Новое о декабристах
В ходе проведённой весной-летом 1826 г. «подписки» о «неучастии» в тайных обществах в своей принадлежности к Союзу благоденствия признались Д.И. Альбицкий, П. Афанасьев, Градовский и И.М. Любавский. Сделанные признания обратили на себя внимание «высшего» начальства, поэтому переписка о них сохранилась в делах III Отделения и, частью, в фондах Военного министерства, министерств юстиции, внутренних дел, других ведомств.
«Коллежский асессор и кавалер» Дмитрий Игнатьевич Альбицкий, старший учитель Тульской гимназии, подчинявшейся ведению Московского университета, представил «подписку» с признанием в своей принадлежности к тайному обществу, датированную 16 июня 1826 г.
«Подписка» Альбицкого в подборке других «подписок», сообщавших о принадлежности к тайным обществам (главным образом - масонским ложам) профессоров и преподавателей Московского университета, собранных попечителем Московского учебного округа и отправленных министру народного просвещения, была опубликована М.О. Гершензоном. Она гласила: «По чистой совести и без всякой утайки сим объявляю о кратковременной прикосновенности моей к Союзу благоденствия, в который вступил членом в начале 1819 года по предложению бывшего тогда директора тульских училищ титулярного советника Степана Дмитриева сына Нечаева и по уверению, что в сем обществе нет ничего противного религии, правительству и добрым нравам».
Далее Альбицкий сообщил о содержании прочитанного им «однократно» «устава» Союза, обозначенных в нём целях и «средствах» (эти сведения не противоречат известному содержанию «Зелёной книги»). По его словам, он «ложи не посещал, влияния никакого не имел и ни в каких сношениях с членами не был», а «вскоре после показанного времени, за выбытием сего Нечаева из Союза благоденствия по неведомым причинам… я тотчас просил об исключении меня из оного Союза (и исключён)».
Из подписки, данной Альбицким, следовало, что в тайное общество его принял бывший в 1818-1819 гг. директором училищ Тульской губернии С.Д. Нечаев. Из неё же явствовали не только относительно короткое пребывание Альбицкого в рядах Союза, но и его контакты с несколькими членами этого общества, - одного из них он «просил» исключить себя из состава участников.
Одновременно, по-видимому, стало известно о том, что предложение вступить в Союз благоденствия Нечаев сделал тульскому губернскому почтмейстеру И.С. Бабаеву, который также признался в этом при подписке 1826 г., отвергая факт своего вступления.
Информация о принадлежности к Союзу благоденствия лиц, не выявленных петербургским следствием, несомненно, вызвала у власти особый интерес, даже несмотря на то, что этот Союз был официально признан менее «злоумышленным» в сравнении с тайными обществами, возникшими после 1821 г. Возможно, последним обстоятельством объясняется сам факт появления этих откровенных признаний, - ведь к середине 1826 г. стало ясно, что принадлежность к ранним тайным обществам правительством не преследуется. Тем не менее, III Отделение обратило внимание на Нечаева, Альбицкого и Бабаева и начало собирать о них сведения, учредив надзор.
Характерно, что такой же сценарий повторился в других случаях, когда в своей принадлежности к прекратившему своё существование Союзу признавались новые, ранее не известные власти лица. Так, за Градовским, сообщившим о своей принадлежности к Союзу благоденствия при «подписке», был также установлен секретный полицейский надзор. По мнению А.И. Серкова, Градовский довольно быстро порвал свои связи с Союзом благоденствия и кругом А.Н. Муравьёва; последним, вероятно, он и был принят в тайное общество. Тем не менее, его признание сыграло свою роль, а статус военного имел, видимо, дополнительное отягчающее значение, вследствие чего надзор за ним сохранялся не один год. Когда в 1829 г. Градовский вышел в отставку, то с него было взята подписка о месте жительства, следовательно надзор был продолжен и перестал носить тайный характер.
После признания в членстве в Союзе благоденствия отставного аудитора, члена масонской ложи «Соединённые славяне» в Киеве, Петра Афанасьева за ним также был учреждён тайный надзор.
