II.

Сосланные на далёкую окраину не могли быть забыты предоставлены сами себе. Вместе с изгнанниками страдали их близкие и родные. Отцы, матери, братья и сёстры их ставили целью своей жизни по мере сил облегчать положение «несчастных», как обычно называли декабристов в письмах. Одни обращаются со слёзными мольбами к самому государю, императрице, другие - к великому князю Михаилу, третьи - к Дибичу, Бенкендорфу, Сперанскому, Канкрину, Киселёву... ко всем тем, в сердце которых они надеялись найти отклик.

С прибытием первых декабристов в Иркутск, на имя генерал-губернатора почти с каждой почтой стали поступать письма от тех, кто в поселённых в снегах и тундрах Сибири видел людей милых сердцу и не мирился с горем их утраты... В письмах сквозит неподдельное чувство боязни за судьбу осуждённых, готовность жертвовать всем ради них и вполне понятное желание близких узнать место ссылки тех, кто был для них «милее жизни», или «составил цель её». (Таких писем, адресованных на имя генерал-губернаторов Восточной Сибири, в разных делах нам удалось прочесть около 200. Засыпали письмами и губернаторов, например, Цейдлера.)

Неустанную заботу о заброшенных на далёкую окраину проявляли отец Бобрищева-Пушкина, письма которого к генерал-губернатору - сплошной вопль наболевшей души, сестра Муравьёва-Апостола, её муж Бибиков, безутешные матери Чижова и Краснокутского, тётка последнего Томара и другие. Так в ноябре 1826 года Томара, по просьбе 80-летней матери Краснокутского, пишет Лавинскому, прося его сообщить место ссылки бывшего обер-прокурора Сената и облегчить его положение, вручив ему присланную при письме тысячу рублей.

Томится неизвестностью и сестра Муравьёва-Апостола, бывшая для Матвея Ивановича как бы второй матерью. От её имени Бибиков просит Лавинского сообщить, «в котором месте южной части Якутской области назначается пребывание её брату и в сколь дальнем оно расстоянии от Иркутска». Обеспокоенный долгим молчанием своего шурина и неизвестностью о его судьбе, Бибиков в другом письме пишет Лавинскому: «1-го января писал он (Муравьёв-Апостол) к сестре своей через Якутск и с того времени ни пол-слова. Таковое молчание его наводит крайнее беспокойство и уныние на жену мою, которая неутешительно пишет ему каждую неделю... В таком скорбном положении я решился прибегнуть к В-му В-ству и умолять вас доставить нам какое-либо сведение о несчастном моём шурине».

Тяжелее всех разлука с сыновьями была для старика Бобрищева-Пушкина, видевшего в них единственную отраду жизни. Не имея с 5-го сентября 1827 г. ни одной вести о сыне Николае, он пишет генерал-губернатору, что «сия неизвестность семейно совершенно убивает нас всех. Здоров ли он, что с ним делается и что за причина молчания его. Зная к семейству его горячность и привязанность - теряюсь и не знаю, к кому прибегнуть для отрады... Милосердный творец только невидимо поддерживает в духе и скорби тяжкой»... Несчастный отец не знал о сумасшествии своего сына Николая. Последние средства свои он продолжал посылать сыновьям, из которых Павел находился в Читинском остроге.

Письма эти не оставлялись без ответа: тот же Бибиков получал уведомление от Лавинского, что Муравьёв-Апостол «здоров и живёт в Вилюйске спокойно»... что «письма, адресованные ему, отправляются окружному начальнику для вручения по принадлежности».

Не могла оставить декабристов без должного внимания и власть. Заброшенные хотя бы и на край света, они всё же казались опасными для государственного порядка людьми, не спроста же главный штаб требовал ежемесячных донесений с мест об образе мыслей и поведении государственных преступников. Для удобства наблюдения за ними были выработаны губернаторами особые инструкции, которыми во всём, что касалось декабристов, должны были руководствоваться исправники, городничие, старосты и иные власти. Для поселённом в Киренском уезде и Якутской области инструкция была составлена иркутским губернатором Цейдлером. В ней точно определялось, что дозволено и что воспрещено государственным преступникам, осуждённым Верховным уголовным судом.

Государственные преступники могут переписываться с родственниками и получать от них средства на первое обзаведение до 2000 р. и на содержание до 1000 р. в год, но не иначе, как через гражданского губернатора, «а потому, - читаем в инструкции, - отобрав показание от преступников..., сколько имеют денег и описать имеющиеся у них вещи, из которых буде найдутся бриллианты, или другие драгоценности, отобрать их». Если кто из декабристов имел на руках более 250 рублей, то излишки следовало отобрать, и, «сделав оным нумерацию», отдать на хранение в казначейство. При этом опасаясь, как бы такое отобрание денег не вызвало нареканий и не сочтено было грабежом, инструкция предусмотрительно подчёркивает, «что собственность у них не отбирается», а сдаётся лишь на хранение.

Затем, сосланным декабристам разрешалось, приобретать и строить для себя дома в то же время предписывалось избрать занятия, «приличествующие поселянам». Особенно любопытен был седьмой параграф инструкции, коим предлагалось властям «внушить преступникам, чтобы вели себя тихо и скромно, двусмысленных речей и разговоров не имели, также никаких связей ни с кем не заводили, у себя или в другом месте сборищ или собраний не имели, из места пребывания не отлучались и непременно каждую ночь ночевали в квартире, в случае отступления от сего подвергнутся взысканию и даже суду».

