* * *
Предположения стариков о скором отъезде из Петербурга натолкнулись на неожиданное препятствие. В России появилась азиатская холера, сперва на Волге, а затем в Москве, везде были устроены карантины, и передвижение стало очень затруднительно и опасно. Лиза Языкова при первых известиях об эпидемии, боясь быть отрезанной от своих детей, спешно собралась и уехала в Симбирск.
Дорогой Лиза останавливалась в Москве, виделась с Камиллой и описывает это свидание брату в письме от 10 октября. Она узнала вошедшую к ней Камиллу по ее чудным глазам. Камилла показалась ей прелестнее прежнего, они с ней проговорили весь день, и Лиза в восторге от этой прекрасной девушки и благодарит небо, пославшее брату такого ангела.
В виду разразившейся эпидемии, Камилла покинула место у Хвощинских, где она еще находилась во время проезда Лизы Языковой, и переселилась с матерью в Москву в дом Ивашевых, который в это время занимал доктор Мандилени, лечивший Камиллу во время ее последней болезни и устроивший в нем ортопедический институт. Сохранились ее письма к Вере Александровне за этот период, которые хорошо характеризуют ее личность.
Она пишет ей 1 октября:
«Сударыня!
Наконец, благодаря стараниям нежнейших родителей, я избавилась от страха отказа и надеюсь, что небо, столь ко мне благосклонное, и теперь не покинет меня и с Вашим благословением я принесу утешение тому, кого желала бы возвратить Вам, хотя бы ценой собственной жизни. Никогда еще я так живо не желала очутиться в Ваших объятиях, но не приезжайте прежде, чем пройдет царящая здесь болезнь.
Думаю, что я вне опасности, поскольку это возможно, так как нахожусь в Вашем доме, под эгидой г. Мандилени, принимающего величайшие предосторожности. Мама сочла эту меру необходимой тем более, что Вы желали, чтобы я была с ней, так что Вы можете нас себе представить в том помещении, которое Вы сами занимали прошлой зимой.
Дорогая наша и любезная Лиза провела здесь четыре дня, что при ее нетерпении скорее увидать мужа и детей должно было показаться ей очень долгим; она уехала от нас 23-го, обещав известить нас немедленно по приезде. Но возможно, что по дороге ее задержали карантины, да и письма ее могли задержать на почте. Я ей только что написала содержание Вашего письма. Помолитесь, дорогая матушка, за Вашу дочь, я в руках провидения, оно завершит свою милость и не лишит меня счастья увидеть Вас скоро и в добром здоровьи.
Попросите от меня мою милую Катю -говорить за меня с дорогим нашим отцом. Она найдет в своем сердце всю ту любовь и уважение, какие я питаю к нему, и уверит его, что я их берусь доказать на деле. Пусть она примет мой нежный поцелуй и просьбу доставить мне иногда удовольствие своим письмом. А Вы, возлюбленная матушка, судите о моих чувствах по тем, которые питает к Вам наш дорогой Базиль, и позвольте Вашей почтительной дочери с любовью поцеловать руки высокочтимого батюшки и нежно любимой матери.
Ваша покорная дочь Камилла».
19 сентября Камилла снова пишет Вере Александровне:
«Уважаемая и нежная матушка!
Боюсь, что Вы беспокоитесь о происходящем здесь, и если даже письмо это не застанет уже Вас в Петербурге, я предпочитаю сознавать, что мною исполнена приятная обязанность. Слава богу, мы все здоровы и спокойнее с каждым днем; действительно, мы не имеем никаких сношений с внешним миром, но переписываемся с теми, кто может давать нам точные сведения.
Нас уверяют, что интенсивность эпидемии ослабевает, что большую часть заболевших удается вылечить и что через десять дней мы будем вне опасности, одним словом, тревога моя за родных уменьшилась, но я не могу не дрожать при мысли, что бич этот дойдет и до Петербурга, и желать в таком случае Вашего скорейшего приезда сюда; здесь, во всяком случае, болезнь идет на убыль, между тем как у Вас она только начинается, и сырой климат этого города может помочь развиться ужасной эпидемии».
Благородный характер Камиллы еще лучше отразился в письме от 5 ноября.
«Только что получила Ваше письмо от 29-го и спешу уверить Вас, что я не печалюсь и не беспокоюсь; санитарное состояние нашего города с каждым днем улучшается, все уже не боятся выходить и говорят, что 14-го снимут заставы - благодаря этому я предаюсь сладким надеждам скоро Вас увидеть. Мысль эта примиряет меня со всеми перенесенными мной тревогами, опасностями и лишениями.
Надеюсь, что просьба пастора Вас не задержит в Петербурге. В Вашем последнем письме Вы забыли, дорогая матушка, сообщить мне о том, подыскали ли Вы мне спутницу. Вы упомянули о ней лишь вкратце, а мне бы хотелось знать подробно все об этой особе и, главное, время ее отъезда. Вы не сомневаетесь, как это меня занимает, поэтому очень прошу Вас: напишите мне, а еще лучше приезжайте и расскажите мне обо всем сами.
