обещание Алексея Николаевича, бывшего в курсе всего происходящего в Следственном комитете), - своеобразная индульгенция от каменных крепостных застенков, в которых пребывали многие из бывших завсегдатаев оленинских гостиных.

До самого Пильзеня по пути в Россию Алексей находился в тревожном состоянии, опасаясь «как бы ни было там с ним худо». И только в этом богемском городе, заметил Свербеев, «он нашёл давно ожидаемое им письмо из Петербурга от своих родителей и, развернув его, преобразился от восхищения: ему прислали продолжение отпуска. В порыве восторга он проговорился мне, что ожидал над собой следствия и суда, но тотчас же очнулся и убедительно просил более об этом его не расспрашивать. Дальше ему ехать со мной было незачем». Да, всё завершилось благополучно для Алексея, который оказался в числе тех, кого Николай I высочайше повелел «оставить без внимания».

По возвращении в Петербург Алексей подал прошение об увольнении от военной службы по болезни для определения к статским делам, на что 13 января 1827 года последовало высочайшее разрешение, а 21 января он был определён в число переводчиков в Азиатский департамент министерства иностранных дел.

В материалах Генерального штаба, в «Кратком имянном списке отставным чиновникам, обратившим на себя поведением своим внимание высшей полиции», нашлось место и для Алексея, о котором сказано: «Отставной офицер Оленин, копия Никиты Муравьёва».

Нашли мы имя Алексея и в «Списке лиц, назначенных к удалению из столицы». В нём всего восемь человек. После проверки каждого в донесении об Алексее сообщалось, что он «весьма самолюбив; любит умствовать; впрочем, никаких дурных поступков не замечено».

Не удержался, чтобы не лягнуть Алексея и Ф.В. Булгарин («Видок Фиглярин»). В агентурной записке в III Отделение по поводу разговоров, возникших в связи с назначением 29 апреля 1827 года нового председателя Государственного совета, Булгарин совершенно без причин и не к месту упомянул и младшего сына в контексте реплики об Алексее Николаевиче, в тот же день назначенного быть членом Государственного совета: «А сынок его, возвратившись из-за границы (вспомнил давно прошедшее! - Л.Т.), вовсе негодный - по духу».

Служба переводчиком в Азиатском департаменте оказалась недолгой: 18 июля, т.е. через полгода, Алексей был откомандирован в департамент уделов, причина чего не отражена в его формулярных списках, но усматривается в доносе Булгарина А.Х. Бенкендорфу от 16 мая: «Сын бывшего государственного секретаря Оленина, служивший в Главном штабе и бывший за границею, определился в Азиатский департамент. Фанфаронством своим и гордостию он скоро надоел всем. Родофиникин (К.К. Родофиникин - управляющим Азиатским департаментом. - Л.Т.) хотел присмирить его гордость и сделал таким образом:

Родофиникин: Вы с какого языка можете переводить?

Оленин: Почти со всех древних и новых, особенно с греческого.

Родофиникин: Прекрасно! Жаль, что я забыл мои очки: скажите мне, на каком языке написана эта бумага?

Оленин вертел бумагу в руках, но не мог отгадать. Тогда Родофиникин позвал к себе одного чиновника и спросил его, на каком языке писана бумага. Вышло, что это именно по-гречески! Поднялся смех. «Я знаю, - сказал Родофиникин, обернувшись к своему чиновнику, - что в Публичной библиотеке, где начальствует отец г. Оленина, есть чиновник Попов, знающий хорошо по-гречески: он переведёт для сына из послушания отцу; отошлите г. Оленину бумагу». Вот как служат les proteges!».

На это время приходится общение Алексея Оленина с А.С. Пушкиным, а в пушкиноведении его имя упоминается наряду с П.А. Вяземским, А. Мицкевичем, А.С. Грибоедовым, П.Л. Шиллингом и другими, кто составил дружескую компанию, наезжавшую на дачу Олениных, и принимал участие в совместных пирушках...

