А.В. Сакович

«Ели мы прескверно…» (о питании декабристов в Сибири)

За последнюю четверть века интерес к дворянскому застолью значительно возрос. Это вполне объяснимо, поскольку культура питания является одной из главных тем в исследованиях повседневности.

Вопрос о питании декабристов тесно связан с социально-экономической и политической ситуацией в России, сложившейся во второй четверти  XIX в., а также с имущественным и правовым положением каторжников в местах отбывания наказания, с кулинарными традициями дворянской кухни, с историей производства продуктов, с хозяйственными связями, бытовым укладом и культурным уровнем населения Сибири.

Питание каторжников в Российской империи осуществлялось на основании соответствующих законодательных актов - «Устава о ссыльных», «Устава о содержании под стражей», «Положения о полицейском надзоре» и «Общей тюремной инструкции». В качестве дополнения к этим нормативным документам правительство издавало различные инструкции и циркуляры. 

В связи с открытием в 1826 г. следствия по делу декабристов Николай I издал распоряжение об учреждении при Нерчинских рудниках особого комендантского управления. Необходимость надзора за политическими государственными преступниками обусловила создание особой системы управления политической ссылкой, которое подчинялось через III Отделение лично императору.

«Основным источником определения правового статуса ссыльных декабристов были «высочайшие повеления» Николая I, представлявшие собой письменные или устные распоряжения по «всеподданнейшим докладам»». Им издавались нормативные документы, в которых корректировались все правовые вопросы, законодательные акты, существенно менявшие правовое положение арестантов.

Считается, что отношение Николая I к декабристам со временем менялось. Безусловно, для царя все участники восстания на Сенатской площади были личными врагами, но в то же время в разные периоды своего правления монарх проявлял к «сосланным по 14-му декабрю» «царскую милость», выражавшуюся, в частности, в благотворительных акциях, исполнителем которых неоднократно становился фельдъегерь П.Г. Подгорный.

«Быв неоднократно посылаем е[го] в[еличеством] с бумагами в Сибирь, пред отправлением я обыкновенно призывался в кабинет государя; он выдавал мне несколько сот рублей с приказанием купить пуд чаю, а на остальные деньги Жукова табаку и все раздать в Сибири сосланным по 14-му декабрю. Отпуская меня, его величество грозил пальцем, примолвливая: “Но да сохранит тебя Бог примешивать тут мое имя, - чтобы ни одна живая душа не знала, что посылка идет от меня, а если спросят, от кого, то отвечай, что из Москвы от неизвестных благотворителей”».

Отношение к Николаю I у декабристов было неоднозначным. А.В. Поджио писал: «Враг наш личный, Николай, отдавал нам справедливость, как он был ни злопамятен, как он был ни неумолим и ни жесток, никогда, однако же, не подвергал нас какому-нибудь унизительному испытанию, так он уважал тех, которые умели выносить все испытания, но не относились, не прибегали ни письменно, ни словесно к его помилованию! И он мог употребить такое средство и не пустил его в ход! Спасибо ему!». Н.В. Басаргин считал, что действия правительства в отношении осужденных «по делу 14 декабря» были двоякого рода.

«С одной стороны, оно не хотело показаться к нам особенно жестоким, не имея на то никакой причины; с другой - ему не хотелось, чтобы мы приобрели какое-нибудь значение <…>. Одним словом, ему хотелось, чтобы мы служили  постоянно угрожающим примером для тех, кто вздумает восстать против правительства или ему противодействовать. <…> В иных случаях оно считало даже нужным явить к нам некоторое милосердие, некоторую снисходительность».

Историк С.В. Кодан справедливо полагал, что «принадлежность декабристов и их семей к «высшему сословию», необходимость поддержания корпоративного сословного единства налагали определенные обязанности идеологического плана на монарха». «Он проявлял внимание буквально к каждому из «государственных преступников», лично изменял места поселения декабристам, разрешал выезд в Сибирь их женам <…>. Не забывал монарх интересоваться имущественным и семейным положением, занятиями, «образом мыслей» и другими аспектами жизни сибирских изгнанников».

К перечню «царских милостей» можно отнести один из указов императора, который позволил улучшить условия содержания декабристов на каторге. Узникам было разрешено получать финансовую, а также материальную помощь в виде посылок с вещами и провизией.

Самым тяжелым временем пребывания декабристов на каторге был благодатский период. Восьмерым каторжникам, занятым тяжелым физическим трудом на горных разработках, выдержать такой режим без полноценного, калорийного питания в течение длительного времени было практически невозможно. После приезда в Благодатск Е.И. Трубецкой и М.Н. Волконской питание декабристов улучшилось, несмотря на то, что каша и хлеб по-прежнему составляли основу арестантского стола. М.Н. Волконская писала: «<…> у нас не хватало денег; я привезла с собой всего 700 рублей ассигнациями; остальные же деньги находились в руках губернатора. У Каташи не оставалось больше ничего».

Чтобы обеспечить арестантов обедами, обе княгини стали готовить пищу своим мужьям и их товарищам, ограничив себя в питании. М.Н. Волконская вспоминала: «Как сейчас вижу перед собой Каташу с поваренной книгой в  руках  <…>». Возможно, именно эту книгу под названием «Поварское искусство» на французском языке привез с собой в Нерчинские рудники С.П. Трубецкой. Одной из самых востребованных книг была также «Новейшая и подробнейшая со всякою точностию обработанная поваренная книга <…>», изданная в Москве в 1818 г. в типографии Решетникова. Переписанный с оригинала вариант этого издания, по легенде, принадлежал декабристам.

О питании заключенных в читинской тюрьме писали И.Д. Якушкин, Н.В. Басаргин, Н.И. Лорер, М.А. Бестужев, А.П. Беляев, А.Е. Розен. М.А. Бестужев утверждал: «От казны кормовых мы получали по 3 коп. ассигнациями и муку - 2 п. в месяц на каждого, т .е. законное положение каторжников».

«Нам шло по 8 копеек, полагавшихся по закону на сосланных в работы, и, конечно, мы бы должны были сидеть на одном хлебе и воде, но в это-то самое время мы имели такое содержание, которое можно назвать роскошным. Все это присылалось от наших дам», - вспоминал А.П. Беляев. «Кроме того, дамы присылали нам кофе, шоколад и различные кушанья, служившие нам вроде лакомства», - подтверждал Н.В. Басаргин.

Число узников в остроге постепенно росло, и обеспечить всех равноценным питанием становилось все труднее. Такое положение привело к необходимости устройства артели. Было решено завести общий стол, содержание которого обеспечивалось взносами состоятельных ссыльных.

В письмах и воспоминаниях декабристов нередко можно встретить описание тюремных трапез в разные периоды их пребывания в остроге. «Ели мы прескверно, - отвечал  М.А. Бестужев на вопросы историка, издателя журнала «Русская старина» М.И. Семевского, – <…> потому, что негде и некому было приготовить нам пищу. <…> По положению, варить и печь мы должны были сами, а кухни еще не выстроили, и потому кушанье варилось по подряду у горного начальника Читы Смолянинова, <…> варилось где и как ни попало, не потому, чтоб [он] этого хотел, но потому, что не мог лучше делать по неимению средств в такой бедной, ничтожной деревушке, как Чита, а главное, по неимению посуды и удобного помещения».

В «Записках декабриста» Н.И. Лорера находим следующее описание тюремного меню: «Обед нам готовили вне острога, и повар был нанят из ссыльных же. Обед приносился к нам на носилках, очень грязных, на которых, вероятно, навоз выносили когда-то, и состоял обыкновенно из щей, каши и куска говядины». Н.В. Басаргин добавлял: «Обед нам готовили общий. Он обыкновенно состоял из супа или щей и из каши с маслом. Приносили все это в деревянных ушатах, откуда мы уже брали кушанье в тарелки. В обеденное время вносились в комнату козлы, на них клались доски, покрывались кое-как салфетками и скатертями, и на этом столе становилось кушанье <…>. Ужинали тоже кое-как, и стоя, и ходя. Всякий брал свой кусок вареного мяса и ел как и где хотел».