Поручая надзор за декабристами в сёлах - исправнику, в городах - городничему, инструкция предусмотрительно добавляла, что «особых казаков для надзору не нужно». Последнее упоминание было особенно ценно, ибо для населения в тягость могла бы оказаться охрана водворённых декабристов. Так казаки Верхне-Колымска, получив предписание держать Назимова под строгим надзором и вместе с тем беречь его здоровье, во время болезни его не знали, что с ним делать; они заперли его в одну из своих юрт, отправив гонца в Якутск с донесением, что Назимов болен, и что они, питаясь сами рыбой, не знают чем его кормить.

Но каковы бы инструкции ни были, не в них, конечно, сила; важна та степень усердия и ума, с какой они проводились в условиях жизни местной властью. В этом отношении  невольным гостям сурового севера посчастливилось.

В лице начальника области Н. Мягкова, назначенного на эту должность в начале 1826 г., все декабристы, сосланные на далёкую окраину, встретили гуманного, отзывчивого и доброжелательного администратора. Его деятельность, с момента водворения в области государственных преступников, вызвала даже недовольство генерал-губернатора Восточной Сибири Лавинского, который так неумело определил линию своего поведения во всём, что касалось декабристов.

Н. Мягков, получив от военного министра предписание ежемесячно доносить императору о поведении государственных преступников, поселённых в Якутской области, стал непосредственно направлять такие сведения в главный штаб на имя государя. Когда же аналогичное предписание он получил и от иркутского губернатора, с тою лишь разницей, что тот требовал необходимые сведения о поведении декабристов присылать ему в Иркутск, то счёл необходимым ответить, что «не почитает себя в его ведомстве», а, получив предписание от военного министра, будет действовать по его приказанию. Началась борьба, в которой Мягков пытался отстоять независимость положения областного начальника в вопросе надзора за декабристами и сообщении сведений о них непосредственно от него государю.

Осторожный И.Б. Цейдлер, не желая при таких условиях брать на себя ответственность за тех, кто поселён в Якутской области, обратился с запросом к генерал-губернатору: «Ответствует ли гражданский губернатор за тех, которые в Якутской области или считать их как в другой губернии». Взаимоотношение властей Якутской области и Иркутской губернии определённо формулировано «Учреждением для управления сибирских губерний» 1822 года, которое устанавливает подчинённое положение как самой области, так и её начальника иркутскому губернскому правлению, и Мягков, конечно, был не прав, утверждая, что «не находится в ведомстве» иркутского гражданского губернатора. Правда, если от него тот или иной министр запросил бы непосредственно какие-либо сведения, то он бы мог дать их, отправив ответ по инстанциям, т. е. через того же иркутского губернатора.

Во всяком случае, ни по формальным основаниям, ни по существу Мягков не был прав. По-видимому, он ещё не освоился как следует с новою должностью областного начальника, а главное с недавно вышедшим «Учреждением для управления сибирских губерний», которое, к слову сказать, было далеко несовершенно и вызывало целый ряд недоумений. Как бы там ни было, но Мягков отстаивает проблематичное право его непосредственно от себя доносить государю о декабристах, поселённых в той области, начальником которой он является.

Последовавший ответ Лавинского, находившегося в то время в Петербурге, был категоричен. «Сосланные в Якутскую область преступники, - писал он Цейдлеру, - принадлежат особенному надзору и наблюдению Вашему так же, как и все прочие, в Иркутскую губернию отправленные, и вы, имея в виду ясные относительно сих преступников правила, можете вразумить г. якутского областного начальника, что ни цель сих правил, ни самый порядок подчинённости, Сибирским учреждениям определённый, и никакие частные предписания, прямо к нему посылаемые, не дают ему ни малейшего права уклоняться без нарушения своей обязанности от точного и неукоснительного исполнения Ваших предложений». Полагая, что для Мягкова одного вразумления со стороны Цейдлера будет недостаточно, Лавинский и от своего имени посылает ему такого же содержания бумагу.

Не прошло и месяца, как Мягков, правда, не успевший ещё получить посланного почтой «вразумления», вторично пытается отстоять свою самостоятельность в том же самом вопросе. Эта попытка, как и первая, находилась в связи с предписанием военного министра.

Когда декабристы, отправленные в самые отдалённые города, как Гжига, Средне-Колымск и др. были переведены в сравнительно ближайшие места, то граф Татищев, извещая об этом Мягкова, писал ему, что «сведения об Андрееве, Веденяпине, Назимове и Заикине, как сосланных в Иркутскую губернию, должен представлять государю иркутский губернатор», а об оставшихся - её начальник.

Но из указанных лиц Андреев был переведён в Олёкминск, который входил в состав Якутской области, а не Иркутской губернии, следовательно, сведения о нём должен был, согласно приказания министра, давать начальник области, а не губернии. К тому же в Олёкминске одновременно с Андреевым жил и Н.А. Чижов, о поведении которого, согласно приказания военного министра, сведения должен был представлять тот же Мягков. Получалась несуразность: о двух декабристах, поселённых в одном и том же городе должны посылать всеподданнейшие рапорты - об одном - иркутский губернатор, о другом - якутский областной начальник. На посланное об этом уведомление военный министр не замедлил ответить Мягкову, что так как Андреев послан в Олёкминск, входящий в состав Якутской области, то сведения о нём государю должен представлять её начальник.

