Декабристы на каторге в в ссылке

С.Я. Штрайх

Царь победил. Сотни солдат были расстреляны во время восстания в Петербурге и на юге, пять офицеров были повешены, около десяти покончили самоубийством при неудачном исходе восстания и во время инквизиционного следствия, руководимого самим царем. Приговоренных к смертной казни и «помилованных» со ссылкой в каторжные работы или просто осужденных на каторгу решено было отправить в Сибирь.

Были исключения: нескольких оставили в крепости, как, например, Гавр. Степ. Батенькова. Верховный уголовный суд приговорил его к вечной ссылке в каторжные работы, а через несколько дней Николай, по общему манифесту, сократил ему срок каторги до 15 лет. Когда же осужденных стали развозить в Сибирь, то Николай велел заключить Батенькова на 20 лет в Петропавловскую крепость, и он просидел все это время: в каземате, имевшем десять шагов в длину и шесть в ширину, без солнца, без разговоров и без свидания с кем бы то ни была. Здесь Батеньков, как, он сам определил в одном своем стихотворении, совершенно одичал, и лишь в 1846 году Николай разрешил отправить его на поселение в Сибирь, откуда он вернулся в Европейскую Россию после амнистии 1856 года.

И.В. Поджио продержали так в Шлиссельбургской крепости восемь лет. Других, как В.К. Кюхельбекера или А.О. Корниловича, продержали по нескольку лет в российских крепостях и после того отправили на поселение в Сибирь или на Кавказ, где они скоро «выходили в расход» в войне с горцами. Но основную массу осужденных заговорщиков отправили в Сибирь -на каторжные работы или на поселение.

Отправка началась в конце июля 1826 года и уже в первых числах августа были приняты в Сибири прибывшие туда, в большинстве скованными, в сопровождении фельдъегерей и жандармов, декабристы Арт. Муравьев, А. Якубович, В. Давыдов, С. Оболенский, С. Трубецкой, С. Волконский, А. и П. Борисовы, П. Коновницын, Н. Цебриков. Ф. Шаховской, М. Пущин и другие; вслед за ними - В. Голицын, Н. Бобрищев-Пушкин, А.Н. Муравьев и другие.

Были выработаны правила о порядке надзора за сосланными на поселение государственными преступниками. Николай хотел, чтобы бывшие заговорщики чувствовали наказание. Правилами, составленными по указанию царя, предписывалось:

«Дабы из числа сил преступников те, кои имеют богатых родственников, не могли получать от них больших денежных сумм, то, для ограждения в сем случае, наблюдать, что каждый из ссыльных может получать от родственников на первое обзаведение не более, как до двух тысяч рублей ассигнациями, а потом на содержание ежегодно не более, как до тысячи рублей ассигнациями, но и сии суммы доставлять им не иначе, как через гражданских губернаторов, кои должны выдавать им оную помесячно, или как за удобное признают.

Если же между сосланными на поселение преступниками есть не имеющие достаточных родственников и не могущие получать от них никакого вспомоществования, таковым давать от казны солдатский паек и крестьянскую зимнюю и летнюю одежду, по распоряжению местных генерал-губернаторов»...

Позволялось сосланным декабристам и их женам переписываться с родными, оставшимися в Европейской России, но их письма должны были идти через жандармское управление (III Отделение), а письма к ним должны были просматриваться губернаторами по месту ссылки адресатов, при чем письма, заключавшие «в себе неприличные и непозволительные выражения», надлежало отправлять опять-таки в III Отделение.

Впоследствии правило о сумме денег, которую могли получать ссыльные, было распространено и на их жен, т.-е. семейный декабрист имел право получать от родных по 2.000 рублей в год. Конечно, это правило на деле не применялось, так как родственники сосланных всеми путями пересылали в Сибирь деньги, мебель, продукты сверх всяких ограничений. Все это пересылалось через отправлявшуюся в Сибирь прислугу декабристов (из их бывших крепостных) и, главным образом, через сибирских купцов, приезжавших в Европейскую Россию по своим торговым делам.

Состоятельные или богатые декабристы оказывали денежную помощь своим бедным товарищам, которых было очень много среди членов Южного Общества и Общества Соединенных Славян. Некоторые декабристы не получали своевременно помощи от своих богатых родных и пользовались в таких случаях кредитом у сибирских купцов, которые руководствовались при этом, не только соображениями материальными, но и личными симпатиями к сосланным. В Сибири и до прибытия декабристов был распространен вольный образ мыслей, а уж при них «неприличные и непозволительные» идеи получили право гражданства.

