О.И. Киянская

Декабрист М.П. Бестужев-Рюмин

Михаил Павлович Бестужев-Рюмин едва ли не самая загадочная фигура в истории движения декабристов.

Противники оценили его вклад предельно высоко: 25-летний подпоручик был казнен вместе с лидером Южного общества П.И. Пестелем, организатором восстания 14 декабря К.Ф. Рылеевым, руководителем мятежа Черниговского полка С.И. Муравьевым-Апостолом и убийцей генерал-губернатора Петербурга П.Г. Каховским. Наряду с именами Пестеля, Рылеева, Муравьева-Апостола и Каховского имя Бестужева-Рюмина стало своего рода символом. При этом сложилась парадоксальная ситуация: о других декабристах написаны многочисленные монографии и статьи, а вот биография, служба и конспиративная деятельность Бестужева-Рюмина оказалась вне пристального внимания историков.

Крайне мало специальных исследований посвящено именно ему. Из наиболее известных – глава в книге С.Я. Штрайха «О пяти повешенных». По сути это некомментированный свод показаний на следствии, мемуаров и фрагментов художественных произведений о Бестужеве-Рюмине. Своего рода вольный пересказ тех же источников – статья Штрайха «Декабрист М.П. Бестужев-Рюмин». Биографию Бестужева-Рюмина написал также популярный ленинградский журналист В.Е. Василенко. Правда, это скорее дежурный панегирик казненному декабристу, нежели аналитическая работа.

Насыщено архивным материалом сравнительно небольшое по объему исследование Е.Н. Мачульского «новые данные о биографии М.П. Бестужева-Рюмина», однако оно посвящено раннему периоду жизни декабриста: в нем содержатся сведения о его детстве и службе в гвардии. Конечно, Бестужев-Рюмин всегда упоминается в работах о подполковнике С.И. Муравьеве-Апостоле, о деятельности Южного общества и движении декабристов в целом. Но общий тон этих работ задан вскользь сказанной Пестелем на следствии фразой: Муравьев-Апостол и Бестужев-Рюмин «составляют, так сказать, одного человека».

В начале 1950-х годов известный декабристовед М.К. Азадовский утверждал, что в дореволюционной историографии Бестужева-Рюмина «часто изображали как «тень» Сергея-Муравьева-Апостола, как послушного и преданного исполнителя его планов и замыслов, но не проявлявшего собственной инициативы», зато позже усилиями советских историков такое положение исправлено.

Сходное мнение высказал в 1975 г. И Е.Н. Мачульский: «Только в советское время, благодаря глубокому и разностороннему изучению материалов по истории движения декабристов, его роль в Южном обществе и сама личность декабриста получили достойную оценку в трудах историков». Но ни в 1950-х. ни в 1970-х годах ситуация кардинально не менялась, и в наши дни она осталась такой же. Никакого «нового взгляда» на роль и место Бестужева-Рюмина в истории декабризма не появилось. По-прежнему на виду Сергей Муравьев-Апостол, который, что называется, заслонил своего младшего друга.

Судить о Бестужеве-Рюмине трудно и по причине скудости личного наследия. Во-первых, он мало что оставил в архивах современников. Во-вторых, перед арестом 3 января 1826 года у декабриста было достаточно времени для уничтожения собственного архива, что он, как известно, и сделал. Тем не менее главный комплекс документов, с достаточной полнотой характеризующий роль Бестужева-Рюмина в Южном обществе, - следственное дело – прекрасно сохранился и был опубликован в 9-м томе серии «Восстание декабристов: Документы и материалы».

Сведения о Бестужеве-Рюмине содержат и десятки других, тоже опубликованных следственных дел. То, что все это не привлекало особого внимания историков, - результат традиционного восприятия Бестужева-Рюмина как «Тени великого человека».

В данной статье поставлена задача уточнить биографические данные и попытаться определить истинную роль М.П. Бестужева-Рюмина в Южном обществе.

*  *  *

Род Бестужевых-Рюминых был достаточно знатным. Племянник декабриста, известный историк К.Н. Бестужев-Рюмин писал: «По семейному преданию, подкрепленном грамотою, выданной в 1698 году от герольда герцогства Кентского, род наш происходит из Англии, откуда выехал в 1409 году Гавриил Бест. Предок наш Федор Глазастый был братом Даниила Красного, предка графской линии», ну а при «Петре Великом жил мой прапрадед Дмитрий Андреевич», тот, который в 1713 г. Ездил «в Турцию гонцом и привез ратификацию Прутского мира; за это Петр пожаловал ему свой портрет». Правда, к началу XIX века род Бестужевых-Рюминых сильно обеднел.

Родился М.П. Бестужев-Рюмин 23 мая 1801 г. в деревне Кудрешки Горбатовского уезда Нижегородской губернии, имении своих родителей. Точная дата его рождения стала известна сравнительно недавно: при поступлении на службу 17-летний Бестужев-Рюмин прибавил себе два года, поэтому в документах и появились разночтения.

Он был пятым, самым младшим ребенком в семье отставного городничего города Горбатова. До пятнадцати лет жил вместе с родителями в Кудрешках, потом семья переехала в Москву.

Об отце декабриста, Павле Николаевиче, мало что известно. К.Н. Бестужев-Рюмин, ссылаясь на семейные предания, писал, что тот был необразован, небогат, а по характеру жесток и деспотичен. Младшего сына бывший горбатовский городничий, судя по всему, не жаловал: в 1824 г. он не дал ему согласия на брак с племянницей декабриста В.Л. Давыдова, а в 1826 г., узнав о казни, заявил: «Собаке собачья смерть». Зато мать младшего любила – поздний ребенок. Екатерина Васильевна Бестужева-Рюмина родила его в 40 лет. Скорее всего, именно поэтому она долго не хотела отпускать младшего сына из дому, хотя старшие ее сыновья учились в Благородном пансионе при Московском университете. В конце 1825 г. она умерла.

Исследователи считали, что Бестужев-Рюмин был недостаточно образован. К примеру, Е.Н. Мачульский утверждал: «В отличие от многих участников движения, получивших блестящее воспитание и образование в Москве или в Петербурге, М.П. Бестужев-Рюмин вырос в деревне, в дворянской семье, имевшей средний достаток, заброшенной в глухую провинцию и, несмотря на знатность своего рода, обреченной на забвение вдали от шумной столичной жизни». При ближайшем рассмотрении это совсем не так. Будущий декабрист, как и многие его ровесники, получил вполне приличное домашнее образование. Сначала его воспитывал француз-гувернер, потом наняли преподавателей – иностранных и русских, в том числе и известных профессоров Московского университета.

На следствии Бестужев-Рюмин показывал: «Старался я более усовершенствоваться в истории, литературе и иностранных языках. Готовился я быть дипломатом». Либеральные убеждения, по его словам, сформировались поначалу благодаря «трагедиям Вольтера», затем при чтении трудов известных публицистов и стихов А.С. Пушкина.

В 1818 г. 17-летний Бестужев-Рюмин, очевидно, действительно стремясь стать дипломатом, успешно сдал экзамены за курс Московского университета.

Согласно опубликованному недавно аттестату будущего декабриста при этом он «оказал» следующие успехи: «В грамматическом познании российского языка, в сочинении на оном и в переводах с французского, немецкого и английского языков на русский – хорошие, в истории всеобщей, древней и новой, с частями, к ней принадлежащими, географиею и хронологиею, в истории российской и статистике, особенно российского государства – хорошие; в правах естественных и гражданских, с приложением сего последнего к российскому законоискусству, и в законах уголовных – очень хорошие, в праве римском и в политической экономии – хорошие; в арифметике, геометрии и физике – хорошие».

Однако дипломатом Бестужев-Рюмин так и не стал. Очевидно, по настоянию отца он в конце концов избрал традиционную карьеру военного. И в том же 1818 г. он успешно пересдает экзамены – на этот раз в Пажеском корпусе. На экзамене ему следовало показать достаточные для гвардейского офицера знания французского и немецкого языков, истории, географии и математики. Кроме того, готовясь к экзамену, Бестужев-Рюмин, по его словам, «тщательно занимался естественным правом, гражданским, римским и политическою экономиею».

Для получения чина после экзамена ему надлежало определенный срок находится на действительной военной службе. В том же 1818 г. Бестужев-Рюмин – юнкер лейб-гвардии Кавалергардского полка. Там он служил полтора года, стал эстандарт-юнкером, но в офицеры так и не вышел. С марта 1820 г. Бестужев-Рюмин – подпрапорщик лейб-гвардии Семеновского полка.

Причину перевода своего дяди из кавалергардов в семеновцы К.Н. Бестужев-Рюмин описывает так: командир кавалергардов Н.И. Депрерадович, «недовольный его посадкою, просил взять его в другой полк». Это маловероятно. Скорее причиной перевода стало «нескромное», плохое поведение эстандарт-юнкера. Во всяком случае в 1819 г. приказом по полку Бестужев-Рюмин «на три раза» был «наряжен не в очередь» дежурным по эскадрону – «за незнание своего дела». И, как показало исследование Е.Н. Мачульского, подобного рода взыскания Бестужев-Рюмин получал нередко.

Офицером будущий декабрист, однако, не стал и в семеновцах. В октябре 1820 г. начались беспорядки в Семеновском полку; в итоге полк раскассировали, большинство солдат и офицеров перевели в армию. Для Бестужева-Рюмина перевод был серьезной карьерной неудачей: только офицеры имели право на два чина при переводе в армию, а подпрапорщика на вполне законных основаниях перевели тем же чином. Почти два года службы в гвардии, как говорится, пропали даром.

Об отношениях знакомых к событиям конца 1820 г. в связи с судьбой Бестужева-Рюмина известно из частной переписки. К примеру, один из друзей семьи, петербуржец, писал родственнику-москвичу: «Бестужева назначили в Полтавский пехотный полк, который служит в Полтаве», почему и «жаль его, бедного. Также этот случай крайне огорчит Павла Николаевича и Катерину Васильевну, но что делать; по крайней мере, они должны утешиться тем, что это участь общая и наказание сие не лично им заслужено. Кажется, и он сделался поскромнее – чувствует, что некоторым образом сам виноват; ибо если лучше себя вел в кавалергардах, то не имел бы надобности переходить в Семеновский полк».

Сам же Бестужев-Рюмин сообщал родителям: «Сию минуту еду в Полтаву. Долго ли пробудем, неизвестно, есть надежда, что нас простят. Ради бога, не огорчайтесь, карьера может поправиться. В бытность мою в Петербурге не успел заслужить прежние вины, но новых не делал и впредь все возможное старание употреблю сделаться достойным вашей любви. Прощайте. Бог даст, все переменится».

Из столиц новые места службы бывших гвардейцев виделись довольно смутно. На самом деле Полтавский полк стоял вовсе не в Полтаве, а неподалеку от Киева, полковой штаб находился в Ржищеве, небольшом украинском городке. В январе 1821 г., уже прибыв на новое место службы, Бестужев получил наконец первый офицерский чин, стал прапорщиком. Армейский прапорщик без каких-либо серьезных перспектив, не бунтовщик, но все же находящийся под подозрением, - вот статус Бестужева-Рюмина к моменту вступления в тайное общество. «Перевод в армию пресек все мои надежды; тут сделано мне было предложение вступить в общество; я имел безрассудность согласиться», - утверждал он на следствии.

Личность Бестужева-Рюмина, его деятельность в тайных обществах вызывала у современников неоднозначные – и чаще всего отрицательные – оценки. Весьма нелицеприятно характеризовал Бестужева на следствии генерал-майор М.Ф. Орлов, лидер «раннего декабризма», позже отошедший от заговора. «Бестужев с самого начала так много наделал вздору и непристойностей, что его к себе никто не принимает».

Военный историк А.И. Михайловский-Данилевский, не сочувствовавший заговорщикам, но по делам службы лично знавший Бестужева-Рюмина, утверждал позже: он «играл в обществах роль шута» и «вел себя так ветрено, что над ним смеялись». Не пощадил казненного товарища по Южному обществу и Н.В. Басаргин, почти 30 лет спустя написавший, что сердце у Бестужева-Рюмина «было превосходное, но голова не совсем в порядке».

В мемуарах же И.Д. Якушкина Бестужев-Рюмин и вовсе характеризуется как «взбалмошный и совершенно бестолковый мальчик» и даже «странное существо», причем, по мнению мемуариста, «в нем беспрестанно проявлялось что-то похожее на недоумка». Ну а Е.И. Якушкин, сын декабриста, ссылаясь на мнение отца, называет Бестужева-Рюмина и вовсе «дураком».

Примеры можно приводить и дальше, но тенденция очевидна.

Стало быть, «взбалмошный и бестолковый мальчик», «шут» и «недоумок», едва ли не душевнобольной и даже просто «дурак». Коль так, уместно предположить, что Верховный уголовный суд ошибся в оценке деятельности Бестужева-Рюмина. В связи с этим уточним его положение в структуре тайного общества.

Как известно, Южное общество стараниями Пестеля образовалось в 1821 г. и действовало на достаточно обширной территории – чуть ли не всей Украины, где были расквартированы войсковые части 1-й Западной и 2-й Южной армий. Заговор был четко структурирован. Руководила всем обществом могущественная и тщательно законспирированная (по крайней мере, так хотелось думать самим заговорщикам) Директория во главе с председателем – полковником Пестелем. В Директорию входил также генерал-интендант 2-й армии А.П. Юшневский. Заочно в директорию был избран служивший в Гвардейском генеральном штабе Никита Муравьев – «для связи» с Петербургом. Директории подчинялись три отделения, или, как их называли, управы.

Окончательно управы сложились в 1823 г. У каждой из них были свои руководители. Центр первой (Тульчинской) управы находился в Тульчине – месте дислокации штаба 2-й Южной армии. Управой этой, как и Директорией, руководил Пестель. Своего рода столица второй управы (Васильковской) – уездный город Васильков, где располагался штаб 2-го батальона Черниговского пехотного полка, входившего в состав 1-й Западной армии. Командир батальона, подполковник С.И. Муравьев-Апостол, был председателем этой управы. Центром же третьей управы (Каменской), во главе которой стояли отставной подполковник В.Л. Давыдов и генерал-майор С.Г. Волконский, стала деревня Каменка, имение Давыдова.

Существовала в заговоре и собственная иерархия, определявшая место каждого участника в составе организации. По показаниям Пестеля и Юшневского, «внутреннее образование общества заключалось в разделении членов оного на три степени»: братьев, мужей и бояр.

Брат – низшая степень. «Братом назывался всякий новопринятый». Ему «объвляться долженствовало просто намерение ввести новый конституционный порядок без дальнейших объяснений».

Мужами считались «те, которые из прежних уклонившихся членов были вновь приняты». Иначе говоря, заговорщики, согласившиеся в 1821 г. с роспуском Союза благоденствия, но позднее вошедшие в Южное общество. В разряд мужей мог попасть и не входивший в Союз благоденствия заговорщик. В том, конечно, случае, если он «по образу своих мыслей был склонен к принятию республиканского правления за цель». Собственно, мужи отличались от братьев именно знанием «сокровенной» цели – установления республиканского правления в России.

