Новое о декабристах
П. Ильин
Обращаясь к анализу мемуарных свидетельств, отметим, что исследователь располагает прямыми указаниями мемуарных источников на принадлежность к тайному обществу нескольких лиц; эти указания находят косвенное подтверждение в материалах следствия 1825-1826 гг., где имеются данные о подозрении насчет причастности к тайному обществу или связи с заговорщиками.
Одно из таких имен тесно связано, пожалуй, с одним из наиболее таинственных (и одновременно - ключевых) эпизодов выступления Черниговского пехотного полка - «командировкой» прапорщика А.Е. Мозалевского в сопровождении нескольких солдат Черниговского полка в Киев, с запиской (записками?) от С.И. Муравьева-Апостола и экземплярами «Православного катехизиса». По некоторым данным, Мозалевский должен был встретиться с заговорщиками в Киеве и передать им просьбу и приглашение содействовать мятежу. Одним из этих лиц был офицер Курского пехотного полка член тайного общества (по безоговорочному утверждению мемуариста И.И. Горбачевского) Александр Никитич Крупеников.
Фамилия Крупеникова не попала в «Алфавит» Боровкова, хотя показания о связи этого офицера с планами руководителей восстания дали на петербургском следствии С.И. и М.И. Муравьевы-Апостолы. Согласно запискам Горбачевского, Мозалевский встретился с «подполковником» Крупениковым и отдал ему записку. Крупеников якобы «с радостью» желал восставшим успеха, спрашивал о планах Муравьева-Апостола.
Далее Крупеников передал, что его полк выступает против восставших, и при случае обещал сделать все, чтобы «соединиться» с ними, «исполнить данное обещание и разделить общую опасность». О других членах, служивших в полках 4-го пехотного корпуса (Воронежском и Витебском пехотных), Крупеников не знал, «на что они решились и что намерены делать».
Факт этой встречи отвергается исследователями на том основании, что, согласно данным, полученным следствием на юге, Мозалевский не нашел в Курском пехотном полку разыскиваемого им офицера. Сведения о Крупеникове содержат не только воспоминания Горбачевского, но и следственные документы. На следствии М. Муравьев-Апостол показал, что С. Муравьев-Апостол послал незнакомого автору показания офицера в Киев, с запиской к «майору» Крупеникову:
«31 декабря Кузмин приходил к брату и сказал: что Андреевич говорил ему, что он принял майора Крупеникова, что Крупеников находился тогда с своим баталионом в Киеве. Крупеников служит в Курском полку, - брат ему писал через Черниговского полка офицера, которого я видел в первый раз и которого я имя не помню. В письме брат его уведомлял о возмущении Черниговского полка».
С. Муравьев-Апостол подтвердил, что на Крупеникова ему действительно указал А.Д. Кузьмин («в Курском полку есть майор Крупеников»), который говорил, «… что если это тот, которого он знает, то предполагает, что он не откажется содействовать нам; по сему разговору с Кузминым решился я написать… письмо…».
Дословно та же причина появления письма к Крупеникову содержится в более раннем его показании, данном еще 11 января 1826 г. при первом допросе в Главном штабе 1-й армии. Но здесь раскрывается и цель отправления этого письма: «… для того только, чтобы уведомить его о моем намерении и узнать его мнение, ибо я до сих пор не был с ним знаком и не знаю Круп[е]никова, писал же к нему потому, что говорил мне об нем поручик Кузмин как о человеке, которого он знает, и сие одно побудило меня писать упомянутое письмо к нему».
Согласно очень важным показаниям самого А.Е. Мозалевского, отобранным у него уже 2 января 1826 г. и, как следует признать, менее тенденциозным по сравнению с показаниями лидеров мятежа, С. Муравьев-Апостол в своей записке писал «майору» Крупеникову, «чтобы шел с батальоном в Брусилов на сборное место», об этом же он велел «сказать» устно.
Однако в Киеве, согласно показаниям Мозалевского, он с Крупениковым (у Мозалевского - «Крупников») не встретился, поскольку «не отыскал» его. Письмо, адресованное Крупеникову, у него было, «но где и каким образом оное утерял, не знает».