Тем не менее многие государственные преступники на поселении нуждались в средствах к жизни, и правительство Николая I вынуждено было смягчиться. В 1839 году царь велел: «Выдавать до 200 руб. в год тем поселенным государственным преступникам, которые ничего от родственников своих в России не получают; тем, которые от родственников своих получают менее 200 руб. в год, выдавать из казны достальную до 200 руб. сумму; не полагать в счет вспоможение, получаемое государственными преступниками от лиц, в Сибири находящихся; детей всех государственных, преступников, в Сибири рожденных, освободить от платежа податей и повинностей до новой ревизии».

Когда число сосланных на поселение увеличилось за счет тех, которые отбыли срок каторжных работ-Николай велел отводить поселенным государственным преступникам по 15 десятин пахотной земли близ мест их жительства, «дабы предоставить им через обрабатывание оной средства к удовлетворению нужд хозяйственных и к обеспечению будущей судьбы детей их, прижитых в Сибири».

Наделение пахотною землею распространено было впоследствии и на семейства умерших государственных преступников. Но с наделами вышла забавная история, уничтожившая добрые намерения милостивого царя. Так как декабристы были поселены в городах, то пахотная земля отводилась им за городом, и они должны были для обработки ее уезжать из места поселения.

Но, согласно правилам о порядке отлучек декабристов из места их поселения, следовало «все отлучки государственных преступников допускать каждый раз с ведома городничего и с выдачею от земского суда билета на проезд до места назначения; билеты земским судам выдавать отнюдь не далее пределов округа; в билетах означать время, на которое дозволена отлучка, если эта отлучка по уважительным причинам разрешена будет за черту волости, в которой находится участок земли»...

Что касается правил надзора за сосланными декабристами, то они были, конечна, очень стеснительны, и в этом отношении государственные преступники, происходившие из невлиятельных и несостоятельных семей, почти всецело зависели от усмотрения местной администрации. Чем ниже рангом был чин, которому вверена была участь государственного преступника, тем шире и грубее был произвол, допускавшийся им при опеке над бывшим заговорщиком.

Впрочем, усердие не по разуму проявляли не только захолустные администраторы. Столичные аристократы из числа царских министров старались не отставать от них. Так, например, царь не хотел, чтобы декабристы пересылали свои портреты в Россию, ибо этим вызывалось сочувствие к осужденным преступникам. А чтобы быть уверенным в соблюдении этого запрета, Николай приказал: «воспретить поселенцам из государственных и политических преступников на будущее время снимать с себя портреты и отправлять оные к родственникам их или к кому бы то ни было».

Начальник III Отделения граф А.Ф. Орлов расширил рамки запрета и предложил генерал-губернатору: «...приказать немедленно отобрать от поселенцев из государственных преступников и политических ссыльных все их портреты, какие у них найдутся... Что же касается до государственных преступников и политических ссыльных, исключенных по особой монаршей милости из состава поселенцев и находящихся на государственной службе в пределах Сибири, и до которых последовавшая высочайшая воля прямого отношения не имеет», то граф Орлов просил князя П.Д. Горчакова внушить этим преступникам, «что было бы лучше, если бы и они не снимали с себя портретов и не пересылали их к своим родственникам, для собственной их пользы, дабы портретами своими они не обращали на себя неуместного внимания».

И хотя произведенными у государственных преступников по всей Сибири «обысками никаких портретов найдено не было», но известно, что портреты декабристов были широко распространены в Европейской России. Большим успехом пользовались копии портретов по рисункам декабриста Н.А. Бестужева, который был отличным рисовальщиком и оставил довольно верные изображения большинства заговорщиков.

Не только портреты декабристов были предметом беспокойства правительства, не только в них видел Николай причину шаткости своего трона. Портреты их жен и матерей также беспокоили царя. В тридцатых годах один из шпиков жандармского управления доносил правительству, что на ряду с портретами сосланных декабристов предметом поклонения и поводам к возбуждению недовольства в московском обществе служит портрет матери декабристов Е.Ф. Муравьевой. Портрет ее, по словам ревнителя существующего строя, почитается во многих домах наравне с иконами святых и благочестивые люди молятся на Муравьеву, которая заведомо для всей Москвы является главным материальным оплотом не только своих сыновей, но и большинства осужденных заговорщиков.

И переписка декабристов вызывала опасение правительства не только своим содержанием. Усердные слуги Николая I отличались глупостью. Так, генерал-губернатор Западной Сибири кн. П.Д. Горчаков велел объявить «государственным преступникам, находящимся в пределах Западной Сибири на поселении, на службе и на жительстве, чтобы они. при отправлении каждого письма, означали на конверте свое звание и фамилию, предварив преступников, что за посылку писем, хотя бы и через почтовую контору, но без требуемой надписи на конверте они будут подвергнуты строжайшему взысканию».