После организации артельного питания картина тюремных обедов изменилась. И.Д. Якушкин оставил краткое описание казематных трапез: «В малом каземате мы обедали все вместе и поочередно дежурили; обязанность дежурного состояла в том, чтобы приготовить все к обеду и к ужину и потом все прибрать. К обеду приносил сторож огромную латку артельных щей и в другой латке накрошенную говядину; хлеб приносили в ломтях; нам не давали ни ножей, ни вилок; всякий имел свою ложку костяную, оловянную или деревянную; недостаток тарелок дополняли чайными деревянными китайскими чашками».

«Пища у нас была простая и здоровая, часто удивлялся я умеренности и довольству тех товарищей, которые привыкли всю жизнь свою иметь лучших поваров и никогда без шампанского вина не обедали, а теперь без сожаления о прошлом довольствовались щами, кашею, запивали квасом или водою», - вспоминал А.Е. Розен.

Эти заметки перекликаются со словами известной в то время в Сибири песни, авторство которой приписывают А.И. Одоевскому.

«Бывало, пред тобой поставят
Уху стерляжью, соус, крем,
Лимоном, бланманже приправят,
Сижу и ничего не ем.
Теперь похлебкою дурною
С мякинным хлебом - очень сыт.
Дадут капусты мне с водою -
Ем, за ушами лишь пищит».

Однако не все узники смогли приспособиться к тюремному рациону. П.Е. Анненкова утверждала: «Иван Александрович с трудом переносил казенную пищу <…>. Я каждый день посылала ему обед, который приготовляла сама». Существенным подспорьем в обеспечении узников овощами и разной зеленью стали огороды. Одним из пионеров огородничества в Читинском остроге был С.Г. Волконский. В письме от 5 июля 1829 г. М.Н. Волконская сообщала свекрови: «У нас лето исключительное, ни одного мороза до сих пор; эта погода очень благоприятна для нашего огорода. У меня есть цветная капуста, артишоки, прекрасные дыни и арбузы и запас хороших овощей на всю зиму».

Пример ведения хозяйства подавала П.Е. Анненкова. По ее словам, она первой разбила гряды, стала готовить пищу на плите, а не на жаровнях, как это делали тюремные повара. Овощами запасались на всю зиму. Урожаи были отменными: кочаны капусты вырастали до пуда, свекла по 20 фунтов, репа по 18 фунтов.

Е.П. Оболенский писал своему зятю: «Сверх того, у нас собственный огород, на котором трудов немало: на сто человек заготовить запасу на зиму - немаловажный труд. 105 гряд каждый день полить занимает по крайней мере часов 5 или 6 в день. Осенью мы собираем овощи с гряд, квасим капусту, свеклу, укладываем картофель, репу, морковь и другие овощи для зимнего продовольствия <…>».

А.Е. Розен уточнял, что в бытность его хозяином артели он с товарищами посолил на зиму 60 тысяч огурцов. Выручала и рыбалка на озере близ Читы, в котором водились жирные караси и окуни. Каждый карась весил не менее двенадцати фунтов, а окуни - не менее восьми.

По мнению Н.В. Басаргина, читинский период был лучшим временем пребывания в Сибири. «Местность Читы и климат были бесподобны. <…> Воздух был так благотворен и в особенности для меня, что никогда и нигде я не наслаждался таким здоровьем. <…> Вообще, все мы в Чите очень поздоровели  и,  приехавши  туда  изнуренными  крепостным  заточением  и нравственными испытаниями, вскоре избавились от всех последствий перенесенных нами страданий. Конечно, к этому много способствовала наша молодость <…>. Отсутствие всяких телесных недугов имело необходимое влияние на расположение духа. Мы были веселы <…>, живя между собою дружно <…>, бодро и спокойно смотрели на ожидавшую нас будущность».

В августе 1830 г. декабристы покинули Читу и пешим порядком были отправлены в Петровский тюремный замок. Открывался новый период жизни заключенных и их семейств. В отличие от Читы, условия для выращивания сельскохозяйственной продукции в Петровском Заводе были плохими. М.Н. Волконская сообщала брату Н.Н. Раевскому 11 августа 1833 г.: «Вообрази себе, что у нас заморозки продолжаются до июня, иногда даже бывает один или два в июле, которые разрушают все наши надежды и губят все, что не было покрыто войлоком и коврами во время ночного холода. Зато парники и защищенные грядки удаются замечательно».

Е.И. Трубецкая жаловалась отцу, графу И.С. Лавалю, в письме из Петровского в июле 1833 г.: «Всю неделю тут по ночам были заморозки, которые побили весь наш огород. Пропали лук и картошка. Судите сами, какой еще овощ мог устоять перед ними. Говорят, с урожаем та же история, похоже, он полностью испорчен. Вот уже пять лет, как нет урожаев по эту сторону Байкала. Это действительно ужасно. Там, где морозы еще не ударили, саранча поела пшеницу. Бедные жители в отчаянии. Эта страна и без того уж обездолена. Страдания и нищета несчастных и так уж были велики сверх меры».

«<…> Редкий год, - подтверждал И.Д. Якушкин, - даже картофель не побивало утренним морозом. Впрочем, все овощи доставлялись к нам в обилии окрестными поселянами».

По воспоминаниям Н.В. Басаргина, быт декабристов в Петровском Заводе значительно улучшился. «Каждый имел собственные способы, мог как хотел располагать ими, обзавестись необходимым хозяйством, мог даже употреблять избыток или на пользу общую, отдавая его в маленькую артель, или на удовлетворение некоторых привычек прежней жизни, сделавшихся для многих почти необходимостью. Обедать в общую залу мы не собирались <…>, а имели стол по своим отделениям в коридоре».

В Петровском была учреждена Большая артель. Все заботы об устройстве питания заключенных ложились на плечи хозяина артели. Н.В. Басаргин вспоминал: «В 1832 году я был избран хозяином. Эта должность сопряжена была с большими хлопотами, тем более что каждому, кого выбирали, желалось угодить своим товарищам <…>. Помню, что меня очень затрудняли распоряжения насчет кушанья. Не имея понятия в гастрономии, я часто не знал, какие выдумывать обеды для разнообразия нашего скромного стола <…>». Гастрономов же среди декабристов было немало. Тем не менее, как утверждал А.Е. Розен, «они сознавались, что никогда теперь не терпели от голода, но зато никогда досыта не наедались».

Более подробное меню в петровский период описал И.Д. Якушкин: «Чтобы каждый из участвовавших в артели имел наиболее денег в своем распоряжении, расходы на чай, сахар и обед очень ограничились: на месяц выдавалось на каждого человека по 1/3 фунта чаю, по два фунта сахару и по две небольших пшеничных булки на день; обед состоял из тарелки щей и очень небольшого куска жареной говядины <…>. Ужин был еще скудней обеда, и случалось очень часто вставать от трапезы полуголодным, что могло быть не бесполезно для многих из нас при образе нашей жизни».

Тюремная «диета», несмотря на очевидную скудность, имела и положительную сторону. Простая пища стала основой здорового питания, помогала сопротивляться физическим недугам и сохранять здоровье. Это отмечал А.Е. Розен: «Во всю бытность мою в Чите и Петровском Заводе в продолжение шести лет мы не знали смерти в кругу наших товарищей в остроге и в тюрьме; обстоятельство довольно примечательное, если сообразить, что по принятым расчетам смертности на 75 человек ежегодно умирают двое; нас было 82 человека, и не все молодые люди, было несколько и по 60 лет от роду. Вероятно, к этому способствовала жизнь однообразная, пища умеренная, не сложная».