Их же имена мы находим в письме П.А. Вяземского, написанного 21 мая, на следующий день после поездки в Приютино, и доставленного Алексею: «Да будет известно честным господам, что я завтра еду в Царское Село и предлагаю в четверг вечером, или в пятницу в обеденное время, или в ужинное, составить прощальный пикник, где, как и у кого угодно. Вот предлагаемые, или, лучше сказать, предполагаемые, собеседники: Алексей Оленин junior, Грибоедов, Киселёв, Пушкин, к<нязь> Сергей Голицын, Шиллинг, Мицкевич. Если проект мой будет одобрен честными господами, то приглашаю их приступить к принятию потребных мер в отношениях личных, местных и съестных, а тем паче питейных. Я заранее даю на всё своё согласие. В четверг явлюсь за ответом».

Приглашение было принято, о чём свидетельствуют две подписи: «Читал junior» и «Читал Пушкин и лапку приложил».

25 мая состоялась морская прогулка в Кронштадт, в которой приняли участие также Алексей Николаевич и Анна, сестра Алексея, и, несмотря на их присутствие, на обратном пути «Оленин-сын выпивает портера и водки на одну персону на 21 рубль...» - писал Вяземский к жене.

Сумма немалая, она поражает даже Вяземского, который также был известным кутилой. Однако очень скоро компания распалась. Почти все приятели разъехались из столицы, но остался донос Булгарина от 6 июня как свидетельство повышенного внимания к отдельным её членам: «Князь Вяземский (Пётр Андреевич), пребывая в Петербурге, был атаманом буйного и ослеплённого юношества, которое толпилось за ним повсюду.

Вино, публичные девки и сарказмы против правительства и всего священного составляют удовольствие сей достойной компании. Бедный Пушкин, который вёл себя доселе как красная девица, увлечён совершенно Вяземским, толкается за ним и пьёт из одной чаши, но, невзирая на весь соблазн со стороны Вяземского, Пушкин не говорит дурно о Государе. Это правда. Главное лицо в этой шайке Алексей Оленин, служащий в Коллегии иностранных дел».

Об устойчивом пристрастии Алексея к вину писал и Свербеев, впервые обратив на это внимание ещё во времена совместного путешествия по Европе: «пил против нас вдвое».

Возможно, увлечение спиртным провоцировалось тем душевным состоянием, в котором Алексей пребывал всё время и которое не осталось незамеченным его домашними. Анна Алексеевна в июньские дни 1828 года в своём дневнике сделала такую запись: «Сего дня я встала и, позавтракавши, услышала голос Алексея, который болен душевно и телесно, и живёт у нас с некоторых пор. Он звал меня, я пошла к нему; он вручил мне письмо, написанное им к папиньке. Он хочет вступить в военную службу, он прав, я сама ему то советую...» Затем идёт изложение её сомнений по поводу этой службы, но в итоге Анна соглашается, что это лучший выход, «потому что жизнь пустая и без занятий также убьёт его».

Несомненно, если вспомним донос Булгарина, и представим, в каком положении оказался Алексей в Азиатском департаменте. Насмешки чиновников-сослуживцев, которые он мог ощущать за своей спиной, несомненно, лишь усугубляли его «душевную и телесную» болезнь.

Проблема пьянства младшего сына осталась для престарелого отца актуальной до самой кончины. В одном из писем к сыну Петру в Торжок Алексей Николаевич с огорчением писал: «Алексей наш по-прежнему всё ходуном ходит».

В первых числах января 1831 года, уже состоя при министерстве юстиции и получив чин коллежского советника, Алексей приезжает в Торжок, чтобы принять участие в торжествах по случаю венчания брата Петра, полковника Корпуса инженеров путей сообщения, с Марьей Сергеевной Львовой, которое состоялось в церкви Прутненского погоста.