Кроме Мозалевского, были взяты показания у сопровождавших его солдат: унтер-офицера Ивана Харитонова и рядовых Павла Прокофьева, Акима Софронова и Алексея Федорова, а также нижних чинов Курского полка Кузьмы Карпова и Степана Кошелева. Выяснилось, что Прокофьев был послан Мозалевским в канцелярию Курского полка, чтобы отыскать Крупеникова (в передаче солдата - «Крупенкина»).
От Карпова рядовой узнал, что в полку нет «майора сей фамилии», а есть поручик Крупеников. Это же Мозалевскому подтвердил встретившийся ему рядовой (полковой писарь) Кошелев. На просьбу указать квартиру поручика рядовой ответил отказом. Кошелев видел у Мозалевского «письмо, адресованное карандашом на имя майора Крупеникова» (факт существования письма подтверждается таким образом еще раз). Странно, что, согласно данным показаниям, Мозалевский больше ничего не предпринял для того, чтобы найти поручика с искомой фамилией.
Стоит отметить, что в случае «удовлетворительного ответа» Крупеникова С. Муравьев-Апостол намеревался идти через Брусилов именно в сторону Киева - цена письма к Крупеникову была чрезвычайно высокой: «…из Брусилова я мог одним переходом придти в Киев, если б получил от Крупеникова удовлетворительный ответ». Это показание, видимо, надо понимать так, что если бы Крупеников не привел в Брусилов свой батальон, но при этом все же дал положительный ответ - содействовать восставшим, то Муравьев-Апостол повел бы Черниговский полк на Киев.
Столь ожидаемый от Крупеникова «удовлетворительный ответ» вряд ли мог ограничиться лишь его «мнением» о намерении С. Муравьева-Апостола начать восстание, как показал на следствии последний. Ответа Крупеникова Черниговский полк ждал около суток - с 31 декабря по 1 января, а затем, «не имея никаких известий о Мозалевском и заключив из сего, что он взят в Киеве», Муравьев-Апостол повернул в сторону Белой Церкви. Любопытно, что цель визита Мозалевского была известна и разжалованному Д. Грохольскому, который на допросах в военно-судной комиссии, образованной в Белой Церкви, утверждал, что «другое письмо писал он, Муравьев, уже в Василькове к майору Крупеникову, чрез прапорщика Мозалевского, с тем, чтобы он следовал на сборный пункт».
Характерно, что этот участник мятежа знает и фамилию адресата письма, и обстоятельства его отправки, и самое главное - его содержание, то, что в нем предлагалось Крупеникову: следовать на «сборный пункт».
После ареста Мозалевского А.Н. Крупеников, судя по всему, был привлечен к расследованию в штаб 4-го пехотного корпуса. Известен рапорт корпусного командира А.Г. Щербатова главнокомандующему 1-й армией Ф.В. Остен-Сакену, написанный по свежим следам - 2 января 1826 г. В нем сообщалось, что «майора» Крупеникова в полку и в корпусе нет, а есть поручик Крупеников. Щербатов давал подозреваемому офицеру безупречную (и одностороннюю) характеристику и сообщал разысканные о нем сведения: «Поручик Крупеников, по объявлению полкового командира, есть один из самых добронравных и верных офицеров, который, будучи… обязан семейством, совершенно не заслуживает никакого подозрения».
В связи с показаниями Мозалевского и сопровождавших его солдат Крупеников вызывался и на допрос. Возможно, на короткое время он был арестован, а затем освобожден с установлением надзора: Щербатов сообщал, что Крупеников не виновен: «в чем я и ныне удостоверился, призывая его лично к себе, но при всем том буду иметь его до времени под наблюдением». Очевидно, надзор был учрежден военной полицией 1-й армии. Вероятно, имелось в виду последующее привлечение офицера к следствию по делу о мятеже.
Однако, насколько известно, после этого допроса никого из членов Южного общества и Общества соединенных славян (кроме С. Муравьева-Апостола) о Крупеникове не запрашивали, - включая тех, кто находился под следствием в Могилеве. Не спрашивали о связях с черниговцами и самого Крупеникова. Дальнейшего разбирательства и репрессий Крупеников по-видимому избежал; продолжительность надзора, установленного над ним, неизвестна. Петербургское следствие получило сведения, сообщенные на допросах Мозалевским и в рапорте Щербатова, от главнокомандующего 1-й армией Ф.В. Остен-Сакена.