В Петровске любой нуждающийся из декабристов мог требовать от артели все для себя необходимое, подавая записку о своей нужде управляющему артелью. Управляющий, в свою очередь, передавал ее плац-майору, тот - коменданту, и с его разрешения покупалась необходимая вещь. Артель оплачивала покупку из своих денег. Подобным образом покупались все съестные припасы, за исключением мяса, на поставку которого заключался договор с подрядчиком. Управляющий артелью подавал список покупок на неделю или на другое время. Продавца приводили к острогу, где при чиновнике и караульном совершалась сделка. Покупку оплачивал плац-майор из денег артели. Такой порядок сохранялся во время всего пребывания декабристов в Петровском.

Несмотря на общий для каторжников тюремный рацион, условно можно выделить два гастрономических стиля, определяемых образом жизни декабристов в Петровском Заводе. Семейные и обеспеченные в денежном отношении узники вели хозяйство самостоятельно и обедали отдельно. Продукты, которые они получали из России, значительно разнообразили их стол. Остальные продолжали питаться согласно артельному уставу.

В начале пребывания в петровской тюрьме скромная еда устраивала А.З. Муравьева. «Обед хороший, он состоит из супа и куска мяса», - сообщал он жене. Однако однообразная пища вносила некоторый дискомфорт в жизнь арестанта. Декабрист писал жене: «Пища довольно плохая, иной раз даже невыносимая, ибо мы живем в артели, а так как вкладчиков мало, а потребителей много, то и стол, состоящий из одного супа или щей, не роскошен».

В условиях петровской каторги большое значение для заключенных приобретали продукты, которые могли поднять настроение, повысить жизненный тонус, доставить удовольствие. Прежде всего - чай, сахар, кофе. К этому перечню можно добавить вино и табак.

А.З. Муравьев признавался супруге: «Ты знаешь, что я супов не ем, и тогда я балуюсь чаем - любимым моим напитком и пищей, но, увы, цена на сахар столь высока, что я могу его класть лишь понемножку, а люблю, как и раньше, очень сладкий чай».

Чай и другую провизию родственники закупали в обеих столицах, а также на Нижегородской и Ирбитской ярмарках.

В одном из писем М.Н. Волконская просила свекровь прислать «годовой запас всякой провизии с Макарьевской ярмарки».

В жизни декабристов чай играл немаловажную роль - помогал пережить тяжелые месяцы одиночного заключения в тюремных казематах.

Версию о роли чая во время следствия над участниками тайных обществ выдвинул историк И.А. Соколов.

«Николай I первое время думал, что Милорадовича убил А.А. Бестужев. В этой связи он проявлял особое благоволение Каховскому: «Николай I прислал 18.12 [18 декабря 1825 г. – И.С.] коменданту Сукину записку: «Каховского содержать лучше обыкновенного содержания, давать ему чай и прочее, что пожелает, но с должною осторожностью…».

Или вот еще один пример: приказ посадить в Петропавловскую крепость одного из декабристов, Петра Николаевича Свистунова, был следующий: «посадить в Алексеевский равелин, дав бумагу и содержа строго, но снабжая всем, что пожелает, т. е. чаем».

Казалось бы, странный пример с декабристами, но он косвенно указывает и на качество жизни, и на то, что относится к некоему комфорту. Очевидно, что элита уже сильно привыкла к чаю, и лишение многих декабристов их привычного образа жизни должно было стать дополнительным наказанием, «кнутом». Для других декабристов разрешение пить чай, сохраняя привычный образ жизни, было неким «пряником», знаком отношения со стороны императора <…>».  

Схожее мнение было высказано исследователем истории царской тюрьмы М.Н. Гернетом. Он писал: «Для достижения своей цели - узнать о заговоре как можно более - царь не ограничивался одними обещаниями, он и оказывал обвиняемым те или иные «милости» и таким образом стремился выманить новые признания».

Подобные психологические приемы применялись и к другим арестантам. Тем, кто был разжалован, перестали отпускать чай.

Поручик А.С. Гангеблов, участвовавший в деятельности Северного общества, вспоминал: «Мой прислужник, Рослов, прислуживал с тем вместе и Лунину, и Анненкову <...>. Один из соседей Лунина, с другого конца коридора, не разжалованный по суду, попытался посылать Лунину свою долю чаю. Когда, рассказывал Рослов, я принес к ним первый стакан, они спросили: что это? А как я им растолковал, то они заплакали, так заплакали, что аж жалко стало. С той поры вот я утро и вечер чай им приношу, и всякий раз сердешный старик велит благодарить».

В письмах декабристов упоминания о чае встречаются довольно часто. Самым дорогим и популярным сортом чая в дворянской и купеческой среде был «лянсин». «Чаю хорошего думал послать вам [и] сестре, но, право, купить нечем, а когда домашние дела мои придут в обыкновенный порядок, тогда попотчеваю вас чаем», - писал П.А. Муханов родственникам.

О проблемах с доставкой чая сообщал М.А. Фонвизин брату И.А. Фонвизину из Тобольска 22 декабря 1844 г.: «О недоставлении к нам посланного с ярмарки чая я два раза писал к Поздышеву, но не получил от него ответа. Мы вместе с Жилиным купили цыбик цветочного чаю, которого фунт обошелся с небольшим 9 р. Чай хорош». А.Ф. Бриген писал из Пелыма 1 сентября 1830  г.: 

«Я просил сестру, чтобы среди прочих вещей она выслала мне 3 фунта чаю <…>. В этом году я получил от нее 8 фунтов чаю, из них  1 Ѕ я отдал Враницкому, и один фунт еще остался у меня <…>. Ты меня очень  обяжешь, написав ей, что мне нужно будет в январе или  феврале:  6 фунтов чая, из них 2 по 12 руб. за фунт, 3 по 8 руб. и 1 фунт чая за 10 руб. Вот приблизительный мой запас».

В переписке С.П. Трубецкого с родственниками и другими декабристами также речь нередко заходила о чае. В одном из посланий к И.И. Пущину он писал: «Если вы все охотники до чаю, то приготовьтесь запастись им в нынешнем году; говорят, его бездну привезли; весь Кантонский пришел в Кяхту, и ящики по 160 фунтов».

Несмотря на то что в русском ввозе товаров из Китая в 1850 г. на долю чая приходилось 94,8 процента, к середине 50-х гг. купить цыбик фамильного чая в Сибири становится все труднее. «<…> Осенью 1854 г. Г.С. Батеньков из Томска просил Трубецкого купить для него цыбик чая. Трубецкой в то время уезжал к дочери в Кяхту и рассчитывал там купить цибик чая и лучше, и дешевле. Но в Кяхте не купил, потому что оттуда все хорошие чаи отправляются только большими партиями в Москву».

Временами при отсутствии байхового чая приходилось пользоваться кирпичным. Интересные заметки об употреблении кирпичного чая инородцами оставил Н.А. Бестужев в «Очерках забайкальского хозяйства».

«Но знаете ли, что такое кирпичный чай и что такой затуран? После сбора лучших сортов [его] в Китае остальные листья, листья упавшие и даже целые ветки собираются вместе, смачиваются каким-то клейким веществом и сдавливаются посредством пресса в форму кирпичей, в величину с книгу в большую осьмушку. Этот чай, приготовляемый в Китае, вовсе там туземцами  не  употребляется,  но  зато  расходится  по  всей  Маньчжурии,  Тибету, Бухарии и по Монголиям, китайской и нашей. Все почти народонаселение Сибири, кроме раскольников, называемых здесь семейскими, употребляет его.