И, наконец, высшая степень – бояре. «Боярами именовались только те, которые, не признав разрушения общества, вновь соединились». Как подчеркивал Пестель, присуждение состоявшему в обществе степени боярина – компетенция Директории. Предполагалось, что обо всех планах тайной организации следует оповещать только бояр, именно с ними надлежало консультироваться Директории в самых важных случаях. Кроме того, по словам Юшневского, «бояре имели право принимать новых членов сами собою, давая только знать о том начальнику управы. Прочие же не имели права принимать без дозволения и удостоверения стороною самой управы о качествах предлагаемого члена».

В Южном обществе Бестужев-Рюмин был боярином и сопредседателем Васильковской управы. Если бы современники и впрямь считали его шутом, дураком, недоумком, 22-летний армейский прапорщик не поднялся бы столь высоко в иерархии заговора, не был бы на равных с генералами и штаб-офицерами. Факт, с которым следует считаться. Впрочем, в документах о времени вступления Бестужева-Рюмина в тайное общество и его первоначальном статусе в обществе существуют серьезные разночтения.

По его собственным показаниям, заговорщиком Бестужев стал в январе 1823 г. принимал его в общество Сергей Муравьев-Апостол. Произошло это во время так называемых киевских контрактов – ежегодной зимней ярмарки, где, в частности, заключались контракты на поставки продовольствия для войсковых частей. Киевские контракты – вполне легальный повод для встреч заговорщиков. В этот период и проводились съезды руководителей тайного общества.

Показание Бестужева-Рюмина о дате приема в общество подтвердил и Пестель. После окончания следствия попала в знаменитый «алфавит членам бывших злоумышленных тайных обществ», составленный правителем дел Следственной комиссии А.Д. Боровковым. Из «Алфавита…» - на страницы других биографических справочников по истории тайных обществ. Однако показания Бестужева-Рюмина и Пестеля опровергаются Муравьевым-Апостолом, главным свидетелем по делу о вступлении Бестужева в общество. По его словам, Бестужева-Рюмина он принял в 1822 г. Это расхождение не случайно.

Как известно, в январе 1823 г. Бестужев-Рюмин был на киевском съезде руководителей Южного общества. Причем участвовал он в работе съезда уже как боярин и сопредседатель Васильковской управы. Потому имел право решающего голоса. А в бояре заговорщика могла принять только Директория, куда Муравьев-Апостол тогда не входил. И только Директория же могла назначить Бестужева сопредседателем управы.

Существует гипотеза, объясняющая это противоречие: Бестужева-Рюмина принимал в общество не один только С.И. Муравьев-Апостол, на самом деле перед нами редкая форма приема нового члена на общем собрании руководителей. Правда, документов, подтверждающих такую гипотезу, пока не обнаружено. Да и вряд ли полковник Пестель, генерал-интендант Юшневский, генерал-майор Волконский и подполковник Давыдов согласились бы принять в общество сразу боярином не знакомого никому из них прапорщика. И даже если согласие на это по каким-то причинам и было получено, остается необъясненным странный факт присутствия только что принятого заговорщика на съезде лидеров южан.

Вероятнее другое: Бестужев-Рюмин действительно был принят в тайное общество Сергеем Муравьевым в 1822 г. Возможно даже, что его приняли «прямо в мужи, минуя степень братьев». В ходе же съезда 1823 г. южная Директория первый и единственный раз реализовала свое право назначать в бояре и в руководители управ. Только пройдя через эту процедуру, Бестужев-Рюмин мог быть допущен на съезд. Значит, были на то основания: «недоумка» и «шута» столь высоко не оценивают.

Здесь важно понять, чем руководствовалась Директория, принимая Бестужева в бояре.

Очевидно, одного поручительства Сергея Муравьева-Апостола было мало. Пестелю, властному и решительному руководителю Директории, нужны были не слова, а дела. До 1823 г. Бестужеву похвастаться было нечем. Своеобразной проверкой для него стали переговоры южан и Польского патриотического общества.

О существовании польского заговора Муравьеву и Бестужеву рассказал польский помещик, отставной генерал граф Александр Ходкевич на тех же киевских контрактах 1823 г. Через несколько дней Бестужев-Рюмин «о сем донес Директории», которая, в свою очередь, дала ему «порученность» разработать и заключить с поляками договор. Видимо, тогда и определился статус Бестужева-Рюмина: не будучи боярином, он не мог вести переговоры от имени общества. При этом у Бестужева-Рюмина состоялась первая встреча с Пестелем, предупредившим начинающего конспиратора о возможности получить «несколько пуль в лоб», если тот решится на предательство.

Собственно, платформа для объединения обществ была. Согласно «Русской правде» Польша в случае победы русской революции получала независимость, а независимость поляки считали главной целью своего заговора. «Итак, по правилу народности (иначе говоря, в соответствии с правом наций на самоопределение. – О.К.) должна Россия даровать Польше независимое существование» - так гласил программный документ Южного общества.

Но одно дело – теоретические рассуждения о «правиле народности», а совершенно другое – решимость действовать практически. Участники съезда, заслушав доклад Бестужева-Рюмина, согласились на переговоры с поляками, но реально предоставить Польше независимость, отторгнув от России немалую территорию, они еще не были готовы. «Его предложение было даже поводом некоторого негодования между сочленов», - показывал на следствии Волконский. А генерал Орлов, судя по его показаниям, узнав о переговорах, сказал Бестужеву: «Вы сделали вздор и разрушили последнюю нить нашего знакомства. Вы не русский; прощайте».

Бестужева-Рюмина это не остановило. Похоже, он считал, что независимость Польши не слишком высокая цена помощи поляков при подготовке и проведении русской революции. В сентябре 1823 г. он совершает «вояж» в Вильно, где, по показаниям М.И. Муравьева-Апостола, «должен был снестись с одним посланным от польского общества». География последующих переговоров Бестужева-Рюмина с поляками прослеживается по свидетельствам Волконского: кроме Вильно, эти переговоры велись в Киеве, Житомире, Василькове и Ржищеве.

Бестужев-Рюмин свидетельствовал, что в переговорах с поляками Сергей Муравьев практически не участвовал, «ни во что не входил», что вполне достоверно. Из анализируемых Л.А. Медведской архивных источников видно, что Муравьев действительно редко присутствовал на совещаниях с поляками и довольствовался ролью наблюдателя. Польский заговорщик подполковник Северин Крыжановский рассказывал: «Муравьев говорил мало, и хотя я всегда обращал речь к Муравьеву, но Бестужев не давал ему отвечать, а только сам все говорил».

Естественно, если бы Муравьев стремился активно участвовать в дискуссии, Бестужев-Рюмин вряд ли мог помешать ему это сделать. Роль Бестужева в переговорах с поляками оценила и Следственная комиссия: ему ставилось в вину «составление умысла» «на отторжения областей от империи», в то время как Сергей Муравьев оказывался виновен лишь в участии в этом умысле.

Переговоры с Польским патриотическим обществом проходили успешно. Выполняя данное ему в Киеве поручение, Бестужев предложил полякам заключить договор, текст которого он направил для окончательного утверждения в Директорию. По договору Польше предоставлялась независимость, при этом поляки могли «рассчитывать на Гродненскую губернию, часть Виленской, Минской и Волынской».

Кроме того, русские заговорщики брали на себя обязанность «стараться уничтожить вражду, которая существует между двумя нациями», считая, что «в просвещенный век» интересы «всех народов одни и те же и что закоренелая ненависть присуща только варварским временам». Поляки же, в свою очередь, обязаны были признать свою подчиненность южной Директории, начать восстание в Польше одновременно с восстанием русских, помешать великому князю Константину вернуться в Россию, блокировать расквартированные на территории Польши русские войска, не давая им выступить. Польское патриотическое общество обязывалось предоставить русским заговорщикам сведения о европейских тайных обществах, а также после победы революции признать республиканский порядок.

За успехи в переговорах с поляками директор Южного общества Юшневский выразил Бестужеву-Рюмину благодарность.

Стоит отметить, что в начале 1825 г. переговоры с поляками взялся вести сам Пестель. Причем, по его собственным показаниям, подготовленный Бестужевым текст договора был отвергнут. С польскими эмиссарами Пестель обращался не так, как Бестужев. «Во всех сношениях с ними, - показывал Пестель на следствии, - было за правило принято поставить себя к ним в таковое отношение, что мы в них ни малейше не нуждаемся, но что они в нас нужду имеют, что мы без них обойтиться можем, но что они без нас успеть не могут; и потому никаких условий не предписывали они нам, а напротив того – показывали готовность на все наши требования согласиться, лишь бы мы согласились на независимость Польши».

Вопрос о территориальных уступках полякам Пестель старался вообще не поднимать на переговорах. Результат был тоже другим. Вмешательство председателя Директории погубило все дело. Поляков оскорбил тон русского заговорщика, которому еще самому предстояло доказать свое право решать вопросы польской независимости. Начавшись в январе 1825 г., официальные переговоры Пестеля с Польским патриотическим обществом тогда же и были прерваны, хотя, конечно, неофициальные контакты продолжались. Зато в ходе переговоров с поляками выяснилась главная функция Бестужева-Рюмина в тайном обществе – функция, так сказать, партийного строительства.

Второе важнейшее предприятие Бестужева-Рюмина по укреплению структуры заговора – присоединение к Южному обществу радикально настроенного Общества соединенных славян.

О «славянах» и уставе их организации рассказал Бестужеву и Муравьеву капитан Пензенского пехотного полка А.И. Тютчев, бывший семеновец. «Я просил Тютчева, - показывал на следствии Сергей Муравьев, - стараться достать сей устав, что он действительно через несколько дней и исполнил». Правда, как и при переговорах с поляками, от непосредственных переговоров со «славянами» Муравьев опять-таки самоустранился. На этот раз вовсе. «Сношения между нашим и славянским обществами, - показывал Муравьев, - были препоручены Бестужеву, сам же я непосредственно с оными не сносился». Бестужева «славяне» считали инициатором объединения, именно он – председатель всех объединительных совещаний. Слияние обществ произошло летом 1825 г. во время маневров 3-го пехотного корпуса под украинским местечком Лещином, недалеко от Житомира.

Переговоры со «славянами» оказались весьма трудными. Слишком серьезными оказались различия в понимании конечных целей и задач заговора, на что указывает известное исследование С.С. Ланды «Дух революционных преобразований». Членов Южного общества не увлекала идея славянского единства, «славяне» были далеки от идеи немедленной военной революции. Тем не менее Бестужев-Рюмин заставил «славян» (как до того поляков) прислушаться к своему мнению.

В тайной организации Бестужев был известен как непревзойденный оратор. Многие «южане» на следствии вспоминали его выступления на различных совещаниях; существовали и письменные варианты этих «речей» - так характеризовал свои выступления сам Бестужев-Рюмин. Пламенным оратором, который «имел агитаторские способности, чувствовал их в себе и любил говорить», называла Бестужева-Рюмина М.В. Нечкина.

О «неистовой страсти», которой были пронизаны его выступления, писал Н.Я. Эйдельман. М.К. Азадовский даже утверждал, что они должны «занять свое место в истории русской литературы». Между тем при анализе пересказов этих так называемых речей приходится признать, что эффект их обусловлен не только и не столько природной пламенностью или страстностью оратора, сколько профессионализмом.

Бестужев, судя по документам, не доверял импровизациям: почти все выступления сначала записывал, редактировал и только потом произносил – в полном соответствии с правилами риторики. Приемам же ораторского мастерства учил будущего декабриста А.Ф. Мерзляков, литератор и филолог, друг В.А. Жуковского, получивший в 1804 г. в Московском университете кафедру российского красноречия и поэзии. Мерзляков был автором популярного учебника красноречия «Краткая риторика, или Правила, относящиеся ко всем родам сочинений прозаических». К 1820-м годам учебник выдержал несколько изданий.

«Слово, речь в тесном смысле означает рассуждение, составленное по правилам искусства и назначенное к изустному произношению. Сие рассуждение заключает в себе одну какую-нибудь мысль, которая объясняется или доказывается для убеждения слушателей», - внушал Мерзляков своим воспитанникам. Главной же мыслью для Бестужева-Рюмина была идея присоединения «славян» к Южному обществу, к ней он и сводил все выступления. Мерзляков, следуя риторической традиции, учил, что оратор должен «действовать не на один только разум человека, но и на все его душевные силы», причем сначала следует «привязать к себе все его внимание». Именно так, приковывая к себе внимание слушателя, удивляя его, Бестужев-Рюмин начинал всякие переговоры. И с поляками, и со «славянами».

Первая реакция собеседника, как правило, была отрицательной. Экзальтированность, горячность и при этом обтекаемость бестужевских формулировок способны были скорее оттолкнуть, чем приблизить к себе слушателя. По показаниям того же полковника Северина Крыжановского, напор Бестужева в первый момент обескуражил поляков. По «Запискам» Горбачевского, Бестужев при первой встрече и на «славян» произвел неблагоприятное впечатление. Это подтверждается показаниями «славян» на следствии. Однако в обоих случаях заговорщик сумел заинтересовать своих слушателей, поставленная цель была достигнута.

Мерзляков считал, что, после того как первая цель будет достигнута, следует пускать в ход систему аргументов и доводов, помня, что «убеждение рассудка» служит оратору средством достижения другой цели – «сильнейшего воспламенения страстей»: только так, «воспламеняя страсти», можно «действовать на волю». Бестужев-Рюмин точно следовал риторическим правилам. При этом разжечь страсти было не так уж и сложно. Молодые армейские заговорщики, не успевшие повоевать, мечтали о «своем Тулоне», хотели заслужить благодарность своего отечества и горели жаждой немедленного действия.

Именно поэтому «славянам» было сразу же предложено стать знаменитыми. По словам прапорщика-«славянина» В.А. Бечасного, уже на первом заседании Бестужев говорил, что «довольно уже страдали» и «стыдно терпеть угнетение», что «все благомыслящие люди решились свергнуть с себя иго», ведь «все унижены и презрены слишком – а в особенности офицеры». А значит, «благородство должно одушевлять каждого к исполнению великого предприятия – освобождению несчастного своего отечества». В итоге – «слава для избавителей в позднейшем потомстве», «вечная благодарность отечества». Данный довод повторялся на каждом из собраний. «Великое дело совершится, и нас провозгласят героями века», - убеждал Бестужев «славян».

Для того, чтобы стяжать славу, одних слов недостаточно. Требовалось немедленно перейти к делу. Цель же славянского общества, объединение всех славянских племен в единую федерацию, оставалась весьма отдаленной. «Ваша цель, - доказывал Бестужев-Рюмин, - очень многосложна, а потому едва ли можно достигнуть ее когда-нибудь».

Южане предлагали «славянам» другую цель, достижимую – установление в России республики и освобождение народа от «угнетения». Для этого нужно не так уж и много: произвести военную революцию и убить императора. «Поэтому, если хотят променять цель невозможную на истинно для России полезную, то они должны присоединиться к нашему обществу», - объяснял подпоручик.