На основании этого требования, многие письма стали отправляться в Россию с надписями на конвертах: «от государственного преступника» с обозначением имени и фамилии. Эту глупость князя Горчакова заметил даже недостаточно умный rpadb Орлов, который понял, что такими надписями еще больше привлекается внимание к письмам декабристов и что это еще больше делает их письма предметом пропаганды «неприличных и недозволенных» мыслей. Орлов запретил делать на конвертах надписи «от государственного преступника».

Конечно, отметка о звании отправителя письма требовалась для облегчения шпионского досмотра переписки декабристов, которые официально носили звание «государственных преступников». Это звание значилось даже в дипломах сыновей декабристов об окончании гимназии. Но декабристы, умудрялись вести переписку помимо внимания жандармского начальства, пользуясь для этого всяким случаем: их письма пересылались вместе с корреспонденцией сибирских купцов или на имя прислуги декабристов, которые сами и получали эти письма на почтамте по доверенности прислуги.

Что касается содержания переписки государственных преступников по существу, то в этом отношении правительство было особенно настороже. Сильно взволновали жандармов и их царя письма жен декабристов из Петровской каторжной тюрьмы (в 1830 году) о плохом устройстве последней. Но вследствие именно этих жалоб жен декабристов на отсутствие в Петровской тюрьме окон и на тесноту помещений для скученных там каторжан-декабристов Николай велел прорубить окна. Итак, сосланные на каторгу декабристы естественно пользовались еще большим вниманием правительства Николая I, чем сосланные на поселение. Отправляли их в Сибирь закованными в ножные кандалы под строгим надзором жандармов и фельдъегерей.

Не позволяли в пути видеться с родственниками, что, конечно, обходилось всеми мерами и способами, не всегда, однако, успешно. Так, например, было возбуждено дело по поводу домогательств Е.С. Уваровой видеться в Ярославле с проезжавшим в Сибирь братом ее, декабристом М.С. Луниным; велась переписка по поводу других подобных случаев и по поводу поддержки, оказываемой родственниками состоятельных декабристов их бедным товарищам по ссылке. Беспокоилось правительство по поводу встреч, которые устраивались проезжавшим в Сибирь заговорщикам населением попутных городов, даже местными представителями власти.

Были случаи, что губернаторы и полицеймейстеры снимали с декабристов кандалы, давали возможность осужденным видеться с товарищами, нарочно задерживая для этого в пути отдельные группы и собирая их у себя. Таких представителей власти правительство «вразумляло» всеми мерами, вплоть до предания суду. Что касается фельдъегерей, под надзором которых перевозились декабристы в Сибирь, то в большинстве случаев это были грубые люди, желавшие выслужиться перед начальством и потому обращавшиеся с бывшими заговорщиками очень грубо. Кроме того они старались заработать на кормовых и суточных, отпускавшихся для осужденных, и потому спешили сверх всякой возможности. Быстрота передвижения особенно тягостно отражалась на здоровье декабристов и часто приводила к катастрофам, едва не стоившим им жизни.

Из осужденных в каторжные работы были отправлены в Сибирь в первую очередь С. Трубецкой, С. Волконский, Е. Оболенский, А. и П. Борисовы, В. Давыдов, А. Якубович, Арт. Муравьев. Иркутский губернатор Горлов, не имея прямых указаний о том, куда поместить прибывших, распределил их на Усольский соляной и Николаевский и Александровский винокуренные заводы.

Вот как описывает Е.П. Оболенский условия жизни декабристов в Усольском каторжном заводе (в 60 верстах от Иркутска): «По прибытии в завод, нас приняли в заводской конторе, отобрали деньги, бывшие при нас, и отвели квартиру у вдовы, у которой мы поселились в единственной ее горнице; сама же она жила в избе. Скоро прибыл давно ожидаемый горный начальник Крюков, который должен был окончательно распорядиться о назначении нас на заводскую работу.

Невольно иногда тревожила нас мысль, что нас могут употребить в ту же работу, которую несли простые ссыльнокаторжные; я видел сам, как они возвращались с работы покрытые с головы до ног соляными кристаллами, которые высыхали в волосах, на одежде, на бороде - они работали без рубашек - и каждая пара работников должна была вылить из соляного источника в соляную варницу известное число ушатов соленой влаги.

На другой день после свидания с начальником урядник Скуратов приносит нам два казенные топора и объявляет, что мы назначены в дровосеки и что нам будет отведено место, где мы должны рубить дрова - в количестве, назначенном для каждого работника по заводскому положению; это было сказано вслух, топотом же он объявил, что мы можем ходить туда для прогулки и что наш урок будет исполнен без нашего содействия.