Подумывал и сам о женитьбе, о чём нас оповещает запись в дневнике Анны, сделанная в мае 1831 года: «Мой брат Алексей хотел жениться на Софи Васильчиковой. Но ничего не удалось. Со своей стороны мы принялись за дело (как всегда) неуклюже, они отвечали неискренностью и даже кокетством со стороны барышни. Но в конце концов, пока ещё всё было неопределённо, нас оттеснили, как говорят англичане, в общество иных-прочих».

Только 1 февраля 1833 года состоялась помолвка, но с княжной Александрой Андреевной Догоруковой, сестрой ещё одного члена Союза благоденствия, а ранее - Союза спасения, Ильи Долгорукова. Спустя несколько дней после этого торжественного акта, Вяземский не без иронии писал А.И. Тургеневу о своём приятеле: «Алексей Оленин женится на Догоруковой, сестре князя Ильи. Люблю очень Оленина за холостым обедом, но не понимаю, как решиться принять его в брачное ложе, видно уж некого. А она довольно мила». Венчание состоялось 15 мая того же года в Морском Богоявленском соборе Петербурга, где некогда венчались его родители - Алексей Николаевич и Елизавета Марковна.

При женитьбе Алексей получил в управление «для обеспечения достояния» московское и симбирское имения отца, в которых состояло более пятисот душ мужского пола, однако по окончательному разделу после смерти Алексея Николаевича симбирское имение было заменено на тульское, что вместе с московским составило около трёх тысяч десятин земли и 933 душ мужского пола.

За Александрой были даны из родового имения в Ржевском уезде Тверской губернии сельцо Подсосонье с семью деревнями; сельцо Подарки с двенадцатью деревнями и тремя пустошами, в которых числились 800 ревизских душ мужского пола и 7818 десятин земли.

По купчей, подписанной 23 ноября 1834 года, Александра приобрела у прапорщицы Воейковой смежную с сельцом Подсосоньем большую, но не заселённую деревню Талицу (213 десятин). Здесь и была поставлена помещичья усадьба.

В этой связи становится понятной реплика Анны Николаевны Вульф, в письме к Н.Н. Пушкиной, жене поэта, по поводу выбора Алексеем княжны Долгоруковой: «Женитьба г-на Оленина для меня не новость, потому что она слажена ещё во время моего пребывания в Петербурге; об этом тогда много говорили, и все находили, что для него эта партия весьма блестящая и весьма выгодная». Концовка любопытна и неожиданна: «Но, несмотря на это, могу вас заверить, что ни моя тётка, ни моя кузина не стала бы сердиться». Уж не подавал ли Алексей надежды этой кузине?

Время продолжительных отпусков, которые Алексей испрашивал ежегодно по нескольку раз, и, в частности, полуторагодичный в 1836-1837 году, а с 1843 по 1849-й и шестилетней отставки, он проводил в деревнях; большей частью - в Ржевском уезде Тверской губернии, в Талице. Здесь 10 июня 1841 года родилась дочь Мария, крещённая 29 июня в церкви Берёзовского погоста. 3 января 1846 года в той же церкви был крещён сын Григорий, родившийся 20 декабря 1845 года (сыновья Дмитрий и Александр родились раньше, в Петербурге).

Из своих имений Алексей отбирал и отправлял в Петербург нужных в услужении крестьян. Двое из них стали соучастниками убийства своего хозяина ранним утром 25 декабря 1854 года.

Н.А. Добролюбову смерть Оленина послужила поводом для написания многословного (106 четверостиший!) поэтического памфлета «Дума при гробе Оленина» с призывом к рабам пробудиться и восстать против своих тиранов.

На следующее после убийства утро обер-полицмейстер Санкт-Петербурга А.П. Галахов после рапорта Николаю I получил высочайшее повеление «рассмотреть это дело немедленно и не в очередь» и о ходе расследования докладывать ему лично каждые две недели.