Судя по всему, следствие было удовлетворено ответом, что майора «Крупникова» в 4-м пехотном корпусе не оказалось, а поручик Крупеников является «отличным» офицером. Об этом свидетельствует итоговая записка о С. Муравьеве-Апостоле, составленная Боровковым, где утверждается, что письмо в Киев руководитель восстания Черниговского полка «…писал по словам Кузмина, который уверил его, что Круп[е]ников примет участие в возмущении, да и по сделанным выправкам майора Круп[е]никова в 4-м корпусе… вовсе не оказалось; поручик же Кузмин при взятии возмутителей застрелился».
Как результат расследования в отношении Крупеникова, фактически остановившегося после первого же рапорта Щербатова, следует привести еще фрагмент из всеподданнейшего доклада Аудиториатского департамента по делу офицеров Черниговского полка от 10 июля 1826 г.: «В Курском полку, по уверению командира 4-го пехотного корпуса… нет майора Крупеникова, а хотя и есть поручик Крупеников, но сей по объявлению полкового командира есть один из самых добронравных и верных офицеров, который обязан семейством и совершенно не заслуживает никакого подозрения».
Нет сомнения, что следователи удовлетворились рапортом Щербатова и показаниями С. Муравьева-Апостола. Факт отсутствия серьезного внимания следствия и оправдания лица, подозревавшегося в готовности участвовать в мятеже, только благодаря положительной характеристике, данной полковым и корпусным командирами, представляет собой исключительный случай. Обыкновенно следствию требовались более веские доказательства невиновности подозреваемого.
Остается лишь согласиться с мнением Ю.Г. Оксмана по этому вопросу: «Трудно ныне судить, насколько серьезными были предположения о возможности восстания в Киеве при приближении к нему революционных рот С.И. Муравьева-Апостола, но каковы бы эти основания ни были, следствие на них почему-то не остановилось, и формальной отпиской князя Щербатова разрешился даже такой первостепенной важности вопрос, как расчеты мятежников на батальон Крупенникова…».
Следует сделать существенную поправку: речь шла, собственно, не о восстании в Киеве, а о значительно более реальном плане - присоединении батальона Курского пехотного полка к восставшим частям на «сборном пункте» в Брусилове. Увлечь в таком случае батальон, окруженный войсками, уже участвующими в мятеже, по сценарию испанской «военной революции», было бы намного проще.
Итак, документы фиксируют несомненный факт - руководители восстания надеялись на поддержку и конкретное участие в мятеже офицера Курского полка. Крупеников, как это следует из содержания адресованной ему записки лидера мятежа, должен был присоединить свой батальон к мятежным частям в Брусилове. Заговорщика майора Крупеникова (Крупникова) следствие не обнаружило, зато существовало вполне реальное лицо - поручик Крупеников (связи которого с заговором следствие выяснять по неизвестным причинам не стало).
Тем не менее, несмотря на имеющиеся документальные свидетельства, исследователи долгое время ограничивались лишь констатацией недостоверности сведений записок Горбачевского, причем многие из них сомневались в реальном существовании Крупеникова, несмотря на то что в VI томе «Восстания декабристов» был опубликован рапорт А.Г. Щербатова со сведениями о поручике Крупеникове и изложением отобранных у него показаний.
М.К. Азадовский, ограничиваясь выводом следствия о том, что «никакого майора Курского полка Крупенникова не существовало», полагал, что «внесенный в воспоминания Горбачевского рассказ Мозалевского нужно считать недостоверным и выдуманным». Действительно, сообщаемые Горбачевским факты требуют тщательной проверки и критического отношения, но не следует забывать, что в основе даже, скорее всего, вымышленных эпизодов нередко находятся обстоятельства, имевшие место в реальности. Важно отметить, что выдуманные Горбачевским подробности встречи Мозалевского и Крупеникова в Киеве не должны заслонять реального факта отправки посланца лидера мятежа с письмом, адресованным Крупеникову.