В тот же день нам указали назначенное нам место для рубки дров, вблизи от завода, и мы возвратились домой, довольные прогулкой и назначением. Дни наши в заводе текли однообразно. Каждый день утром мы шли с Якубовичем на обычную работу, и я, наконец, достиг в рубке дров того навыка, что мог уже нарубать четверть сажени в день; в третьем часу мы возвращались домой, обедали сытно, хотя не роскошно, а вечер проводили или в беседе друг с другом, или играли в шахматы. Сравнительно с тем, чего я ожидал, мы были так покойны, что я решительно не верил, чтобы наше положение не изменилось к худшему; мой товарищ был мнения противного и находился в твердом убеждении, что вместе с коронацией, назначенной 22 августа, последует манифест о нашем возвращении».

Но недолго пробыли декабристы на этих заводах. Уже в октябре 1826 года их, по приказанию из Петербурга, перевели в Благодатский рудник, принадлежавший к Нерчинским каторжным заводам. Прибывшие за ними государственные преступники уже прямо посылались на рудники Нерчинского округа.

Начальство рудников содержала попавших в его распоряжение декабристов очень строго, предписывало низшим чиновникам обращаться с бывшими заговорщиками, как со всеми уголовными каторжниками, грозило осужденным применить телесные наказания, если они проявят ослушание или строптивость. И все-таки условия жизни декабристов на каторге были мягче условий жизни уголовных каторжан. Но, конечно, сами осужденные заговорщики не могли ценить этих относительных удобств, так как для них переход от прежнего образа жизни к новому был неизмеримо тяжелее того же перехода для уголовных каторжан. Здесь им пришлось работать в подземных шахтах.

По официальным источникам, «закованные в кандалы, арестанты работали в подземных шахтах, спускаясь в них в 5 час. утра и оставаясь до 11 дня. Норма выработки руды полагается три пуда на каждого». Эта работа, сравнительно облегченная, была установлена в ноябре 1826 года, по распоряжению генерал-губернатора Восточной Сибири, сообщенному Т.С. Бурнашеву губернатором Цейдлером, который писал: «нынешний порядок об употреблении в работу признаю нужным переменить, и потому распорядиться, чтобы они были употреблены в работу одну смену в сутки, посылать их без изнурения и с обыкновенными льготными днями, но надзор за ними усугубить»...

В это время к декабристам стали съезжаться их жены. Первыми прибыли М.Н. Волконская, Е.И. Трубецкая, А.Г. Муравьева. М.Н. Волконская так описывает жизнь сосланных заговорщиков в Благодатском: «На следующий день я прибыла в Большой Нерчинский завод - местопребывание начальника над рудниками. После того, как был выполнен целый ряд несносных формальностей, начальник рудников, Бурнашев, представил мне для подписи бумагу, по которой я соглашаюсь видеться с мужем лишь два раза в неделю в присутствии офицера и унтер-офицера, никогда не приносить ему ни вина, ни пива, не покидать деревни без разрешения на то заведующего тюрьмой и еще какие-то другие условия.

Государственные преступники должны выносить всю суровость закона, как простые каторжники, но не могут наслаждаться семейной жизнью, даруемой величайшим преступникам и злодеям. Наши мужья были заперты и закованы в цепи со дня их прибытия. Благодатский рудник состоял лишь из одной улицы, окруженной горами, более или менее изрытыми раскопками, которые производились для добывания свинца, содержащего серебряную руду. Тюрьма стояла у подошвы высокой горы; то была покинутая казарма, мало поместительная, грязная, отвратительная. Она из двух комнат, разделенных большими холодными сенями.

Одна из них была занята уже раз бежавшими преступниками. Вскоре пойманные, они содержались в кандалах. Другая предназначалась для государственных преступников (декабристов). Вход в эту комнату занимали солдаты с унтер-офицером, курившие отвратительный табак и ни мало не заботившиеся о чистоте помещения. Вдоль стен комнаты помещалось нечто вроде дощатых конур или каморок, отведенных арестованным; чтобы войти в них, надо было подняться на две ступеньки. Та, в которой помещался Сергей, имела лишь три аршина в длину и два в ширину, она была настолько низка, что в ней трудно было стоять. Он занимал ее вместе с Трубецким и Оболенским. Оболенский, не имея места для своей постели, велел прибить доски к стене над кроватью Трубецкого. Эти отделения были маленькими тюрьмами в стенах тюрьмы.

Бурнашев предложил мне войти. Было так темно, что в первую минуту я ничего не увидела; открыли маленькую дверь налево, и я поднялась в отделение мужа. Сергей бросился ко мне: лязг его цепей поразил мне я. Я не знала, что он был в кандалах. Суровость, с которой он содержался, дала мне понятие о страданиях, переносимых им. Вид его кандалов так взволновал и растрогал меня, что я опустилась перед ним на колени и поцеловала сперва цепи, а затем его. Бурнашев, стоявший на пороге, так как из-за недостатка места не мог войти, остолбенел от удивления при виде моего восторга и уважения к мужу, которому он говорил «ты» и с которым обращался, как с каторжником. Когда свидание окончилось, я пошла устроиться в той же крестьянской избе, где жила Каташа.

