82.

1 сентября 1827. Астрахань.

Почтенный друг!

До тебя дошла, я думаю, весть, что путь мой щастливый и скорый до Кизляра, внезапно был остановлен болезнию. Положение мое было тогда неприятное: в бесприютных равнинах, от Казиюрта до Магомедова моста, населяемых одними комарами, проезжая в самый жестокий зной, я сидя еще на лошади почувствовал внутренний жар и близкое посещение болезни. Едва добрался до этого гадкого моста, и горячка показалась во всей силе: одна крайность повинуется другой важнейшей, не взирая ни на что, я дождался ночи и решился продолжать путь до Кизляра.

К свету 16-го августа туда приехал и с седла слег в постель. Человек мой, мальчик 18-ти лет, занимавший при мне все походные должности, занемог в один час со мною: попечения лекаря были одинаковы об нас обоих, но последствия вышли совсем противные: в 8-й день горячка моя превратилась в лихорадку, а у него кончилась смертию. Потерю сию я щитаю немалым нещастием и тем более для меня тягостным, что взяв его с собою в трудный путь может быть был посредственною виною его смерти. Да и за что эти бедные наши рабы несут все труды и опасности нашей службы? У нас есть разные виды, разные побуждения, а им что предстоит: - конец усердных почтовых лошадей. -

Не останавливаясь в Кизляре, как только мог подняться с постели я поспешил в Астрахань: желание успешно исполнить первое данное мне поручение, заглушало совет лекаря и доброго барона Унгерна 1), который не отходил от меня во время болезни. Здесь, в порядочном городе, на порядочной пище, я немного укрепился, но все еще брожу как тень.

Наскучив здешним властям неотступными требованиями сведений нужных для моего дела, я наконец получил все, что только они сообщить могут, и теперь составленные мною отчеты представляю начальству. О сущности дела не мне судить; но я только попрошу тебя доложить графу Павлу Петровичу 2), чтобы меня извинили в недовольно опрятном переписании бумаг. Это превосходило силы. В болезни, не имея права призвать для помощи писаря, я удивляюсь как еще успел написать и перебелить кипу бумаг; почему и заслуживаю истинно снисхождения.

От моей жены получил я несколько дней тому назад письма: она меня ждет в Тифлис, но к нещастию, радость ее едва ли совершиться. Я советовал ей выехать в Шушу; но сам страшусь, Чтоб она туда не поехала *): дорога эта не безопасна, и боже избави, если встретит она какие нибудь неприят[но]сти. - О Софье Федоровне 3) пишет она чрезвычайно много и в самых лестных и приятных выражениях: дружба их, кажется, укрепляется твердыми узами: я искренно благодарю за сие бога.

Что, друг любезный, был ли ты в Тифлисе, или все томился в Кара-Бабе? 4) Где найду я вас? Напиши мне весточку в Баку. - Я выезжаю отсюда после завтра, и направляюсь опять на Дегестан. Морем сам Нептун-Орловский ехать мне отсоветовал. -

Да, еще одна просьба, не можешь ли похлопотать, чтоб к моему возвращению прислать мне какого-нибудь слугу: казенного или вольного, но только честного, ибо мне везде нужен дятька для всего хозяйственного порядка, а теперь я остался с одним глупым деньщиком, который век смотрел за лошадьми.

Душевно желаю тебе драгоценнейшего в мире - здоровья - того, чего я, кажется, лишился. Кланяюсь Афанасию Ивано [вич]у 5) и Вольховскому, для коего заказал здесь киргизскую кибитку и вышлю ее по морю. Твой Бурцов.

*) Так в подлиннике.

1) Унгерн-Штернберг [Матвей Иванович?] - барон, офицер Нижегородского драгунского полка.

2) Павел Петрович Сухтелен.

3) Софья Фёдоровна Муравьёва (урожд. Ахвердова, 1810-1830), первая жена Н.Н. Муравьёва (женился 22 апреля 1827 г.), дочь генерала Ахвердова Фёдора Исаевича (умер 1820), падчерица Прасковьи Николаевны Ахвердовой; её опекуном после смерти отца был кн. А.Г. Чавчавадзе.

4) Кара-Баба - крепость и селение по дороге на Карабаг, в 35 верстах от Нахичевани. «Карабаба есть небольшой замок с деревнею, в ущелье, имеющем в сем месте около 3-х верст ширины» («Русский архив», 1891, № 9, стр. 7). В Кара-Бабе был создан укреплённый лагерь русских войск, где находился И.Ф. Паскевич и штаб корпуса.

5) Афанасий Иванович [Бородин] - подполковник, ранее был адъютантом И.Ф. Паскевича, затем смотрителем карантина в Керчи, в 1827 г. вернулся под командование Паскевича на Кавказе; комендант Эривани, командир Ширванского полка; в 1828 г. убит под Ахалцихом.