Изучая объединительные речи Бестужева-Рюмина, нетрудно убедиться, что практически все они построены на, мягко говоря, недостоверной информации. Так, он сообщил «славянам», что «для исполнения сего предприятия в 1816 г. писана была конституция и очень хорошо обдумана, которую князь Трубецкой возил за границу для одобрения к известнейшим публицистам» - «великим умам» эпохи. Как известно, в 1816 г. в обществе еще не было никакой конституции, да и через девять лет далеко не все заговорщики оставались едины в своих конституционных устремлениях. Конечно, князь Трубецкой «конституцию» за границу не возил и везти не собирался, соответственно и никакого одобрения у известнейших публицистов она не получала.

«Дабы присоединить их («славян» - О.К.) к нашему обществу, нужно было им представить, что у нас все обдумано и готово. Ежели бы я им сказал, что конституция написана одним из членов, то «славяне», никогда об уме Пестеля не слыхавшие, усумнились бы в доброте его сочинения. Назвал же я «славянам» Трубецкого, а не другого, потому что из членов он один возвратился из чужих краев; что живши в Киеве, куда «славяне» могли прислать депутата, Трубецкой мог бы подтвердить говоренное мною, и что быв человек зрелых лет и полковничьего чина, он бы вселил более почтения и доверенности, нежели 23-летний подпоручик» - показывал Бестужев-Рюмин на следствии.

«Славянам» было рассказано и об огромных военных силах, которыми располагало Южное общество. Дабы убедить их, Бестужев при помощи С.И. Муравьева-Апостола устроил общее собрание «славян» и Васильковской управы. «Славяне» «застали у Муравьева и Бестужева блестящее общество видных военных, перед которыми им пришлось бы стоять на вытяжку на каком-нибудь параде или случайном разговоре», - отмечает М.В. Нечкина. Присутствие на собрании полковых командиров (А.З. Муравьева, В.К. Тизенгаузена, И.С. Повало-Швейковского) и нескольких штаб-офицеров должно было произвести, и, конечно, произвело на «славян» должное впечатление.

Аргументация Бестужева-Рюмина в беседах со «славянами» дает возможность судить о его методах на переговорах с польскими эмиссарами. Полякам, как уже отмечалось выше, было объявлено, что «в просвещенный век, в который мы живем», вражда наций – анахронизм, «интересы всех народов одни и те же», а «закоренелая ненависть присуща только варварским временам».

В беседах же со «славянами» Бестужев использовал совсем иной аргумент: «Надобно больше думать о своих соотечественниках, чем об иноземцах». Россия противопоставлялась иным странам: «Мы, русские, должны иметь единственно в предмете на твердых постановлениях основать свободу в отечественном крае». А после присоединения Общества соединенных славян к Южному обществу Бестужева-Рюмин и вовсе запретил «славянам» общаться с поляками.

Правда, порой Бестужев действовал методом проб и ошибок. Ошибки случались, когда заговорщик отступал от теории своего учителя и пытался апеллировать не к чувствам, а к разуму собеседников. На одном из совещаний он, например, попытался развить мысль о материальных выгодах, которые участники революции могут получить после ее победы. М.В. Нечкина обращает особое внимание на свидетельство одного из участников этого совещания, утверждавшего, что Бестужева-Рюмин, «со слезами в глазах, указывая на свои подпоручьи погоны, повторял, что “не в таких будем, а в генеральских”. По мнению Нечкиной, «славяне» были возмущены столь явным меркантилизмом васильковского лидера, Бестужеву с трудом удалось отвлечь их внимание от инцидента.

И это одна из немногих ораторских неудач Бестужева на переговорах. В целом же речи убедили «славян». Немедленные активные действия, исполнение патриотического долга, «слава в позднейшем потомстве» - таким нехитрым набором идей Бестужев подчинил себе волю молодых офицеров. Они услышали то, что хотели услышать.

Чтобы окончательно закрепить победу, на одном из последних заседаний Бестужева-Рюмин потребовал (и получил) от «славян» клятву «не щадить своей жизни для достижения предпринятой цели, при первом знаке поднять оружие для введения конституции». И «сию клятву подтвердили, целуя образ, который Бестужев снял со своей шеи». Со «славян» также было взято слово до начала переворота не выходить в отставку и не просить перевода в другую часть».

При этом ученик Мерзлякова, свидетельствовали «славяне», хвалил их «решимость приступить к перевороту и старался внушить еще более рвения к достижению сей цели». Для убедительности Бестужев потребовал полный список членов Общества соединенных славян и отметил в нем тех, кто готовился в цареубийцы. О том, что список, как требовали правила конспирации, сразу же был сожжен, «славяне» не догадывались.

Используя лишь свои ораторские способности, Бестужеву не всегда удавалось достичь задуманного. И тогда в ход шли другие методы. В частности, для укрепления структуры тайного общества Бестужев умело использовал интригу. Пример того – история с майором пензенского пехотного полка Михаилом Спиридовым. Михаил Матвеевич Спиридов происходил из богатой семьи русских аристократов. По материнской линии он был внуком знаменитого историка М.М. Щербатова, по этой же линии Спиридов приходился родственником и самому Бестужеву-Рюмину. Скорее всего, Бестужев и Спиридов были знакомы с детства; по крайней мере, точно известно, что старший брат Бестужева Николай в 1810-х годах жил в московском доме Спиридовых.

Майор Спиридов вступил в Общество соединенных славян непосредственно перед его слиянием с Южным и по прямой просьбе Бестужева-Рюмина. По мнению М.В. Нечкиной, «по типу своему этот человек более подходил к Южному обществу, и, вероятно, Муравьев и Бестужев надеялись на то, что этот знатный по происхождению дворянин, родственник князьям Щербатовым, будет проводником их замыслов в скромной среде Соединенных славян». «Но, - продолжает Нечкина, - надежды их не оправдались, и Спиридов стал вести себя самостоятельно, противореча руководителям Васильковской управы».

В частности, Спиридову не понравился «Государственный завет» - составленное Бестужевым под диктовку Пестеля и предоставленное «славянам» краткое изложение основ будущей конституции демократической России. Майор желал бы, в частности, видеть свою страну не республикой, а конституционной монархией, не соглашался с идеей отмены сословий и предложенными Пестелем путями решения национального вопроса в России. На многие пункты документа он написал свои возражения.

Эти возражения майор пытался высказать Бестужеву и просил гласного обсуждения вопроса. Однако Бестужева-Рюмин убеждал «славян» в том, что рассматривать данный документ на объединительных совещаниях совершенно лишнее – «из сего могут произойти ссоры и несогласия». А когда Спиридов попытался настоять на своем, началась, по мнению «славян», так называемая «интрига подпоручика Бестужева-Рюмина насчет отдаления майора Спиридова».

На одном из совещаний (проходившем в отсутствии Бестужева) Спиридов был избран посредником между «славянами» и «южанами», что означало предоставление майору прав руководителя управы, боярина. И суть интриги состояла как раз в том, чтобы не допустить подобного развития событий. Бестужев потребовал нового собрания «для поправления сей ошибки».

Но выборы уже прошли, отменять их итоги было неудобно. По крайней мере, среди демократически настроенных «славян» это было не принято. И Бестужев нащупал единственно возможный в таком случае ход: он решил изменить структуру подчинения «славян» Южному обществу. Предложил назначить не одного посредника, а двух: одного от пехоты, другого – от артиллерии. Из руководителя управы тайного общества посредник превращался в представителя профессиональной группы в Васильковской управе. Одним из посредников все же остался непокорный майор, другим был избран артиллерийский подпоручик И.И. Горбачевский.

Если подводить итоги объединительной деятельности Бестужева в среде «соединенных славян», следует признать, что на самом деле члены Славянского общества не были интересны Бестужеву ни как личности, ни как носители определенных идей, ни даже как представители иной формы конспиративной организации. На следствии, опровергая одно из показаний «славян», он скажет: «Я даже не припишу этого их раздражению против меня, но только малому навыку мыслить и некультурности». И добавит в другом показании: «Я из “славян” пятой доли не знал, ибо видел их толпою, и то только три раза», «как “славяне” были многочисленны и незначащи, то разделя их на управы, я не давал себе труда узнавать поименно членов, предполагая в случае нужды снестись с начальниками управ».

В связи с этим следует признать справедливым вывод М.В. Нечкиной: Бестужев смотрел на членов Общества соединенных славян «как на орудие революции, пушечное мясо», и в ходе объединительных совещаний «ловко провел ”славян”».

Кроме ораторского дарования и умения вести интригу, подпоручик Бестужева-Рюмин обладал и незаурядным актерским талантом, что подтверждается историей его взаимоотношений с собственным полковым командиром полковником В.К. Тизенгаузеном.

Василий Карлович Тизенгаузен был в 1824 г. принят в Южное общество Сергеем Муравьевым-Апостолом. Среди декабристов он был одним из самых старших, к 1826 г. ему уже исполнилось 46 лет. За плечами полковника был немалый боевой опыт: в армии он начал служить в 1799 г., в военных действиях принимал участие с 1808 г. Принятый в общество всего лишь с правами брата, Тизенгаузен не был убежденным заговорщиком, желание «порвать» с заговором возникало у него постоянно. Чтобы быть подальше от васильковских лидеров, он добивался перевода в другой полк или возможности выйти в отставку.

«Подполковник Муравьев при брате (Матвее Муравьеве-Апостоле. – О.К.) своем, и, помниться, при подпоручике Бестужеве-Рюмине на коленях усерднейшим образом просил меня неотступно оставить намерение мое», - показывал Тизенгаузен на следствии. Причем васильковским лидерам, чтобы удержать полковника от исполнения его намерений, пришлось даже прибегнуть к помощи Пестеля. «Просили меня Бестужев и Муравьев в разговоре с Тизенгаузеном прилагать много жару и говорить о начале действий в 1825 году», «ибо по его характеру сие им нужно», - показывал Пестель.

Позднее, после ареста в январе 1826 г., Тизенгаузен понял, что главная его вина состояла не в участии в заговоре как таковом, а в попустительстве преступным предприятиям подпоручика Бестужева-Рюмина. Пользуясь этим попустительством, Бестужев имел прекрасную возможность путешествовать по делам общества по Украине, Польше и России. «Он был главным связующим звеном между заговорщиками», - утверждал начальник штаба 1-й армии барон К.Ф. Толь, и эти слова были справедливы.

Кроме упоминавшихся выше Вильно, Киева и Житомира, Бестужев-Рюмин много раз бывал в Тульчине, Каменке и Линцах - месте квартирования штаба Вятского пехотного полка, которым командовал Пестель. В 1823 г. он тайно совершил поездку в Москву для «склонения некоторых членов к содействию» в деле реализации Бобруйского заговора, предусматривавшего военное восстание и «арестование» императора на летнем смотре под городом Бобруйском.

Бывал Бестужев и в Хомутце - полтавском имении Муравьевых-Апостолов, и в Умани - месте службы князя Волконского. Известно, что в 1823-1825 гг. он месяцами жил в Василькове у Сергея Муравьева. Между тем дисциплина требовала нахождения всех офицеров в полку. В отношении же бывших семеновцев, сосланных на юг после «истории» 1820 г., лишенных права не только на отставку и отпуск, но даже и на командировку, это правило должно было действовать и вовсе без исключений.

На следствии Тизенгаузен убедил себя в том, что виновником всех его бед был именно Бестужев-Рюмин. И пытался дать ответ (не только следствию, но прежде всего самому себе), как же он, в общем уже немолодой полковник, поддался обаянию обер-офицера, и не только не «отстал» от общества, но и постоянно нарушал воинскую дисциплину. Практически в каждом своем показании он сам (без давления Следственного комитета) возвращается у этой теме.

«Несмотря на либеральные идеи Бестужева, - написал он в одном из таких показаний, - я всегда его считал за пустого и нимало не опасного для общества офицера. – Суждения его мне всегда казались столь странными, что я часто над оными смеялся и принимал за бредни. – Он никогда почти не выдерживал моего взгляда, и мне кажется, что он меня очень боялся; ибо почти всегда, когда я только начинал укорять его за бессмысленные его рассуждения и неосновательность оных ему доказывать, то он обыкновенно молчал, потупя взор вниз. – Вижу, и ясно, что я в нем ошибался, и сильно ошибался! – Кто в состоянии проникнуть все изгибы черной души?».

Это показание весьма примечательно. Если не принимать во внимание его эмоциональный тон, то надо признать, что Тизенгаузен довольно точно описал характер своих отношений с Бестужевым-Рюминым. Действительно, скорее всего, начались отношения с насмешек старшего и опытного полковника над молодым прапорщиком. Однако Тизенгаузен ошибается, и ошибается сильно, утверждая, что Бестужев его боялся. Его подчиненный был в тайном обществе на равных не только с полковниками, но и с генералом Волконским, к его мнению прислушивался Пестель, он вел сложнейшие переговоры с польским обществом и «славянами». По заговорщицкой «табели о рангах» Бестужев-Рюмин был на две ступени выше Тизенгаузена.

Бестужев-Рюмин, видимо, быстро нащупал слабую струну своего полкового командира: Тизенгаузен кичился перед ним опытностью, считал себя вправе поучать его, укорять за «бессмысленные рассуждения». Бестужев не возражал, умело играя роль покорного слушателя – «молчал, потупя взор вниз». И взамен получал не только полную свободу передвижения, но и казенные подорожные: путешествовать частным образом бывший семеновец не мог.

Справедливости ради надо отметить, что в двадцатых числах ноября 1825 г. Тизенгаузен арестовал подпоручика сроком на десять дней. Причиной ареста послужила почти полуторамесячная отлучка Бестужева из полка, все это время он жил в Василькове у Муравьева. Правда, через несколько дней полковник отпустил подпоручика из-под ареста по уважительной причине – у Бестужева в Москве скончалась мать и серьезно заболел отец.

Бестужев-Рюмин обещал Тизенгаузену поехать в Киев и оттуда подать корпусному командиру просьбу об отпуске. Но, как известно, вместо Киева он снова поехал в Васильков. Последовавшее через несколько дней восстание черниговцев заставило его оставить первоначальные намерения. «Бестужев должен быть изверг, чудовище! – Как забыть так скоро кончину матери и просьбы умирающего отца? – Гнусное чудовище и тогда, если адская роль, чтобы только меня обмануть ложными письмами из Москвы, была его изобретения или выдумана его другом Муравьевым», - сокрушался по этому поводу арестованный командир полтавцев.

Последний период существования Южного общества декабристов , как известно, ознаменовался тяжелым кризисом в его руководстве. Ситуация эта была в 1935 г. проанализирована М.В. Нечкиной. Она впервые – и справедливо – заговорила о том, что этот период прошел под знаком острого соперничества двух южных руководителей: Пестеля и Сергея Муравьева-Апостола. Впоследствии ее выводы были подхвачены и другими исследователями. Собственно, главный пункт разногласий Пестеля и Муравьева состоял в тактической последовательности действий.

Помимо упований на Петербург как на место, где и должна начаться хорошо подготовленная военная революция, был уверен в том, что первым шагом в революции должно было стать уничтожение императорской фамилии. В отличие от него Сергей Муравьев настаивал на том, что убивать всю «фамилию» не нужно, достаточно «лишить жизни» одного государя, а восставать нужно немедленно – и не в Петербурге, а на юге. Примером для подражания была для Муравьева испанская революция, поднятая подполковником Рафаэлем Риего в 1820 г. Революция эта началась вдалеке от столицы и завершилась победой инсургентов.