Изба эта была столь тесна, что, когда я улеглась на полу на своем матраце, голова моя касалась стены, а ноги -дверей. Печь дымила, и ее невозможно было топить, когда на дворе бывало ветрено; окна были без стекол, их заменяла слюда. По тюремным правилам на работу ходили ежедневно, кроме воскресенья, от 5 часов утра до 11: урочная работа была в три пуда руды на каждого. На другой день по приезде в Благодатск я встала с рассветом и пошла по деревне, спрашивая о месте, где работает муж. Я увидела дверь, ведущую как бы в подвал для спуска под землю и рядом с нею вооруженного сторожа.

Мне сказали, что отсюда спускаются наши в рудник: я просила, можно ли их видеть на работе; этот добрый малый поспешил дать мне свечу, нечто вроде факела, и я, в сопровождении другого, старшего, решилась спуститься в этот темный лабиринт. Там было довольно тепло, но спертый воздух давил грудь; я шла быстро и услышала за собой голос, громко кричавший мне, чтобы я остановилась. Я потушила факел и пустилась бежать вперед, так как видела в отдалении блестящие точки: это были они, работающие на небольшом возвышении. Они опустили мне лестницу, и я взлезла по ней, ее втащили, и таким образом я могла повидать товарищей моего мужа, сообщить им известия из России и передать привезенные мною письма».

Жизнь декабристов в Благодатском разнообразилась случаями, грозившими очень тяжелыми последствиями и вытекавшими исключительно из точного понимания низшим рудничным начальством петербургских указании. Вот еще любопытное описание жизни декабристов и их жен в Благодатском, составленное по донесениям - дневникам тюремного начальства: «1 февраля 1827 года: Сергей Трубецкой и Сергей Волконский, с приездом жен, сделались приметно веселыми. 1 апреля 1827 года: с 22 марта Сергей Волконский был нездоров простудной горячкой. Март 1827 года: Сергей Трубецкой и Сергей Волконский навыкают к роду нынешней жизни, больше бывают спокойны, но Волконский, по слабости здоровья, чаще задумчив».

1 апреля 1827 года против имени Арт. Муравьева: «С получением им письма (27 марта) от его жены душевно страдает. 28 февраля: Сергей Волконский для свидания с женою в работу посылаем не был. Сергей Трубецкой и Сергей Волконский 14 числа сего марта для свидания с женами в работу не посылались. 17 и 20 числа марта Трубецкой и Волконский с женами их имели свидания. 23, 26 и 29 числа марта Трубецкой и Волконский с их женами имели свидания».

Против имени А. Якубовича: «Часто жалуется на боль в голове (от раны в черепе, полученной на Кавказе) и груди, но в работу ходит без ропота, уныл, иногда бывает и весел, но с большим принуждением». В марте месяце: «Сергей Волконский и другие работали в горе в Крещенском провале прилежно и старались быть веселыми, работали с великим терпением».

С расширением сибирской колонии декабристов правительство Николая Павловича решило собрать их в одной месте, чтобы удобнее иметь надзор за ними. Генерал-губернатор Восточной Сибири А.С. Лавинский предлагал построить специальную казарму для декабристов в Александровском сереброплавильном заводе, а до постройки этой казармы государственных преступников перевели в Читу, небольшую деревушку Забайкалья. Доставили их сюда из всех каторжных тюрем и рудников к осени 1827 года и поселили в этапной тюрьме для уголовных каторжан.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTE2LnVzZXJhcGkuY29tL3MvdjEvaWcyL2FkZnp6QzdZNHRIbEVWMkItT0cybVN5MHpvNTZpYllZcVBFVVlaODBLWkNmTTFNR2hXaEVQNHJQMTVud09UdU8zTERnTDUzdDlxYWxKbjBldGlzT0M4d0IuanBnP3F1YWxpdHk9OTUmYXM9MzJ4MjIsNDh4MzIsNzJ4NDgsMTA4eDczLDE2MHgxMDgsMjQweDE2MSwzNjB4MjQyLDQ4MHgzMjMsNTQweDM2Myw2NDB4NDMxLDcyMHg0ODQsMTA4MHg3MjcsMTI4MHg4NjEsMTQ0MHg5NjksMTcxMngxMTUyJmZyb209YnUmY3M9MTcxMngw[/img2]

Береговая часть Читы. 1920-е. Бумага, серебряно-желатиновый отпечаток. 10,1 х 15 см. Государственный исторический музей.