Он приготовляется в чугунных чашах; вскипятя воду, кладут туда горсть толченого в деревянной ступке чая и, получив навар, сливают в ведро. Потом в чашу вливают известную пропорцию молока, дают вскипеть и потом процеживают слитый чай из ведра сквозь ситечко, сделанное или из тоненьких древесных корней, или из стеблей травы ковыли, или просто сквозь голичок из золотарника или другого к тому способного кустарника. Оставшийся после сливания вываренный чай называется шара; на нем в другой раз варят новый чай, прибавляя свежего.

Таким образом забеленный молоком чай пьют из деревянных чашек, если дома, в юрте, то без хлеба, а если у русских на работе, то с хлебом. Но так как на покосе достать молока негде, потому что на лето для сохранения покоса от вторжения скота все близко живущие буряты откочевывают в другие места, то вместо молока употребляют затуран. Слив сваренный чай обыкновенным образом в ведро, осушают на огне чашу, потом кладут в нее муки, дают немного покраснеть, затем бросают масла коровьего или говяжьего жира, растирают, разводят понемногу чаем и, наконец, выливают на эту смесь остальной чай, хорошо размешивают, дают еще раз вскипеть, и чай с затураном готов».

Схожий способ приготовления напитка описал А.Е. Розен: «Лакомство и любимую пищу богатых бурят составляет кирпичный чай; это сбор отпавших и испорченных листьев с чайного дерева, кои посредством вишневого клея или дурного клейкого вещества сдавливаются в формах, наподобие плоских кирпичей, длиною в фут, шириною в пять вершков, толщиною в два вершка, оттого и название кирпичного чая. От такого кирпича отрубают топором небольшой кусочек, толкут его в порошок, варят в котле, подсыпая немного соли и муки, подбавляя немного молока, или масла, или жиру, или сала, и пьют его с наслаждением из деревянных лакированных чашек, поглубже и побольше блюдечек наших чайных чашек».

Для бедных жителей Иркутской губернии даже кирпичный чай временами становился недоступен. В это время сибиряки заменяли чай дикорастущими травами - мукыром, кипреем,  белоголовником и баданом. Подтверждением тому - рассказ М.С. Лунина о женщине, которую он встретил во время совместной прогулки с М.Н. Волконской и ее пятилетним сыном Мишей в окрестностях Усть-Куды. «Когда возвращались, мы увидели в чаще леса женщину с мешком в руках, искавшую корней мукыра. «На что эти коренья?» - спросил я. -  «Дети мои будут пить их вместо чаю, которого у нас нет».

Интерес к чайному растению проявлял брат Марии Николаевны Николай Раевский. В одном из писем Волконская сообщала брату: «Посылаю тебе все, что я нашла здесь; это, во-первых, чайные семена, их ценность заключается в том, что ради них был нарушен китайский закон: говорят, вывоз их запрещен под страхом смертной казни».

Значение сахара в питании декабристов в течение всей их жизни в Сибири трудно переоценить. Он был необходимым дополнением к шоколадному напитку, кофе, чаю, использовался для приготовления мучных блюд, ягодного варенья. Сладкий продукт в больших количествах получали семьи Волконских, Фонвизиных, Трубецких, Муравьевых. Продукт доставлялся в Сибирь в коробах и бочках.

Сахар-рафинад завозился из России и был доступен лишь для состоятельных людей. Для крестьян же был редкостью. В Сибири повсеместно употреблялся китайский сахар-леденец, желтого цвета, твердый, в небольших кусочках, который долго не растворялся даже в горячем чае и имел неприятный  вкус. Дефицит сахара-рафинада, его дороговизна подталкивали иркутских предпринимателей к организации местного производства.  В 1842 г. кяхтинский купец И. Пиленков открыл в Иркутске завод по переработке этого вида сахара в рафинад. Ранее попытки по переработке леденца предпринимал известный кяхтинский коммерсант Н.М. Игумнов.

Большим охотником до сладкого был А.З. Муравьев, который вместе с польским ссыльным Н. Новицким пытался организовать производство рафинада в Иркутской губернии.

В 1845 г. ссыльный поляк Я. Голыньский заключил договор с иркутским купцом Марковым о производстве рафинада из сахара-леденца. Сахарная фабрика размещалась за городом и перерабатывала от двух до трех тысяч пудов ледяного сахара в год.

Но все эти попытки не смогли удовлетворить потребности местного населения в дешевом рафинаде. Цены на сахар по-прежнему оставались высокими. Исследователи  сибирской торговли  отмечали, что в XIX  в.  сибирские купцы-монополисты старались искусственно взвинчивать цены на некоторые товары и продукты, в том числе и на сахар.

Ю. Сабиньский свидетельствовал, что в 1847 г. в Иркутске «из-за какой-то ошибки здешних купцов относительно количества товаров, привозимых ежегодно из России для различных нужд города, а может, лучше сказать, из-за недобросовестности этих купцов и сговора, оказалась такая нехватка сахара, что его обычная цена за пуд 50-60 рублей внезапно подскочила теперь до 80».

П.Н. Свистунов так описывал ситуацию сахарного дефицита, возникшую у заключенных в Петровском Заводе: «Я помню, что раз перед годичною верхнеудинской ярмаркой оскудел в Петровском запас сахара; некоторые из нас, в том числе и я, ввиду установившейся дороговизны отказались от чая.  С.П. Трубецкой, узнав об этом, принес целую голову сахара и чуть не со слезами упрашивал нас не подвергать себя лишению, которое может вредно повлиять на наше здоровье».

Сахарная голова весила около половины пуда (8 кг) и стоила почти 23 рубля. Соответственно, пуд сахарной головы обходился закупщикам в 45-46 рублей. Согласно ценам, указанным в фактуре на товары для М.Н. Волконской, цена сахара-рафинада составляла почти 52 рубля за пуд.

Н.И. Лорер вспоминал, что, покидая Петровский Завод, Е.П. Нарышкина обменяла свой дом на две головы сахару. 

В 1835 г. «каинским купецким сыном Поздышевым» было доставлено «государственному преступнику Фонвизину» сахара «пудов до 15», 20 октября 1836 г. купецким внуком Щеголевым в Красноярск Н.Д. Фонвизиной в числе прочих вещей и продуктов было доставлено 6 пудов и 38 фунтов сахара-рафинада. Двенадцать пудов сахара получила в 1836 г. М.Н. Волконская, по 4 сахарных головы прислали в 1837 г. М.Ф. Митькову и П.Н. Свистунову.

В этом же году семь сахарных голов получил Н.А. Панов, а годом ранее более 8 пудов доставили в Красноярск С. Г. Краснокутскому. В 1840 г. не дождался 4 пудов и 10 фунтов сладкого продукта М.С. Лунин, о чем он уведомил иркутского земского исправника М.И. Березовского в письме из Урика.

Значительное место в продуктовой корзине многих декабристов занимало вино. Предпочтение отдавалось популярным маркам – столовому красному вину «Медок» (красное бордоское вино из района Медока), согласно московским ценам 1832 г. - 1 р. 25 к. за бутылку, 58 р. за ящик, крепкой десертной «Малаге» и ост-индской «Дреймадере», соответственно - 2 р. и 90 р.; 6 р. и 150 р.

В октябре 1836 г. дорогие сорта бордоских вин «Сотерн», «Барсак», а также «Шато-Мерло» и «Малага» в количестве 135 бутылок весом в 25 пудов, предназначенные для братьев Муравьевых, доставил в Иркутск томский мещанин Сапожников, а 13 сентября 1837 г. московский торговец Филипп Васильевич Депре поставил братьям Муравьевым 160 бутылок сотерна, марго, малаги, уксуса.