Когда об этом было сообщено Лавинскому, незадолго перед тем прибывшему в Иркутск из столицы, он был возмущён настойчивостью Мягкова и послал ему грозную отповедь. «Ежели бы донесение ваше к г. военному министру не было сделано в противность законного порядка мимо меня и не заключало в себе такого смыслу, будто бы Якутская область составляет совершенно отдельное управление от Иркутской губернии, и изъяснённое разрешение конечно от военного министра последовать бы не могло».

Самого же министра Лавинский поспешил уведомить, что Мягков «по ошибочному понятию своему изъяснился на счёт Якутской области в таком смысле, как будто бы оная составляла совершенно отдельное от Иркутской губернии управление, тогда как область сия... во всех отношениях подведомственна иркутскому общему губернскому управлению»; и полагал, что «обо всех государственных преступниках, в Иркутскую губернию на поселение сосланных и в разные округи размещённых, гораздо приличнее было бы посылать донесение от лица иркутского губернатора». Весь вопрос был слишком прост и возник по-видимому из простой ошибки, или недосмотра, но так как он связан с именем государственного преступника, то был раздут генерал-губернатором в вопрос государственной важности.

Итак, с самых первых дней водворения декабристов в пределах Якутской области, на голову её начальника посыпались крупные неприятности и резкие выговоры. Такое отношение к нему генерал-губернатора и в будущем не обещало ничего хорошего.

Приехав в Якутск, Николай Иванович Мягков, исполняя приказание Лавинского, всеми мерами старался привести в порядок дела по управлению обширным краем, запущенные умершим в 1825 году областным начальником, дряхлым стариком Рудаковым. На долю Мягкова выпала, кроме того, тяжёлая задача водворить в области новые начала, провозглашённые М.М. Сперанским в составленных им «Учреждениях» и «Уставах».

В лице разных Тарабукиных, Кривошапкиных и им подобных, Мягков «обнаружил явных притеснителей общественных и весьма передовых для тамошнего края людей», и не только отстранил их от должности, но и выслал из Якутска. Все эти Тарабукины, как недовольные Мягковым, начали на его счёт сеять клевету, распространять ложные слухи и посылать доносы, «которые, - пишет Лавинский жандармскому полковнику Маслову, отправлявшемуся в Якутск по приказанию III отделения, - заставили меня в начале 1828 года усумниться в Мягкове, до такой степени, что я решился послать в Якутск ревизию».

Однако, все эти служебные неприятности нисколько не повлияли на Мягкова и не изменили его отношения к изгнанникам родной земли. Его примеру следовали и некоторые чиновники, по характеру своей службы имевшие отношение к декабристам, а также, правда, малочисленная группа местной интеллигенции. Она не чуралась декабристов, напротив, группировалась вокруг них, составляя небольшие кружки. Такой кружок был, например, в Олёкминске - месте ссылки Андреева и Чижова.

Непременным членом этого кружка был, олёкминский исправник Фёдоров. Дружба с ним Андреева и Чижова крепла постепенно. Фёдоров, в лице заброшенных судьбою в его округу молодых офицеров, увидел людей, общество которых могло предохранить его от того прозябания и тоски, которую обречённые на долгое и однообразное пребывание в суровом крае, без надежды оставить его, немилосердно топят в вине.

Друзья запросто бывали у исправника, обедали у него и засиживались до позднего вечера; посещали его и в канцелярии, где получались присылаемые на их имя посылки и письма. Сам Мягков, бывая неоднократно в Олёкминске, навещал Андреева и Чижова, «дозволяя им пользоваться свободой», приглашал их к столу исправника, у которого обыкновенно останавливался во время своего приезда. Помимо Фёдорова в этот тесный кружок входили доктор Орлеанский, назначенный в Олёкминск с конца 1827 г., купцы Подьяков, Дудников и некто Бекренев.

Стоило лишь двум лицам, с определённым кругом идей и умственных запросов, прибыть по воле судеб в забытое медвежье захолустье, как в самом городке, населённом всего тремя сотнями якутов да казаков, намечаются следы культурной жизни. Влияние декабристов сказалось очень скоро. Уже в 1827 году Подьяков выписывает для себя «Московский Телеграф», ежемесячный журнал, издававшийся Полевым, подписывается на «Историю русского народа» Полевого и ведёт оживлённую переписку с книжной фирмой Глазунова, выписывая от неё книги. Конечно, книги выписывались им не для рынка, а для чтения в небольшом олёкминском кружке. Большое наслаждение доставляло маленькому обществу чтение своих стихов Н.А. Чижовым. В Олёкминске им написана целая тетрадь стихов, этот памятник скромного поэтического дарования молодого певца хранится и до сих пор в делах III отделения.

Небольшую семью декабристов и их друзей навестили проездом в Якутск З.Г. Чернышёв, А.А. Бестужев и М.И. Муравьёв-Апостол. Друзья были счастливы принять их у себя. Чижов не считал предосудительным сообщить им в это время плоды своих досугов и узнать мнение о своём творчестве.