Обстоятельное описание условий пребывания декабристов в Чите оставил А.Е. Розен в своих воспоминаниях: «Читинский острог бывший этап или место ночлега для проходящих партий ссыльных в каторгу, в небольшом селении. Теснота нашего помещения не позволяла содержать наши каморки в совершенной опрятности; спали в сидели мы на нарах, подкладывали под себя войлок или шубу; под нарами лежали чемоданы и сапоги.

Ночью при затворенных дверях и окнах спирался воздух. К осени 1827 года был достроен большой острог с пятью отделениями. В сентябре 1827 года всех нас, кроме М.С. Лунина, остававшегося в отдельной избушке, переместили из временных острогов на новоселье - во вновь устроенный общий острог. Вместо нар заказаны были на собственные деньги кровати, не для того, чтобы спокойно спать, но чтобы держать комнаты в большей опрятности; под кроватями можно было мыть и мести пол.

Стол был у нас общий, обедали по своим комнатам, накрывали столы сами по очереди, по дежурству, сами ставили самовары. Пища была у нас простая и здоровая; часто удивлялся я умеренности и довольству тех товарищей, которые привыкли всю жизнь свою иметь лучших поваров и никогда без шампанского и вина не обедали, а теперь, без сожаления о прошлом, довольствовались щами, кашею, запивали квасом или водою.

Общие работы наши продолжались по-прежнему. от тая до сентября, когда можно было рыться в земле, мы засыпали чертову могилу, исправляли почтовую дорогу, сажали, поливали и пололи в огороде, который доставлял нам овощи и картофель на. целый год. От сентября до мая водили нас ежедневно по два раза в особенную просторную избу, в коей устроены были ручные мельницы с жерновами; каждому приходилось молоть по два пуда ржи на урок. Сначала работа эта была трудная, пока рука не привыкла. Здоровые товарищи доканчивали уроки больных или слабосильных».

В Чите было положено начало той академии, которая впоследствии, в Петровском заводе, послужила рассадником науки среди рядовых декабристов, понесших свои знания в массу сибирского населения. Пока декабристы жили в Чите (их там собралось уже около 100 человек), продолжалось обсуждение вопроса о постоянной тюрьме для них, при чем отвергнута была первоначальная мысль о постройке ее в Александровском заводе. Тем временем Николай Павлович назначил главным начальником над собранными в Чите государственными преступниками ген. С.Р. Лепарского, которого он хорошо знал с давних пор, как строго исполнительного служаку и преданного человека.

Еще при Екатерине второй Лепарский, поляк по рождению, показал свою преданность русскому царскому престолу тем, что строго расправлялся с поляками, восставшими против русской захватнической политики. Но под старость Лепарский, естественно, умерил свой верноподданнический пыл, и в должности коменданта тюрьмы декабристов заслужил их признательность за беспристрастие и сердечное отношение к исполнению своих обязанностей.

Впрочем, эта сердечность не помешала Лепарскому проявить чисто николаевскую жестокость, когда еще в читинский период жизни декабристов один из сосланных в каторгу заговорщиков, ближайший помощник С.И. Муравьева-Апостола по руководству восстанием Черниговского полка, поручик И.И. Сухинов, задумал устроить бунт уголовных каторжан.

Сухинов хотел с помощью организованных им в Зерентуе уголовных обезоружить постепенно все воинские команды на Нерчинских каторжных рудниках, собрать большой повстанческий отряд, освободить читинских декабристов и уже с ними обсудить план дальнейших революционных действий. Замысел этот не осуществился вследствие доноса одного из уголовных, и осужденный к смертной казни Сухинов повесился накануне расстрела, которому подверглись некоторые его соучастники.

Приводя в исполнение приговор над товарищами Сухинова из уголовных каторжан, Лепарский проявил жестокость настоящего царского палача. Это был единственный случай жестокости старого коменданта в эпоху его совместной жизни с декабристами. В остальном он был всегда выдержан, благожелателен к декабристами постоянно защищал их права от бездушных правил Никалаевской тюремной политики.

В первое время после комедии суда декабристы надеялись, что их скоро освободят из тюрьмы, что все наказание сведется к переводу в армию или к посылке на Кавказ-сражаться с горцами. По отношению к солдатам, замешанным в восстаниях 1825 года, кроме подвергнутых смертной казни под видом прогнания сквозь строй, так и было поступлено. Но когда заговорщиков-офицеров послали в Сибирь, они поняли, что дело принимает серьезный оборот, что на милость Николая рассчитывать не приходится.