Тактические разногласия сопровождались и острым соперничеством двух руководителей. Современникам Пестель был известен как властный, спокойный и холодный прагматик, сторонник крайних мер в отношении не только царской семьи, но и будущего государственного строительства. Готовя военную революцию, он постепенно прибирал к рукам своих собственных воинских начальников, используя при этом подкуп и шантаж. В тайном обществе Пестеля уважали и боялись, но не любили, многие подозревали его в желании узурпировать власть после победы революции и называли «русским Бонапартом».

Сергей Муравьев-Апостол воплощал в себе романтический дух тайных обществ. Политические взгляды Муравьева были весьма расплывчаты, о возможных последствиях будущего переворота он почти не думал. Революцию он считал результатом не длительной подготовки, но горячей революционной импровизации. Властность, жесткость и рассудочность Пестеля были для него неприемлемы.

«Васильковская управа была гораздо деятельнее прочих двух и действовала гораздо независимее от Директории, хотя и сообщала к сведению то, что у нее происходило», - сообщал Пестель на следствии. «В Тульчине подчеркнуто рассматривали нас скорее как союзников общества, нежели как составную его часть», - подтверждал его слова Бестужев-Рюмин. Однако вопрос о роли самого Бестужева в этом кризисе никогда историками не ставился, предполагалось, что он безусловно поддерживал своего друга в споре с Пестелем.

Судя по документам, позиция Бестужева-Рюмина была сложнее. Сложность эту первым подметил в 1825 г. полковник С.П. Трубецкой, руководитель Северного общества, личный враг Пестеля и близкий приятель Сергея Муравьева. Приехав в Киев, Трубецкой поставил перед собой задачу ограничить влияние Пестеля на юге и сделал ставку на сепаратные переговоры с Васильковской управой.

«Я видел, - показывал Трубецкой на следствии, - что хоть он (Бестужев-Рюмин. – О.К.) и не доверяет во многом Пестелю, в коем он видит жестокого и властолюбивого человека, но между тем обольщен его умом и убежден, что Пестель судит весьма основательно и понимает вещи в их настоящем виде. Я старался оспаривать принятые Бестужевым мысли Пестеля понемногу, чтобы тем вернее достичь моего намерения».

Зная о близости Бестужева к председателю южной Директории, Трубецкой хотел сделать Бестужева своим агентом во вражеском стане, поручил ему наблюдать за Пестелем. Трубецкой был убежден, что Бестужев-Рюмин действительно выполняет его просьбу. Но когда, основываясь на показаниях Трубецкого, следователи задали Бестужеву вопрос, «что побуждало их (заговорщиков. – О.К.) к сему наблюдению и что вы успели заметить особенного в поступках Пестеля», в ответ они получили резкую и эмоциональную отповедь. «Я не знаю, что комитет разумеет под словом наблюдать. Намерения его были нам известны; - шпионить за ним не было нужно, и никто бы сего не осмелился мне предложить», - написал он.

О.И. Киянская

Декабрист М.П. Бестужев-Рюмин в оценке современников

Декабрист М.П. Бестужев-Рюмин – фигура парадоксальная. Один из пяти казненных, один из главных деятелей движения, но если о других деятелях написана большая литература, то о нем почти никакой литературы нет, за исключением двух-трех статей, написанных в двадцатые годы. И очень мало известно о его личности и делах. Я полагаю, что главная причина этого – оценки современников. С одной стороны, существует убеждение современников, которое подтверждается известной фразой Пестеля на следствии, что Бестужев-Рюмин составляет одного человека со своим другом Сергеем Муравьевым.

С другой стороны, есть многочисленные негативные отзывы о нем. Например, Михаил Орлов пишет: «Бестужев с самого начала так много наделал вздору и непристойностей, что его к себе никто не принимает».

Михайловский-Данилевский считал, что Бестужев-Рюмин «играл в обществе роль шута, вел себя так ветрено, что над ним смеялись».

Декабрист Басаргин: сердце у Бестужева-Рюмина «было превосходное, но голова не в порядке». И.Д. Якушкин: Бестужев «взбалмошный и совершенно бестолковый мальчик, странное существо», «в нем беспрестанно появлялось что-то похожее на недоумка». Такого рода большинство оценок, данных самими декабристами.

В связи с этим возникают две проблемы.

Во-первых, кем был реально Бестужев-Рюмин, был ли он «недоумком», правы ли мемуаристы, или они не правы. Если они правы, то, собственно, за что его казнили, если они не правы, то возникает вторая проблема – с чем были связаны такие отзывы, откуда такая интерпретация его личности?

Его биография мало изучена. Он происходил из обедневшей семьи, его отец был отставным городничим маленького городка Горбатова. Он был пятым ребенком в семье. Несмотря на это, получил очень хорошее домашнее образование.

Сначала служил в кавалергардах, затем в семеновском полку, затем произошла семеновская история, после чего он оказался в армии в Полтавском полку. В 1822 г. вступил в тайное общество (общепризнанная дата 1823 г. – неверна). Через год он становится руководителем управы и определяет свои функции в тайном обществе. Это – партийное строительство, говоря современным языком. На суде ему инкриминировались два эпизода: переговоры с Польским патриотическим обществом и присоединение Общества соединенных славян к Южному обществу.

Здесь интересно, как именно он сделал то и другое. Сам он показывал на следствии, что мечтал стать дипломатом и только отец выбрал для него карьеру военного. У него был учитель Мерзляков, известный поэт и автор учебника по риторике, учебника, который много раз переиздавался и был очень популярен в начале 1820-х годов. Те знания, которые дал ему Мерзляков, Бестужев-Рюмин впоследствии применил в своей практической конспиративной деятельности.

Он был известен как автор многочисленных т. н. «речей», которые декабристы потом воспроизводили в своих показаниях и некоторые даже помнили наизусть, настолько они были яркими. При филологическом анализе этих речей выясняется, что они – не импровизация, а профессиональное построение по риторике Мерзлякова. Он делал их так, как его учили.

Его дипломатические переговоры проходили целый ряд этапов. Как отмечали многие польские заговорщики и члены Общества соединенных славян, первое впечатление, которое он производил на собеседника, было отрицательным. Он настораживал и обескураживал своей странностью, странностью своего поведения и напором, который он обрушивал на собеседника.

Собственно, Мерзляков так и пишет, что для того, чтобы иметь успех в науке убеждать, прежде всего, нужно вызвать к себе интерес у собеседника. Бестужев так и делал. Кроме того, он выяснял, чего хотят собеседники, каковы их идеи, на чем они настаивают. На следующую встречу он приносил новую речь, где уже учитывались интересы собеседников. Выстраивалась система аргументов, призванных действовать не столько на разум, сколько на эмоции. В этом заключался важный риторический прием той эпохи.

Система аргументов, которую подбирал Бестужев-Рюмин, в каждом случае была своеобразна. Он не стеснялся прямой фальсификации. Известна история, когда он рассказывал «соединенным славянам», что в тайном обществе, к которому он принадлежит, уже есть конституция, одобренная знаменитыми западными публицистами, и от «славян» требуется только принять ее в качестве собственного программного документа. Потом на следствии он сам признался, что говорил неправду.

В беседах с поляками, которые хотели прежде всего освобождения Польши, он избрал своим главным аргументом дружбу народов, говоря, что вражда народов есть анахронизм. А на переговорах с «соединенными славянами» он пытался увести собеседников от интернациональной идеи и сделать их сторонниками патриотического Южного общества, объясняя им, что нужно думать о русских, а не об иноземцах и запрещал им общаться с поляками. Таким образом, он подбирал различные аргументы для каждого конкретного случая.

«Славяне», молодые офицеры, горевшие жаждой славы, мечтали о своем «Тулоне» и о славе в потомстве. Эта идея и способствовала их вступлению в Южное общество.

В переговорах со «славянами» и поляками выяснилось, что Бестужев мастер не только риторики, но и интриги. Известен эпизод с майором Спиридовым, одним из лидеров Общества соединенных славян, который был избран посредником между Южным обществом и «славянским», приобрел статус руководителя управы, но был не согласен с «Русской правдой» и пытался возражать Бестужеву-Рюмину. Бестужев придумал другую структуру подчинения «славян» Южному обществу, в результате чего Спиридов превратился в представителя отдельной профессиональной группы в Васильковской управе Южного общества – пехоты.

Бестужев-Рюмин обладал незаурядным актерским мастерством, что сказалось, например, в его взаимоотношениях с полковым командиром, декабристом Тизенгаузеном. Уже на следствии Тизенгаузен вспоминал, что на самом деле не понимал, кто такой Бестужев-Рюмин, ему казалось, что это «маленький глупый мальчик», который его очень боится и внимательно выслушивает все его высказывания, а потом выяснилось, что Бестужев имел полную свободу передвижения по всей территории России, хотя это было запрещено для бывших «семеновцев», и что он совершенно не боялся своего командира, а просто умело играл свою роль.

Все эти качества Бестужева-Рюмина привели к тому, что итоги его деятельности в Южном обществе были очень внушительными. С поляками был заключен предварительный договор о совместных действиях. Общество соединенных славян вошло в состав Южного общества.

Можно сделать вывод, что мнение современников о Бестужеве, что это был недоумок, человек, не понимающий, чего он хочет, дурак и т. д., было предвзятым. На следствии он сам все время пишет о себе как о вожде, лидере, пытается добиться аудиенции у царя, рассказать ему о своих идеях и планах. Откуда же такое отторжение его личности и дел?

Скорее всего, такое отношение возникло на следствии, когда перестала существовать иерархия тайного общества, деление на «братьев», «мужей» и «бояр». Когда эта иерархия существовала, Бестужева-Рюмина никто «недоумком» не считал, ему подчинялись и многие были подвластны его обаянию. Но потом выяснилось, что они подчинялись обыкновенному подпоручику, совсем молодому человеку, и это было очень трудно перенести. И на следствии, в показаниях многих декабристов – Орлова, Якушкина, Артамона Муравьева  и других – началась эта реакция отторжения, а затем из следственных дел это перекочевало в мемуары.

Отзывы современников, на мой взгляд, не должны заслонять личность этого человека и выдающегося декабриста. Он «виноват» только в том, что был моложе многих.

И, конечно, личность эта достойна изучения.

Страница из жизни декабриста М.П. Бестужева-Рюмина

В замечательных, но мало кому известных Воспоминаниях академика - историка Константина Николаевича Бестужева Рюмина (род. в 1829 г., ум. в 1897 г.), родного племянника казненного в 1826 г. декабриста Михаила Павловича Бестужева Рюмина, находим лишь два, притом досадно кратких, упоминания о последнем: перечисляя сыновей своего деда, братьев отца своего, Николая Павловича, он пишет:

«Пятый [сын] Михаил Павлович служил сначала в кавалергардах, потом в Семеновском полку; переведенный в Московский (Полтавский. - Б.М.) полк вместе с С.И. Муравьевым-Апостолом, который его очень любил (бабушка незадолго до смерти всем хвалилась письмами Муравьева), он принял участие в заговоре и был казнен 13-го июля 1826 года»; далее, говоря об отце своем, он замечает, что тот «оставил значительную библиотеку, исключительно русскую.

По-французски он знал, как все люди его времени», и прибавляет в скобках: «дядя Иван Павлович писал по-французски свой путевой журнал; дядя Михаил Павлович вел всю свою переписку по-французски; у меня сохраняются его письма к Мартынову по тому случаю, что отец мешал его браку, с кем - не знаю; говорят, что ему трудно было по-русски давать ответы даже в Следственной Комиссии».

Интригующее указание на письма М.П. Бестужева-Рюмина, о котором мы вообще так мало знаем, не могло, естественно, не привлекать особенного к себе внимания, но удовлетворить законное и понятное любопытство не представлялось возможным, так как архив покойного историка, любовно хранившийся его ученицами - Е.П. Павловою и В.М. Раппапорт, до последнего времени не был вполне разобран и только теперь, переданный ими в Пушкинский Дом Академии Наук, стал доступен изучению.

В нем, действительно, нашелся пакетик - конверт с адресом на имя К.Н. Бестужева-Рюмина и с карандашною на нем пометою последнего: «Письма М.П. Бестужева-Р[юмина] к Мартынову»; но в пакетике оказались, к сожалению, не письма, а лишь одно письмо декабриста к Мартынову и копия ответа на него Мартынова, а также подлинное, писанное декабристом П.А. Мухановым, предсмертное завещательное распоряжение Бестужева-Рюмина, продиктованное последним Муханову для сообщения родственникам.

Эти три документа мы и сообщаем ниже ввиду выдающегося их интереса, так как они дают некоторые жизненные черты одного из виднейших декабристов, притом в пору его самой горячей деятельности в Южном Тайном Обществе, - автора, совместно со своим, также казненным, другом - С.И. Муравьевым-Апостолом, известного «Катехизиса». Они интересны в особенности потому, что мы обидно мало знаем о Бестужеве-Рюмине, одном из пяти казненных: «дело» о нем Следственной Комиссии еще не опубликовано, писем его не существует в печати, за исключением одного отрывка из письма его к отцу, от 29 декабря 1820 г., по поводу перевода из юнкеров л.-гв. Семеновского полка в армейский Полтавский полк, да двух писем к А.И. Чернышеву - от 28 января 1826 г. и за месяц до казни - от 11 июня 1826 г.; к тому же и близкие к нему лица оставили нам рассказы главным образом о политической деятельности Бестужева-Рюмина, почти не касаясь его, как человека.

Печатаемые же нами теперь письма вводят нас в интимную сторону его жизни, сообщая о матримониальном плане Бестужева-Рюмина: план этот не осуществился из - за нежелания родителей декабриста, обращавших большое внимание на материальную сторону предположенного сыном союза, и, быть может, не совсем доверявших вкусу и выбору сына; неудача должна была сильно огорчить пылкого и влюбленного молодого человека и, - кто знает, - быть может, именно она толкнула его на путь решительного протеста и заставила с тем большею решимостью пойти к конечной развязке предприятия: неудачная служба в Кавалергардском полку, из которого он вынужден был уйти в другой полк - Семеновский, затем замешанность в восстании Семеновцев и перевод из столицы в армейский провинциальный полк, без права отпусков и отставки, и крушение надежд на личное счастье с любимою образованною девушкою, в связи с общею романтическою настроенностью, о которой он сам упоминает в письме к Мартынову, - все это могло сильно повлиять на 22-летнего молодого человека и, наряду с атмосферой Тайного Общества и его деятелей, оказать воздействие на его умонастроение в последний год его жизни - от конца 1824 г. до конца 1825 г. Письмо Бестужева-Рюмина, подтверждая слова его племянника-историка о привычке декабриста к французскому языку и о предпочтении последнего русскому, показывает, что языком этим он владел в совершенстве не только по существу, но и в смысле формы: так изящен и легок его слог и так он литературен.

Вот текст этого письма Бестужева-Рюмина; ниже мы даем его перевод и сообщаем сведения об адресате письма и о девушке, о которой в нем говорится, а также об местах текста, требующих пояснений.

