Новое о декабристах

В отношении полковника Ильи Андреевича Долгорукова, многолетнего адъютанта великого князя Михаила Павловича, на протяжении первых двух месяцев следствия было получено большое количество показаний о его принадлежности к руководству Союза спасения и Союза благоденствия. Долгоруков являлся «блюстителем» Коренного совета, участвовал в создании уставов тайных обществ.

Однако он не привлекался к следствию, поскольку был освобождён от «изыскания» по воле императора. Только после упомянутых показаний Пестеля, подтверждённых ещё двумя подследственными - Н.М. Муравьёвым и С. Муравьёвым-Апостолом (последний сообщал о присутствии Долгорукова также на квартире Шипова), у Долгорукова было затребовано объяснение; ему были направлены вопросные пункты.

В своём письме от 3 февраля и данных затем двух дополнительных показаниях он отрицал политический характер тайного общества, в котором участвовал. Он настаивал, что на совещаниях 1820 г. ничего не говорилось о конкретных формах правления, а тем более о судьбе императора. После этого расследование в отношении Долгорукова, с согласия императора, было полностью прекращено. Как и в случае с Шиповым, поступило распоряжение: все полученные данные в дальнейшем не учитывать и «оставить без внимания».

П. Ильин

№ 2 (1)1

Ваше императорское величество,

всемилостивейший государь!

Имею счастие всеподданнейше повергнуть на высочайшее и всемилостивейшее воззрение вашего императорского величества истинное изложение моего поведения с 1816-го года и по сие время для определительного о нём суждения.

Уповая в полной мере на великодушное снисхождение вашего императорского величества к объяснениям всех людей, находившихся в моём положении, я осмелюсь, может быть слишком пространно, излагать все обстоятельства дела; но долгом считаю привести в показание всё, что только память может мне представить, и для большей ясности разделю предметы следующим образом: 1-е - ход и действия общества, к которому я принадлежал, 2-е - личные мои сношения с некоторыми лицами, составлявшими оное, и 3-е - ход собственных моих мыслей.

В конце 1816-го года, слушав курс политических наук у профессора Германа, познакомился я с адъютантом графа Витгенштейна Пестелем, Генерального штаба поручиком (Никитою) Муравьёвым и капитаном князем Трубецким. Предметы учений завлекали к рассуждению о просвещении, о распространении оного, о благосостоянии людей. Имея 19 лет от роду, сильное желание // (л. 1 «в» об.) приобретать сведения, доверчивость молодости, я вошёл с ними в ближайшие сношения. Способности и обширные познания двух первых обратили моё внимание.

Наконец, в начале 1817-го года пригласили они меня присоединиться к их обществу, или, лучше сказать, беседам (ибо точного ещё учреждения не было), в коих нашёл уже я полковника (Александра) Муравьёва, брата его, полковника и капитана Шиповых, Семёновского полка капитана Муравьёва-Апостола и пр[очих]. Свидания были случайные, предметы, рассуждений более клонились к устройству и учреждению общества.

Но вскоре постигшая меня тяжкая болезнь прекратила сии сношения. Я уволен был в отпуск за границу, отправился из С[анкт]-Петербурга 10-го апреля 1817-го года и возвратился уже почти через полтора года в августе 1818-го года. Тогда нашёл я общество учреждённое. Правила его были изложены в так называемой «Зелёной книге» под заглавием «Союза благоденствия». Дух, мысли и намерения в сей книге клонились к просвещению, вспомоществованию людям, к улучшению их состояния.

Каждый член по роду обязанностей своих в свете должен был к тому содействовать в гражданской, судебной, военной службе, извлекать несчастных из бедствий и нищеты. Все действия общества к тому клонились, свидания были редки, предметы разговоров никогда // (л. 2) не были определённые; я не упомню даже, чтобы когда-либо принято было решение, разве только объявлялось о присоединении новых членов, и один раз писано к Муравьёву в Москву с укоризною, что к нему присоединяются члены, неизвестные по качествам и нравственности.

Главою общества был всегда князь Трубецкой, а в конце 1819-го года избран я блюстителем или хранителем порядка в обществе; вверен мне один экземпляр «Зелёной книги», и более совершенно никаких обязанностей поручено не было. Сию же должность сложили с меня по просьбе моей в начале 1820-го года. Но уже в 1819-м году, заметив, что общество стало умножаться, что направление большого числа людей разных нравов может легко отклониться ко вреду, многие стали желать уничтожения общества. Мысль сия распространилась, усилилась и, наконец, в 1820-м году объявлено, что общество уже не существует, что «Зелёная книга» сожжена.