Кружок этот не жил замкнутой жизнью. По его инициативе, во время трёхлетнего управления Фёдорова Олёкминском, устраивались для населения городка общественные гулянья. Как культуртрегеры Сибири, декабристы показали себя в Олёкминске. Если в двадцатых годах Врангель, посетивший берега р. Олёкмы, застал там последние следы садовничества и земледелия, то уже к 30-м годам XIX в. по Олёкме площадь засеваемых полей, стала значительней, земледелие хотя и медленно, с большим трудом, но надвигалось к Якутску. Андреев приносит краю большую пользу, он первый строит мукомольную мельницу и в поисках за жерновыми камнями вместе с Фёдоровым и Чижовым бродит по берегам красавицы Лены.

Конечно, об этой дружбе представителя власти с государственными преступниками знали, а якутский городничий Слежановский, назначенный на должность в 1832 году, доносил генерал-губернатору, что «в Олёкме исправник Фёдоров составил шайку дружества». Фёдоров, так же как и Мягков, давно уже был взят под подозрение генерал-губернатором, и донос Слежановского не был, собственно говоря, для него новостью...

С деятельностью Фёдорова генерал-губернатор познакомился летом 1827 года в связи с приездом в Якутск из Олёкминска Андреева. Дело в том, что Андреев, привезённый из Жиганска в 1827 г. в Олёкминск, чувствовал себя совершенно больным, слабел с каждым днём и, не видя средств к выздоровлению, просил исправника «по долгу христианина сохранить его жизнь», разрешить ему выехать в Якутск и остаться там впредь до выздоровления, тем более, что в самом Олёкминске не было в то время ни врача, ни аптеки.

Когда И.Б. Цейдлер получил из Якутска уведомление, что Андреев прибыл туда для поправления здоровья, то нашёл необходимым ответить Мягкову, что «ближе было бы послать в Олёкму лекаря», тем более, что отлучка из места жительства государственным преступникам по высочайше утверждённым правилам совершенно воспрещена. Лавинский же в этом деле усмотрел новое проявление самовластия областного начальника. Он приказал немедленно возвратить Андреева в Олёкминск, а Мягкову предписал «впредь не вовлекаться в распорядки, которые несовместны с последовавшими о государственных преступниках предписаниями».

Мягков во всей этой истории с приездом Андреева в Якутск был неповинен. Андреев выехал из Олёкминска, получив на то разрешение исправника. Гуманный и правдивый Фёдоров так докладывает об этом областному начальнику: «Видя Андреева всегда нездоровым и, не находя средств к излечению его болезни по причине неимения здесь искусного доктора и медикаментов, которые могли бы подать руку помощи, я, судя по человечеству, решился отправить его для излечения в г. Якутск».

Не менее гуманным и рыцарски справедливым оказался и Мягков. Получив от генерал-губернатора незаслуженный упрёк, он отправил ему частное письмо, в котором пишет, что разрешение на приезд Андреева в Якутск он не давал, но если бы исправник, прежде чем отпустить Андреева из Олёкминска, попросил бы у него разрешения, то вряд ли он отказал ему в этом, тем более, что в то время в Якутске ещё не было известно о воспрещении государственным преступникам отлучаться из мест поселения.

Не мог не указать Мягков слишком строгому и далеко не беспристрастному генерал-губернатору и на несуразность рекомендуемой им меры - командирования в Олёкминск к больным государственным преступникам врача. «Посылать лекаря, как изволите предполагать, я готов на будущее время... но обязанностью поставляю объяснить и предать на благовнимание вашего в-ства, что за 600 и более вёрст без медицинских лекарств, которых ни в Олёкме нет, и ни у доктора часто не имеется, да и какие взять - угадать трудно, будет ли представлять какую-либо пользу» такая командировка.

Как бы там ни было, но Андреев должен был проститься с Якутском, и с 1-го ноября 1827 года он уже снова жил в Олёкминске. Между тем над головой Фёдорова сгущались грозные тучи.

IV.

Принимая посильное участие во всех местных интересах, вопросах и развлечениях, декабристы продолжали неустанно трудиться и над своим саморазвитием. Ни Чернышёв, ни Муравьёв и ни один из поселённых на далёком севере декабристов, исключая разве А. Андреева, не нуждались в средствах, так как в достаточной мере получали денежную помощь от родственников. Это позволяло им совершенно независимо держать себя в обществе и пользоваться сравнительно большим досугом, так как не приходилось для поддержания своего существования специально вести сельское хозяйство или заниматься торговлей, чему уделяли много времени поселённые позже в верховьях Лены идейные соратники декабристов Рукевич, Колесников и др.

Досуг свой, а его было немало, декабристы посвящали самообразованию. Книга в таком случае была лучшим их другом. Родные и друзья, с которыми они вели оживлённую переписку, охотно поддерживали в них это стремление, присылая всё то, о чёт те просили в письмах. В своих записках Н.И. Греч так говорит о той просьбе, с которой обратился к нему А. Бестужев: «Он просил меня из Якутска о присылке ему книг. Дело было щекотливое. Книги посредственные не могли бы развлечь его... Других нельзя было отправить. Что же я сделал? Послал ему несколько латинских классиков с переводом en regard, и пособие к изучению латинского языка. Он этим воспользовался и через несколько времени стал понимать и читать римлян, которым прежде того вздумал было подражать».

Сравнительно большая библиотека образовалась у Чернышёва и Бестужева. В ней были в подлинниках Шиллер, Гёте, Данте, Байрон. Если Бестужев изучал главным образом немецкий язык, то Муравьёв-Апостол работал много, изучая язык английский. Как книгами, так и журналами друзья при всяком удобном случае обменивались между собою.