Wassilkow 16 Novembre 1824.

Cher Cousin! - Y-avait-il donc nécessite de recommander a Mouravvieff de me persuader que vous me voulez du bien? - Suis je donc assez bas, pour oublier tous les bienfaits dont vous m'avez comblé? - L'ingratitude ne s'accorde pas d'ailleur avec la tournure d'esprit romanesque que vous vous plaisez à me supposer. - Non, cher ami, ce n'est pas dans des eclogues qu'aspirent à figurer les jeunes gens du siècle; - on ne se laisse plus entraîner par le sentiment; - (out le monde est calculateur; - il n'y a pas jusqu'à Schercmctcff et Bachmakoff dont ce ne soil la marotte; - et si vous prenez la peine d'examiner le train de vie de la plupart des jeunes gens que vous connaissez, - vous les verrez faire beaucoup moins de faux pas par excès de sensibilité ou d'enthousiasme, que par des combinaisons mal conçues!

J'ai passé bien du tems à refléchir à mes affaires de famille: - et au pied sur lequel je serai dans le inonde à vingi trois ans. sans rang, et avec peu de fortune; - et aux tracasseries sans cesse renaissantes que j'ai vues dans les ménages les mieux assortis: - et enfin, aux désagrémens aux quels j'exposais ma femme en l'enfermant pour un tems indéfini à Rjystchew; - j'ai fait plus.- j'ai représenté tout cela à Catherine et à son oncle Bazilc Dawidoff, avec qui je suis intimement lié. Je vous donne ma parole d'honneur, que je n'ai rien dissimulé, ni même pallié. - Lh bien! - Rien ne rebute Catherine, - et ses parens promettent une dot raisonnable, (car j'ai souvent répété que je n'étais pas riche j - et un changement de carrière aussitôt que l'Empereur nous aura accordé notre grace. -

Quant à notre genrp de vie actuel- il est on ne peut pas plus connu à son oncle Rayewsk\, qui a un assez grand nombre de mes confrères sous ses ordres; - et Rayewsky aime fort sa nièce, et me témoigne beaucoup de bonté. - Peut être les choses n'en seraient pas là où elles sont, sans les espérances dénuées de fondement dont nous a berné le bon mais sot Wolchonsky à son départ pour Pétersbourg, ou. disait-il. m'obtiendrait pour le moins un semestre pur le moyen de ses parens.

A présent, cher Cousin, il s'agit d'obtenir le consentement de mes parens, - et pour cela, je compte sur mon ancien bienfaiteur. - Oui, ce n'est que vous qui pourrez leur faire comprendre ce qui est nécessaire pour mettre leur fils marié, sur un pied convenable dans le inonde; - et ils ne résisteront pas à votre éloquence. - L'année passée, quand j'ai été à Moscou, Maman m'a exprimé le désir de me voir marié de son vivant, afin qu'elle puisse monter convenablement mon ménage; - chose, qui disait-elle, me dérangerait fort, si j'avais à la faire de la part qui me revient. -

Mon cher Cousin, vous avez tant de savoir faire, et tant de crédit auprès de mes estimables parens, (qui depuis un tems, ne cessent de me répéter le contentement que je leur cause) que je ne doute nullement du succès, si vous avez la bonté de vous intéresser activement à mon sort.

Comme je connais assez mes parens, pour savoir, qu'ils seraient en proie à de vides et inutiles inquiétudes, s'ils apprenaient cette affaire d'une autre bouche que de la mienne, je vous en conjure donc, envoyez moi pour eux, une longue lettre que je leur porterai moi - même, dès que j'obtiendrai un semestre de quelques jours pour Moscou. - Mes parens me sauront gré, d'avoir consulté sur la chose qui me tient le plus à coeur un homme aussi sage que vous, - et en même tems votre lettre produira son effet. - Au reste, cher cousin et ami, disposez de tout comme vous le jugerez nécessaire, ce n'est pas à l'écolier à donner des leçons à son maître; - je remets entièrement mon sort entre les mains d'un homme qui a prouvé par de nombreux bienfaits, combien il portait d'attachement à son

Cousin dévoué et reconnaissant.

M. Вestоugeff-Rumine.

P. S. Wolkonsky m'a conté toutes les conversations qu'il a eues avec vous. - Combien j'ai eu d'admiration et de reconnaissance pour le tact que vous avez montré. - Vous m'avez fait plus de bien ici, que vous ne pouvez vous l'imaginer. - Je baise les mains à ma chère Cousine pour l'amitié qu'elle me conserve.- Elle me fera l'honneur de croire que je sais l'apprécier.- J'embrasse Sophie de tout mon coeur. - Je pars pour la S-te Catherine à Kamenka chez la doyenne de la famille; à mon retour, je vous écrirai une lettre bien détaillée.

J'ai encore unе prière à vous faire, cher cousin, - c'est de me répondre aussitôt que possible', - car il peut se faire que je parie pour Moscou dans le courant du mois prochain. - Si je irai pas eu le plaisir de vous écrire plutôt, - c'est que j'ai passé un mois à monter la garde, et ce n'est qu'hier que votre lettre m'a été remise.

Перевод:

Дорогой кузен! Нужно ли было настаивать, чтобы Муравьев, убеждал меня в том, что вы желаете мне добра? Разве я так низок, чтоб забыть все благодеяния, которыми вы меня осыпали? Неблагодарность ведь не согласуется с романтическим умонастроением, которое .вам угодно предполагать во мне. - Нет, дорогой друг, молодые люди нашего века стремятся блистать не в эклогах; теперь не позволяют себе больше увлекаться чувством; все занимаются вычислениями; нет никого, вплоть до Шереметева и Башмакова, кто бы не предавался Этому; и если вы дадите себе труд обследовать образ жизни большинства молодых людей, вам знакомых, вы увидите, что они делают гораздо менее ошибок от излишка чувствительности или пылкости, чем от плохо рассчитанных комбинаций!

Я провел много времени за размышлениями о моих семейных делах, и о том, в каком положении буду я в свете в 23 года от роду, - без чина и с небольшим состоянием, а также о тех беспрестанно вновь возникающих заботах, которые мне приходилось видеть даже в таких союзах, в которых муж и жена наилучше подходят друг к другу: наконец, о тех неприятностях, которым я подвергну мою жену, заперев ее на неопределенное время в Ржищеве.

Я сделал больше. - я представил все это Catherine и ее дяде Василию Давыдову, с которым я нахожусь в самых дружеских отношениях. Даю вам честное слово, что я ничего при этом не скрыл, даже не прикрыл. И вот, - ничто не пугает Catherine, и родители ее обещают достаточное приданое (так как я часто повторял, что я не богат) и перемену моей служебной карьеры как только Государь дарует нам прощение.

Что касается нашего теперешнего образа жизни, то он самым точным образом известен дяде ее - Раевскому, у которого под начальством служит довольно много моих товарищей, и Раевский очень любит свою племянницу и выказывает ко мне много доброты. Быть может, дела не были бы в том положении, в котором они находятся, без тех ни на чем не основанных надежд, которыми нас морочил добрый, но глупый Волконский при отъезде своем'в Петербург, где, говорил он, он выхлопочет мне, по крайней мере отпуск, через своих родных.

В настоящее время, дорогой кузен, дело состоит в том, чтобы получить согласие моих родителей, и в этом отношении я рассчитываю на своего прежнего благодетеля. Да, только вы один сможете заставить их понять, что необходимо для того, чтобы поставить их женатого сына приличным образом в свете, - и они не устоят против вашего красноречия.

В прошлом году, когда я был в Москве, Матушка выражала мне желание видеть меня женатым при своей жизни, для того, чтобы она могла сама приличным образом обставить мое домашнее хозяйство, - что, по ее словам, очень расстроило бы мои дела, если бы это пришлось делать из части имения, которая причитается на мою долю.

Дорогой кузен, у вас столько умения и столько веса в глазах, моих почтенных родителей (которые за последнее время постоянно говорят мне о том, что они мною довольны), что я нисколько не сомневаюсь в успехе, если вы будете столь добры, что захотите деятельно заняться моею судьбой.

Так как я достаточно знаю моих родителей, то я уверен, что они впадут в пустое и бесполезное беспокойство, если узнают обо всем этом от кого - либо другого, а не от меня самого; поэтому, умоляю вас, пришлите мне для них пространное письмо, которое я отвезу им сам, как только получу отпуск на несколько дней для поездки в Москву. Родители мои будут довольны, что я посоветовался о деле, которое так близко меня касается, с таким мудрым человеком, как вы, и в то лее время письмо ваше произведет благоприятное действие. В конце концов, дорогой кузен и друг, располагайте всем, как вы сочтете нужным, - не ученику давать наставления своему учителю, - предаю всецело свою судьбу в руки человека, который многочисленными благодеяниями доказал, сколько привязанности он имеет к своему преданному и благодарному кузену

М. Бестужеву-Рюмину.

P. S. Волконский передал мне все свои разговоры с вами. Как я был восхищен и благодарен вам за проявленную вами тактичность. Вы мне сделали этим добра больше, чем можете себе вообразить. Целую ручки милой моей кузины за расположение, которое она ко мне сохраняет. Она сделает мне честь, поверив, что я умею это ценить. Обнимаю Софи от всего моего сердца. Я еду к Екатеринину дню в Каменку к старейшей представительнице семьи; по моем возвращении напишу вам подробное письмо.

У меня еще к вам просьба, дорогой кузен, - ответить мне как можно скорее, так как может случиться, что я поеду в Москву в течение будущего месяца. Если я не написал вам раньше, то Это потому, что я провел целый месяц в карауле и только вчера ваше письмо было мне передано.

*  *  *

Выше мы указали, что письмо Бестужева-Рюмина определено его племянником-историком, как письмо к Мартынову; последнего, как мы видели, декабрист называет своим кузеном: и действительно, у него был такой кузен - муж его двоюродной сестры Марии Степановны Мартыновой, рожденной Поскочиной, а именно Савва Михайлович Мартынов, - тот самый Мартынов, которого упоминает, как известного карточного игрока, Пушкин в своем Дневнике от конца 1833 года, наряду с игроками же Сухозанетом и Никитиным. Это был весьма оригинальный человек, и о нем дошли до нас живые показания Вигеля и С.М. Загоскина (сына известного писателя и внучатного племянника Мартынова).

Вигель рассказывает о том, как Мартынов (он родился в декабре 1780 г.), сперва небогатый Пензенский помещик, постепенно нажил себе большое состояние, ведя карточную игру сперва в Пензе, затем в Москве и, наконец, в Петербурге, где он и умер в мае 1864 г. Загоскин, называющий своего дядю человеком весьма умным и любезным, к тому же настоящим вольтерьянцем, сообщает, что он жил в прекрасной и богатой обстановке, ведя крупную игру в Английском клубе, нередко проигрываясь дотла, но снова отыгрываясь. В любопытном дневнике В.П. Шереметевой, рожд. Алмазовой, относящемся ко времени ее пребывания в Петербурге в октябре 1825 г. - феврале 1826 г., имя С.М. Мартынова, его жены и детей упоминается постоянно и всегда с чувством любви и большого уважения, на которые не влияла репутация Мартынова, как отъявленного карточного игрока.

Как видим, и декабрист Бестужев-Рюмин и его родители также не смущались этою репутациею и относились к своему родственнику с большим почтением, ценя, очевидно, его практический ум, знание людей и жизни и деловые способности, а также и доброту сердца. При первом же свидании с супругами Мартыновыми В.П. Шереметева писала родным: «Ни тот, ни другой не переменилась, только она очень пополнела и нарядна; они пригласили нас в субботу к ним обедать; они нанимают дом за 9.000 рублей в год, а Шереметевы мне сказали, что тратят они 100.000 рублей в год, - это уже кругленькая сумма. Вот какова судьба людей на этом свете...». «Савва Михайлович сказал мне, что он купил землю с 1.200 душами крестьян за 600.000 рублей; я думаю, что он имеет более 1.000.000 рублей денег в Ломбарде...

Дом их великолепно меблирован, а Николенька (13-летний сын Мартыновых) - гений в музыке...». «Sophie выросла, опа уже взрослая барышня, маленького роста и некрасива, но кажется приятна...; как она рисует, - прелесть». «Как они открыто живут», пишет она 23 октября: «какой отличный и изящный стол и во всем такой же grand genre; 15 лет тому назад, я думаю, Марья Степановна не надеялась так жить. Сколько у них вещей, и какое щегольство! Дочь очень любезна; она обещала мне нарисовать что-нибудь, - у нее хороший талант к рисованию». «Утром приехал Мартынов, Савва Михайлович», пишет она в другой раз, - «оставался почти все утро; я его очень люблю, у него много хорошего...; у него к вам маленькая слабость, поэтому я его люблю еще больше».

Через месяц после декабрьского восстания, 15 января 1826 г., В.П. Шереметева записала в своем Дневнике-письмах: «была сегодня утром у m-me Мартыновой; она больна. Известие, что ее двоюродный брат Бестужев замешан, ее расстраивает...». Нет сомнения, что страшная смерть этого двоюродного брата, Бестужева-Рюмина, человека молодого, образованного, любезного, близко ей и ее детям знакомого, должна была сильно поразить М.С. Мартынову и ее мужа, еще столь недавно принимавшего участие в матримониальных планах своего двоюродного брата. Об этих планах ранее ничего не было известно.

Из письма Бестужева-Рюмина с достаточною точностью можно вывести, что он хотел жениться на дочери Александра Львовича Давыдова, племяннице H.Н. Раевского и В.Л. Давыдова, своего старшего друга и сочлена по Южному Тайному Обществу.

Екатерина Александровна Давыдова была старшею дочерью А.Л. Давыдова от брака его с известною красавицею Аглаею Антоновною де-Грамон, дочерью эмигранта, бывшего пера Франции герцога де-Грамона; родилась она в 1805 или 1806 году и, следовательно, была года на два моложе Бестужева-Рюмина. Зная, как жили Давыдовы, легко составить себе представление о том воспитании, которое получила она в доме родителей.

Давыдов, после выхода в 1815 г. в отставку генерал-майором, проживал в Каменке, сделавшейся, с начала 1820-х годов, центром, где съезжались члены семьи H.Н. Раевского и его братьев Давыдовых - Василия, а изредка, вероятно, и Петра Львовичей, их родственники и друзья, будущие члены Тайного Общества; бывал там не раз, как известно, и Пушкин, обративший к Аглае Антоновне Давыдовой, не отличавшейся большою строгостью нравов, стихотворение «К Аглае» (1821 г.) и недвусмысленную эпиграмму «Иной имел мою Аглаю» (1822 г.); к самому А.Л. Давыдову относится известное послание Пушкина 1824 г. «Нельзя, мой толстый Аристинп» и стихи в 1-й главе «Евгения Онегина», в которых поэт намекает на его излишнюю доверчивость к жене и называет его:

Рогоносец величавый,
Всегда довольный сам собой,
Своим обедом и женой.