Теперь, когда я довольна и счастлива, позвольте мне сказать Вам, что лежит у меня на сердце. Наша дорогая Лиза передала мне, что Вы смотрите на меня, как на ребенка, и готовите мне блестящие игрушки.
Ради бога, узнайте меня лучше: я желаю отличаться от своих подруг лишь простотой, которую всегда любила, и думаю, что вкусы Базиля в этом отношении сойдутся с моими; поэтому умоляю Вас, дорогая и возлюбленная матушка, не тратьтесь на безделушки, тем более, что я рассчитываю на Вашу щедрость для более драгоценных моему сердцу вещей: портреты тех дорогих людей, кого я не забуду около Базиля; я знаю, что и он, дорогой друг, будет тоже дорожить подобным сокровищем; видя черты дорогих наших родителей, нам покажется, что мы близ Вас, это уменьшит горе разлуки.
Прилагаю письмо к княгине Волконской, так как Вы беретесь переслать его ей. Прошу Вас продолжать извещать Вашего сына обо мне, что же касается моих чувств, нужно ли мне их высказывать? Разве мои поступки не говорят за меня? Небо, сохранив нас, благословляет наш союз, и я надеюсь доказать ему свою беспредельную любовь».
Волконской Камилла пишет свое первое письмо:
«Вашему доброму отношению, сударыня, обязана я тем драгоценным письмом, где Вы передаете чувства несчастного Базиля его нежной матери с такой для моего сердца убедительностью, что я не замедлила бы выразить всю мою к Вам признательность, если мне, долженствующей разделить его участь, одновременно будет дозволено претендовать на долю той великодушной дружбы, которую Вы ему дарите.
Сперва меня удерживала неизвестность моей судьбы, а затем боязнь предаться тщетным надеждам в момент развития самой опасной болезни. Теперь у нас наступило успокоение, и уже нет нужды писать Вам прощальные письма перед смертью, а мое доверие к Вам помогало мне покоряться необходимости. Теперь, когда опасность миновала, я только мечтаю о приезде к Вам, и эта мечта была бы омрачена многими опасениями, если бы в Вас, сударыня, я не надеялась найти верную и снисходительную опору, которая поможет мне в моем новом положении. Лучший друг Базиля не откажется стать моим руководителем во всем, что может сделать его жизнь приятной, а любовь моя к обоим будет лучшей гарантией моего послушания.
Чудная госпожа Ивашева, которую я скоро назову матерью и которая уже теперь балует меня, как дитя, наверно, сударыня, слишком лестно отзывается обо мне, и я боюсь, что ежеминутно буду терять в Ваших глазах те достоинства, которыми она меня наделила. Ради бога, не принимайте ее слов на веру и увеличьте сумму моего к Вам долга, исправив портрет, нарисованный г-жею Ивашевой своему возлюбленному сыну.
Передайте, сударыня, господину Ивашеву, что его мать мне сообщила, что нашла мне попутчицу, пусть же он не беспокоится о моем путешествии; отъезд мой, как я предполагаю, состоится лишь весной, что будет вполне безопасно; он слишком хорошо знает своих родителей, чтобы сомневаться, что заботы их о той, которую они почтили именем дочери, далеко не ограничатся необходимым».
На это письмо Волконская откликнулась длинным письмом от 4 января 1831 г. со всей присущей ей сердечностью и сразу взяла непринужденный тон.
С этих нор возникает оживленная переписка между нею и Камиллой. Приводим это письмо в переводе:
Петровский завод, 4 января 1831 года.
«С чувством действительного удовлетворения получила я, Mademoiselle, Ваше первое и такое доброе письмо от 5-го ноября. Так как г-жа Ивашева избрала меня, чтобы сообщить ее сыну о Вашем благородном и столь трогательном решении, я с первого момента поняла Вас и принесла Вам дань восхищения, так справедливо Вами заслуженного. Не могу не признаться Вам, как тронуло меня Ваше письмо и как благодарна я Вам за Ваше доверие ко мне и за надежды на счастье, которое Вы подали нашему общему другу. Я не сомневаюсь, что имею право называть так г. Ивашева, откинуть прочь церемонии с Вами и заранее перейти с Вами на интимный тон в надежде на близость, которая установится между нами.
Если я еще не писала прямо к Вам, Mademoiselle, не думайте, что я ждала первого письма от Вас. Мне давно хотелось побеседовать с будущей товаркой и подругой, но меня удерживала мысль, что письмо мое уже не застанет Вас, что Вы не сегодня, завтра приедете к нам. Задержка с Вашим отъездом из России была очень грустна для г. Ивашева и для всех нас, горящих желанием доказать Вам, насколько мы - Ваши сердцем и душой. Вас задерживают непреодолимые внешние причины, и Базиль покоряется этому, как это ни тягостно для него. Вы видите, дорогая Mademoiselle Camille, что, намереваясь говорить о себе, я вместо этого сбиваюсь на речь о Вашем женихе, - это так естественно в письме к Вам. Поэтому лучше я без всяких оговорок стану писать Вам о нем.
В каждом своем письме г. Ивашев поручал мне подтвердить Вам всю горячность его чувства к Вам, но это все же не удовлетворяло его.