Но не одним чтением и изучением классиков заполняли невольные гости пустынного севера свой досуг. Они увлекались Томасом Мором и в то же время проявляли живой интерес к опытным наукам. В этом случае конец 20-х годов можно считать весьма счастливым временем. «В одно и то же лето (1829 г.), на земле, покрытой одною и тою же порфирою» учёные собирали «верно богатую жатву, плодотворную для наук и благотворную для человечества».

В России одновременно работали Гумбольдт, Ганстеен, зоолог Менетриэ, ботаник Мейер, Клапрот, Гессе, Эрман и др. С трудами этих учёных, то по журнальным статьям, то при личном свидании с авторами, знакомились и декабристы. Беседуя с Эрманом и Дуэ, они воскрешали в памяти имена великих благодетелей человечества, как умерших, так и работавших в век декабристов. С благоговением произносили имена Джениера, Перкинса, Ганстеена, Гумбольдта, светильников химии - Тенара, Лавуазье, имена физиков - Румфорда, Биота, Бедана, знаменитого Араго, Апмера, Остроградского...

«В то время, как новые философы раскрывают книгу судеб, - пишет А. Бестужев Эрману, - как Нибур и Барант обнажают историю, как великий Кювье заставляет говорить кости животных... и в жизни отрадно видеть, что врачи жертвуют жизнию пользе, изучая в Барцелоне жёлтую лихорадку, на Дельте происхождение чумы, что Парри плывёт на льдине к полюсу, и Лене, проникает в пески подэкваторные для распространения границ наук! Отрадно сердцу, что и отчизна моя стала предметом исследований».

Переписка и беседы с учёными, занятия математикой и другими науками, увлечение литературой вводили рвавшихся к знанию людей в круг новых идей и представлений и немало способствовали пробуждению тех талантов, которыми некоторых из них одарила природа.

Чижов здесь, на севере, подружился с музой поэзии; расправлял крылья своего Пегаса и Бестужев. Правда, ничего крупного не создано им во время якутского сиденья. «Его ртутная фантазия, как летучая рыбка, кидалась в разные элементы, не проникая их»: то его увлекают красоты стихии, он пишет: «Осень», «Облако», «Дождь», «Оживление» (весна), «Шебутуй»; то, очарованный Гёте, переводит или подражает ему; то перерабатывает мотивы Шекспира и Байрона, не будучи в силах освободиться от Державинского влияния («Часы», «Череп»). Однако, во всём, им созданном, нет-нет, да и промелькнёт настроение самого поэта, и такие строфы являются лучшими самоцветными камнями его оригинального творчества. В них-то и сказались те лейт-мотивы, без которых он не мог понять симфонии жизни.

Принимали декабристы посильное участие и в работах тех учёных, которые посещали место их ссылки.

В 1828-29 гг. прусский учёный, доктор философии Эрман, посетил Сибирь с целью изучения силы магнетизма земли, что входило в общий план и путешествия знаменитого Гумбольдта, норвежского профессора Ганстеена и лейтенанта норвежца Дуэ. Как Эрман, так и Дуэ, проследовали по течению р. Лены, побывали в Якутске и других городах. Они знали о русской революции 1825 года, знали, что деятели неудавшегося переворота искупали свою вину в тундрах и рудниках Сибири, и мысль встретить этих людей не дальнем севере не оставляла их.

Вот как передаёт о неожиданной встрече с Дуэ М.И. Муравьёв-Апостол: «Я, беседуя мысленно с сестрою, на письмо которой отвечал, слышал, что кто-то вошёл в юрту, но не обернулся, чтобы взглянуть на вошедшего. Вдруг слышу за спиной у себя: «Mr Mourawieff, ill ya longtemps que j'ai falm et soif de vons voir». С первых слов его я признал в нём образованного человека и порадовался случаю побеседовать с умным европейцем и узнать от него о том, что делается на белом свете».

Дуэ пробыл три дня в Вилюйске, в течение которых он не расставался с Муравьёвым. Заметив, какую ценность, Дуэ придаёт всему, что придётся ему вывезти в Норвегию из далёкой, дикой Сибири, Муравьёв отдал ему парку - самоедский костюм, подаренный Матвею Ивановичу во время следования его в ссылку тобольским губернатором Бантыш-Каменским. Кроме парки, Дуэ получил от радушного хозяина целый мешок сердоликов, которые тот собирал во время своих прогулок по берегу Вилюя, и челюсть мамонта, найденную им при рытье ямы для установки столбов под новую юрту.

Дуэ, отправившись из Якутска, не забыл вилюйского поселенца и писал ему. «Судя по письму, - вспоминает Муравьёв, - я убедился в живом и дружеском участии, какое принимал он в моей судьбе, равно и во всех моих товарищах, поселённых вдоль по Лене, с которыми он успел сблизиться. Бестужев, Андреев, Веденяпин, Чижов, Назимов, Загорецкий, Заикин - все его полюбили, а последний, будучи хорошим математиком, по просьбе его взялся проверить сделанные им астрономические исчисления».