Сохранилась еще следующая заметка Пушкина, в которой он, рассказывая о Давыдове, скрыл его имя под тремя звездочками: «В молодости моей случай сблизил меня с человеком, в коем природа, казалось, желая подражать Шекспиру, повторила его гениальное создание. *** был второй Фальстаф: сластолюбив, трус, хвастлив, не глуп, забавен, без всяких правил, слезлив и толст. Одно обстоятельство придавало ему прелесть оригинальную: он был женат.

Шекспир не успел женить своего холостяка. Фальстаф умер у своих приятельниц, не успев быть ни рогатым супругом, ни отцом семейства... Вот черты из домашней жизни моего почтенного друга. Четырехлетний сынок его, вылитый отец, маленький Фальстаф III, однажды, в его отсутствии, повторял про себя: "какой папенька хлаблий! как папеньку госудаль любит!" Мальчика подслушали и кликнули. "Кто тебе это сказал, Володя? - Папенька, отвечал Володя". -

Наконец, к младшей дочери Давыдовых - подростку Аделаиде - Пушкин в 1822 г. написал стихи: «Играй, Адель, не знай печали...». Имеется несколько рассказов о семье этих Давыдовых и об их шумной и широкой жизни в богатой Каменке, - между прочим, известный красочный рассказ декабриста И.Д. Якушкина и несколько слов Пушкина; поэт и Якушкин встретились в Каменке в Екатеринин день 1820 г., и вот что поэт писал Гнедичу 4 декабря 1820 г. после разъезда гостей: «теперь нахожусь в Киевской губернии, в деревне Давыдовых, милых и умных отшельников, братьев генерала Раевского. Время мое протекает между аристократическими обедами и демагогическими спорами. Общество наше, теперь рассеянное, было недавно - разнообразная и веселая смесь умов оригинальных, людей известных в нашей России, любопытных для незнакомого наблюдателя. Женщин мало, много шампанского, много острых слов, много книг, немного стихов...».

Упоминая о младшей дочери А.Л. Давыдова, 12-летней Аглае, в которую Пушкин вообразил себя тогда влюбленным, Якушкин умалчивает о старшей, 15-летней Екатерине: это объясняется тем, что последняя была уже в это время, по-видимому, в Екатерининском Институте, в Петербурге, куда затем была отвезена и Аглая. По крайней мере, в институтском дневнике известной А.О. Россет (Смирновой) за 1821 г.. в рассказе о посещении Института Александром I, сообщается, как «все восхищались голосами Давыдовых-Грамон».

Дочь Смирновой по поводу этого упоминания объясняет: «их мать - урожденная Грамон» и прибавляет: «Оне были в старшем классе... У них обеих были прекрасные голоса». - Смерть, в 1833 году, А.Л. Давыдова изменила положение его семьи: вдова с обеими дочерьми уехала во Францию, где сама Аглая Антоновна вышла замуж за маршала (с 1840 г.) Франции графа Ораса Себастиани (ум. в 1851 г.), бывшего при Людовике-Филиппе министром иностранных дел, и умерла 21 февраля 1842 г.: Адель Александровна, принявшая католичество, поступила в монастырь Sacré Cœur в Париже, а Екатерина Александровна или, как ее звали в детстве, Китти, некогда предмет любви Бестужева-Рюмина, стала женою графа де-Габриака, и умерла 75 лет от роду в Париже 15 февраля 1882 г.

Брак с Е.А. Давыдовой, если бы он состоялся, поставил бы Бестужева-Рюмина в исключительное положение и связал бы его родственными отношениями с целым рядом знатнейших фамилий: графом В.Г. Орловым, а через него - с гр. Паниными, Новосильцовыми и другими, через Давыдовых же - с Раевскими, Самойловыми, Волконскими, Бороздиными и т. д.; но браку этому воспротивились родители декабриста и тем изменили всю дальнейшую судьбу своего сына.

Сообщая своему кузену о неблагоприятном для него решении родителей, С.М. Мартынов отвечал на романтическое письмо Бестужева-Рюмина обстоятельно, спокойно и убедительно, стараясь охладить его пыл и привести его к убеждению, что жениться он, действительно, не должен и не может, что женитьба в его положении будет поступком опрометчивым, неблагоразумным, - вопреки мнению и самого Бестужева, и его верного друга С.И. Муравьева-Апостола.

Réponse à Michel Bestougeff.

Avant d'avoir reçu ta lettre, cher ami, j'ai déjà fait quelques demarches auprès de tes parents, mon intention étoit de les sonder sans te compromettre, mais leur réponse ne m'a que trop prouvé que je me trompe rarement dans mes suppositions; tous les deux ont jette feu et flamme, de manière que j'ai eu toutes les peines du monde pour pallier tant soit peu la chose; malgré cette chaleur un peu outrée, je t'avoue pourtant, mon ami, que tout ce que me dit ta mère là dessus n'est que bon sens et vérité et je me serois avili à mes propres yeux, si je voulais combattre des idées, qui s'accordent parfaitement avec les miennes. -

Oui, cher ami, je te repète que dans ta position tu ne peux qu'être malheureux par le mariage; la jeune personne, que rien ne rebute maintenant, s'abuse comme toi sur l'avenir et se repentira de même, d'ailleurs quand on a un peu d'expérience on sait que c'est le langage ordinaire de toutes les jeunes personnes qui veulent se marier. Qu'un amoureux dise à sa bien aimée, que deux jours après son mariage il doit aller s'établir au fond de la Sibérie, je lui reponds d'avance, qu'on est heureuse de le suivre en exil, que l'amour embellit les deserts et tous ces grands mots auquels l'inexpérience seule attache quelque idée.

J'ai eu tort de parler de ton affaire à Mouravieff, d'autant plus qu'il paroit que nous nous comprenons mal; par exemple il me dit dans sa dernière lettre, qu'il voit avec peine, que malgré ses soins il n'a pu parvenir à me persuader que tu.es un jeune homme d'esprit et de mérite; si je pensois autrement il est bien sûr que je ne me serois jamais occupe de toi, quand on a affaire 5 un jeune homme sans moyens on Pabondonne à Ja sainte Providence qui peut le conduire où bon lui semble; puis ton ami met tout son zèle à te deffèndre dans un cas où tu n'a nul besoin de defense, pareeque je ne t'accuse de rien; la chose par elle-même n'est point blâmable, ses résultats seuls doivent être heureux ou funestes, et voilà ce dont il s'agit, Mouravieff plein d'amitié pour toi, mais ne pouvant juger de ces choses, pareeque les circonstances qui doivent nécessairement influer sur ion sort lui sont cachées, auroit du s'en reposer sur mon experience et sur Pamitié qui ne t'a été que trop prouvé, il me paroit que je n'ai pas eu besoin de lui dire quels sont les motifs qui m'obligent à te détourner de ton projet il auroit pu m'en croire sur parole, s'il me suppose tant soit peu de bon sens et de principes.

D'après ce que me disent tes parents que (on mariage les mettroit au tombeau et qu'ils ne peuvent ajouter rien à ce qu'ils te donnent actuellement, je crois que la lettre que lu me demandes seroit inutile, l'éloquence ne produit de l'effet, que quand elle est fondée sur la vérité, autremeii! c'est un enfantillage, un jeu de mots, qui nous ennuyé sans pouvoir nous persuader.

Je ne sais comment j'ai pu te faire quelque bien par ma conver sation avec Volkonsky, mais il est certain que je ne m'en suis fait à moi; j'étois presque endormi pendant notre entrevue, et je te jure que si j'avois à parler à un singe ou à un perroquet, il me seroit impossible de ressentir plus d'ennui.

Перевод:

Еще до получения твоего письма, дорогой друг, я уже сделал некоторые шаги перед твоими родителями: я намерен был пощупать почву у них, не впутывая самого тебя: однако, ответ их доказал мне только то, что я редко ошибаюсь в своих предположениях; оба прямо возмутились, так что я с величайшим трудом мог хоть немного сгладить дело. Несмотря на эту несколько преувеличенную горячность, уверяю тебя все-таки, мои друг, что все, что но этому поводу говорит твоя мать, вполне благоразумно и истинно, и что я унизился бы в своих собственных глазах, если бы пожелал оспаривать мысли, которые совершенно сходятся с моими.

Да, дорогой друг, повторяю тебе, что в твоем положении ты можешь быть только несчастлив, женившись; молодая особа, которую сейчас ничто не пугает, обманывает самое себя относительно будущего так же, как и ты, и также раскается; однако, когда имеешь немного опыта, знаешь, что это общий язык всех молодых людей, которые желают пожениться. Пусть влюбленный скажет своей возлюбленной, что через два дня после брака он должен поселиться в глубине Сибири, - я вперед отвечу ему: будут счастливы последовать за ним в ссылку, любовь-де скрашивает пустыни - и все высокие слова, которым одна неопытность придает некоторое значение.

Я напрасно говорил с Муравьевым о твоем деле, тем более, что, кажется, мы плохо понимаем друг друга; например, он говорит мне в своем последнем письме, что, к сожалению, несмотря на все свои старания, он не смог меня убедить в том, что ты умный и достойный молодой человек; но еслиб я думал иначе, я, несомненно, никогда бы не принимал в тебе участия; когда имеют дело с молодым человеком без этих данных, предоставляют его святому Провидению, которое пусть и ведет его куда ему угодно. Впрочем, твой друг употребляет все свое усердие к тому, чтобы защитить тебя в обстоятельствах, в которых ты не имеешь никакой необходимости в защите, ибо я ни в чем тебя не обвиняю; дело само по себе не заслуживает ни малейшего порицания - и только одни последствия его должны быть счастливы или гибельны.

Об этом-то и идет речь; Муравьев полон к тебе дружбы, но, не имея возможности судить об этих вопросах, - так как обстоятельства, которые необходимо должны влиять на твою судьбу, от него скрыты, - должен был бы в этом случае положиться на мою опытность и на дружбу, которая была тебе хорошо доказана; мне кажется, что я не обязан был говорить ему, какие побуждения заставили меня отклонять тебя от твоего проекта: он мог бы поверить мне в этом на-слово, если предполагает во мне хоть немного здравого смысла и убеждений.

После того, что твои родители говорят мне, - что твоя женитьба сведет их в могилу, и что они не могут ничего прибавить к тому, что они дают тебе в настоящее время, - я думаю, что письмо, которое ты у меня просишь, будет бесполезно: красноречие производит эффект только тогда, когда оно основано на истине, - без этого оно просто ребячество, игра словами, которая нам наскучает, не будучи в состоянии нас убедить.

Не знаю, как я мог сделать тебе что-либо доброе разговором моим с Волконским, но достоверно, что это я сделал не для себя: я почти что заснул во время нашего свидания; клянусь тебе, что если бы я говорил с обезьяной пли с попугаем, мне невозможно было бы испытывать большую скуку.

*  *  *

Так кончилось неудачное сватовство М.П. Бестужева-Рюмина. Во всем этом эпизоде он рисуется нам романтически-пылким; такою же пылкою, по-видимому, была и Е.А. Давыдова, после кратковременного знакомства с молодым человеком заявлявшая готовность разделить его судьбу, несмотря на то, что он не только не скрыл, но даже и не прикрыл перед нею довольно невыгодного положения, в котором он тогда находился и в служебном, как переведенный из гвардии в армию, и в материальном, как не имеющий состояния, отношении.

Надо сказать, что довольно многочисленные, но краткие отзывы о Бестужеве-Рюмине его товарищей и знакомых рисуют его в каком-то двойственном освещении. Человек, потерявший жизнь на страшной виселице, - он не вызывает к себе особенных симпатий. «Странное существо был этот Бестужев-Рюмин, пишет И.Д. Якушкин, - если про него нельзя было сказать, что он решительно глуп, то в нем беспрестанно проявлялось что-то похожее на недоумка. В обыкновенной жизни он беспрестанно говорил самые невыносимые пошлости и на каждом шагу делал самые непозволительные промахи. Выписанный вместе с другими из старого Семеновского полка, он попал в Полтавский полк, которым командовал полк. Тизенгаузен.

В Киеве Раевские, сыновья генерала, и Сергеи Муравьев часто подымали его на смех. Матвей Муравьев однажды стал упрекать брата за поведение его с Бестужевым, доказывая ему, что дурачить Бестужева вместе с Раевскими неприлично. Сергей в этом согласился, и чтобы загладить вину свою перед юношей, прежним своим сослуживцем, он особенно стал ласкать его.

Бестужев привязался к Сергею Муравьеву с неограниченной преданностью; впоследствии и Сергей Муравьев страстно полюбил его. Бестужев был принят на юге в Тайное Общество, в котором в это время происходило сильное брожение и требовались люди на все готовые. Тут Бестужев попал совершенно на свое место. Решительный до безумия в своих действиях, он не ставил никогда в расчет препятствий, какие могли встретиться в предпринимаемом им деле, и шел всегда вперед без оглядки...».

Сын И.Д. Якушкина, в своих замечаниях на Записки А.М. Муравьева, выражается о Бестужеве-Рюмине по поводу указанных отношений его к Сергею Муравьеву-Апостолу еще резче: «Бестужев был пустой малый и весьма недалекий человек; все товарищи над ним смеялись, Сергей Муравьев - больше других. "Я не узнаю тебя, брат, - сказал ему однажды Матвей Муравьев, - позволяя себе такие насмешки над Бестужевым, ты унижаешь себя; и чем виноват он, что родился дураком". После этого обращения Сергей Муравьев с Бестужевым совершенно изменился, - он стал заискивать его дружбы...».

Очень любопытна и более других полна характеристика Бестужева-Рюмина, сообщаемая известным историком А.И. Михайловским-Данилевским в его Записках. По его словам, Бестужев «играл в обществах роль шута, но не менее того был много употребляем заговорщиками, которые посылали его повсюду в виде миссионера или вербовщика; для сего он разъезжал по всей Малороссии и, декламируя против правительства, старался умножить число сообщников. Он находился в Семеновском полку во время случившегося там происшествия в 1820 г., и в чине юнкера был назначен в Полтавский пехотный полк.

Он знал разные иностранные языки и одарен был счастливою памятью, но вел себя так ветренно, что над ним смеялись, особенно лее над непомерным его политическим вольнодумством, которое он везде и при всяком случае проповедывал. Он был во многих почтенных домах принят на самой дружеской ноге, например, у генерала Раевского в Киеве и у бывшего министра Трощинского, жившего недалеко от Лубен; им сего нельзя приписывать в вину, потому что в губерниях, особенно малороссийских, нельзя быть на счет общества столько разборчивым, как в столицах; скука заставляет иногда прибегать к людям, которых бы мы в больших городах бегали.

Бестужев почти не служил в полку, а разъезжал по Малороссии; таким образом часто бывал и в местах расположения нашей дивизии, на которую он имел виды... Он вел обширнейшую переписку на французском языке, на котором он очень хорошо изъяснялся словесно и письменно; в сем последнем я удостоверился из письма его к поэту Аркадию Родзянке, который мне оное показывал. Бестужев представлял из себя влюбленного во всех женщин и до того умел им нравиться, что со многими из них тоже вел переписку.