О.И. Киянская, автор новейшего исследования о событиях в Черниговском полку, много сделавшая для того, чтобы избавить ряд фигур, оказавшихся на периферии событий и в тени расследования 1826 г., от легендарного статуса в исторической литературе, уделила специальное внимание командировке Мозалевского и связям мятежников с офицерами, находившимися в Киеве, и окончательно идентифицировала личность Крупеникова.
Оказалось, что в Курском полку действительно служил поручик Крупеников; его биографические данные восстановлены по печатным «Высочайшим приказам о чинах военных…», имя и отчество - по делам Инспекторского департамента Военного министерства. Для нас важен конкретный аспект вопроса: был ли Крупеников членом тайного общества, и если да, то какого? Как отмечалось выше, согласно запискам Горбачевского офицер Курского полка Крупеников - заговорщик, член тайного общества.
По показаниям С. Муравьева-Апостола, «майора Крупникова» ему указал «славянин» А.Д. Кузьмин, покончивший с собой после подавления восстания. М. Муравьев-Апостол показал, что о Крупеникове как участнике тайного общества Кузьмин знал потому, что он был принят Я.М. Андреевичем, активным членом Общества соединенных славян, который, кстати, так же как и Крупеников, служил в Киеве. О.И. Киянская делает оговорку: «Конечно, нельзя полностью исключить возможность знакомства этих декабристов с Крупениковым», однако не считает этот путь плодотворным.
Для того чтобы установить «действительный источник» сведений Муравьева-Апостола о Крупеникове, историк обращается к биографии последнего. Автор указывает на путаницу с чином и фамилией Крупеникова, которая присутствует в показаниях и воспоминаниях декабристов, и приходит к выводу о том, что С. Муравьев-Апостол и другие заговорщики лично не знали Крупеникова. Не обнаружив служебных связей самого А.Н. Крупеникова с членами тайных обществ, Киянская находит таковые у его старшего брата Никиты Никитича - с М.М. Спиридовым.
Дальнейший анализ приводит историка к выводу о том, что члены Южного и Славянского обществ перепутали Александра Крупеникова с братом Никитой, боевым товарищем Спиридова, уже давно вышедшим в отставку, с которым уже многие годы не имели связи. В итоге исследователь утверждает без оговорок: «Сделать точный вывод о его (А.Н. Крупеникова. - П.И.) связях с тайными обществами невозможно; скорее всего, он даже и не знал об их существовании».
Такой ход рассуждений возможен, но нельзя исключать других мотивов С. Муравьева-Апостола, которые лежали в основе его тактики на следствии: в частности, трудно сбросить со счетов его стремление отвести от наказания лиц, мало замешанных в деле, а заодно скрыть некоторые звенья конкретного плана мятежа. Недаром сама исследовательница отмечает: «…лидер черниговцев тщательно скрывал все свои киевские контакты».
Версия историка о том, что заговорщики перепутали братьев и не поддерживали практически никакой связи с офицером Курского полка, достойна внимания, но не может быть единственной. Эта версия представляется нам, в частности, противоречащей логике событий, связанных с «командировкой» в Киев Мозалевского. В особенности же против такого хода рассуждений говорят следственные показания братьев Муравьевых-Апостолов и самого Мозалевского.
Ведь речь в них идет об ожиданиях лидеров мятежа готовности со стороны Крупеникова непосредственно участвовать в выступлении, что не может не предполагать прочно установленных и тесных связей между лидерами выступления и Крупениковым, поддерживавшихся и накануне событий. Столь серьезная надежда на участие в мятеже, вызвавшая к жизни письмо Муравьева- Апостола в Киев и командировку Мозалевского, предполагает уверенность в надежности и близкое общение с Крупениковым (как с участником заговора) в канун выступления.
Что же лежало в основе надежд Муравьева-Апостола на Крупеникова? По нашему мнению, известная ему принадлежность этого лица к тайному обществу, подтвержденная имевшими место контактами. Служебное положение Крупеникова вроде бы не говорит о его близости к «славянам»: в полках 4-го пехотного корпуса, к которому принадлежал Крупеников, в основном служили члены Южного общества и лица, близкие к ним - И.Н. Хотяинцев, А.В. Капнист и др.