С того времени не только не принадлежал я, но и не слыхал о существовании какого-либо тайного союза или общества, удалился совершенно от прежних моих знакомых и не был с ними в сношении. В течение всего существования Союза благоденствия, я твёрдо могу сказать, что, сколь мне известно, предприятий и действий злоумышленных в нем не предполагалось и не совершалось. // (л. 2 об.)

Обращаясь к некоторым лицам общества, скажу, что мнения частные никогда не определяли мнения всех вообще; что никто из членов не обязывался исполнять воли одного или двух лиц или какое-либо определённое действие; если и имел кто желания и виды постоянные, то не были виды общества. Полковник Пестель, Муравьёвы часто говаривали об образе правления, о необходимости прав для народа, о стремлении к достижению такой цели. Я сам участвовал в сих разговорах, но каждый оставался при своём мнении, умнейшие представляли сильнейшие доводы, и рассуждения кончались, как начинались, - словами. Они никого не обязывали, и каждый член общества оставался неприкосновенным, как и самый союз, до самого его уничтожения.

Впрочем, полковник Пестель в течение существования общества находился в С[анкт]-Петербурге только при начале, месяца два или три. Потом виделся я уже с ним в 1820-м году, в которое время, приехав в отпуск, он посетил меня два или три раза; я был тогда болен и около 3 месяцев не выезжал. В собраниях общества я тогда не присутствовал. Вскоре же, в том же году оно уничтожено, и я уже совершенно // (л. 3) полковника Пестеля потерял из виду

О поручике Муравьёве скажу почти то же: влияние его не подвигло ни общество, ни меня к какому-либо определённому предприятию. В 1820-м году прервалось наше знакомство и возобновилось уже в 1824-м году случайно. Я одолжен был супруге его сбережением и принятием в свой дом жены моей в Красном Селе. Но и с того времени виделся с ним весьма редко и всегда в кругу семейства.

С Трубецким, Муравьёвым-Апостолом и прочими членами я также не имел никаких сношений с уничтожения общества. С Тургеневым, хотя он поступил в общество в 1819 году, я почти вовсе не был знаком, видел его два раза у Муравьёва (Никиты) и сверх того был приглашён к нему для участия в издании журнала; приезжал один раз, дабы объявить совершенную мою к тому неспособность. Замечательных его слов я не слыхал и не припомню несмотря на старательное напряжение памяти моей

Описав таким образом всё, что воспоминания могли мне представить, дерзну еще утрудить всемилостивейшее внимание вашего императорского величества собственно собою. До 1816-го года не занимался я ни политическими // (л. 3 об.) науками, ни мыслями, ограничиваясь прилежною службою и изучением познаний, нужных по моему ремеслу; но желание всё знать, все читать побудило меня ознакомиться с политической экономией, а оттого и с прочими отраслями политических наук.

Разговоры с людьми сведущими и сильного ума увлекали моё воображение, мысли о благосостоянии, об устройстве, о законах толпились в неопытной 19-летней голове моей, но никогда воображение моё не достало до сооружения определённого какого-либо устройства в России, ещё менее помышлял я о разрушительных средствах к достижению оного. Сведения мои притом, будучи весьма слабы, не позволяли даже мне представить себе основательного порядка, к которому бы я стремился как к постоянной цели.

Во время моего знакомства с Пестелем и Муравьёвым часто имели они со мной разговоры о разных правлениях, излагали подробно действия представительных, я судил, спорил, но чтобы я принял законом чьи-либо слова и доводы или обязательство сделаться ревнителем введения какого-либо правления, чтобы сие было решение общества, того не было и последствия то доказали, ибо оно рушилось, не произведя ничего // (л. 4) предосудительного.

Обязательство мною дано было обществу, а не лицам, воля всегда была свободна, и совесть чиста. Для объяснения же собственного моего влияния, осмелюсь донести, что не имея дарований, равных со многими членами, голос мой никогда не мог быть первенствующим, я поверял теперь всю свою память, все свои мысли и твёрдо могу сказать, что не производил нового предложения и не определял какого-либо решения. С 1819-го года первое моё чувство и желание уже клонилось к удалению от общества.