Эрман в своей книге, наравне с другими декабристами, посвящает несколько страниц Бестужеву, встрече с ним и тому впечатлению, которое тот на него произвёл. «Когда в присутствии толпы якутов, я производил астрономические наблюдения, поразился, услыша французскую речь и обращённые ко мне слова - не желаю ли я повидать Бестужева? Рассеяв его сомнения казацкой поговоркой «гора с горою не сходится, а человек с человеком всегда», я пригласил его в своё жилище и в занимательной беседе с ним получил большое наслаждение...

Я ожидал в лице его увидеть человека чёрствого и равнодушного, но предо мною стоял человек, который в чертах лица, словах и фигуре сохранил всю свежесть юности и блеск благородного таланта. Он признался мне, что весёлость настроения в нём против воли всегда заново зарождается, что тяжесть прошлого и безнадёжность будущего должна бы естественно давить его, но в нём всё-таки достаточно любви к настоящему и смелости, чтобы им пользоваться».

Бестужев, чем мог, был полезен Эрману, составив любезному путешественнику метеорологическую таблицу для сравнения высоты мест. Одновременно с Эрманом был в Якутске и Дуэ. Эрман там пробыл недолго и, торопясь попасть на суда, которые должны были придти к Охотску, перед Пасхой выехал туда; вслед за ним уехал в Оленск и Дуэ «для психологического исследования прихотей магнитной стрелки», как выражается о цели его поездки в письме к Эрману А. Бестужев.

Через месяц Дуэ снова посетил Якутск, где работал вместе с Бестужевым, «просиживая за листами», за книгами. «Между нами не было размолвок, - пишет Эрману Бестужев, - если не включать туда небольших вспышек, за то, что по обыкновенной своей рассеянности, я иногда заставлял магнитную стрелку танцовать с собой матлот - вспышек, которые называл я магнитными бурями». В беседе с Дуэ Бестужев не замечал, как проходило время. О путешественнике-норвежце он сохранил лучшие воспоминания. «Сколько раз я был согрет его восторженными мечтами о туманной, утёсистой родине, о свидании с родными, о счастии в супружестве».

Знакомство и близость Дуэ к декабристам не для всех из них прошли благополучно. Посещение им Олёкминска, участие в работе Андреева и поездка последнего вдоль р. Олёкмы, по берегам которой находились большие залежи слюды, употребляемой на севере вместо стёкол в оконных рамах, сделались предметом расследования и стоили места исправнику Фёдорову, горой стоявшему за своих друзей. Его обвинили в близких сношениях и дружеской связи с государственными преступниками Андреевым и Чижовым.

Дуэ, будучи в Олёкминске и, намереваясь с научной целью отправиться вверх по р. Олёкме (на берегах которой в то время не было ещё никаких поселений), обратился к Фёдорову с просьбой дать ему переводчика, способного разъяснить цель и назначение тех предметов, которые почему-либо обратят на себя внимание путешественника. Таким проводником Фёдоров назначил пятидесятника Габышева.

Но так как Дуэ плохо понимал русский язык, «то в переводе Габышева встретил затруднение», а зная, что Андреев владеет французским и немецким языками и будет ему более полезен, он обратился к Фёдорову с просьбой отпустить его вместе с ним вверх по р. Олёкме. Действительно, Фёдоров, не желая отказать Дуэ, разрешил Андрееву принять участие в экскурсии. В сопровождении Габышева экскурсанты отъехали от Олёкминска вёрст 150 до местечка Крестяха, получившего, по показанию Фёдорова, такое название от креста, поставленного здесь на каменном утёсе уже несколько лет перед тем неизвестными лицами.

Габышев имел, по-видимому, основания быть недовольным Фёдоровым и подал на него донос, обвиняя исправника в попустительстве преступникам и дружбе с ними. Было наряжено следствие: кроме гражданских чинов за дело взялся корпуса жандармов капитан Алексеев, пришедший к выводу, что крест на утёсе был поставлен Дуэ вместе с Андреевым: крест по приказанию капитана был снят и доставлен в городовую управу Олёкминска. Исправник же Фёдоров, ещё до следствия отстранённый от должности «по разным открывшимся беспорядкам», был взят под строгий надзор.

Натура цельная, неспособная идти ни на какие компромиссы, чтобы выгородить себя, Фёдоров и в обрушившемся на него несчастии, воздаёт должное Андрееву и Чижову. Возмущённый не столько теми обвинениями, которые были предъявлены к нему, сколько бессовестной клеветой на своих друзей, он отвечает на допросе: «К чести Андреева и Чижова я должен сказать, что во время моего здесь пребывания вели себя самым благороднейшим образом, пьяных и особенно валявшихся на улицах я не только их никогда не видел, но и не слыхал ни от кого, в чём, надеюсь, могут уверить все здешние граждане».

Что же касается данного им Андрееву разрешения участвовать в работах Дуэ, производимых им по р. Олёкме, то тогда ещё, говорит Фёдоров, «я не имел предписания начальства о неувольнении людей сих в предместья города. Напротив, следуя примеру областного начальника Мягкова, дававшего отпуски государственным преступникам, дал разрешение и Андрееву, тем более, что последний был под надзором Габышева».