В некоторых горячих головах зародилась мысль о побеге, но, по настоянию других товарищей, эту мысль оставили, гак как не хотели брать на себя ответственность за новые испытания и за усиленный надзор для остальных товарищей по всей Сибири. Наконец, Лепарский предложил устроить тюрьму для бывших заговорщиков в Петровском каторжном заводе, близ Иркутска. Николай согласился, сам утвердил план тюрьмы, и к осени 1830 года декабристы были переведены в Петровское.

Перевод этот был совершен с особенной торжественностью, наподобие перехода евреев из Египта в землю Ханаанскую. Переход совершался пешком, табором, как у кочевых народов, и длился шесть недель (7 августа - 23 сентября). Он оставил у декабристов хорошие воспоминания, и они весело вошли во двор Петровской тюрьмы. Но, как ни весело вошли декабристы в свою Бастилию, тюрьма встретила их невесело. Штейнгейль описывает ее так: «Совершенно темные номера, железные запоры, четырехсаженный тын, не допускающий ничего видеть, кроме неба, должны были ужаснуть каждого».

Более подробное описание ада, к которому должны были привыкнуть декабристы, дают их жены в своих письмах к родным, посланных немедленно по прибытии в Петровск и вследствие которых Николай велел прорубить в тюрьме окна. Для женатых декабристов были отведены особые комнатки, которые А.Г. Муравьева так описывает: «одна маленькая комнатка, сырая и темная и такая холодная, что мы все мерзнем в теплых сапогах, в ватных капотах и в колпаках». Были такие письма и от жен других декабристов. Что касается прибывших в Сибирь жен декабристов, то им разрешили быть в тюрьме вместе с мужьями, но без детей, и они все от этого сильно страдали.

Начался новый период жизни декабристов, в первое время очень тяжелый и неприятный. Точное описание петровской жизни декабристов оставил в своих записках Н.В. Басаргин: «Петровский завод - большое заселение с двумя тысячами жителей, с казенными зданиями по выработке чугуна, с плавильного, большим прудом и плотиною, деревянною церковью и двумя или тремястами изб, показалось нам, после немноголюдной Читы, чем-то огромным. Входя в него, мы уже могли видеть приготовленный для нас тюремный замок, обширное четвероугольное здание, выкрашенное желтой краской и занимавшее, вместе с идущим от боков его тыном, большое пространство.

[img2]aHR0cHM6Ly9zdW45LTMxLnVzZXJhcGkuY29tL2ltcGcvUkZzMnJNLXNVNmVaVHhId0pMdnh5dmV2VlJ4ekMwZE53Rk00UlEvQTZuaEFVMks0aE0uanBnP3NpemU9MTU4OXgxMDA2JnF1YWxpdHk9OTUmc2lnbj00NTk1MDIwMmNiMmRjYjUwYjcyOWMwOGU4ODA5ZDA4OSZ0eXBlPWFsYnVt[/img2]

Вид Петровского Завода. Снимок с птичьего полета. Российская империя, Забайкальская губерния. 1880-1890-е. Бумага, коллодионовый отпечаток. 9 х 14,1 см. Государственный исторический музей.

По прибытии в завод, нас некоторое время не водили на работы, а дали отдохнуть от похода и устроиться в новом нашем жилище. Мужьям позволили прожить несколько дней с женами в их дох. Говорю,-в их домах, потому, что каждая из дат, живши еще в Чите, или построила себе, или купила и отделала свой собственный домик в Петровском заводе. Это исполнили они не сами, а поручили, с согласия коменданта, коту-то из знакомых им чиновников, так что, по прибытии их туда, дома для всех уже были готовы.

Быт наш в Петровском заводе, или, лучше сказать, в тюремном замке, с устройством артели и принятыми мерами, чтоб обеспечить по возможности на первое время отъезжающих на поселение, материально гораздо улучшился. И всем этим, по справедливости говоря, ты обязаны были приезду наших дам. Они точно и во всем смысле выполняли обет и назначение свое. Это были ангелы, посланные небом, чтобы поддержать, утешить и укрепить не только мужей своих, но и всех нас на трудовом и исполненном терния пути».

В Петровском декабристы были на положении каторжан и совсем не имели права переписки с родными, оставшимися в Европейской России. Выручили государственных преступников жены некоторых их товарищей: Е.И. Трубецкая, М.Н. Волконская, А.В. Розен, М.К. Юшневская и другие. Якушкин с благодарностью вспоминал эту роль добровольных изгнанниц: «Каждая дама имела несколько человек в каземате, за которых она постоянно писала, и переданное ей от кого-нибудь черновое письмо она переписывала, как будто от себя, прибавив только: «такой-то просит меня сообщить вам то-то». Труд наших дам по нашей переписке был немаловажен». Но вскоре декабристы нашли способ сноситься с родными, помимо III Отделения, пересылая свои письма через сибирских купцов, через приезжавших из России или отъезжавших из Сибири чиновников.