Воображение совершенно остепенилось, здравые мысли заступили место мечтаний молодости, и новая жизнь для меня началась. Искреннее и пламенное желание доказать на каждом шагу чистейшую преданность к долгу и чести обратили совершенно все способности мои к службе. Впрочем, во всё прохождение мною военного служения, бывши членом общества и после, да исследуется моё поведение, употребил ли я во зло поручения правительства. Пользовавшись доверенностию, смею сказать, любовью начальства, уважением товарищей и подчинённых, имел ли я на кого-либо влияние вредное, вселял ли другие // (л. 4 об.) мысли кроме преданности к престолу и службе?

Не осмелюсь упомянуть о служении моём при его императорском высочестве, оно было столь кратковременно и милости его столь велики, что одно чувство живейшей благодарности останется в душе моей навеки, в каком бы я положении ни находился. Таким образом разделяется жизнь моя в течение сих лет: три года заблуждения, пять лет искреннейшего обращения к истине.

Осмеливаюсь повергнуть все сие на высочайшее благоусмотрение вашего императорского величества и дерзну притом принести истинную признательность к великодушному соизволению, доставившему мне возможность утрудить внимание ваше, всемилостивейший государь, столь пространным описанием моего поведения.

Присовокуплю ещё всеподданнейшую просьбу, да не отвергнутся чувства беспредельной преданности и благоговения вашего императорского величества, всемилостивейший государь, верноподданного князя Ильи Долгорукова2

С[анкт] - Петербург

Февраля 3 дня 1826 // (л. 5)

1 Вверху листа карандашом поставлен крест.

1 Письмо написано И.А. Долгоруковым собственноручно.

№ 4 (З)1

На вопросы, предложенные мне, честь имею ответствовать по пунктам:

На 1-й

В конце 1816-го года, слушав курс политической экономии у профессора Германа, познакомился я с Павлом Пестелем, князем Сергеем Трубецким и поручиком Никитою Муравьёвым. В начале 1817 года пригласили они меня посещать их, и я нашёл уже в их беседах (ибо тогда ещё точного учреждения общества не существовало) полковника Александра Муравьёва, полковника и капитана Шиповых, Сергея Муравьёва-Апостола. Но в том же 1817 году, в апреле уехал я заграницу для излечения болезни и возвратился уже в 1818 году в августе м[еся]це.

Тогда полковник Александр Муравьёв и князь Трубецкой предложили мне прочесть правила общества, изложенные в, так называемой, «Зелёной книге», и присоединиться к оному. Распространение образованности, улучшение нравственности, вспомоществование людям - были намерения общества. Таковая цель, молодость и качества многих достойных людей, состоящих уже членами, побудили // (л. 9 об.) меня присоединиться к ним без опасения.

Обрядов приема никаких не было установлено, одно согласие и расписка требовались от вступающего в общество.

Известные мне члены, сколько могу упомнить были: князь Сергей Трубецкой (глава общества), Александр Муравьёв, который в 1818-м же году уехал в Москву, Павел Пестель, которого по возвращении из-за границы я не нашёл уже в С[анкт]Петербурге, поручик Никита Муравьёв, полковник и капитан Шиповы, Сергей Муравьёв-Апостол, полковник Фёдор Глинка, граф Фёдор Толстой, капитан Бурцов, капитан Кавелин, Годеин, позже присоединился Николай Тургенев. О полковнике Лунине не могу достоверно сказать, принадлежал ли он к обществу или находился часто у Никиты Муравьёва только по дружбе их, не будучи членом. Лица, присоединившиеся в Москве, были мне вовсе неизвестны, равно и те, коих принимал Пестель.

На 2-й

Так как общество учреждено во время пребывания моего за границей, то и не могу // (л. 10) определить, кто именно основал оное; но по возвращении моём нашёл я главными членами князя Трубецкого, Александра и Никиту Муравьёвых. Кем же писаны правила общества в «Зелёной книге» изложенные, того по сие время не знаю.

На 3-й

Цель общества была: улучшение нравственности и образования. Средства к тому - распространение сведений, вспомоществование несчастным, соблюдение справедливости. Каждый член должен был к тому содействовать по роду обязанностей своих в свете.