Присутствие Союза благоденствия среди тайных обществ, фигурировавших в деле о «государственных преступниках», оказывало вполне определенное влияние. Это подтверждают обстоятельства, связанные с ещё одним признанием.
Исследователь истории русского масонства А.И. Серков сообщает, что в ходе «подписки» о своём участии в Союзе благоденствия в Москве заявил «титулярный советник, надзиратель Старобельского питейного сбора, бывший поручик Мартин Михайлович Грабовский». Действительно, такое лицо, занимавшее указанный служебный пост в 1822 г., существовало. Однако, при обращении к первоисточнику, среди донесений об отобранных «обязательствах» о «непринадлежности» к тайным обществам, которые в соответствии с рескриптом императора пересылались министру юстиции, обнаруживается отношение директора департамента государственного казначейства, направленное в канцелярию министра финансов, из которого следует, что признательную «подписку» дал не М.М. Грабовский, а надзиратель того же питейного сбора, сослуживец Грабовского Иван Моисеевич Любавский (Любовский).
Отношение от 30 июля 1826 г. за № 14186 гласит: «Между обязательствами, полученными с последнею почтою Воронежской казённой палаты от чиновников её ведомства на основании высочайшего рескрипта 21-го апреля сего года, департамент государственного казначейства, найдя обязательство, данное надзирателем Старобельского питейного сбора статским советником Любавским, что он во время служения своего в Москве принадлежал к бывшему там Тайному обществу под названием Союз благоденствия, имеет честь препроводить оное особенно в канцелярию г. министра финансов». К отношению было приложено «обязательство» самого Любовского («с препровождением обязательства за № 110-м»), которое в деле не отложилось.
Согласно «Месяцослову… на 1827 г.», по состоянию на 6 января 1827 г. надзирателем Старобельского уездного правления питейного сбора Воронежской казённой палаты служил титулярный советник Иван Моисеевич Любавский. Последствия признания Любавского не выяснены, но очень характерно, что на него было сразу обращено внимание министра финансов, а затем, 21 сентября 1826 г., оно было препровождено в полицейское ведомство. Признание в членстве, тем более сделанное не в особых условиях следствия, а при «добровольной подписке», следует оценить как весьма авторитетное, если не бесспорное, свидетельство о членстве.
Переходя от «самопризнаний» к свидетельствам, принадлежащим лицам, состоявшим в декабристских обществах, выделим, прежде всего, наиболее достоверные из них. Это свидетельства тех, кто либо сам принял лицо, на которое дается показание, либо был этим лицом принят в тайное общество.
Таково показание Д.И. Альбицкого в отношении Степана Дмитриевича Нечаева. Как уже отмечалось, именно Нечаев принял Альбицкого в Союз благоденствия и предлагал вступить в него губернскому почтмейстеру И.С. Бабаеву. Нечаев был достаточно известным литератором, его деятельность на посту директора училищ Тульской губернии вписывается в модель поведения многих активных участников Союза благоденствия, охватывая такие сферы, как просвещение, благотворительность, распространение знаний, действие в пользу Союза «словом» и выступлениями в органах печати (учреждение в Туле ланкастерских школ и училищ, благотворительные акции для бедных, публикации в журналах, привлечение в тайное общество новых членов).
Сведения, полученные от Д.И. Альбицкого и И.С. Бабаева, вызвали переписку между высшими чинами III Отделения и начальством 2-го округа корпуса жандармов в Москве, частично введённую в оборот С.Л. Мухиной. По мнению исследовательницы, специально изучавшей этот вопрос, принадлежность Нечаева к Союзу благоденствия не вызывает сомнений, так как сохранились письменные свидетельства лиц, принятых им в Союз.