Каковы результаты произведённого Алексеевым следствия, мы не знаем. Они не были сообщены даже генерал-губернатору, а представлены Алексеевым непосредственно шефу корпуса жандармов. Возможно, что следствие и вскрыло какие-либо факты из жизни олёкминского кружка, которые остались нам неизвестны. Но думается, что факты эти не могли быть существенными, тем более, что всё дело строилось на показаниях Габышева, да почтмейстера Олёкминска, Кривошапкина, который, не будучи принят в кружок декабристов, жаловался, что «был гоним областным начальником Мягким и приближёнными к нему» за то, что получаемые по почте на имя Андреева и Чижова письма и посылки, без обозначения на них «государственному преступнику», он, Кривошапкин, представлял их при секретном отношении иркутскому губернскому почтмейстеру.

Говоря о пребывании декабристов в нашем крае, мы не можем пройти молчанием отношение их к тому своеобразному инородческому миру, в центре которого нежданно-негаданно они должны были провести часть своей жизни.

Декабристы столкнулись здесь с фактом недостаточно глубоко разработанным даже и в современной научной литературе, - с фактом культурного влияния якутов не только на коренное русское население (потомков казаков, торговых людей и крестьян, переселённых в разное время на тракты для ямщины и в другие пункты в целях развития земледелия), но и на городских жителей.

Если крестьяне Амгинской слободы (в 108 в. от Якутска) и других селений к 20-м годам XIX ст. изменили своему языку, переняли нравы, обычаи и суеверия якутов, то национальное обличье - хотя и медленно, но заметно теряли не только казаки, купцы - аборигены городов, но и чиновничество. Особенно это сказалось в Якутске. С.Б. Броневский, прибывший в Якутск вскоре после декабристов, был поражён той силой якутской культуры, которая заполонила там все общественные слои русского происхождения: жёны чиновников щеголяли в якутских нарядах, на торжественных обедах и балах якутский язык в высшем кругу общества играл ту же роль, что и в столице - французский.

Вот что пишет по этому поводу Броневский областному начальнику: «Чиновники, их жёны силятся щеголять лепетом грубым, диким и неприятным для слуха»; особенно возмущался Броневский обычаем «высшего сословия» Якутска отдавать детей на воспитание в улусы; «обычай, по его мнению, отвратительный и вместе с этим необъяснимый никакими догадками», являющийся разве «как плод самого пошлого невежества родителей». «Няньки якутские, вскармливая своей грудью русских детей и от чрева матерей имея на них полное влияние, вместе с молоком своим передавали им свои якутские чувствования, привычки, понятия, суеверия», свой язык.

В домашней обстановке, начиная от мелкой утвари и кончая убранством комнат - на всём Броневский находил печать якутского влияния... Всё это, вместе взятое, заставило генерал-губернатора призадуматься над теми мерами, какие следовало бы предпринять, чтобы «поднять упадок нравственности и самой религии», явившийся, по его мнению, результатом влияния якутской культуры. Упадок нравственности и религии генерал-губернатор мог увидеть в том увлечении горожан якутскими празднествами, с которыми они отдавались им. Весною группы горожан тянулись в окрестные наслеги и улусы, чтобы присутствовать на великом празднестве - Исых, празднике начатков кумыса, обновления природы.

Попавшие в новый для них край, в гущу инородческих поселений, в мир неведомых отношений, понятий и верований, декабристы не остались безучастными к нему и с жаром принялись изучать суровый край и неведомый для них народ, его обычаи, легенды... Вот почему вместе с другими горожанами мы встречаем и декабристов на празднествах якутов, где они не остаются рассеянными наблюдателями, а стараются понять и осмыслить виденное, чтобы потом, то в форме воспоминаний, то рассказа, повести, письма, передать свои мысли и впечатления якутской жизни широкому кругу читающей публике, видевшей в якутах в крайнем случае «полуоттаявшее человечество».

Муравьёв-Апостол в своих воспоминаниях даёт весьма ценные указания о шаманах, прокажённых, об юртах, существенные черты архитектуры которых заимствованы приленскими крестьянами при постройке своих домов «на вкус якутский»; ценны его указания о нравах и воззрениях якутов, а также о торговле по Лене.

А. Бестужев пишет «Очерки из рассказов о Сибири», статью «Сибирские нравы», большое письмо-трактат о Сибири и Кавказе прусскому учёному Эрману и в письмах к своим братьям, заключённым в Читинском остроге, даёт богатый материал о крае и его обитателях.

Если в статье «Сибирские нравы» он делится своими впечатлениями, полученными во время посещения празднества «Исых», то «Очерки», надо думать, составлены на основании сведений, собранных им или в самом Якутске от зверопромышленников и купцов, торговавших с Колымой и Кяхтой, или от своих друзей Бобрищева-Пушкина и Назимова, которые, будучи первоначально сосланы в Средне- и Верхне-Колымск, имели возможность, хотя поверхностно, но всё же ознакомиться с основными факторами, двигающими жизнь далёкого севера.

Поэт не мог быть не очарован красотами могуче-суровой природы сказочного ледяного края. В письме к Эрману он весь во власти красоты лесных пожаров, безбрежного разлива Лены, «за каждой излучиной которой новая картина, новое очарование»; он восхищается причудливой махиной гор, сгрудившихся у берегов красавицы-реки и не скупясь, в ярких красках, даёт картины сибирского пейзажа. В порыве поэтического вдохновения он смелыми мазками набрасывает картину неукротимого Шебутуя, водопада Станового хребта. В грозных стонах и мощном шуме «неизмеримого Шебутуя» мятущаяся душа поэта подслушала таинственный сказ «о младом певце, родной земли изгнаннике».