В тот же день министр юстиции граф В.Н. Панин уже знакомился с рапортом стряпчего полицейских дел Данилова:

«По осмотру в присутствии моём тела Оленина, оно найдено лежащим в кабинете на диване, с головою, покрытою мокрым, окровавленным полотенцем, по снятии коего с головы представилось пять ран с раздроблением лобной темянной кости и отчасти правой скуловой; из этих ран, кроме сочившейся крови, выступали частицы существа мозга, и сверх того на передней верхней части груди усмотрено обширное сине-багровое пятно с небольшою припухлостью кожи, под которым повреждения рёбер при ощупывании их не найдено, других же мест изменений и знаков насилия никаких не замечено».

Стряпчий доносил, что накануне, с вечера до четырёх часов утра, Плашкин чистил одежду в кабинете Оленина, а Кобцев и крестьянин Харинов занимались там же «письменными делами». (В материалах следствия оба преступника проходят как Николай Тимофеев Плашкин и Прокофий Меркулов Кобцев, или как Тимофеев и Меркулов, т.е. под именами своих отцов.)

«Во время сих занятий господин Оленин Тимофееву и Меркулову причинял без всякой вины их побои по лицу руками, а по спине и бокам палкою из чёрнаго дерева до такой степени, что из них Меркулов не вынес побоев, упал на пол, и тогда господин Оленин, позвавши ещё мальчика Ивана, приказал вынести Меркулова из комнаты на двор, где его оттирали снегом, отчего он пришёл в чувство. После сего Меркулов по приказанию господина Оленина опять занимался работою в кабинете, а в 4-м часу утра все трое отпущены спать».

Ну а потом последовали обсуждения Плашкиным и Кобцевым, которые улеглись вдвоём, бесчинств Оленина, а закончились они решением убить хозяина и избавиться «от угнетения его».

В 6 часов утра, когда все в доме ещё спали, Плашкин и Кобцев пробрались к кабинету, в котором обычно спал Оленин и где по ночам всегда горела свеча. В кабинет вошёл только Плашкин, а Кобцев остался в соседней комнате. Под полками бюро, в ящике, постоянно лежал набор инструментов. Взяв топор, Плашкин подошёл к спящему и «ударил его раз пять обухом топора в лоб и один раз в грудь, от чего господин Оленин, не испустивши никакого крику, - умер».

Через некоторое время, возвратившись, чтобы удостовериться в смерти хозяина, товарищи по преступлению отправились с повинной в Съезжий дом на Литейной...

Дело быстро набирало обороты, вовлекая всё новых и новых высокопоставленных чинов столицы. Результаты расследования немедленно направлялись министру юстиции, а потом докладывались самому Николаю I. Уже на третий день обер-полицмейстер Петербурга доносил министру юстиции, что Государь повелеть соизволил «произвесть об этом наистрожайшее изследование при штабе Корпуса жандармов особою комиссиею».

Очень скоро императору было доложено, что Оленин проявлял чрезмерную строгость к своим людям не только в Петербурге, но и в своих вотчинах, что вызывало частые жалобы крестьян. По высочайшему повелению начальник III Отделения собственной Его императорского величества канцелярии 18 января направил в адрес предводителей дворянства тех губерний, где находились вотчины Алексея и его жены, отношения с просьбой сообщить, в каком положении эти имения, равно и крестьяне находятся.

В частности, в письме к Тверскому губернскому предводителю дворянства А.А. Озерову отмечалось следующее: «Из этого дела оказалось, что покойный Оленин управлял и родовым имением супруги своей, состоящим в Тверской губернии в Ржевском уезде, и что крестьяне этого имения подвергались строгим его взысканиям, ссылке, отдаче в рекруты и в арестантские роты».

22 апреля 1855 года шеф Корпуса жандармов граф А.Ф. Орлов доносил министру юстиции, что Особая комиссия закончила исследование, как по убийству, так и по выяснению обстоятельств, касавшихся обращения убитого Оленина и его сына Дмитрия с принадлежавшими им крестьянами. Результаты работы с дозволения императора были переданы в министерство юстиции.