В «Книге на записку посылок, принадлежащих государственным преступникам и их женам» от 3 ноября 1835 г. сохранилась запись о получении посылки на имя Е.И. Трубецкой. «В ящике в рогоженой укупорке, кроме разных продуктов, находилось медоку - 96 бутылок, сент-сотерну - 48, малаги - 24, люнели - 25, мадеры - 60 бутылок». Ром и коньяк получали М.Ф. Митьков, П.Н. Свистунов.

Путешествие дорогих вин в Сибирь было долгим. Бутылки упаковывались в ящики, полуящики и четверть-ящики. Доставить вино в стеклянной таре в полной сохранности было практически невозможно. Случались и кражи. При доставке получателю недостача бутылок с вином списывалась на «традиционный» бой стеклянной тары. Подобный «казус» произошел с вином, которое выслала А.Н. Волконская для своего сына по просьбе невестки, - бутылки пришли разбитые. В дальнейшем эти обстоятельства заставили получателей отказаться от стеклянной тары и отдать предпочтение укупорке вин в виде анкерных бочонков. Такие емкости приходили Волконским, М.Ф. Митькову, братьям Муравьевым, П.Н. Свистунову, супругам Ивашевым.

Французские вина на столах декабристов не были исключительным явлением. Виноградному вину, как и во времена Гиппократа, приписывались многие целебные свойства. Рейнвейн и херес повсеместно применялись для лечения больных. Для М.Н. Волконской вино служило средством для улучшения качества питьевой воды. В письме к свекрови от 18 июня 1827 г. из Нерчинска она просит прислать хороших вин, чтобы подмешивать их к воде, «потому что здешняя вода очень вредна».

В своих записках А.Е. Розен упоминал о подарке Е.И. Трубецкой - бутылке токайского вина из погребов графа Лаваля, которую он хотел использовать в случае болезни жены. С просьбами о присылке вина М.Н. Волконская неоднократно обращалась к свекрови. Не только лечебными свойствами славились винные напитки. Благодатских узников вино спасало от депрессии, служило восстановительным средством после каторжных работ.

В «Записках» С.М. Волконского находим тому подтверждение: «Доктор прописал Сергею Григорьевичу, сильно ослабевшему в каторжных работах, вина, по рюмке в день». М.Н. Волконская вспоминала, как накануне ее отъезда из Благодатска комендант С.Р. Лепарский позволил получить от нее для больного Сергея Волконского «две бутылки вина мадеры и одну водки, чтобы производить, по усмотрению его, Волконскому порцию по две рюмки в сутки одного из сих напитков».

В Петровский Завод вино привозили из Китая кяхтинские купцы Н.М. Игумнов, В.Н. Баснин, Н.П. Боткин.

Крупные поставки вина из Европы отчасти объяснялись тем обстоятельством, что в первой четверти XIX в. в России только начиналось производство виноградных вин. Первые образцы, которые производились в Крыму и Кизляре, не отличались высоким качеством. Только к началу 1890-х гг. они стали на равных конкурировать с лучшими европейскими марками. «Виноградные вина, - свидетельствовал сибирский писатель И.Т.  Калашников, - были дороги и употреблялись мало. Доставка их в Иркутск была крайне затруднительна».

В числе коммерческих предприятий, которыми на поселении занимались декабристы, были откупа. Занятие этим видом коммерции вызывало осуждение со стороны многих декабристов, видевших в нем способ нечестной наживы. В письме от 24 октября 1855 г. Волконский, оправдывая Бечасного, который служил по откупу, писал: «<...> жаль для нашей славы, но необходимо для обеспечения средств жизни его огромному семейству».

Другой декабрист, В.Ф. Раевский, служил комиссионером в питейном откупе с жалованьем 3000 руб. в год, т. е. занимался поставками казенного вина в разные места Восточной Сибири, о чем сообщал в письме Г.С. Батенькову от 25 июля 1861 г.

Также служили в Сибири по откупам декабристы А.Ф. Фролов, И.В. Киреев. Последний испытывал нравственные муки от несоответствия его предпринимательской деятельности своим жизненным идеалам.

По свидетельству современников, к 1840-м гг. иркутское светское общество вело роскошную жизнь. Из Парижа выписывались предметы роскоши, в огромных количествах вино и шампанское.

«Шампанское вино в России, - сообщал П.И. Кеппен, - в столь великом употреблении, что без них или, по крайней мере, без сходствующих с ними донских и других шипящих вин редко обходятся за большими обедами».

По словам Н.С. Щукина, в то время шампанское пили даже на Колыме.

Это утверждение можно принять с некоторыми оговорками, поскольку все пенистые вина, как уже отмечалось, местное население относило к категории шампанских. В письмах декабристов нередко упоминаются подобные сорта, но исключительно под названием «шипучее». Настоящее французское шампанское в Сибири было большой редкостью.

Среди продуктов повседневного спроса одно из главных мест занимал табак. Лишить арестанта табака считалось более жестоким наказанием, чем отказать, к примеру, в чаепитии.

В описях вещей, изъятых у декабристов при аресте, повсеместно встречаются табачные аксессуары: трубки разной конструкции, чубуки, табак в кисетах. Очевидно, что в дальнейшем курительные принадлежности возвращались заключенным.

А.С. Гангеблов так описывал свое заключение в Петропавловской крепости: «Курить позволено было с тех еще пор, как крепость начала наполняться арестованными, и каждому из них отпускался тот сорт табаку, к какому кто привык; удовлетворение этой необходимой прихоти исходило от щедрот в. к. Михаила Павловича, который сам был большой любитель курения».

А.Е. Розен вспоминал: «На Страстной неделе разрешено было императором, что арестанты в крепости могут получать книги духовного содержания, трубки и табак. Это было уже действительное облегчение для нас и роскошь после продолжительного лишения. Давно уже отвыкнув от трубки, принялся за нее с наслаждением <…>».

Курительная трубка воспринималась как символ принадлежности к дворянскому сословию. «Что за дворянин, согласитесь, без трубки в зубах, а ведь я еще дворянин! <...> Если в дарованной дворянской грамоте не упомянуто о праве курения табаку, то это потому, что это право само собой подразумевается за дворянами», – убеждал плац-майора Петропавловской крепости Подушкина А.В. Поджио.

В «отряде страстных курильщиков» находились С.Г. Волконский, который «скорее обошелся бы без хлеба, чем без табаку», И.Д. Якушкин, А.З. Муравьев, С.П. Трубецкой, А.М. Муравьев, А.П. и П.П. Беляевы, А.Н. Муравьев, П.А. Муханов, М.С. Лунин, Н.А. Панов, Ф.Ф. Вадковский, Ф.Б. Вольф, А.В. Поджио. Неудивительно, что в письмах жен декабристов к родственникам часто содержатся просьбы пополнять почаще запасы табака.

Табак и курительные принадлежности присылались в Сибирь с каждой оказией. В каждой посылке находилось место для табачных картузов и аксессуаров.

М.А. Фонвизин писал И.Д. Якушкину из Енисейска 18 марта 1835 г.: «Поблагодари от меня княгиню за подробности, которые она сообщает мне, за табачный мешок (уверен, что прекрасный), посланный ко мне, но не полученный. Этот подарок тем для меня драгоценнее, что он ее работы, и мне чрезвычайно будет жаль, если он пропадет, надеюсь, однако, что этого не случится». 

Е.П. Нарышкина в письме к Е.А. Шаховской от лица П.А. Муханова благодарит его матушку, пославшую ему табак по почте: «Он вас предупреждает, что не хочет больше пользоваться дорогим табаком и что надо посылать ему такой, что продается по три рубля за фунт у Симеоновского моста в Петербурге».