С другой стороны, и Спиридов не был, собственно, «настоящим» членом Славянского общества: изначально он не принадлежал к этому обществу, а был фактически введен в его состав руководителями Южного общества. Поэтому связь Спиридова с братом давнего товарища-сослуживца (А.Н. Крупениковым) выглядит вполне естественно. Общение Спиридова с другими участниками Общества соединенных славян могло способствовать распространению этой информации среди «славян»: например, в нее мог быть посвящен служивший в Киеве Андреевич, в свою очередь передавший ее Кузьмину.
Представляется вполне допустимым предположение, отличающееся от версии О.И. Киянской: Крупеников мог быть принят в тайное общество Спиридовым (фактически - в присоединившееся к «южанам» Славянское общество), вероятно, при участии или в присутствии Андреевича. Муравьев-Апостол (или Бестужев-Рюмин) также установил связь с Крупениковым (через Спиридова или Кузьмина), как это было в другом освещенном исследовательницей случае с полковником П.Я. Ренненкампфом, хорошим знакомцем С.П. Трубецкого и С.И. Муравьева-Апостола, судя по всему, принятым в Южное общество.
Такой нам видится гипотетическая картина контактов Крупеникова с тайным обществом. Как и в случае с Ренненкампфом, конспиративные связи с которым не лежат на поверхности, ибо не были до конца вскрыты следствием, Муравьев-Апостол, возможно, попытался спасти малозамешанное лицо (Крупеникова) от попадания в жернова репрессий. Кроме того, привлечение Крупеникова к расследованию обнаружило бы целый пласт скрываемых, явно нежелательных для лидеров заговора сюжетов, связанных с их расчетами на присоединение целого ряда соседних полков 1-й армии, с планами дальнейших действий мятежников.
Конечно, ответ на рассматриваемый вопрос невозможен без привлечения дополнительных данных; вероятно, пролить свет на этот затененный вопрос помогут документы расследования в 1-й армии. Но все же несомненным представляется одно: обращаться за содействием заговорщики, начавшие восстание, могли к достаточно надежным людям, на которых можно было реально рассчитывать.
Лидеры восстания явно надеялись на помощь или поддержку в Киеве и могли опираться лишь на хорошо известных им людей. Как представляется, не стоит полностью пренебрегать указаниями записок Горбачевского в отношении членства Крупеникова в тайном обществе; они базируются на рассказах непосредственных участников событий, в том числе А.Е. Мозалевского и близкого товарища Кузьмина В.Н. Соловьева.
Возможно, в этих мемуарах отражена информация, полученная от Я.М. Андреевича и М.М. Спиридова, а также других «славян», которые непосредственно знали Крупеникова. Однако если даже степень близости Крупеникова к тайному обществу была не такой серьезной, как утверждается в записках Горбачевского, если не существовало предполагаемой прямой связи «Сергей Муравьев-Апостол - Спиридов - Крупеников», фамилия последнего, без сомнения, должна быть в числе предполагаемых участников декабристских конспиративных организаций.
Мемуары И.И. Горбачевского содержат указание еще на одного возможного члена Южного общества. Из текста воспоминаний следует, что среди участвующих в заговоре офицеров Ахтырского гусарского полка был поручик Никифораки. В дни начала выступления черниговцев Я.М. Андреевич после неудачного посещения командира Ахтырского гусарского полка А.З. Муравьева пришел к ротмистру Малявину, где застал «многих офицеров, из коих некоторые были члены Южного общества, принятые Бестужевым-Рюминым».
Этим офицерам Андреевич рассказал о результатах своих переговоров с Муравьевым и Повало-Швейковским. По словам Горбачевского, офицеры были возмущены отступничеством полковых командиров, но вместе с тем сами не согласились выступить. «Солдаты наши не приготовлены и большая часть офицеров ничего не знают (о тайном обществе. - П.И.)», - ответили Андреевичу те офицеры, которые, в противоположность «большинству», в заговор, очевидно, входили.
После этого мемуарист приводит диалоги Андреевича с неназванными офицерами, а затем с Н.Н. Семичевым и поручиком Никифораки: «Ротмистр Семичев и поручик Никифораки были согласны с сим мнением Андреевича (догнать С. Муравьева-Апостола и, согласовав с ним, начать восстание, приехав в какой-либо полк. - П.И.) и советовали ему немедленно ехать в Васильков. Семичев просил сказать С. Муравьеву, если он начнет восстание и если Ахтырский полк будет послан для усмирения мятежа, то все офицеры за долг поставляют соединиться с ним и станут действовать за общее дело. Поручик Никифораки сам побежал искать лошадей и вскорости возвратился с нанятым им евреем, который взялся доставить Андреевича в Васильков за неимоверно высокую плату…».