О причинах убийства Оленина Комиссия дала краткий и в то же время однозначный ответ: единственной причиной покушения «оказалось дурное обращение его с людьми своими». Камердинер Плашкин и писарь Копцев более всех подвергались взысканиям и «зная из прежних примеров, что ни побег, ни жалобы на него не избавят их от угнетений, решились убить его в ночь на 25-го декабря».

Комиссия установила также, что это уже третье покушение дворовых людей на жизнь Оленина.

Сначала, в июне 1852 года, повар Александров «в отчаянии от побоев ударил его коромыслом и, схватив кухонный нож, намеревался заколоть его, но не успел в том». Оленин скрыл этот инцидент, а позже, под предлогом неповиновения Александрова, направил его в арестантскую роту, а потом - сдал в рекруты, без зачёта.

В том же году, 5 сентября, на жизнь Алексея покушался его камердинер Лев Васильев (возможно, Лев Васильевич без указания фамилии), которому было около 18-ти лет. Ранним утром, когда барин спал, он ударил его по лбу обухом топора и, полагая, что убил, отправился к квартальному надзирателю Санкт-Петербургской части. Полиция нашла Оленина живым, лежащим на диване. Здесь же находился приглашённый частный врач.

Причины покушения те же - постоянное и жестокое обращение Оленина со своими людьми. Васильев показал, что за две недели до происшествия Оленин, приехал к себе на квартиру, заметил не спущенную в кабинете штору, и за это «бил его палкою, а 4 сентября, возвратясь домой, барин за то, что он наскоро отворил ему двери, ударил его по лицу, вследствие чего он решился убить своего хозяина во что бы то ни стало, и, уложив его спать, пошёл в конюшню и, не разбудя никого, взял топор и возвратился с ним в квартиру, поставил возле себя на полу и, на другой день, в 5-м часу утра, взяв топор, вошёл в комнату барина, но, не решаясь, возвратился и таким образом входил и выходил несколько раз, наконец, решился и, подойдя сзади, от головы, ударил его по оной и, когда брызнула кровь и барин схватился за голову, то он, думая, что убил помещика, поставил топор в передней и побежал к надзирателю, которому объявил о случившемся».

Оленин при допросе отвечал, что не знает причины, побудившие Васильева на преступление, и не ожидал его. Когда был нанесён удар, то он полагал, что это «нервический удар», вследствие чего, встав с дивана без всякой одежды и едва в состоянии рассматривать окружающие предметы, дошёл ощупью до передней и, не найдя там никого, пошёл в гостиную и разбудил спящего там человека. Оленин подтвердил, что дважды подвергал Васильева взысканию, однако считает, что они никак не соответствуют той степени грубости, дерзости и явного уклонения от службы, которые проявлял его камердинер.

Дворовые люди, бывшие в тот день дома, показали, что они в преступлении с Васильевым не участвовали и ничего не знали; барин же их всех часто бил палкой и рукой.

Правительствующий Сенат, ознакомившись с делом, признал виновность Васильева в покушении на убийство «с обдуманным заранее намерением». За подобное преступление, виновные при совершеннолетии подвергались лишению всех прав и состояния, наказанию плетьми (сто ударов) и, по положении клейм, в бессрочную ссылку в каторжную работу в рудники. Поскольку Васильев на момент преступления не достиг совершеннолетия, Сенат постановил «смягчить» приговор на основании статьи 145 Уложения: плети заменить на розги, «без нанесения клейм» отдать в каторжные работы в рудники на двадцать лет, а затем навсегда поселить в Сибири.

Исполнение приговора не состоялось, поскольку юноша умер в заключении.