Судя по всему, указанная переписка была вызвана тем, что информация об участии Нечаева в тайном обществе поступила к императору, а тот распорядился собрать о новом лице более определённые сведения. Запрос царя был направлен А.Х. Бенкендорфу, от него вместе с информацией о признании И.С. Бабаева поступил к Ф.В. Булгарину, игравшему роль информатора вновь образованного III Отделения. В феврале 1827 г. Булгарин написал особую записку о Нечаеве; записка эта не имела характер доноса и, более того, содержала благоприятную для Нечаева оценку: «Он человек смирный и, как слышно, добрый… О нравственности Нечаева отзываются весьма хорошо все знающие его… Никто не слыхал из его приближённых, чтоб он дурно относился о правительстве».
Булгарин ничего не добавил к полученным ранее сведениям, однако все же указал на тесные связи Нечаева с лидерами Северного общества К.Ф. Рылеевым и А.А. Бестужевым; последний даже останавливался у Нечаева, когда приезжал в Москву весной 1825 г.; особенно насыщенным было их общение в связи с подготовкой альманаха «Полярная звезда», в котором Нечаев принимал непосредственное участие. Характерно, что позднее, летом 1827 г., Булгарин оперировал полученной информацией, напоминая III Отделению о том, что представителем в Петербурге известного издателя и журналиста Н.А. Полевого был «некто Нечаев, принадлежавший к Союзу благоденствия, как то оказалось из добровольного сознания тульского почтмейстера», т. е. Бабаева.
III Отделение действовало и обычным путём. Начальник 2-го округа корпуса жандармов А.А. Волков в конце 1826 г. отвечал из Москвы на запрос А.Х. Бенкендорфа: «Милостивый государь Александр Христофорович! В бытность мою в С.-Петербурге сделано мне от вашего превосходительства поручение собрать полные известия о бывшем в Тульской губернии директоре училищ Степане Дмитриевиче Нечаеве, который по показанию тульского губернского почтмейстера Бабаева открыл ему о Союзе благоденствия. Исполняя волю вашу о сем, я сколько ни старался разведывать о г. Нечаеве, но ничего более узнать не мог, как только, что г. Нечаев в какой-то отдаленной губернии продолжительное время находился вместе с флигель-адъютантом бароном Строгановым на следствии при особых его поручениях, по окончании чего был здесь в Москве только проездом, и отправясь в С.-Петербург, имеет там и доныне своё пребывание, где, как сказывают, ищет определиться по какому-нибудь министерству или даже и в Собственную Его Величества канцелярию по первому или второму отделению».
Донесение А.А. Волкова свидетельствует о том, что III Отделение специально собирало сведения о Нечаеве (С.Л. Мухина, на наш взгляд, неверно интерпретировала это донесение как свидетельство об установлении надзора за Нечаевым). Любопытно, что была востребована информация о признании И.С. Бабаева, что Нечаев открыл ему о существовании Союза благоденствия и приглашал вступить в него, но Бабаев отказался - а не сведения из «подписки» Д.И. Альбицкого, принятого Нечаевым в Союз.
Вместе с тем Бабаев не дал новой информации, которая могла послужить к обвинению Нечаева. Волков исполнил поручение, общая характеристика Нечаева совпадала с оценками Булгарина и, возможно, учреждать надзор за Нечаевым не посчитали нужным; во всяком случае, данные об этом не обнаружены.
В течение 1826 г. в связи с выявленной принадлежностью Нечаева к Союзу не принималось никаких репрессивных мер, так как в сентябре 1826 г., в соответствии с отношением И.И. Дибича московскому генерал-губернатору Д.В. Голицыну, служивший при последнем по особым поручениям Нечаев был срочно командирован в Пермскую губернию «по высочайшему повелению», в распоряжение флигель-адъютанта А.Г. Строганова, который проводил ревизию частных уральских заводов, расследуя злоупотребления и беспорядки.
После этого Нечаев отправился в Петербург, добиваясь определения на службу в Собственную канцелярию. Сбор сведений о нём был, по-видимому, прекращён, но сам факт активности полицейских органов в связи со сведениями, полученными при подписке 1826 г., весьма показателен.
Собранные указания о принадлежности к тайному обществу Нечаева не стали препятствием для дальнейшей служебной карьеры: уже в 1827 г. он был зачислен во II Отделение Собственной канцелярии, а в 1833 г. стал обер-прокурором Синода.
П. Ильин
