«Не считать прикосновенным...»

Имя подполковника Ахтырского гусарского полка Ивана Алексеевича Арсеньева прозвучало 29 января 1826 г., на первом устном допросе его бывшего полкового командира А.З. Муравьёва, который назвал Арсеньева членом тайного общества. Он подтвердил это ещё раз в письменных показаниях, данных на составленные сразу после этого допроса вопросные пункты. В них он свидетельствовал, что вскоре после своего присоединения к тайному обществу на юге узнал об участии в обществе офицеров своего полка: ротмистров Семичева, Франка и подполковника Арсеньева.

Муравьёв, более того, в своих показаниях сообщил информацию, серьёзно уличающую нового подозреваемого: «...30-го числа подполковник Арсеньев, также ко мне войдя, говорит: «При теперешних обстоятельствах не быть ли готову?» Я и ему сказал, что преступно для спасения своей кожи губить людей безвинных. И, наконец, я был бы должен идти против брата родного своего (Александра Захаровича Муравьёва, командира соседнего Александрийского гусарского полка. - П.И.)»

На следствии Артамон Муравьёв настаивал на полной непричастности своего брата Александра к декабристской конспирации и его неучастии в замысле восстания. Следовательно, из этого показания вытекало, что предложение Арсеньева ставило Артамона «против брата родного своего», а значит речь шла об участии в мятеже. Весь контекст диалога - планируемое действие должно было «спасти» заговорщиков, но при этом, вполне возможно, погубить «людей безвинных», - не оставляет сомнений в том, что обсуждались перспективы восстания.

К тому же, о восстании Черниговского полка Муравьёв узнал, по его словам, только 31 декабря, и поэтому 30 декабря, как следовало из этих показаний, предложение Арсеньева находилось только в контексте планируемого выступления заговорщиков. Проведя устный допрос и получив эти показания, следствие констатировало: Арсеньев спрашивал у Муравьёва, не приготовить ли эскадрон к участию в мятеже, после известия об аресте С. Муравьёва-Апостола.

Показание, принадлежащее крупной фигуре в тайном обществе, вызвало со стороны следствия немедленное решение об аресте. Комитет запросил разрешение на «вытребование» всех названных Муравьёвым офицеров его полка и одновременно решил обратиться за разъяснениями к С. Муравьёву-Апостолу и Бестужеву-Рюмину.

Император согласился на арест, и 31 января в журнале Комитета было записано решение об аресте всех трёх офицеров Ахтырского полка и доставлении их в Петербург. 7 февраля исполняющий после ареста А.З. Муравьёва должность полкового командира Арсеньев был также арестован и отправлен в Петербург. 15 февраля, после первого допроса, он был заключён в Петропавловскую крепость.

Показания Арсеньева зачитывали на заседании Комитета 21 февраля, в них он полностью отрицал свою принадлежность к тайному обществу и какую-либо степень осведомлённости о его существовании и планах мятежа. На главный пункт обвинения - сведения, полученные от Муравьёва, - Арсеньев отвечал, что 30 декабря действительно спрашивал у полкового командира, не подготовить ли эскадрон, потому что «слышал от проезжавшего артиллерийского офицера», что «будет полку поход».

Арсеньев ссылался на неизвестного артиллерийского офицера (им был посланный от членов Славянского общества Я.М. Андреевич). По его словам выходило, что Муравьёв неверно истолковал сделанное предложение участвовать в мятеже. Сам же Арсеньев, по его утверждению, имел тогда в виду, что вскоре будет получен приказ о «походе» (очевидно, против восставших).

Тем временем, в своём ответе на повторный запрос об Арсеньеве, написанном до 21 февраля, Муравьёв был более осторожен: по его словам, сам он не принимал Арсеньева в тайное общество, о его членстве знал лишь со слов Бестужева-Рюмина: «только полагал сие, основываясь на словах Бестужева-Рюмина». Последний, по утверждению Муравьёва, сообщил ему, что на Арсеньева «можно крепко надеяться». Муравьёву пришлось дать ещё дополнительные показания об источнике сведений о членстве Арсеньева в тайном обществе и, в особенности, о том разговоре, что состоялся между ними 30 декабря; в них он подтвердил сказанное раньше.

Бестужев-Рюмин, со своей стороны, отрицал своё участие в приёме Арсеньева, заявляя также, что Арсеньев не состоял членом тайного общества; не мог ничего сообщить о приёме Арсеньева и С. Муравьёв-Апостол.