При производстве этого дела четверо дворовых показали, что их господин «бил их ежедневно и наказывал часто в полиции, и что в деревнях своих он отнял от крестьян часть земли и обременял их сверх оброка барщиною». И это подтвердилось. Кроме того, Оленин часто присылал своих людей для наказания в полицию, а одного даже двенадцать раз. Тогда это дело было представлено Петербургскому военному генерал-губернатору Д.И. Шульгину, который нашёл, что в обращении Оленина со своими людьми «особой жестокости не было, но только не совместныя наказания их, и предписал сделать ему внушение».

После этого внушения Оленин признал «вспыльчивость своего характера» и обещал не держать при себе крепостных людей. Поверив ему, гражданский губернатор Н.М. Смирнов тогда же донёс, что дело «дальнейшего движения не требует».

Между тем, как отметила Комиссия при решении судебного дела о покушении Васильева, показания четверых его крестьян о жестокости их господина были оставлены без рассмотрения. Жалобщиков возвратили Оленину, который вскоре одного из них отдал в рекруты, а ещё одного сослал в Сибирь.

На третий вопрос, поставленный императором, - о нанесении побоев своим слугам сыном Алексея Оленина - Комиссия сообщала, что на третий день после убийства старший сын Алексея Алексеевича Дмитрий, служивший в министерстве юстиции коллежским секретарём, «прибил двух крестьян: Харинова - за объявление в полиции о принуждении его к работе в ночь на 25 декабря, и Малютенко - за излишнюю выдачу овса для лошадей». При освидетельствовании врачом на Харине были обнаружены «боевые знаки».

Дмитрий Оленин объяснил, что сделал это в расстроенных чувствах после смерти отца и нанёс слугам «весьма лёгкие удары за непослушание и грубость». На очных ставках он остался при своём показании. Кроме того, две дворовые девки заявили, что 29 декабря Дмитрий «прибил их безвинно»; четыре человека - что он бил их и раньше, что было подтверждено и свидетелями, однако Дмитрий не признался.

О причинах нахождения при Олениных крепостных людей, хотя Алексею уже не раз предлагалось заменить их наёмными слугами, - Николай I желал знать, почему же всё оставалось по-старому - Комиссия установила, что в 1849 году Минаев подавал жалобу Государю «на угнетения» Оленина. Оленин «облегчил положение просителя и последний остался тем доволен», а потому министерство внутренних дел, которому эта жалоба была передана, прекратило дело. После этого случая люди Оленина в 1849 году жаловались на своего хозяина ещё три раза.

На следующий год шесть дворовых просили Государя защитить их от жестокостей Оленина. Жалоба поступила в Комиссию прошений. Её статс-секретарь князь А.Ф. Голицын сделал Оленину внушение, просители были возвращены к нему по распоряжению обер-полицмейстера, однако их дальнейшая судьба оказалась печальной: трёх Алексей Оленин сослал в Сибирь, а трёх отдал в рекруты. Обер-полицмейстер же А.П. Галахов объяснил, что действовал по существующему порядку передавать жалобы уездному предводителю дворянства, а людей возвращать их владельцу, но в данном случае эта процедура не была выполнена.

Комиссия резюмировала, что после второго внушения Оленин не только не исполнил данного им обещания удалить от себя крепостных людей, но и продолжал обращаться с ними жестоко. И вот в августе 1854 года все бывшие в Петербурге при Оленине люди - тринадцать человек - принесли жалобу военному генерал-губернатору на «угнетение и скудное содержание». Снова жалобщики были возвращены «на основании бывшаго тогда порядка», а уездному предводителю дворянства Н.А. Безобразову было поручено сделать Оленину внушение.

Однако 26 августа Безобразов письменно донёс, что «эта мера бесполезна, что люди этого помещика не могут при нём служить по безрассудным и несправедливым его взысканиям, и что для предупреждения важных последствий, которые он, Безобразов, страшится, необходимо строго воспретить Оленину иметь при себе собственных людей» (в деле этот текст выделен красным карандашом). Ну а генерал-губернатор Д.И. Шульгин после этого ограничился предложением уездному предводителю дворянства сделать Оленину новое внушение и убедить его отправить своих людей на родину.