Его принимали все, а особенно прекрасный пол, как веселого собеседника, над которым можно было забавляться; но никому в голову не приходило, чтоб человек столь рассеянный и ветренный мог быть заговорщиком. Будучи исполнен чтением французских книг, особенно тех, которые» писаны в революционном духе, он казался убежденным в неоспоримой их истине, как в сиянии солнца, и не мог представить, чтобы образованные люди не разделяли его правил; например, когда его взяли с Черниговским полком, то он сказал: «Меня наиболее удивляет, что гусары решились на нас ударить: там было столь много офицеров, отлично воспитанных...»

На горячность, пылкость Бестужева особенно указывает И.И. Горбачевский: «Энтузиазм Бестужева-Рюмина походил на вдохновение», пишет он, вспоминая о выступлениях Бестужева в среде членов Тайного Общества. Однажды на совещании Бестужев, по словам Горбачевского, с жаром вскричал: «Для приобретения свободы не нужно никаких сект, никаких правил, никакого принуждения: нужен один энтузиазм. Энтузиазм - продолжал он в исступлении - пигмея делает гигантом! Он разрушает все и он создает новое».

Подробно рассказывая о Бестужеве-Рюмине и о его роли в деле слияния Южного Общества и Общества Соединенных Славян, Горбачевский все время, однако, относится к Бестужеву с некоторым недоброжелательством. Он как бы не находит ни слова симпатии, говоря о нем. В своем известном письме к М.А. Бестужеву Горбачевский сочувственно пишет о С. Муравьеве-Апостоле, а про Бестужева-Рюмина сообщает лишь несколько незначущих сведений, прибавляя загадочную фразу: «Я многое о нем знаю».

Волконский, о котором так неблагосклонно отозвался Бестужев-Рюмин в письме своем к Мартынову, не дает в своих Записках никакой характеристики этого сочлена своего по Тайному Обществу, а кн. С.П. Трубецкой так выражается о Бестужеве-Рюмине: «Отец мой был хорошо знаком с отцом Бестужева, которого и я знал; сын оказывал мне большую привязанность, я его полюбил и с сожалением видел, что сей молодой человек при добром сердце и хорошей душе увлекается чрез меру горячим воображением. Я старался выиграть его доверенность, чтоб успеть умерить запальчивость его воображения и исправить его образ мыслей».

Софья Васильевна Скалон (дочь писателя В.В. Капниста), описывая приезжавших к ним в Обуховку декабристов, о Бестужеве-Рюмине говорит, что это был «образованный молодой человек с пылкою душою, но с головою до того экзальтированною, что иногда он казался нам даже странным и непонятным в своих мечтах и предположениях. Дружба его с Сергеем Ивановичем [Муравьевым-Апостолом] была истинно-примерная, - за него он готов был броситься в огонь и воду». -

Известие о смерти Александра I застало обоих друзей в доме Капниста, и мемуаристка свидетельствует, что трудно описать то состояние, в которое пришли они при этом: «они как бы сошли с ума, не говорили ни слова, но страшное отчаяние было на их лицах; они в смущении ходили из угла в угол по комнате, говоря топотом между собой. Бестужев-Рюмин, более всех встревоженный, рыдал, как ребенок, подходил ко всем нам и прощался с нами как бы навеки».

Неопределенный отзыв дает о нем H.И. Лорер: «Бестужев произвел на меня какое-то странное впечатление и показался мне каким-то восторженным фанатиком, ибо много говорил, без связи, без плана... Я оставался с ним холоден», прибавляет при этом Лорер, описывая встречу свою с членами Общества у Пестеля. Н.В. Басаргин, знавший его также по Южному Тайному Обществу, пишет: «Бестужев-Рюмин был очень молодой человек с самым пылким воображением; сердце у него было превосходное, но голова не совсем в порядке. Иногда (позже, уже во время содержания в Петропавловской крепости) он был необыкновенно весел, а в другое время ужасно мрачен.

Преданный душою и телом Сергею Муравьеву-Апостолу, oн был одним из самых деятельных и самых неосторожных членов Общества. Он содержался в кандалах, его беспрестанно водили в Комитет и присылали каждый день новые вопросы. Я полагаю, что но своей пылкости и неосторожности он без умысла мог запутать своими ответами много таких лиц, которые без этого легко бы скрыли от Следственной Комиссии свое участие».

Далее Басаргин рассказывает, как, сидя в каземате рядом с Бестужевым-Рюминым, он бывал свидетелем того угнетенного и растерянного состояния духа, в котором находился его сосед (с ним он постоянно переговаривался через стену), как легко запутывал его Чернышев и другие члены Комитета, как он, окончательно сломленный душевно, готов был вперед соглашаться с тем, что показывали другие допрашиваемые, готов был даже подписывать их показания, не читая; он не способен был на какие-либо увертки и, по-видимому, оговаривал самого себя и других, не только ничего не скрывая, но далее, быть может, в порыве Экспансивности или отчаяния, наговаривал на себя лишнее.

«Пылкость его характера не допускала середины, пишет Басаргин: в обыкновенных даже сношениях своих, при известии о каком-либо дурном поступке, - особенно когда дело шло об угнетении сильным слабого, он возмущался до неистовства»: он первый вызывался на цареубийство, а между тем, сколько мог понять его умный Басаргин, «это был самый добрый, самый мягкий, скажу более - самый простодушный юноша, который, конечно, не мог бы равнодушно смотреть, как отнимают жизнь у последнего животного».

Один из чиновников Следственной Комиссии, А.Д. Боровков, наблюдавший поведение Бестужева-Рюмина и слышавший его показания во время следствия, характеризует его словами: «восторженный, отчаянный, деятельный, вкрадчивый, способный увлекать и словом, и энергиею. Он торжественно проповедывал свободомыслие, читал наизусть вольнодумные сочинения, раздавал с них копии, составлял прокламации, говорил речи, возбуждая к преобразованию правления», и т. д. Греч, оставивший характеристики многих декабристов, про Бестужева-Рюмина пишет, что лично он его не знал, но слышал, «что он был нечестивый, бестолковый фанатик, не знавший сам, что говорит и делает». Гр. Густав Олизар, рассказывая о том, как Бестужев-Рюмин дважды заезжал к нему в период организации восстания на юге, называет его «бедным сумасбродом».

М.Ф. Орлов пишет, что Бестужева-Рюмина «все считали бестолковым» и лишь один Муравьев «превозносил его гением»; он называет их обоих «странною четою, которая целый год друг друга хвалила наедине, но Бестужев с самого начала так много наделал вздору  непристойностей, что его никто к себе не принимал, а Муравьев, обиженный за своего друга, перестал ездить и даже кланяться...».

За возбуждением и страстною деятельностью в течение почти пятилетней жизни и службы на юге, в среде друзей и членов Тайного Общества, после восстания и его ликвидации, ареста и заключения в Петропавловской крепости Бестужев-Рюмин испытал период упадка духа и отчаяния, которому он предался с тою же экспансивностью и резкостью, которые составляли сущность его пылкой, экзальтированной натуры.

В крепости Бестужев-Рюмин находился в каземате № 16, рядом с другом своим Муравьевым-Апостолом; «нужно было утешать и ободрять его», пишет декабрист Розен, описывая уже предсмертные их часы, - и сторожа «не мешали им громко беседовать, уважая последние минуты жизни осужденных жертв. Жалею, что они не умели мне передать сущность последней их беседы, а только сказали, что они все говорили о спасителе Иисусе Христе и о бессмертии души.

М.А. Назимов, сидя в 13-м нумере, иногда мог только расслышать, как в последнюю ночь С.И. Муравьев-Апостол, в беседе с Михаилом Павловичем Бестужевым-Рюминым, читал вслух некоторые места из пророчеств и из нового завета... Он не мог добровольно расстаться с жизнью, которую только начал; он метался, как птица в клетке, и искал освободиться, когда пришли к нему с кандалами.

Пред выходом из каземата он сиял с груди своей образ Спасителя, несущего крест, овальный, вышитый двоюродного сестрою, оправленный в бронзовый обруч, и благословил им сторожа Трофимова. Я видел этот образ, предложил меняться, но старый солдат не согласился ни на какие условия, сказав, что постарается отдать этот образ сестре Бестужева. На этом образе дали клятву двенадцать членов Тайного Общества союзных славян».

Якушкин также рассказывает, что когда пятерым осужденным на смерть был объявлен приговор и исполнители пришли, чтобы надеть на них оковы, «все смотрели совершенно покойно на приготовления к казни, кроме Михаилы Бестужева: он был очень молод и ему не хотелось умирать. Ночью пришел к ним священник Мысловский с дарами. Кроме Пестеля, который был лютеранин, все они причастились. Когда после экзекуции нас ввели в каземат, их вывели перед собор. Был второй час ночи.

Бестужев насилу мог идти, и священник Мысловский вел его под руку. Сергей Муравьев, увидя его, просил у него прощенья в том, что погубил его. Когда их привели к виселице, Сергеи Муравьев просил позволенья помолиться; он стал па колени и громко произнес: "Боже, спаси Россию и царя". Для многих такая молитва казалась непонятною, но Сергей Муравьев был глубоким христианским убеждением и молил за царя, как молил Иисус на кресте за врагов своих. Потом священник подошел к каждому из них с крестом...».

Все декабристы, рассказывающие о последних часах жизни своих пятерых приговоренных к смертной казни товарищей, передают, с большими или меньшими подробностями, о том, как готовил их к мученической и позорной смерти только что упомянутый священник Петр Николаевич Мысловский. Из рассказов этих мы узнаем, что все приговоренные находились в угнетенном состоянии духа, охотно искали утешения в беседе с духовником и жаждали опоры в религии. Бестужев-Рюмин едва-ли не более других четырех пал духом в томительные часы полуторых суток, протекших от выслушания приговора до момента казни.

Но еще в ожидании приговора он счел необходимым, предчувствуя смерть, продиктовать своему соседу но каземату, Петру Александровичу Муханову, последнее распоряжение свое, поручив передать его родным для исполнения. Это волеизъявление изложено было Мухановым в один из ближайших после казни дней в следующей собственноручной записке, которая отражает смутное состояние духа и самого писавшего:

«Покойный Полтавского пехотного полка поручик Михаила Павлович Бестужев-Рюмин за несколько дней до кончины передал мне следующее:

«Всеусердно прошу Муханова дабы он написал домой, 1) чтобы почтенному духовнику моему Петру Николаевичу Мысловскому, не в награждение, но в знак душевной моей благодарности за советы его и попечение об исправлении моей совести выдано было 10 тысяч (десять тысяч) рублей и мои золотые часы. 2) Гарнизонной артиллерии поручику Михаиле Евсеевнчу Глухову в память мою и благодарность за его попечение и заботы десять тысяч рублей (10 т.).

3) В Киевскую Городскую тюрьму на улучшение пищи арестантам пять тысяч рублей (5 т.), которую сумму прошу доставить тамошнему губернатору от неизвестного для внесения в Приказ общественного призрения и обращать проценты оной по назначению. 4) Людей моих бывших со мною в Киеве, в полку, прошу отпустить вечно на волю, дав им награждение. Я уверен, что родные мои примут с доверенностью слова сии, переданные им сыном человека, оказавшего некогда великую услугу отцу моему, и сею надеждою успокоиваюсь, не имея средства письменно оставить сей единственной и последней моей прозьбы».

«Я нижеподписавшийся ручаюсь за достоверность сего и святою обязанностью поставляю объявить сие.

«По воле Всемогущего Бога будучи также под бременем тяжкого креста, я покорнейше прошу тех, через кого оное письмо будет переслано и кому оное будет доставлено, хранить оное тайною. Ибо исполняя обязанность человека и долг приятеля - я неосторожностью других могу быть подвергнут строгой ответственности.

«Сверх сего считаю приятнейшим известием будет горестным родственникам покойника знать, что он принес искреннее расскаяние во всех своих заблуждениях и отдал дух свой в руки Творца с верою на Отеческое его милосердие.

«Да будет воля покойника свята для его родственников.

«Петр Александров сын Муханов,

бывший Лейб Гвардии Измайловского полка Штабс-Капитан, ныне сосланный Высочайшим приказом от 12 июля в каторжную работу на 12 лет.

«Июля. 1826 года в Санктпетербургской Крепости.

*  *  *

Нам неизвестно, была ли исполнена, и как именно, предсмертная воля Бестужева-Рюмина, - но надобно думать, что была, ибо престарелый отец казненного был потрясен смертью своего младшего сына. Последнее видно из сохранившегося в архиве К. П. Бестужева-Рюмина письма Павла Николаевича Бестужева-Рюмина к Ник. Петр. Поливанову, писанного через два месяца после казни сына, 22 сентября 1826 г.: в нем он старческим почерком приписывал жене Поливанова, Марье Васильевне, свое истинное почтение и прибавлял, что пребудет с ним «до конца своей нещастной жизни». Об отношении его к М.С. и С.М. Мартыновым свидетельствует составленное им любопытное завещание, в котором он писал:

«1) во все продолжение жизни выполняя родительские обязанности против детей своих - майора Ивана и отставного капитана Николая, я по полюбовному разделу отдал им все родовое имение, не взяв себе далее указной части из недвижимого имения жены моей, ни из денег, после нее оставшихся; в замену всего этого, я согласился взять Московской губернии, Звенигородского уезда, сельцо Ново-Никольское, которое теперь, по обстоятельствам моим, решился продать племяннице своей Марье Степановой жене Мартыновой.

А как дошли до меня слухи», прибавлял он: «может быть и несправедливые, что некоторые неблагонамеренные люди говорят, что я делаю сию продажу, будучи от тяжкой болезни в расстройстве ума, то для прекращения сей клеветы и избежания неприятностей, могущих встретиться покупщице, я делаю сие завещание, прося нижеподписавшихся свидетелей, которые бы, по неоднократному со мною свиданию, утвердили подпискою, что я сделал продажу в совершенном рассудке и памяти.

2) Когда всемогущему Богу угодно будет воззвать меня к себе, то все движимое мое имение, деньги и, буде найдутся, заемные письма предоставляю племяннице моей Марье Степановне Мартыновой, дети же мои ни во что по смерти моей не должны вступаться.

3) Друга моего и родственника Савву Михайловича Мартынова, во многих случаях доказавшего мне свою искреннюю привязанность, прошу устроить участь Василья Григорьева Калгина, крепостного человека полковника Поливанова, который усердно мне служил во время болезни моей. Я уверен, что он не отвергнет сей последней моей просьбы и сделает все, что нужно, для его пользы. В заключение прошу Всевышнего, чтоб сохранил детей моих, наставил их на путь истинный и удалил от тех бедственных заблуждений, которые погубляют нас в сем и будущем мире. Аминь».

На завещании подписались свидетели: священник Московской церкви девяти мучеников Иван Федоров, гвардии поручик Николай Алексеевич Бахметев, доктор Аркадий Алексеевич Альфонский и кригс-цалмейстер Григорий Столыпин.