После этого Комитет решил представить подполковника Арсеньева к освобождению, как оправданного расследованием. В итоговой записке о А.З. Муравьёве в особом примечании приведена окончательная формулировка следствия об Арсеньеве: «Артамон Муравьёв называл Арсеньева членом общества и принял слова сего последнего в смысле готового содействовать обществу, но Арсеньев был сюда вытребован, оказался невинным и по высочайшему повелению уволен» от расследования.

Такой же вывод о невиновности Арсеньева был отражён в записке о нём, представленной императору вместе с решением Комитета об освобождении. Последовала резолюция императора: «Сейчас выпустить» и, видимо, на следующий день, 22 февраля, он был освобождён с аттестатом.

Таким образом, следствие поверило Арсеньеву и Бестужеву-Рюмину. Оно предпочло удовлетвориться той интерпретацией эпизода с продолжением готовить эскадрон «к походу», состоявшегося 30 декабря 1825 г., что основывалась на оправдательных показаниях Арсеньева. Обвинение со стороны А.З. Муравьёва объяснялось неверно понятым смыслом слов Арсеньева, который получил сведения о скором походе полка, а вовсе не имел в виду замысел участия в мятеже.

Между тем, неоднократные показания А.З. Муравьёва, который прямо свидетельствовал о вступлении Арсеньева в тайное общество, не были единственной уликой против этого офицера. Ещё 15 января, в дополнительном показании В.К. Тизенгаузена, сделанном после первого допроса, содержались весьма двусмысленные сведения о его знакомстве с офицерами-гусарами летом 1824 г.:

«В Белой Церкви бывали у меня, кроме моих офицеров, Ахтырского полка два брата Годениуса... Франк... Семичев, подполковник Арсеньев, но с которыми я никогда ни одного слова о конституции или тайном обществе не говорил. Хотя они все честных правил и, как мне кажется, не должны принадлежать к обществу... но я не могу ручаться, чтобы они после того не поступили в общество, подобно артиллерийским офицерам в Лещине; впрочем, я ни от кого не слышал, чтобы они соблазнились».

Всплыло имя Арсеньева как участника тайного общества и позднее. В показаниях, датированных 10-11 апреля 1826 г., М.И. Муравьёв-Апостол прямо свидетельствовал: «Ахтырского гусарского полка Арсеньев, Семичев и Франк приняты в члены Южного общества в 1824 году в лагере в Белой Церкви Бестужевым и братом моим Сергеем...»; правда, Муравьёв-Апостол добавлял: «Арсеньева и Франка я никогда не видел».

Следовательно, он слышал об их принятии в общество, очевидно, от брата Сергея и самого Бестужева-Рюмина. Таким образом, показание Муравьёва о принадлежности Арсеньева к тайному обществу было подтверждено авторитетным голосом Матвея Муравьёва-Апостола, хорошо информированного в делах Васильковской управы, возглавляемой его братом.

Важно обратить внимание и на другой факт: прочие офицеры Ахтырского полка, названные Муравьёвым членами тайного общества, признали свою осведомлённость о существовании тайного общества; принадлежность к членам общества названных Муравьёвым Н.Н. Семичева и Е.Е. Пфейлицера-Франка была установлена на следствии. Ещё одним важным обстоятельством является то, что оба этих офицера узнали о тайном обществе от Бестужева-Рюмина. Очевидно, именно он отвечал за приём офицеров-ахтырцев, а не полковой командир Муравьёв.

И Франк, и Семичев были извещены о существовании общества в 1824 г., а в 1825 г. формально приняты в Лещинском лагере. Путь, который они проделали в ряды членов тайного общества, имеет множество пересечений с той фрагментарной информацией об Арсеньеве, которая появилась в показаниях подследственных о нём. Это та группа офицеров, которую С. Муравьёв-Апостол и Бестужев-Рюмин готовили к вступлению в тайное общество. В этом контексте ссылка А.З. Муравьёва на Бестужева-Рюмина в вопросе о принятии в члены тайного общества Арсеньева приобретает особое значение.