Запасы  пополнялись  родственниками  в  московских  и  петербургских магазинах. Цены на табак зависели в первую очередь от качества продукта. Учитывалось также и то, из каких мест он был доставлен. Московские цены были ниже столичных. В письме А.Г. Муравьевой к В.А. Муравьевой от 23 октября 1830 г. содержалась просьба прислать А.З. Муравьеву «табаку турецкого, крупной крошки, он говорит, что любит его и курит с удовольствием и что он значительно дешевле, если только <…> покупать его в Москве».

Ранее, в письме от 8 июля 1829 г., она сообщала: «Его любимый табак <…> по 6 руб., который можно купить по 5 руб., если берешь больше 10 фунтов сразу». Скорее всего, речь шла об американском курительном табаке «под черным кораблем Р.А.» на оболочке, который продавался в московском магазине Н.И. Хатунцова по 5-6 руб. за мешок или от 1.80 руб. до 3 руб. ассигнациями за один картуз.

Кроме крепких черкесских и турецких табаков, декабристы получали и более мягкие, французские сорта «Де Лафер» («делаферм»), а также российские - фабрик Суханова, Кутулы, Жукова.

Василий Григорьевич Жуков выпускал табак двух сортов. Табак 1-го сорта в белых бумажных пакетах (картузах) продавался по три рубля за фунт, табак 2-го сорта - «вакштаф» в синих картузах - по два рубля за фунт. Жуковский  вакштаф  был  настолько  популярен,  что  некоторые  называли  его «лакомством». Впрочем, свидетельства современников о «жуковом табаке» противоречивы. По их воспоминаниям, даже скромно жившие своекоштные студенты Казанского университета в 40-е гг. XIX в. не доходили до такой крайности, чтобы курить жуковский табак. Весьма вероятно, что в данном случае речь идет о табаке 2-го сорта, который фабрика Жукова выпускала для широких слоев населения России.

Возможно, А.М. Муравьев предпочитал именно этот сорт, так как в одном из писем к матери просил прислать табаку - «но только по 4 р[убля]».

Высококачественные сорта готовились на фабрике Жукова примерно раз в неделю по специальным заказам.

В письмах братьев Бестужевых встречаются сведения и о китайском табаке. Николай Бестужев 21 сентября 1839 г. писал брату Павлу: «Готовим тебе табаку китай[ского]». Михаил Бестужев также в письме от 21 сентября 1839 г. сообщал брату: «Табак китайский я достал для тебя и пришлю с будущею почтою. Ежели ты привык к нему, то можно будет снабжать постоянно. Скажи, не нужно ли послабее или покрепче. У нас есть разные».

Несмотря на то что китайский курительный продукт - «шар» - продавался по вполне доступным ценам (10 рублей за пуд), большинство жителей обходилось как привозным украинским табаком «бакуном», так и местными видами, из которых примитивным способом изготовляли курительную смесь в виде махорки.

По поводу местного табака известно мнение А.З. Муравьева: «ужасно дорог и столь плох, что почти невозможно курить его». Дорог был и турецкий табак. В середине XIX в. в Иркутске фунт заморского зелья стоил умопомрачительные 203 рубля серебром.

Из реестров посылок, а также из записок, писем и воспоминаний каторжан известно, что почтовые чиновники часто изымали или подменяли турецкий табак на низкокачественный сорт.

Проблема отсутствия табака для многих декабристов остро встала в период заключения в Читинском остроге. Некоторые, как С.Г. Волконский, пытались выращивать его на своих грядках. Для этого выписывались из России семена, различные агротехнические руководства, в частности пособие Д. Готгарда «Наставление о разведении и обработовании табака», а также «Наставление о разведении табаку и приготовлении оного» Г. Ливотова.

Позже, оказавшись на поселении в Минусинском округе, П.П. и А.П. Беляевы, используя агротехнические знания, полученные в читинском каземате, с успехом выращивали табачную культуру в более благоприятных климатических условиях. В отличие от братьев Беляевых, которые на поселении с успехом занимались коммерцией, П.И. Фаленберг был весьма стеснен в средствах, и единственным его достоянием был доход с табачной плантации, с которой он получал около 40 пудов табака.

Табачным делом П.И. Фаленберг начал заниматься в 1837 г. В майском донесении волостного правления о поведении государственных преступников говорится, что «Фаленберг начинает заниматься разведением табачной плантации у себя при доме». Как и Волконский, он выписывает специальную литературу по данному вопросу. В июле 1837 г. П.И. Фаленберг получил письмо с приложением книги «Наставление о разведении табака». В 1845 г. «енисейскому губернатору понадобились сведения о развитии табачной промышленности в губернии; Минусинский земский суд рапортом донес, что в Шушенской волости лучше всех посевом табаку занимается госуд. преступник Фаленберг».

Жизнь на поселении для многих декабристов стала тяжелым испытанием. Н.В. Басаргин готовился к новой жизни заранее: «Я еще в Петровском заводе, - вспоминал декабрист, – думал о том, что ожидает меня на поселении, и нарочно хотел испытать себя, могу ли я перенести самый строгий образ жизни как в отношении пищи, так и других необходимых потребностей.

Я решился в продолжение шести месяцев питаться одним черным хлебом, молоком и яйцами, отказавшись от чая, говядины, рыбы, куренья табаку, и выдержал этот срок, не чувствуя больших лишений и не замечая, чтоб здоровье мое от того потерпело. Испытав себя таким образом, я спокойнее стал смотреть на ожидавшую меня будущность».

П.А. Муханов, напротив, полагал, что «образ жизни настолько зависит от места поселения, что к этому трудно подготовиться заранее». Жизненно важной для поселенцев становилась проблема обеспечения себя съестными припасами, которая осложнялась запретом покидать места поселения. Только в 1835 г. «государственным преступникам» было разрешено отлучаться на непродолжительное время, не далее одной волости, при дозволении местного начальства и при строгом надзоре.

М.С. Лунин констатировал: «Провизию можно достать только в городе. Я не имею возможности ходить туда, посылать некого и не всегда могу купить, так как все очень дорого». При таких обстоятельствах по-прежнему оставалось надеяться на продовольственную помощь со стороны родственников.

Продукты покупались оптом на весь год на Нижегородской и Ирбитской ярмарках, а также в столичных магазинах. В письмах декабристов встречаются просьбы приобретать продовольственные товары у известных столичных торговцев. А.Ф. Бриген писал жене из Кургана 9 февраля 1840 г.: «Я теперь во всем нуждаюсь, как в деньгах, так и в домашней провизии, которая немного не дотянула до Ирбитской ярмарки <…>».

Значительная часть поселенцев была вынуждена искать разные способы для заработка: одни занимались земледелием, другие промышляли рыбой, торговали  хлебом,  брали винные откупа, выращивали на продажу табак, обзаводились хозяйством. Из-за неблагоприятных климатических условий (ранние заморозки, плохая почва), природных катаклизмов (засуха, нашествие саранчи, эпизотии) не всегда удавалось получать доход. «Хлебопашество мое идет посредственно: работа дорога, и цена хлебу будет от 25 до 30 копеек, следовательно, никакой выгоды», - писал П. Муханов Е.А. Шаховской из Братского острога осенью 1836 г.

Спустя семь лет, находясь на поселении в Усть-Куде, с более благоприятным климатом, декабрист подвел годовой итог своей хозяйственной деятельности: «Огурцов было у меня 7000 больших, из коих продал на 125 рублей, что очень полезно, других овощей продал рублей на 100. <…> я надеюсь на будущий год, если жив буду, получить до 500 руб. дохода со своего огорода. <…> Хозяйство мое очень исправно <…>. Корова славная, пара лошадей, птица и множество свиней - следовательно, мужик я не худой».