4 ноября губернский предводитель дворянства А.М. Потёмкин, увидев нежелание Оленина выполнить это предложение, донёс генерал-губернатору «о безуспешности своих внушений». 19 ноября Потёмкину было предписано «употребить личныя убеждения», но его «старания» снова не дали результата.

После возвращения Оленину людей, он разослал их по своим вотчинам, одного отдал в арестантскую роту и заменил всех другими своими крепостными людьми, из которых двое и лишили его жизни.

При расследовании выявилось, что Оленин содержал своих людей в скудности, часто заменял их и всегда обращался так строго, что с 1850 года от него бежали двенадцать человек, кроме тех двадцати, которые «уходили» для подачи жалоб. Городские власти настолько хорошо были информированы о необоснованных и довольно частых преследованиях Олениным своей прислуги, что полиции было дано распоряжение не наказывать присылаемых им для экзекуций людей.

Некоторые из крепостных и вольнонаёмных при расследовании «объявили», что и госпожа Оленина «была взыскательна». Сама Александра Андреевна объяснила, что «бывшие при ней крестьянки нередко выводили её из терпения непослушанием и поведением и что в некоторой взыскательности она не находила ничего дурного» (этот фрагмент также выделен красным карандашом). Из дела выяснилось, что она, предоставив мужу управлять её тверским имением и домом, не вмешивалась ни в какие его распоряжения.

Безрадостная картина открылась при обследовании имений Оленина и его жены в Тульской, Московской и Тверской губерниях.

Вступив во владение Тульским имением, Алексей отобрал от крестьян лучшую землю, оставив многим из них менее одной десятины. Из 603 душ мужского пола этого имения 340 человек находились на оброке, причём, в это число были включены старики и малолетние. Оброк взимался со всех (в том числе и с барщинных крестьян) на содержание своих старост и крестьян, присланных им в наказание из других вотчин. Господскими работами крестьяне хотя и не были отягощены, но от недостатка земли, неурожаев, от запрещения уходить на заработки, большая их часть пребывала в бедности, и как результат - некоторые вынуждены были просить подаяние.

Тульский губернский предводитель дворянства А.Н. Арсеньев и штаб-офицер Корпуса жандармов, проверявшие поместье, считали, что «для предупреждения совершеннаго разорения этого имения и для улучшения быта крестьян, должно немедленно принять меры, и как госпожа Оленина, вступая во владение, не отменила распоряжений мужа, а подтвердила о соблюдении прежняго порядка по имению, то необходимо назначить наблюдение за оным». Комиссии сообщалось, что тульский губернатор предписал выдать крестьянам хлеба в ссуду из запасных магазинов и строжайше наблюдать за «правильностью управления».

В московском имении, в Клинском уезде, по последней ревизии числились 214 душ; со 115 взимался оброк, но как со 143 тягол, хотя 28 из них «уничтожены за смертию и отдачею крестьян в рекруты». Сверх того, они в течение пяти лет привлекались к работам на господских постройках и были обязаны содержать производивших их крестьян из тверской вотчины. Этим работникам местные крестьяне должны были выдавать деньги на путевые расходы и прочие издержки. И всё же крестьяне московской вотчины оказались «в порядочном положении», поскольку они занимались также извозом и шорным делом в Москве.

В Тверской губернии, в девятнадцати деревнях, числилось 794 ревизские души. Часть из них, кроме непомерно высокого оброка и разных сборов, несла разные повинности по господскому хозяйству; 177 человек состояли на барщине, и к тому же платили до 3-х рублей серебром в год различных сборов. При этом многие крестьяне не имели лошадей и скота. Оскудение крестьянских хозяйств росло с ростом повинностей.

Находясь шесть лет в тверской усадьбе, Оленин принуждал работать всех поголовно и более трёх дней в неделю для обустройства господских усадеб. Если кто не успевал исполнять барщину, то за них должны были работать другие крестьяне. Во время нескольких неурожаев Оленин не облегчил повинностей и так был взыскателен, что некоторые крестьяне вынуждены были продавать свой скот и имущество для своевременной уплаты оброка.