84.

10 декабря 1827

Тавриз.

Почтенней друг Николай!

Два письма твои я получил почти в одно время. Душевно радуюсь, что ты благополучно совершил путь до Тифлиса и нашел в добром здоровьи Софью Федоровну и Прасковью Николаевну 1). Щастье, которым ты теперь наслаждаешься, должно вознаградить тебе беспокойства прошедшей военной жизни; - да не возвратятся они никогда более! -

Поручение, делаемое мне касательно г. Чихочева 2), готов совершить с полным усердием: завтра еду в Дей-Карган 3) и всеми силами буду просить графа Сухтельна принять участие в сем молодом человеке, жаль только, что Вольховского, который мог бы действовать с пользою, там нет: он послан в Тегеран за курурами 4). По возвращении из корпусной квартиры поспешу уведомить тебя об успехе предначинаемого дела.

Положение наше здесь не имеет ничего определенного: Абас-Мирза 5) наружно нам предан и все предложения, касающиеся заключения мира принял беспрекословно; но как одно из них - тягчайшее - уплата 12 курулов зависит от согласия самого шаха: то и мир еще не заключен. Скаредный старик, целый век копивший деньги не способен расстаться с ними в один миг; при всем том, наверное сказать можно, что войны не будет: - Персия обезоружена и народ повсюду ожидает нашего появления.

Собственно Тавриз представляет картину совершенного спокойствия; исключая нескольких вельмож, весь народ доволен нашим правлением и оказывает самое сильнейшее повиновение. В сем отношении, мне кажется, Европейские города не могут сравниться с Тавризом. При равном народонаселении и при подобных смутных обстоятельствах, там для водворения порядка потребовалась бы бесчисленная полиция, примерные наказания и продолжительное время; между тем как здесь несколько чиновников в течение полтора, месяца привели все к своему естественному положению. Это заслуживает внимания и одобряет нравственность народа.

О себе скажу, любезный друг! что ни за[нятия], ни положительная надежда не могут за[ту]шить горести, наполняющей душу; от[даление] от жены и воспоминание о ежеминутном ее беспокойстве, погружают меня в глубочайшую печаль. Не знаю, что предпринять для успокоения моего семейства, и терзаюсь мыслию, что сам был виновником разрушения его щастия. -

Поручаю себя твоей дружбе и лестному воспоминанию твоего почтенного семейства, пребуду навсегда искренно преданным.

Иван Бурцов.

На обороте адрес: Его высокоблагородию милостивому государю Николаю Николаевичу Муравьеву. В г. Тифлисе.

1) Прасковья Николаевна Ахвердова, урожд. Арсеньева (1786-1851) - вдова генерала Ф.И. Ахвердова. С 1815 по 1830 гг. жила в Тифлисе, была близко знакома с лучшими представителями грузинской и русской (интеллигенции. Дружеские связи её были особенно тесны с грузинским поэтом А.Г. Чавчавадзе (она воспитывала его дочь Нину, впоследствии жену А.С. Грибоедова). П.Н. Ахвердова была дружна с В.К. Кюхельбекером и А.С. Грибоедовым и хорошо знала А.С. Пушкина.

2) Чихачёв - офицер, участвовал в осаде Аббас-Абада и в сражении за Сардарь-Абад. Вероятно, принадлежал к числу офицеров, представленных Муравьёвым к награде, но получивших отказ Паскевича (см. «Русский архив», 1891, № 10. стр. 214). Очевидно, он был родственником П.Н. Ахвердовой.

3) Дей-Карган - место переговоров о мире между Россией и Персией в 1827 г. П.П. Сухтелен был одним из представителей России при заключении Туркманчайского договора.

4) Вольховский В.Д. был послан в Тегеран в конце 1827 г. для переговоров о получении контрибуции с правительства Ирана.

5) Аббас-Мирза - наследник иранского престола, главнокомандующий иранскими войсками во время русско-иранской войны. Аббас-Мирза был несомненно в указанное время одним из передовых людей своей страны. Он начал переговоры о мире вскоре после взятия крепости Аббас-Абад. Для личных переговоров с ним в местечко Каразиадин (персидский лагерь) был послан А.С. Грибоедов, который состоял при И.Ф. Паскевиче по делам дипломатических сношений с Персией и Турцией.

А.С. Грибоедов вёл переговоры с Аббас-Мирзой, начиная с июля 1827 г. Но летние переговоры не принесли почти никаких результатов. 21 ноября, после взятия Тавриза, при участии Грибоедова в Дей-Каргане была заключена мирная конвенция, но персидское правительство и после этого прибегало, по словам Грибоедова, к «старым штукам». Но ещё во время летних переговоров А.С. Грибоедов сделал тот же вывод, что и И.Г. Бурцов в этом письме - война заканчивается, ибо персы её не хотят более.