Автор записок вполне мог опираться на свидетельство самого Андреевича, своего товарища по 13-летнему заключению в Чите и Петровском заводе. Что касается Никифораки, то он оказал и практическое содействие Андреевичу. Его действия описаны непосредственно после сообщения о Семичеве - установленном следствием участнике Южного общества, действительно принятым в общество именно Бестужевым-Рюминым, - вслед за упоминанием о том, что участники встречи с Андреевичем являлись членами тайной организации. Надо думать, что в числе этих «других членов» общества (помимо Семичева) был и Никифораки.
В Ахтырском гусарском полку, помимо его командира Артамона Муравьева, следствие выявило еще несколько участников Южного общества. Н.Н. Семичев и Е.Е. Пфейлицер-Франк признались в своем согласии вступить в тайное общество (приняты летом 1824 г. в Белой Церкви); полковник И.А. Арсеньев, несмотря на недвусмысленные показания о его членстве полкового командира А.З. Муравьева и М. Муравьева-Апостола, совершенно отрицал это, в чем ему удалось убедить следствие.
Принимая во внимание наличие целого ряда участников тайного общества в Ахтырском полку, нельзя исключить того, что среди офицеров-ахтырцев были и другие лица, посвященные в тайну общества и не затронутые следствием. Свидетельство Горбачевского не одиноко. Его дополняет автор мемуарного очерка «Белая Церковь» Ф.Ф. Вадковский. Важно отметить, что, по мнению Ю.Г. Оксмана, очерк «Белая Церковь», основанный на воспоминаниях непосредственных участников событий, а также ряда членов Славянского общества, предшествовал запискам Горбачевского, послужив им, возможно, одним из источников.
Нельзя, наверное, объяснить простой случайностью появление в очерке «Белая Церковь» имен братьев Никифоровых - офицеров Ахтырского гусарского полка. По данным Вадковского, они выразили желание не только помочь Андреевичу догнать восставшие роты черниговцев, но даже присоединить к мятежу свой полк. Согласно очерку Вадковского, Никифоровы «просили Андреевича идти с ними к Артамону Муравьеву, уверяя, что принудят его поднять полк; в противном же случае пойдут и без него, и легко могут это сделать, ибо полк находится в сборе».
Однако Андреевич на это не согласился. Таким образом, очерк Вадковского содержит иную, более «острую» трактовку участия Никифораки (Никифоровых?) в заговоре, прямо сообщая об их согласии принять участие в мятеже (слова «пойдут и без него» следует понимать как готовность действовать без согласия полкового командира А.З. Муравьева).
Какова была фамилия этого офицера (офицеров?), избежавшего следствия и суда, члена Южного общества или только знавшего о его существовании - Никифораки или Никифоров - должно показать дополнительное изучение.
В записках Горбачевского имеется указание на участие в Славянском обществе Андреева. На это свидетельство обратила внимание М.В. Нечкина. Согласно запискам, Андреев был участником совещания в Житомире 30 декабря 1825 г., после получения сообщений о событиях 14 декабря, приказе арестовать С. Муравьева-Апостола и погоне за ним жандармских офицеров. На собрании присутствовали А.И. Борисов, братья Веденяпины, И.И. Иванов, И.В. Киреев и Д.А. Нащокин (член Южного общества), а по данным Горбачевского - еще Андреев и другие лица, не выявленные следствием.
Мемуарист получил эти данные, вероятнее всего, от товарищей по сибирскому заключению А.И. Борисова, И.И. Иванова и И.В. Киреева. Вероятно, упомянутого Горбачевским Андреева можно предположительно соотнести с известным участником Славянского общества офицером-артиллеристом Я.М. Андреевичем: сделать это позволяет хронология событий: 26-29 декабря Андреевич совершил поездку по маршруту Васильков–Радомысль–Житомир–Любар, стремясь встретиться с С. Муравьевым-Апостолом и побывать у товарищей-«славян».