Еще в Чите декабристы положили начало той системе пополнения своего образования, которая одних спасла от умственного одичания, а другим дала возможность пополнить пробел в области знакомства с науками. Среди собранных на каторге государственных преступников были люди различного и разностороннего образования, порою весьма глубокого. Были хорошие математики, историки, словесники, языковеды, естественники.

Специалисты в той или иной отрасли наук объявили курсы, на которые записывались желающие, и занятия велись систематически. Образовалась так-называемая академия, которая принесла много пользы сосланным заговорщикам, преимущественно членам Общества Соединенных Славян, в числе которых было много офицеров из мелко-помещичьей и разночинной среды.

Что касается положения государственных преступников в качестве каторжан, то оно в общем сходно было с положением их в Чите, при чем с годами применение труда декабристов на принудительных работах постепенно сокращалось. Но в отношении полицейского надзора их положение все время сибирского изгнания оставалось тяжелым. Хорошо характеризует политику Николая I в этом отношении Н.В. Басаргин: «Действия правительства в отношении нас, - пишет он в своих воспоминаниях, - были двоякого рода.

С одной стороны, оно не хотело показаться к нам особенно жестоким не имея на то никакой причины; с другой - ему не хотелось, чтобы ты приобрели какое-нибудь значение, не хотелось ослабить в общем мнении важность нашей вины против него и показать, что оно само предает фее забвению. Одним словом, ему хотелось, чтобы ты служили постоянно угрожающим примером для тех, кто вздумает восстать против правительства или ему противодействовать.

Имея в виду обе эти цели, оно согласовало с нити свои меры в отношении нас, и потому меры эти никогда не были определены. В них высказывалось желание как можно ниже поставить нас в общественном мнении, лишить нас всяких средств иметь влияние на общество и вместе с тем не обнаружить своего к нам неравнодушия, не показать ясно, что оно поступает для этого вопреки существующих узаконений.

Во всех своих действиях относительно нас правительство - в продолжение нашего долговременного пребывания в Сибири руководствовалось одним произволом, без всяких положительных правил. Мы не знали сами, что в праве были делать и чего не могли. Иногда самый пустой поступок влек за собою неприятные розыски и меры правительства; а в другое время и важнее что-нибудь не имело никаких последствий».

Когда декабристы-каторжане стали выходить на поселение, некоторым из них разрешалось поступать на службу (были и такие, которые прямо сосланы были на службу, даже без лишения чинов), но и здесь за ними был надзор, как за государственными преступниками. Конечно, движение по службе допускалось крайне медленное, а просьбы о переводе в Россию не удовлетворялись.

Так как чиновники из декабристов были по своим знаниями способностям неизмеримо выше рядовых чиновников, служивших в сибирском управлении, то государственные преступники имели большое влияние на высшую местную администрацию. Это являлось поводом для доносов и соответствующих окриков со стороны центральной власти, требовавшей сужения рамок деятельности чиновников-декабристов.

В заботах об искоренении из памяти русского общества заговора и восстания декабристов: правительство Николая Павловича придумало уничтожить самые фамилии государственных преступников. В 1840 году оно предложило декабристам отправить родившихся у них в Сибири детей в российские правительственные учебные заведении с тем, чтобы эти дети назывались не - по фамилиям своих отцов, а по их именам, т.-е. чтобы дети Трубецкого звались Сергеевыми, дети Муравьева - Никитиными и т.д. Все декабристы отвергли это предложение, только один В.Л. Давыдов согласился назвать своих детей Васильевыми.

Еще в самом начале тридцатых годов некоторые декабристы; сосланные прямо на поселение, получили разрешение отправиться в действующую Кавказскую армию для участия в войне с горцами. В конце 30-х годов, с выходом всех государственных преступников на поселение, эта льгота распространена была на многих из второстепенных участников заговора. Но главарям тайных обществ было отказано в этой царской милости, благодаря которой некоторые из воспользовавшихся ею погибли в сражениях.

Лишь очень немногие выслужили ранами и отвагой разрешение вернуться в Россию, где они жили в захолустьях под надзором полиции. Второстепенные участники заговора понемногу разъезжались из Сибири, многие заселяли, по образному выражению И.И. Пущина, сибирские кладбища. Только главарям движения не разрешалось уехать из места ссылки.

Наконец, Николай I умер, и в 1856 г. Александр II издал манифест о восстановлении в правах всех бывших заговорщиков 1825 года и о возвращении их в Россию. Осталось их очень немного, при чем почти все они тяготели к Москве и Петербургу. Однако в самых столичных городах декабристам запрещено было селиться, и они вообще находились под явным или тайным надзором полиции.