86.

10 февраля 1828. г. Тавриз.

Почтенный друг Николай! не отвечал тебе на последнее письмо, потому, что курьер был отправлен мгновенно. Теперь же, брат, поговорим кой о чем. - Слава богу, у нас мир должен быть подписан на днях: три курура уже мною приняты в стены Тавриза 1); два другие ожидаются чрез три дня, а остальные чрез некоторое время. Скоро должен Грибоедов пролететь здесь с трактатом в Петербург 2), а за ним вслед поплетемся и мы помаленьку.

Крайне сожалею, почтенный друг! что ты собираешься на родину: сожалею и для себя, (но егоизм может замолкнуть); а главнейше сожалею, что приуготовив себя 12-ти летними трудами для оказания пользы сему краю, ты оставляешь его в ту минуту, когда должна бы начаться самая полезнейшая твоя деятельность. Вновь приобретаемый край, нуждающийся в образовании и устройстве, мог бы представить обширное поприще твоей службы.

Не могу не пожалеть об твоем отъезде, по привычке желать всегда величайшего блага моему Отечеству, усерднейших и способнейших исполнителей моему государю: и в России люди деловые редки, а здесь я и вовсе их не вижу; но не могу ни слова сказать о поводах к твоему отъезду: ты основателен, нескор в решимости и верно все обдумал. -

Грустно мне будет не застать тебя в Тифлисе, и таким образом, едва встретившись внутри Персии, опять расстаться надолго. Судьба как будто играет нами: соединив узами чистой искренности, она раздвинула нас в разные части света - пространством необъятным, преградами ужасными Но все ты от меня бегаешь: едва догоню тебя, а ты опять ускользаешь. Что же делать, друг! обстоятельства иногда сильнее людей.

Радуюсь, что ты щастлив в новом образе жизни; письма твои и моей Анеты изображают мне явственно твое блаженство: опытность твоя в познании людей и самого себя служит залогом, что ты упрочишь это блаженство на всю жизнь. Дай бог, чтоб желания мои и каждого, кто тебя знает - преисполнились полным успехом.

Поручении, которые ты возложил на меня, нисколько не мог я выполнить с успехом. Об отпуске хлопотать не мог, потому что Корпусной штаб в Туркменчае, и мы туда не имеем права ездить. Графа Сухтельна там не было; он зан[имает] Ордебинь; прочие лица штаба, как я мог приметить, не очень к тебе привязаны, а со мною и вовсе не знакомы. Касательно родственника Прасковьи Николаевны, я писал к тебе, что он был представлен за Сардарь-Абад; но что по тому вышло, не знаю. Сегодня Драгунский полк здесь и я просил Раевского 3) представить его при заключении мира. Может, бог даст, это будет успешнее. - Мысленно целую ручьки у Прасковьи Николаевны и у Софьи Федоровны, а тебя душевно обнимаю.

Друг твой Бурцов.

Приписка на полях: Мы теперь служим очень приятно: Сакен 4), Фридрихс 5) и Кашкаров, бываем почти неразлучны.

1) И.Г. Бурцов был назначен комендантом Тавриза в октябре 1827 г., поэтому он должен был принять начавшую прибывать из Ирана контрибуцию. В. Андреев в своих воспоминаниях писал: «Привезённая в Тавриз за конвоем наших драгун при персидских чиновниках первая часть контрибуции, счётом в курурах, была сложена сперва в доме английского посланника; при них целую неделю я стоял в карауле с 60 выбранными гренадерами... до перевода в цитадель Арк; в последней, под опекой англичан, золото сдавалось на вес в монетах и слитках, даже в мелких вещах нашим комиссарам...» («Кавказский сборник», т. I, Тифлис, 1876, стр. 40-41).

2) Это сообщение очень интересно тем, что написано 10 февраля 1828 г., так как именно 10 февраля А.С. Грибоедову удалось заключить с иранским правительством Туркманчайский договор. Текст этого договора А.С. Грибоедов сам отвёз в Петербург «с соизволения» Паскевича. Очевидно, слух о подписании договора тут же распространился по Кавказу.

3) Раевский Николай Николаевич (1801-1843) в описываемое время - полковник Нижегородского драгунского полка.