Житомир он действительно посетил, но в тот день, когда состоялось упомянутое совещание - 30 декабря, уже вернулся на место своей службы в Киев. Принимая во внимание возможные ошибки хронологического характера, которые нередко встречаются в мемуарных источниках, можно предположить, что совещание в Житомире состоялось в канун 30 декабря, на нем теоретически мог присутствовать и Андреевич.
Однако уверенно встать на эту точку зрения исследователь не вправе: для этого нет достаточно определенных данных; в то же время есть существенные соображения, говорящие об обратном. Судя по последовательности событий, Андреевич побывал в Житомире перед посещением Любара и встречей с А.З. Муравьевым, которые произошли 29 декабря. К тому же, несколько строчками ранее мемуарист упоминает Андреевича, проехавшего через Житомир и встречавшегося здесь с группой членов Славянского общества до указанного собрания; участник собрания А. Борисов приехал в Житомир после его посещения Андреевичем.
Исходя из этого, следует сделать вывод, что упомянутый Горбачевским Андреев - еще один участник тайного общества, оставшийся неизвестным следствию. Ф.П. Толстой, вспоминая о своем допросе в Следственном комитете, писал: «Тут стали меня спрашивать, кто были членами этого общества («Зеленой книги». - П.И.), - и я назвал, которых знал, а именно: князя Долгорукого… Пестеля, Александра и Никиту братьев Муравьевых… Сергея Муравьева-Апостола… Трубецкого, полковника Глинку и двух братьев, офицеров Измайловского полка, которых фамилии никак не мог вспомнить. Тогда великий князь Михаил Павлович, положив бумагу, которую держал перед своим лицом, обернулся ко мне и сказал: "Граф, это два брата Кавелины“». Этот текст сохранился лишь в обширной цитате в составе воспоминаний Т.П. Пассек. В другом фрагменте своих записок (в записи его жены А.И. Толстой) Толстой сообщал, что в руководство Союза благоденствия входили братья Игнатьевы.
Сопоставляя эти два свидетельства, следует предположить, что Толстой сохранил в памяти присутствие в составе руководящего органа Союза благоденствия двух братьев: в одном случае братьев Кавелиных, а в другом Игнатьевых. Если принять за основу версию об ошибке памяти мемуариста, то «настоящие фамилии» братьев Игнатьевых следует искать среди членов т. н. Коренного совета, руководящего органа тайного общества.
В этой связи обращают на себя внимание братья И.А. и М.А. Фонвизины, Павел и Петр Колошины, И.П. и С.П. Шиповы, а также однофамильцы А.В. и С.М. Семеновы. Но окончательному принятию данного предположения препятствует тот факт, что Толстой сообщал о службе обоих братьев в Измайловском полку, а также названная им фамилия А.А. Кавелина, руководителя управы Союза в этому полку.
Действительно, А.А. Кавелин был офицером л.-гв. Измайловского полка. Он имел нескольких братьев, из которых никто не служил в Измайловском полку; кто из них состоял членом Союза благоденствия, с полной определенностью сказать нельзя. По возрастному критерию братом А.А. Кавелина, поступившим в Союз, мог быть Иван Александрович Кавелин.
Описанный эпизод имел место на устном допросе; материалы следственного дела Толстого, однако, не содержат фамилий братьев Кавелиных или Игнатьевых. В письменных показаниях он перечислил следующих известных ему участников Союза: И.А. Долгорукова, Н.М. Муравьева, С.И. Муравьева-Апостола, С.П. Трубецкого, П.И. Кошкуля, Ф.Н. Глинку, А.Я. Мирковича, А.Д. Башуцкого, И.П. Шипова, М.Н. Новикова, а также однополчан-измайловцев А.А. Кавелина и Н.П. Годеина.
Обоснованным видится предположение о том, что оба адъютанта Николая Павловича, ставшие затем флигель-адъютантами (Годеин и Кавелин), - трансформировались в памяти Толстого в братьев Кавелиных, а в записи его жены А.И. Толстой они превратились в братьев Игнатьевых. Тем не менее, авторитетность мемуариста, видного участника Союза благоденствия в этот период, входившего в его руководство, заставляет отнестись внимательно к данному свидетельству.