Несмотря на трудности с продовольственным обеспечением, большинство поселенцев все же сводили концы с концами. Н.О. Мозгалевский, сосланный «на край света», в Нарым, занимался подледным ловом, добывая обскую рыбу, но не всегда удавалось вернуться с реки с хорошим уловом. Трагически закончилась зимняя рыбалка на Енисее для А.П.  Арбузова. Вполне материально обеспеченный П.Н. Свистунов по ночам ловил рыбу сетью в Ангаре.

Тем же промыслом собирался заняться М.С. Лунин, когда власти запретили ему иметь ружье для охоты. Он просил сестру Е.С. Уварову прислать ему хорошую удочку с крючком. «Надо надеяться, - иронизировал декабрист, - что подобное оружие не встретит тех же препятствий. Не захотят же запретить бедному ссыльному удить себе рыбу на ужин».

В середине лета 1836 г. П.Н. Свистунов так обрисовал продовольственную проблему на поселении: «Здесь пока нет торговли мясом, еще не появились овощи, а баранина, куры или свинина продаются очень дорого или же не продаются вовсе. У каждого крестьянина есть на дворе птица, но он не хочет ее продавать, и я остаюсь без всего».

Причина отказов в большинстве случаев заключалась в том, что излишки продукции крестьяне старались реализовывать на сельских ярмарках или городских рынках, чтобы на вырученные деньги покупать необходимые товары.

Очевидно, чтобы восполнить отчасти дефицит сельскохозяйственных продуктов, П.Н. Свистунов решил завести огород. Результаты оказались плачевными. «Огурцы мои замерзли <...>. Весь мой огород представляет столь грустную картину, что не хватает духу на него смотреть», - писал декабрист сестре Александре в июне 1837 г. «В течение шести месяцев у меня хранится в замороженном виде суп. Зимой в жертву моему и моих людей аппетиту были принесены три быка. К тому же Алексей прислал мне съестные припасы. С наступлением весны я вновь примусь за омлет и мелкую речную рыбу, а кроме того, у меня будет и отварная курица <…>».

Благодаря помощи брата Алексея, к апрелю 1837 г. П.Н. Свистунов вполне освоился на новом месте жительства. В хозяйстве у него были корова, куры, гуси и пять собак. Провизия от родственников помогала декабристу разнообразить свой стол.

В описи вещей, полученных Петром Свистуновым 12 января 1837 г., значатся окорока, сыр, семга, балык, 2 бочонка сельди, 2 бочонка анчоусов, 3 банки пикулей, 3 банки сои, винные ягоды, изюм, чернослив, миндаль, чай, сахар, кофе, а также ром, коньяк и ведерный бочонок мадеры.

Значительную часть времени, столь необходимого для чтения книг и занятий музыкой, Свистунов тратил на приготовление пищи, и это приводило его в отчаяние. К 1840 г. проблема была решена благодаря сестре Глафире, которая прислала в Курган «славных людей». «Они не могут изобрести ни пирожных, ни котлет, ни отбивных, но зато превосходно пекут хлеб и готовят жаркое».

В России иметь хорошего повара считалось привилегией аристократов. Как правило, приглашали поваров-иностранцев. У них кулинарному мастерству обучались крепостные люди. В Сибири за неимением искусных поваров приходилось нанимать кухарок или стряпок. В других случаях обходились одним слугой, который мог готовить еду, стирать белье, следить за хозяйством, быть кучером и рассыльным. Е.П. Оболенский жаловался И.И. Пущину в письме от 17 октября 1839 г.: «<…> хозяйка решительно ничего не умеет стряпать, кроме своего карымского чая и простых своих щей». М.А. Фонвизин всегда сам занимался приготовлением обедов.

Как вспоминала М.Д. Францева, дочь тобольского исправника, которая была близка с семейством Фонвизиных: «В Тобольске, при обилии рыбы и разнородной дичи, стол у них всегда был прекрасный. Сухие же продукты, как то: миндаль, чернослив, грецкие и другие орехи, кофе, горчица, конфеты, масло прованское и т. п., присылались им пудами прямо из Москвы, так что недостатка они ни в чем не имели».

Исторических  сведений  и  документальных  материалов,  характеризующих бытовую сторону жизни семейных декабристов на поселении, сохранилось немного. Основными источниками являются письма и воспоминания. В них содержатся сведения, которые помогают детализировать картину пребывания декабристов в Сибири. Таковыми, в частности, являются письма В.Л. Давыдова, в которых раскрывается бытовая сторона жизни его большого семейства.

В начале 1840 г. в письме к Е.П. Оболенскому декабрист с грустной иронией сообщает: «Что до нашего образа жизни, то он довольно уединенный и не очень отличается от того, каким был в Петровске. <…> Я хотел пробовать не есть, потому как продукты ужасно дороги, но это мне не удалось, не знаю почему. Дела наши идут хорошо, мы совсем не тратим деньги, потому что у нас нет ни гроша, и тот, кто вздумал бы обокрасть нас, оказался бы набитым дураком».

В 1842 г. в письме к дочери М.В. Фелейзен В.Л. Давыдов дал краткое описание семейного меню. «В прошлом году наш обед состоял из трех блюд и ужин из двух. В этом году мы ограничили обед двумя, включая суп, а ужин одним. Мы можем позволить себе одну бутылку вина в неделю; в этот день на ужин у нас два блюда. Вот уже полгода, как я отказался от пива».

Стоимость основных продуктов определялась многими внешними и внутренними обстоятельствами: урожайностью сельскохозяйственных культур, торговой конъюнктурой на Нижегородской и Ирбитской ярмарках, откуда шла основная масса товаров в Сибирь, состоянием внешней торговли России, а также удаленностью от российских рынков, плохими путями сообщений, которые напрямую зависели от экономического развития страны. Показателен пример с хлебом, цена на который являлась одним из показателей уровня жизни населения.

В 1830 г. пуд ржаной муки в Красноярске обходился покупателям от 0,34-0,45 руб. за пуд, пшеничной - от 0,55-0,70 руб. за пуд. В 1834 г. в Енисейске пуд ржаной муки стоил 55 коп., а хорошей пшеничной муки - 80 коп. за пуд. В Томске и Красноярске - от пяти до шести рублей за пуд ржаной муки.

Белый хлеб в Сибири был редкостью. «<…> В целой Сибири, кроме Иркутска, - писал А.Ф. Бриген, - нет белого хлеба, а только дурной пшеничный».

Только в 30-х гг. в Иркутской губернии появились крупчатые мельницы, которые перерабатывали пшеницу в белую муку - крупчатку. До их открытия ее привозили из Европейской России и продавали по дорогой цене.

Начиная с 1840-х гг. в письмах сибирских изгнанников все чаще встречается слово «дороговизна».

С 1835 г. в Забайкалье началась полоса неурожаев, которая докатилась к 1837 г. до Енисейской губернии, что поставило ее на край полного разорения и привело к значительному повышению цен на сельскохозяйственную продукцию. Еще больше цены на продукты питания возросли после открытия месторождений золота в Енисейской губернии. Цены на ржаную и пшеничную муку выросли соответственно до 3 Ѕ и 4-4 Ѕ рублей за пуд. Золотопромышленники вынуждены были платить от пяти до шести рублей за пуд ржаной муки и по 12-15 рублей за пуд мяса. Для многих неимущих декабристов, разбросанных по разным областям Сибири, это становилось настоящим бедствием.

В то же время цены на хлеб в 1840-1850 гг. в Тобольской губернии были сравнительно дешевы. Стоимость ржаной муки колебалась от 19 до 28 коп. за пуд; пшеничной - от 31 до 45 коп. за пуд. Низкие цены на рожь объяснялись тем, что сибирская житница была отделена от рынков сбыта плохими путями сообщения.