На 4-й

Из известных мне членов деятельнейшие были князь Трубецкой, Никита Муравьёв и Павел Пестель. Их влияние, однако же, сколько мне известно, не производило в обществе ни действия, ни определяло какого-либо постоянного мнения: Павел Пестель в особенности был почти всегда в отсутствии. Сочинений же в обществе никаких не издавалось.

На 5-й

У полковника Фёдора Глинки бывали члены общества, но никогда в совещании или // (л. 10 об.) правильном собрании, я также в числе прочих его посещал, видал там некоторых из членов, разговоры были общие, никогда определённых предметов на рассуждение не предлагалось.

На а) Времени и числа посещений моих или свиданий с членами у полковника Глинки в точности определить не могу. Совещаний по случаю особенных чьих-либо предложений при мне не назначалось. Подполковника Лунина я у Фёдора Глинки не видал. Встречал же у него князя Трубецкого, графа Фёдора Толстого, Сергея Муравьёва-Апостола, Никиту Муравьёва. Но Пестеля и Тургенева присутствия при таковых свиданиях, сколько ни исследовал я памяти своей, не могу припомнить.

На б) Предложения рассуждать о выгодах и невыгодах монархического и республиканского правлений для России с тем, чтобы каждый объявил своё мнение, я никогда не представлял обществу. // (л. 11)

На в) Решения по сему предмету ни Тургенева, ни другого кого-либо никогда в собрании членов общества не слыхал.

На г) О принятии Республиканского правления и о предложении Глинки не слыхал.

На д) Решения Коренной думы в пользу Республиканского образа правления, сообщения о том отделениям общества и принятия Республиканских мыслей господствующими я не знал и не подозревал в обществе.

На 6-й

У полковника Шипова в квартире я был раз или два ещё в 1816 году; но никогда в заседании или собрании общества. С тех пор и по сие время не случалось мне его посещать.

На 1. Сколько мне известно, таковых собраний у него не бывало.

На 2, 3, 4, 5 и 6. Предложений, рассуждений и споров, в сих пунктах описанных, я не слыхал. Общество никогда не имело в виду сих предметов. Если я когда-либо // (л. 11 об.) спорил и опровергал чьё-либо неправильное мнение и в частных разговорах, - то сие никогда не касалось необходимости преступления ужасного, о коем упомянуто в сих пунктах; я никогда не подозревал, чтобы защищая мнение своё, я отвергал злоумышленные намерения; никого из членов я не считал злодеем.

На 7-й

С 1819-го года уже многие члены, в том числе и я, опасаясь умножения общества и в таком случае предвидя трудность к сохранению нравственного направления оного, стали желать уничтожения союза. Редко посещал уже я членов, удалялся от свиданий, просил снять с меня звание блюстителя. Наконец в 1820-м последовало совершенное разрушение общества, и объявлено о том всем членам, как в С[анкт]-Петербурге находившимся, так и отсутствующим. С того времени не только не принадлежал я, но и не подозревал существования какого-либо общества. Ни с кем из бывших членов не был в сношении, никто из // (л. 12) них не искал возобновить со мной знакомства.

С одним Никитой Муравьёвым сошёлся я случайно в 1824-м году: его супруга оказала жене моей помощь и призрела её в доме своём. Благодарность заключила новое между нами знакомство; но никогда ни малейшее слово со стороны Муравьёва не могло подать повода к подозрению каких-либо его намерений. Я его видел уже в кругу семейства, добрым мужем, нежным отцом, радовался благополучию его семьи.

Участие моё в действиях общества, которых впрочем определить не могу, потому что никаких не совершалось и не предполагалось, ограничивалось ношением звания блюстителя в течение некоторого времени, без исполнения каких-либо по оному обязанностей; содействия же моего к чему-либо определённому никогда не было, я даже, сколько упомню, никого не приглашал быть членом общества. Звание члена тайного общества не имело ни малейшего влияния на исполнение обязанностей моих по службе, которая была всегда, смею сказать, искренна и усердна.

Князь Илья Долгорукий2 // (л. 13)

1 Вверху листа карандашом поставлен крест.

2 Ответы написаны И.А. Долгоруковым собственноручно.

№ 6 (5)

Справка

Князь Илья Долгорукий по высочайшему повелению оставлен без внимания, как член Союза благоденствия и неучаствовавший в возникших после 1821 года тайных обществах.