Работали крестьяне и на строительстве железной дороги, но, как заявили тридцать три человека, заработанные ими 288 рублей серебром Оленин оставил себе в зачёт оброка и недоимок.

Жестокому обращению крестьяне тверских имений не подвергались, кроме тех, кто служил при господском доме и старшин. И всё же Оленин ухитрился сослать в разное время двенадцать человек в Сибирь, отдать двенадцать человек в рекруты, содержал в арестантских ротах одиннадцать своих людей, в рабочих домах - восемь и выслал по этапу в другие свои вотчины двадцать девять человек.

Мне удалось обнаружить в материалах департамента министерства юстиции любопытное дело, начало которому было положено 28 июня 1849 года двумя идентичными по содержанию прошениями Алексея и его жены на имя Николая I. Они желали, «на случай ранней кого-либо из них смерти, представить взаимно один другому право пожизненного владения обоими своими имениями впредь до совершеннолетия детей или до вступления их в брак». Прошение было удовлетворено. По-видимому, оба супруга не исключали возможности именно насильственной ранней смерти одного из них.

В этой связи Комиссия отмечала, что, поскольку «г-же Олениной представлено, в случае смерти мужа, право пожизненного владения его имением и так как с её стороны не обнаружено её участие в жестокостях мужа, а личная взыскательность с некоторыми из людей не даёт повода говорить о превышении помещичьей власти, то Комиссия находит возможным не лишать её такового права».

Надворный суд, а после его решения и Сенат, определили: Николая Тимофеевича Плашкина, семнадцати лет, и Прокофия Меркуловича Копцева, девятнадцати лет, принадлежавших к тульскому имению Оленина, первого за убийство, а второго за участие в этом преступлении лишить всех прав состояния и наказать: Плашкина 100 ударами розог и сослать в каторжную работу в рудники на 20 лет; Копцева - 80 ударами розог и в те же каторжные работы на десять лет.

3 октября 1855 года губернский прокурор сообщил министру юстиции, что 6 сентября Плашкин и Копцев отправлены по этапу в Тобольский приказ.

За смертью Оленина дело против него было прекращено. Что касается жестокого обращения со своими людьми сына Дмитрия и его матери, то из-за отсутствия «положительных фактов» суд не нашёл возможным привлечь их к ответственности.

Александра Андреевна пережила мужа на пять лет. 7 ноября 1859 года Пётр Оленин, старший брат погибшего Алексея, писал к сыну Сергею: «Я живу в Твери, где полагаю пробыть до весны. Маменька твоя по горестному событию, болезни тётки твоей Александ<ры> Андреевны Оле<ниной>, была вынуждена отправиться в Питер, по известиям кажется ей недолго приходится с нами жить, болезнь ужасная - внутренний рак». Скончалась она 18 ноября и была похоронена рядом с Алексеем на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры в Петербурге.

Я думаю, что в гибели мужа Александра Андреевна винила его слуг. И подобное убеждение сохранила до могилы. Более того, стремилась внушить его и детям. Вряд ли она в своих молитвах просила Господа простить грехи её убиенного супруга, от которого пострадало немало его людей. В небольшой записной книжке, куда она внесла последние желания относительно своего погребения, имеются строки, посвящённые Алексею Алексеевичу, обращённые к детям:

«Не забывайте того, что сделал для вас отец, как он вас любил, как он жертвовал собой для вас. Не забывайте того, что он был страдальцем, что я действовала в его жизни по его примеру, и любила вас и его больше всего на свете, потому что и он любил меня больше всего, и что я сумела оценить безупречную, чистую его любовь. Душа моя неразлучна с тобой, Алексей, любовь, надежда и вера моя в будущей жизни. Господи, услышь мою молитву и соедини наши души».