4) Сакен, или Остен-Сакен Дмитрий Ерофеевич (1789-1881) - барон, управляющий штабом Отдельного Кавказского корпуса, генерал-майор. Он был командиром 2-ой бригады 2-ой уланской дивизии, с которой участвовал в персидской кампании; затем был назначен исправляющим должность Тавризского военного губернатора, временным правителем Нахичеванской области, начальником Адербиджана (Азербайджана); а в 1828 г. - исполняющий должность начальника штаба Отдельного Кавказского корпуса и принимал участие в русско-турецкой войне 1828-1829 гг. в этом звании. О его дружеских связях с Бурцовым свидетельствует известное их совместное письмо к Н.Н. Раевскому (см. «Архив Раевских», М., СПб., 1908, т. І, стр. 420-421).

5) Фредерикс (Фридрихс) - барон, полковник, командир Эриванского карабинерного полка, входящего в Кавказскую резервную гренадерскую бригаду.

88.

18 ноября 1828 Г. Гори.

Почтенный друг Николай! Вчера я выдал Попову 1) квитанцию, в три дня щитая с получения в полк приказа по Корпусу. Дело кончилось почти так, как ты мне говорил; он заплатил 37 т[ыс] , но в том числе несколько денег следующих к получению из Комиссии. По карантинным препятствиям, я видел только 6 рот и то поверхностно, почему и должен был все щеты делать гуртом. Впрочем, реверс им выданный и который я представлю тебе в подлиннике для засвидетельствования обеспечивает меня нащет претензий, недопусков и начетов.

Хотя я мало еще вникнул в состояние полка, но мне кажется, что я буду им доволен и желал бы, чтобы и он имел обо мне такое же понятие 2).

По приказу твоему о десятках, я войду во все подробности и непременно укореню этот порядок 3). Дай только немного нам от чумы отделаться, о коей тебе более не доношу, потому что, благодаря бога, в полку более не оказывается. Из приложенной копии рапорта моего к графу, ты увидишь в каком она по Карталинии состоянии.

Представляю тебе все свидетельства, принятые мною с полком и прошу твоего содействия у графа. Очень знаю, что многое не утверждено на законных правилах, но потому прошу, что другим дали; а полки все равно служили и равно терпели. Выхлопочи моему то, что получили прочие в одной с ним бригаде. Поверь, что я никогда не буду первый ничего просить; удерживай только других; даже готов во всякое время предупредить главное начальство в тех мерах, коими оно *) подвергает казну ненужным расходам. Теперь уже имею нечто такое в виду и даже представил бар. Сакену о безполезно определенных Сурамскому отряду порционных деньгах. **)

Состояние лагеря в полку ужасное и Попов не хотел слышать, чтобы сколько нибудь заплатить на поддержку оного, как равно и на всю бывшую в походе амуницию. Он говорит: «Я за сии вещи не отвечаю и если вы будете настоятельно требовать, то поеду просить у графа свидетельств как он мне и обещал». -

Благодарю тебя премного за то, что помогаешь собирать людей; офицеры начали прибывать и я надеюсь, что с благословением господним, дело пойдет как должно.

Поклонись от меня всем твоим и верь преданности искреннего тебе

Бурцова.

Вчера получил письмо от моего брата, который спрашивает: какой-это генерал Муравьев служит у вас, и где теперь Николай Николаевич?

Приписка на полях : Если бы кто сказал, что я в квитанции оговорил, что вещи в полку исправны, а между тем прошу свидетельств; то на сие легко отвечать: во всяком месячном рапорте тоже упоминается и другими командирами полков о исправности вещей, да сверьх того Бородин, приняв Ширванский полк, был в таком же положении, как я теперь.

*) Далее зачёркнуто: «допускает».

**) «и даже представил бар. Сакену о бесполезно... порционных деньгах» - вписано между строк, очевидно после окончания текста всего письма.

1) Попов Павел Васильевич - генерал-майор, с 26 марта 1828 г. командир Херсонского полка.

2) B.C. Шадури в своем исследовании «Декабристская литература и грузинская общественность» (Тбилиси, 1958) указывает, что полк до принятия его И.Г. Бурцовым не пользовался боевой славой: «Полк считался самым отсталым и небоеспособным. Бурцов за короткое время провёл большую работу по воспитанию и боевой выучке солдат и офицеров, превратив полк в грозную силу. Вскоре после освобождения Ахалциха Бурцов нанёс сокрушительный удар турецким войскам на Соганлугских высотах» (стр. 161).

3) Речь идёт о Приказе № 5 от 29 октября 1828 г. по Резервной бригаде о разделении рот на 4 отделения и каждого отделения на 5 десятков во главе с унтер-офицером и ефрейтором. Этим приказом полковым командирам бригады вменялось в обязанность сделать подробные распоряжения для внутреннего управления рот, «ибо меры сии приготовляя офицеров к командованию ротами, знакомят их более с людьми, и необходимы для соблюдения в ротах надлежащего устройства» (ф. 254, «Приказы по Резервной бригаде»).