Неурожаи сельскохозяйственных культур, резкий рост цен на основные продукты питания вынуждали даже вполне материально и финансово обеспеченных декабристов вновь и вновь обращаться к родственникам за продовольственной помощью.

Продукты, которые получали Волконские, Трубецкие, Муравьевы, Фонвизины в этот период в достаточно полном объеме, отражают разнообразие их стола. Это рис, перловая крупа, пармезанский и швейцарский сыры, чечевица, макароны, вермишель, прованское масло, кофе, изюм, чернослив, анчоусы, каперсы, французские вина - медок, сотерн, испанские - мадера, малага.

В списках вещей, отправленных Волконским в Сибирь, видим не только такие редкие для Сибири кухонные предметы, как кофейная машинка, но и разнообразные столовые приборы: «чашки для шампанского», бокалы и водочные приборы. Это подтверждает тот факт, что в XIX в. в России сложилась знаковая система, где определенным винам соответствовали строго регламентированные виды бокалов.

Посуда и приборы из столового серебра, скатерти, салфетки, светильники со свечами, сервировка стола, количество блюд - все эти элементы застолья имели важный социокультурный смысл и неукоснительно соблюдались хозяевами при приеме гостей.

Польский ссыльный Ю. Сабиньский отмечал высокий, «европейский» уровень обедов у Волконских. От взгляда писателя И.А. Гончарова не укрылось, что жилища декабристов были «сложены из бревен, с паклей в пазах <…>. Но подавали там все на серебре <…>».

Считается, что в России меню дворянской семьи представляло собой смешение блюд традиционной русской кухни с блюдами иностранной - французской, английской, итальянской. Английские ростбиф, бифштекс, пудинг, итальянские штуфат и макароны прочно вошли в бытовой обиход русского дворянства.

Традиционные английские мясные блюда прижились в России и пользовались популярностью среди дворян. Декабрист А.П. Беляев вспоминал свое пребывание в Кронштадте в гостинице англичанина Стиворда: «Комнаты в гостинице были очень опрятны, постели с занавесками и безукоризненно чистым бельем; сытный английский обед с неизменным, хотя и превосходным, ростбифом и картофелем, английский чай в общей зале, с яйцами, сыром, ветчиной и бутербродами, все это было так чисто, вкусно и хорошо, что нельзя было желать ничего лучшего».

Во время путешествия на фрегате «Паллада» И.А. Гончаров неоднократно описывал обеды по-английски, которыми угощали членов команды в разных частях света. «На столе стояло более десяти покрытых серебряных блюд, по обычаю англичан, и чего тут не было! <…> передо мной поставили суп, и мне пришлось хозяйничать <…>. Почти перед всяким стояло блюдо с чем-нибудь. Перед одним кусок баранины, там телятина, и почти все au naturel, как любят англичане, жаркое, рыба, зелень <…>. Как необходимая  принадлежность к нему, подается особо вареный в одной воде рис».

С 20-х гг. XIX в. в России начали входить в дворянскую гастрономическую моду итальянские макароны, которые подавали с пармезаном. Рецепт их приготовления был следующим: «Отвари макароны в бульоне с солью, перцем и тертым мускатным орехом, и коль скоро они будут свободно подаваться под пальцами, вынь их и переложи в кастрюлю с коровьим маслом, наскобленным сыром пармезаном, крупно толченым перцем и малою долею сметаны. Когда сыр распустится, положи макароны, обсыпав их тертым мякишем белого хлеба; облей растопленным коровьим маслом и дай зарумяниться в печи под разогретым противнем или водя над макаронами железной раскаленной лопаткою».

«Королева овощей» спаржа также подавалась с тертым сыром и различными соусами. В реестрах продуктовых посылок декабристам часто встречаются необходимые для этого ингредиенты: итальянские макароны, швейцарский и пармезанский сыры, пряности, специи. В письмах декабристов упоминаются также названия некоторых блюд, которые они могли готовить, находясь на поселении. Это жаркое из дичи «сальми», бифштекс.

Некоторые  поселенцы  дополняли  свой  стол  национальными  блюдами. А.П. Юшневский любил угощать гостей малорусской и польской едой, а также разваренной кукурузой, выращенной им в суровом сибирском климате.

А.В. Поджио и П.А. Муханов разводили в Урике разные сорта дынь и также угощали ими своих друзей и знакомых.

М.К. Юшневская так описывала жизнь в Малой Разводной в письме к И.И. Пущину: «Арт[aмон] Зах[арович] чрезвычайно рад, что мы здесь, в Разводной, во время нашего пребывания на одном дворе с ним <…>. Стол у нас общий, даже люди его и наши обедают вместе. Для Борисовых готовят у меня же, хлебы пекут и проч. Одним словом, все, что по хозяйственной части, на моем попечении. Арт[aмон] Зах[арович] упрашивал нас принять его в долю неотступно, желал, чтобы мы назначили третью часть месячного содержания. Мы очень поняли, как ему неловко было, покуда мы не согласились взять 60 рублей в месяц. Да для людей покупает он сам месячную пропорцию мяса, круп, сала и муки. Все делается по моему назначению, и все идет чудесно по хозяйственной части».

Находясь на поселении в разных местах Сибири, декабристы не только вели культурно-просветительскую деятельность, но и своим образом жизни демонстрировали идеал бытового поведения, при котором соблюдение правил дворянского застолья являлось непременным условием.

В то время в соответствии с местными правилами, принятыми в городской мещанской и купеческой среде, на стол выставлялось все разом. «Чай, сладкое вино, мороженые яблоки, такой же лимон, хлеб с маслом, водка - все вместе, беспорядочно, по сибирскому обычаю». Такой порядок сервировки стола сохранялся на протяжении многих лет.

Американский журналист Дж. Кеннан писал, как он вместе со своим товарищем был в гостях у сибирского фабриканта Колмакова, где их угостили ужином из икры, маринованных грибов, семги, разной дичи, белого хлеба, пирожного, дикой земляники, водки, двух-трех сортов вин и, наконец, чая. Не случайно, что во второй половине XIX в. появляются многочисленные руководства по застольному этикету, адресованные представителям среднего сословия, которое составляли купцы и небогатые чиновники.

Как менялась провинциальная культура застолья, видно на примере семьи купца Наквасина. П.Е. Анненкова в «Воспоминаниях» приводит два эпизода, связанных с посещением дома Наквасиных в Иркутске: «Вообще они жили очень богато <…>. Но роскошь их была только наружная и ограничивалась парадными комнатами, а вообще они жили очень грязно. Что кидалось мне более всего в глаза, это столовое белье, которое было очень грубое, очень редко менялось и совершенно не отвечало, как и вся вообще сервировка стола, очень вкусным и великолепным обедам. Мне весьма хотелось им высказать, что при их богатстве следовало прежде всего обратить внимание на белье <…>.

Девять лет спустя, когда из Петровского Завода нас перевели на поселение и мы остановились проездом в Иркутске, Наквасины пригласили меня со всей моей семьей обедать. Они были совсем уже другие люди <…> и с гордостью показывали мне свое белье, которое действительно было превосходно: все из лучшего батиста и полотна».

Этот яркий пример из воспоминаний декабристки показывает, что пребывание декабристов в Сибири не прошло бесследно для сибирского населения. Европейская образованность и воспитание, простота в обращении, отсутствие чувства социальной неполноценности - все эти качества, присущие  декабристам, находили отклик в сердцах людей разных сословий.

Дворянская культура, в том числе и культура застолья, постепенно проникая в провинциальный мещанский и купеческий быт, меняла его в лучшую сторону.