«Тебе подобно, гордый, шумной,
От высоты родимых скал,
Влекомый страстию безумной,
Я в бездну гибели упал!

Зачем же моего паденья,
Как твоего паденья дым,
Дуга небесного прощенья
Не озарит лучом своим!

О, жребий! если в этой жизни
Не знать мне радости венца -
Хоть поздней памятью обрызни
Могилу тихую певца».

Богатство якутского языка, его способность выражать сложные, отвлечённые понятия, наконец, его господство в крае, натолкнули Бестужева на мысль рано или поздно заняться изучением этого языка, а также произведений устного народного творчества якутов. Если он не успел в первом, то результаты знакомства его с произведениями устного народного творчества якутов были налицо.

В балладе «Саатырь» - лучшем произведении периода якутской ссылки Бестужева - в нарядной одежде рифмованных строк, автором дана блестящая переработка якутской сказки о неверной жене. В балладе, помимо её занимательного фантастического сюжета, создан целый ряд поэтических картин прошлой жизни якутов, картин погребения, поминального пира, отдыха гостей; здесь же представлена детская наивная вера обитателей края, страх перед духами пустыни, перед пляской трупов шаманов, что «свились в хоровод» над могилой неверной жены.

Изучали быт и нравы якутов, их предания и поверья не только Муравьёв и Бестужев, но и другие декабристы. Чижов, например, в гармонических стихах пытался, и не безуспешно, передать содержание слышанных им от якутов рассказов. Его стихи «Нуча» читались Бестужевым, Андреевым и др. и в 1832 году появились даже на страницах «Московского Телеграфа» (№ 8).

В этом рассказе наблюдательного декабриста уловлена сила культурного влияния инородцев на русских, которых они называли «нуча», и убеждение их в том, что все русские, противящиеся богам и духам - «властителям стремнин», слетающимся на собрание «с вечно снежных гольцов, в час полночи глухой», падут жертвой их страшной мести.

Напоминать о своём существовании, хотя бы и в прессе, декабристы не имели права. Появление в журнале стихов «Нуча», подписанных именем автора с обозначением и места ссылки - Олёкминска, смутило шефа корпуса жандармов А.Х. Бенкендорфа не своим содержанием, а тем, что минуя III-е отделение, оно попало на страницы журнала; стало быть в распоряжении декабристов имеется какая-то возможность, минуя придирчивый надзор шефа жандармов, поддерживать сношения с внешним миром. Было наряжено следствие, причинившее много огорчений как самому Чижову, так и заподозренным в пересылке стихов в Москву его друзьям, особенно Подьякову. Следствие вёл проезжавший через Олёкминск к месту своего назначения новый якутский городничий Слежановский, вёл грубо, пристрастно, в силу чего Николай Алексеевич решил обо всём написать иркутскому губернатору Цейдлеру.

«К крайнему огорчению моему узнал я из допросов, что сочинённые мною стихи «Нуча» напечатаны в «Московском Телеграфе» с подписью имени моего. Я писал их в прошедших 1827 или в 1828 году единственно для пробы, можно ли из якутских преданий и поверий извлечь что-нибудь для поэзии. Я никогда не имел намерения посылать их в печать, ещё менее того выставлять имя своё на вид публики. В теперешнем положении моём такое безрассудство никогда не приходило мне в голову. Около пяти лет стихи сии лежали между моими бумагами, почти забытые мною самим, как вдруг, неожиданно, я должен был дать в них отчёт перед крестом и евангелием. Стихи сии были известны моим товарищам, разделявшим со мною ссылку, но давали ли они кому-нибудь списывать их, этого я не знаю».

Следствие не обнаружило виновников отправки этих стихов в Москву. Полевой же, издатель «Телеграфа», на запрос Бенкендорфа ответил, что «помянутое стихотворение, сколько он может припомнить, получено им по почте из Иркутска от неизвестной ему особы».

Нам думается, что стихи «Нуча», вместе со своими сочинениями прислал Полевому находившийся с ним в хороших отношениях А. Бестужев, покинувший уже в то время далёкую окраину. В «Московском Телеграфе» вслед за стихами Чижова помещены и стихи самого Бестужева, подписанные «А. М.».

Вот тот скромный вклад, который внесли в литературу по изучению края поселённые в нём декабристы. Пусть в их работах попадаются неточности, ошибки, преувеличения, граничащие порою с фантазией игривого ума, пусть требовательный этнограф не всегда найдёт в них точное и полное воспроизведение всей жизни инородцев, не найдёт научного анализа наблюдаемых авторами явлений природы и быта, всё же их труды не потеряют своей ценности. Декабристы, имея досуг и полную возможность по своему умственному развитию, образованию и техническим познаниям схватить сущность наблюдаемых ими явлений, дали её такой, какой она преломилась в их сознании.

Несмотря на все ошибки и порой фантастику, сообщаемые ими этнографические и географические сведения ценны и как первая попытка ознакомить русское общество в приемлемой для него форме с той страной, о которой оно имело самое превратное представление, и в тот момент, когда после экспедиций к крайнему северу Геденштрома, затем лейтенантов Врангеля и Анжу, проявился интерес к суровому краю со стороны западно-европейских учёных и исследователей - Гумбольдта, Эрмана и Дуэ, нашедших в лице декабристов бескорыстных помощников в деле изучения обширного и неисследованного края.