Следует отметить, что товарищи Арсеньева по Ахтырскому полку, будучи важными свидетелями по делу, не запрашивались о его принадлежности к тайному обществу. Только Франк 17 февраля показал, что ему не было известно, принимались ли Муравьёвым в тайное общество Арсеньев, Семичев или другие офицеры полка. Сам Франк, действительно, был извещён о тайном обществе ещё в 1824 г., а окончательно принят в 1825 г. С. Муравьёвым-Апостолом.

В ответ на особый повторный вопрос Комитета от 21 февраля - вовлёк ли А.З. Муравьёв в тайное общество других офицеров полка - Франк отвечал: «Подполковник Арсеньев принят ли был им (А.З. Муравьёвым. - П.И.) или нет, мне неизвестно, но он мне говорил раз, что надеется со временем его уговорить».

Однако Франк передал весьма характерный диалог, удостоверяющий причастность Арсеньева к конспиративным связям: после известия об аресте Пестеля Муравьёв сообщил Франку, что «....всё пропало и что Пестель уже взят, прибавив ещё, что теперь надо нам как можно дружнее держаться, и что он надеется, что подполковник Арсеньев будет также согласен, на что он (Муравьёв. - П.И.) от меня в ответ получил, что это его дело об этом хлопотать».

Комплекс следственных показаний об Арсеньеве, несмотря на его оправдание, содержит прямые свидетельства о принадлежности к тайному обществу, как и о том, что его рассматривали как единомышленника и кандидата, готового вступить в число членов. Показания его полкового командира Муравьёва и М. Муравьёва-Апостола, которых нельзя не признать авторитетными и осведомлёнными свидетелями, говорили о том, что Арсеньев состоял в числе членов общества.

Несомненно, ещё с 1824 г. он входил в круг офицеров-ахтырцев, охваченных влиянием руководителей Васильковской управы, которые с течением времени становились её членами. Распространение тайного общества в этом полку происходило не благодаря усилиям Муравьёва (принявшего полк только весной 1825 г.), а прежде всего через М.П. Бестужева-Рюмина, что делает наиболее убедительным предположение о том, что подготовка к приёму и само принятие Арсеньева осуществлялись именно руководством управы.

Данные следственных показаний ставят под сомнение отрицание Бестужева-Рюмина принадлежности Арсеньева к тайному обществу; очевидно, у него были причины скрыть участие Арсеньева в конспиративном союзе. Отдельно отметим слова Бестужева-Рюмина, переданные Муравьёвым, что на Арсеньева «можно крепко надеяться», - они прямо говорят об Арсеньеве как единомышленнике членов тайного общества.

Разговор Арсеньева с Муравьёвым, состоявшийся 30 декабря 1825 г., источником которого послужили, согласно оправдательным показаниям Арсеньева, сведения, поступившие от участника заговора Андреевича, находился в прямой связи с известиями об открытии тайного общества правительством и аресте С. Муравьёва-Апостола. Предложение подготовить эскадрон в этом случае, без сомнения, помещается в контекст обсуждавшегося плана военного восстания в случае обнаружения общества.

Таким образом, данные, полученные следствием, ставят под серьёзное сомнение показания Арсеньева, избравшего для своей защиты позицию полного отрицания, последовательно выдержанную им во всех показаниях. Следует признать весьма успешной осуществлённую Арсеньевым в целях оправдания интерпретацию важного уличающего показания Муравьёва в смысле предложения подготовить свой эскадрон к «походу» - предложения, которое Арсеньев не стал отрицать.

В целом, следствие по делу Арсеньева отмечено незавершённостью: не получили развития показания о членстве его в тайном обществе, не были опрошены офицеры Ахтырского полка и другие свидетели (в частности, Андреевич), не проводилась очная ставка с Муравьёвым. Следствие, подойдя некритически к оправдательным показаниям Арсеньева, не придало значения показаниям Муравьёва и М. Муравьёва-Апостола о принадлежности Арсеньева к тайному обществу. В вопросе о поступлении офицеров-ахтырцев в тайное общество следствие сосредоточилось на участии в этом полкового командира Муравьёва, упустив из виду энергичную деятельность в данном направлении руководителей Васильковской управы.

Полученные следствием прямые и косвенные свидетельства об участии Арсеньева в тайном обществе, обсуждении им замысла восстания, конкретные данные о предложении подготовить к выступлению эскадрон Ахтырского полка заставляют признать оправдательный вердикт следствия необоснованным. Эти свидетельства говорят о том, что подлинные отношения оправданного лица к декабристской конспирации укрылись от внимания следствия.

П. Ильин