Таким образом и после смерти декабриста С.М. Мартынов к его жена остались близки к его отцу. Последний, потеряв сперва жену, а через полгода и сына, и сам прожил уже недолго и скончался, по-видимому, вскоре же после составления своего завещания; могила его затеряна, - по крайней мере, она не отыскалась, когда составлялись «Московский» и «Провинциальный» Некрополи; не говорит о ней ничего и внук его, историк, хотя он, конечно, знал об обстоятельствах смерти своего деда и от отца, Николая Павловича, умершего в 1848 году, и от матери, Веры Николаевны, рожд. Поливановой, скончавшейся лишь в 1881 году. Надо думать, что страшная катастрофа, разразившаяся над семьею Бестужевых-Рюминых в течение года, с конца 1825 до конца 1826 г., вызывала желание как можно меньше и реже вспоминать о всем том, что случилось за это время, и была причиною забвения подробностей тогдашних грустных событий.

Б. Модзалевский

Юноша-декабрист

С. Штрайх | опубликовано в ноябре 1925

В декабре нынешнего года исполняется сто лет со времени первого русского вооруженного восстании для свержении царизма и уничтожения крепостного права.

По признанию вождей пролетарской революции декабристы являются основоположниками революционного движения в России и память об их выступлении должна занимать видное место и истории борьбы с угнетателями народных масс. В своей истории Российской Коммунистической Партии тов. Г.Е. Зиновьев говорит: «Мы готовы обнажить головы перед декабристами, - ранним поколением буржуазных революционеров, которые тоже шли в бой против царизма.

Эти люди, представлявшие собой, в буквальном смысле слова, сливки аристократии, дворянства, офицерства, - отделились от своего класса, порвали с семьями, оставили свои привилегии и вступили в борьбу с самодержавием. Пусть и они не имели социалистической программы, пусть и они были только буржуазными революционерами, - но наше поколение не отказывается от этого наследства. Мы говорим, что это - славное прошлое, и мы низко кланяемся первым представителям революционного народничества, умевшего погибать за народ в те дни, когда рабочий класс только еще рождался, когда не было пролетариата и не могло быть классовой пролетарской партии».

Цели и задачи заговора декабристов заключались в освобождении всего народа от политического и экономического гнета самодержавного строя и в широких социальных реформах на демократический основе. Их программа должна была и могла привлечь к движению солдатские и крестьянские массы. Декабристы решили убрать Александра I путем убийства и шли на уничтожение всей царской семьи. Их программа социально - политических преобразований была для того времени довольно обширна, а для России даже очень велика.

Заговор был распространен преимущественно в офицерской среде, и по месту действии тайные общества делились на северное, южное и соединенных славян. Из них самым демократическим по своему составу было общество соединенных славян, а главным действующим лицом в нем был один из руководителей южного тайного общества Михаил Павлович Бестужев-Рюмин.

М П. Бестужев - Рюмин родился в 1803 г., получит дома хорошее образование. Принадлежа по рождению к высшей дворянской знати, он в юном еще возрасте был принят на службу в самый привилегированный из тогдашних гвардейских полков - кавалергардский, откуда был скоро устранен за строптивость и неуважение к авторитету власти. Однако, перевели его в другой гвардейский полк - Семеновский, наиболее любимый императором Александром I, вследствие чего офицеры этого полка имели возможность делать хорошую служебную карьеру.

Но и здесь Бестужев-Рюмин не удержался долго. В 1820 г. произошло известное восстание Семеновского полка, вызвавшее брожение во многих других частях российской армии, и царь расформировал свой любимый полк. Сотни солдат были подвергнуты ужасным телесным наказаниям, причем многие из них были замучены на смерть, некоторые офицеры, которых обвинили в подготовке восстания, были разжалованы или посажены в крепость. Бестужев-Рюмин был переведен, с понижением по службе, в армейский Полтавский полк.

Служа в Полтавском полку - на юге, - М.П. Бестужев-Рюмин подвергался тем же ограничениям, что и другие бывшие Семеновны, и не мог, например, получить отпуск для свидания с умирающей матерью. Но здесь он сблизился с С.И. Муравьевым-Апостолом, который сильно полюбил увлекающегося юношу и оказал большое влияние на его развитие. Муравьев Апостол был очень образованный офицер и пользовался большим уважением всех знавших его за свои прекрасные душевные качества.

Он был одним из основателей первого тайного общества и после ссылки в армию продолжал участвовать в заговоре. По своим политическим убеждениям он был самым революционно - настроенным заговорщиком, и, конечно, имел на Бестужева - Рюмина революционизирующее влияние. Друзья всегда бывали вместе, и вскоре Бестужев-Рюмин сделался ближайшим помощником Муравьева-Апостола по устройству заговора на юге.

Родственница Муравьевых, С.В. Скалон, оставила интересные записки о своих встречах с заговорщиками, в том числе и с М.П. Бестужевым-Рюминым:

«С Сергеем Ивановичем приезжал иногда к нам и друг его, Бестужев-Рюмин, образованный молодой человек, с пылкою душою, но с головою, до того экзальтированною, что иногда он казался нам даже странным и непонятным в своих мечтах и предположениях. Дружба его с Сергеем Ивановичем была истинно примерная: за него он готов был бросаться в огонь и воду; но впоследствии время доказало, что дружба эта была вредна как для одного, так и для другого, доведя обоих до гибели».

Вот как определил участие Бестужева в Тайном Обществе секретарь следственного комитета, составивший извлечение из его дела для Николая Первого: «Бестужев-Рюмин принят в южное общество в 1823 г. С самого начала явился деятельнейшим членом и вместе с Сергеем Муравьевым-Апостолом начальствовал над Васильковской управой, действуя и даже мысля нераздельно с ним. Он одобрял введение республиканского правления и лишение жизни покойного государя и всей августейшей фамилии; участвовал в совещаниях в Киеве и деревне Каменке.

Открыл сношения с польским обществом; заключил с оным договоры о взаимных действиях, уступая Польше часть завоеванных областей, и за успехи в сношениях своих заслужил благодарность Директории. При Бобруйске (1823) он совещался об аресте покойного государя и возмущении дивизии, и ездил в Москву для склонения некоторых членов к содействию им, а в 1824 участвовал в решительном соглашении покуситься на жизнь государя в лагере при Белой Церкви, о чем предварительно рассуждал с Постелем в Линцах, с Давыдовым и братьями Поджио в деревнях Каменке и Бороздиной.

По поручению Пестеля требовал от поляков истребления цесаревича, для чего писал мнение свое, доказывай необходимость сего злодеяния. Разъезжая для сношения с членами общества, старался привлекать новых, рассеивал преступные мнения, читал вольнодумные сочинения, раздавал с них копии и возбуждал в молодых офицерах дух преобразования.

В лагере при местечке Лещине (1825 г.) приглашал к себе солдат, из бывших семеновских, и возбуждал в них дух возмущения. Там участвовал в приобретении к южному обществу общества соединенных славян, над которыми сделался непосредственным начальником, и увлек членов оного к республиканской цели, с истреблением государя и всего царствующего дома; требовал от них, чтобы приготовляли солдат к возмущению, заставил их клясться над образом, а пятерых склонил совершить цареубийство.

Участвуя во всех совещаниях в лагере при Лещине о начатии возмущения, он подал мысль для покушения на жизнь государя отправить в Таганрог несколько славян, к которым ездил для предварительного о том соглашения; разделял решительное намерение - ни под каким видом не откладывать возмутительных действий далее 1826 года, а в ноябре 1825 г. вместе с Сергеем Муравьевым-Апостолом писал к Постелю, что для сего у них все готово.

Узнав об арестовании бумаг Муравьева, он совещался о возмущении; запискою возбуждал к тому славянских членов, потом и сам отправился в 8-ую артиллерийскую бригаду, предполагая, с помощью славян, арестовать генерала Рота, но узнав, что его ищут жандармы, возвратился к Сергею Муравьеву, с которым находился в продолжение всего возмущения Черниговского полка, разделяя преступные его действия. Он с Сергеем Муравьевым составил возмутительный катехизис и прокламацию».

На славян Бестужев-Рюмин действовал своим революционным возбуждением. На собрании соединенных славян, устроенном специально по вопросу о присоединении их к заговору южного общества, Бестужев-Рюмин произнес восторженную, слишком увлекательную, далеко не реального содержания, речь, которую сам восстановил в записи для следственной комиссии. Эта речь очень характерна для пылкого революционера и мечта - тельного романтика, каким был Бестужев-Рюмин.

«Век славы военной кончился с Наполеоном, - говорил юный поручик. - Теперь настало время освобождения народов от угнетающего их рабства, и неужели русские, ознаменовавшие себя столь блистательными подвигами в войне истинно отечественной, - русские, исторгшие Европу из - под ига Наполеона, не свергнут собственного ярма и не отличат себя благородной ревностью, когда дело пойдет о спасении отечества, счастливое преобразование коего зависит от любви нашей к свободе. Взгляните на народ, как он угнетен. Торговля упала; промышленности тоже нет; бедность до того доходит, что нечем платить не только полати, но даже недоимки. Войско все ропщет.

При сих обстоятельствах не трудно было нашему обществу распространиться и прийти в состояние грозное и могущественное. Почти все люди с просвещением или к оному принадлежат, или цель его одобряют. Общество по своей многочисленности и могуществу - вернейшее для них убежище. Скоро оно восприемлет свои действия, освободит Россию и, быть может, целую Европу. Порывы всех народов удерживает русская армия. Коль скоро она провозгласит свободу, все народы восторжествуют. Великое дело совершится, и нас провозгласят героями века.

Эта речь воспламенила всех присутствовавших на собрании.

Славяне после этого присоединились к южному обществу и были самыми ревностными участниками восстания Черниговского полка.

Рассказывая об отношении заговорщиков к известию о смерти Александра I, упомянутая выше С.В. Скалон пишет: «Не трудно описать положение братьев Муравьевых и Бестужева-Рюмина при том известии: они как бы сошли с ума, не говорили ни слова, но страшное отчаяние было на их лицах; они в смущении ходили из угла в угол по комнате, говоря шепотом между собою; Бестужев-Рюмин, более всех встревоженный, рыдал, как ребенок, подходил ко всем нам и прощался с нами, как бы навеки. В таком положении все разошлись по своим комнатам и только утром мы узнали, что в ту же ночь Муравьевы-Апостолы и Бестужев-Рюмин поспешно уехали, но неизвестно куда».

Уехали они в место расположения Черниговского полка, в Васильков, где Муравьев-Апостол командовал батальоном. Вместе с Муравьевым-Апостолом Бестужев-Рюмин организовал восстание Черниговского полка и составил «воззвание» к восставшим войскам. В этом воззвании, между прочим, говорится: «Все бедствия русского народа проистекают от самовластного правления. Оно рушилось. Отныне Россия свободна. Российское воинство грядет восстановить правление народное, основанное на святом законе».

Под руководством Муравьева-Апостола, Бестужева-Рюмина и других офицеров - заговорщиков. Черниговский полк выступил в революционный поход против правительственных войск, причем арестовавший было мятежных офицеров командир полка Гибель был избит и, в свою очередь, подвергнут аресту. Но, конечно, революционный поход не удался. К восставшим не примкнули другие заговорщики, обещавшие присоединить к ним свои воинские части, и роты Муравьева-Апостола были разбиты.

Пленных революционеров отвезли в Петербург и посадили в Петропавловскую крепость. Здесь Бестужев-Рюмин сидел рядом с декабристом Н.В. Басаргиным, который так говорит о нем в своих воспоминаниях: «Тут соседям моими были известный Бестужев-Рюмин, осужденный потом на смерть, и гвардейский офицер Андреев Мы не замедлили познакомиться и, как только запирали наши казематы, и кончался вечерний обход офицеров, то начинали беседовать между собой и разговаривали часто за полночь.

Бестужев-Рюмин был очень молодой человек с самым пылким воображением; сердце у него было превосходное, но голова не совсем в порядке. Иногда он был необыкновенно весел, а в другое время ужасно мрачен. Преданный душой и телом Сергею Муравьеву-Апостолу он был одним из самых деятельных и самых неосторожных членов общества. Он содержался в кандалах, его беспрестанно водили в Комитет и присылали каждый день новые вопросы. Я полагаю, что по своей пылкости и неосторожности он без умысла мог запутать своими ответами много таких лиц, которые без этого легко бы скрыли от следственной комиссии свое участие».

Комиссия применяла при допросах провокацию, нравственные пытки, засовывание в ручные и ножные кандалы и добивалась от привлеченных к следствию излишне откровенных показаний. Пойманный такой провокацией, Бестужев-Рюмин тоже был излишне откровенен перед комиссией и потом в каземате сильно страдал от этого. «Вы не поверите, - говорил он соседям, - как я страдаю, когда бываю в комитете, где так безжалостно обращаются со мной, и в особенности при очных ставках. Слушаю грубости, вижу презрительные улыбки членов комитета и читаю в глазах товарищей, которых, быть может, я вовлек во многое, упреки в малодушии. Вам неизвестно положение, в которое я поставлен этим следствием, и то, как я внутренне страдаю».

Про себя самого он, конечно, тоже говорил много ненужного. «Бестужев-Рюмин сам мне сознавался, - говорил Басаргин, - что никто более его не говорил против царской фамилии, что пылкость его характера не допускала середины, и что в обыкновенных даже сношениях своих, при известии о каком-нибудь дурном поступке, особенно, когда дело шло об угнетении сильным слабого, он возмущался до неистовства. А, между тем, сколько я мог его понять, это был самый добрый, самый мягкий, скажу более, самый простодушный юноша, который, конечно, не мог бы равнодушно смотреть, как отнимают жизнь у последнего животного».

В числе других пяти главных заговорщиков Бестужев-Рюмин был приговорен к четвертованию, но Николай «великодушно смягчил приговор» и велел их повесить.

«Наступил июль, - рассказывает Басаргин о последних днях Бестужева - 11-го, после обеда, заходил к Бестужеву протоиерей Мысловский, а после него привел плац - майор фельдшера и спросил его, не желает ли он обриться. Его не брили все время, и он ходил с бородой; на руках же до самой сентенции носил цепи. Бестужев согласился и был обрит в присутствии плац-майора. Потом его повели гулять в комендантский сад. Возвратившись с прогулки, он рассказал нам все, что с ним происходило, и удивлялся, что вдруг к нему сделались так внимательны.

- Я предчувствую, - прибавил он, - что это не даром. Не кончилось ли наше дело, и не увезут ли меня сегодня ночью в заточение на всю жизнь. Если вас освободят, то дайте знать обо мне родным и друзьям моим. Бога ради оправдайте меня перед теми, о которых я вынужден был говорить во время следствия. Они могут подумать, что я с намерением старался запутать их. Вы были свидетелями, как меня измучил комитет. Теперь желаю только одного, чтобы меня не разлучили с Сергеем Муравьевым, и если нам суждено провести остаток дней в заточении, то, по крайней мере, чтобы мы были вместе.

Проснувшись поутру на другой день, - пишет Басаргин, - я услышал большую суматоху в коридоре. Отворяли и затворяли казематы. Плац - адъютанты, сторожа, часовые бегали то в ту, то в другую сторону. Вошедший ко мне сторож кой знаками дал мне знать, что выводят Бестужева, и вдруг я услышал его голос. «Прощайте, дорогие друзья, я иду выслушать мой приговор».

13 июля 1826 года, на рассвете, пылкий юноша-революционер был повешен на валу Петропавловской крепости в Петербурге.