Ему хотелось, чтобы письмо было только и исключительно к Вам, ему не терпелось выразить всю нежность к его прелестной благодетельнице, к его ангелу-хранителю, повергнуть его вечную признательность к ногам той, которая не только не забыла его в дни несчастья, но призвала его вкусить все счастье, возможное на земле для человека, в особенности уверить Вас, что жить теперь для него - значит жить для Вас и всеми заботами, всеми поступками показать Вам, что он чувствует в душе то, что он тщетно пытается изъяснить словами.
Он не сделал этого до сих пор потому, что не только не был уверен в сроке Вашего отъезда, но опасался породить в Вас подозрение, что он предвидит замедление с Вашей стороны. Он не ожидал, что ему придется так скоро дрожать за. драгоценную жизнь той, кто в его жизнь внес непредвиденное будущее.
Он умоляет Вас, Mademoiselle, передать Вашей матери - его нареченной матери, которую он уже любит и уважает, умоляет Вас убедить ее, что Вы верите чувству к Вам Базиля, которое он будет питать всю жизнь, а такая уверенность, высказанная лично Вами, умерит, может быть, горе, гнетущее ее в момент расставания с любимой дочерью. Но сколько еще дней испытания предстоит г. Ивашеву до тех пор, сколько страхов за Вас!
Впрочем, он благодарит бога за сохранение Вашей драгоценной жизни среди всеобщего бедствия. Единственным утешением для него было бы Ваше собственноручное письмо, но так как он не вправе просить его у Вас, то я буду умолять Вас писать прямо ему. Что же касается меня, я обещаю Вам, дорогая M-elle Camille, не только быть верным передатчиком его чувств, но сообщать Вам все, что у него вырвется, как я сделала в большей части этого письма.
Примите уверение, Mademoiselle, в отменных чувствах Вам навсегда преданной
Марии Волконской».
Решение Камиллы вызывало во всех одинаковое чувство восхищения и умиления. Об этом говорит несколько раз в письмах своих Вера Александровна, а Катя Хованская рассказывает брату, что его хороший знакомый, Анд. Мих. Муравьев, так воодушевился примером Камиллы, что высказывает желание тоже ехать в Сибирь и посвятить свою жизнь Василию Петровичу. Катя шутит, что если бы не его высокий рост, его, пожалуй, можно было заподозрить в соперничестве с Камиллой. Юрий Сергеевич Хованский в письме говорит о Камилле, что удивляется ее высокой добродетели и ее столь чистому и бескорыстному самоотречению (de sa haute vertu et son abnégation si pure et si désintéressée).
Что же касается до Волконской, то может показаться странным, что она, сама самоотверженно последовавшая за мужем в каторгу, так восхищается поступком Камиллы. Но не надо забывать, что Волконская и другие жены декабристов следовали за своими мужьями, с которыми уже сжились, исполняя как бы свой долг, а Камилла была первая невеста, ехавшая к человеку, с которым ее еще ничего не связывало, которого она мало знала, и добровольно приносившая в жертву свою молодость, рискуя, что совместная жизнь не даст ожидаемого счастья.
Француженка Полина Гебль, поехавшая, как невеста к Анненкову, была фактически уже давно его женой (у нее была дочь от Анненкова, родившаяся в России) и не могла обвенчаться с ним раньше, благодаря сопротивлению его матери, известной своими странностями и причудами московской богачки.
Еще до получения приведенного выше ответного письма Волконской Камилла 18 ноября пишет ей (перевод):
«Сударыня!
Прекрасно сознавая, как выгодно иметь подобного Вам посредника при несчастном друге, я отбрасываю стыд и вторично прошу Вас передать мои поздравления с наступающим годом и с торжественным днем 1 января. В юности я радостно праздновала этот день, впоследствии я разделяла скорбь и пожелания, связанные с годовщиной, а теперь я поглощена стремлением улучшить судьбу интересующего меня лица уверенностью, что я облегчу его страдания, разделив их с ним.
Спокойствие уже нисходит в души его любящих родителей, пусть же и нежный сын их позволит ему водвориться в своем сердце; наступающий год не должен быть окутан печальной завесой, сквозь которую он глядел на любимую семью, наш союз прогонит все его тревоги и оживит надежды. Будьте добры, сударыня, уверить его, что Камилла будет счастлива повсюду, где она будет знать, что смягчила его жестокую участь - в этом все желание ее жизни, и ее счастье в том, чтобы эти пожелания сбылись.
Дорогая наша Лиза говорила мне о занятиях ее брата, и я страшно рада, что он так любит чтение, и хотела бы знать, какими книгами он располагает, чтобы прибавить к ним несколько томов. Мне было бы очень приятно слышать, что он продолжает заниматься музыкой, это доказывало бы сходство наших вкусов; надеясь на это, я упражняла свой маленький талант; особенно с тех пор, как сижу взаперти, я замечаю, что в одиночестве музыка может дать нам приятное развлечение. Я сейчас подвергалась испытанию, которое принесет свои плоды, так как по нему я могу составить себе представление о будущей неволе.
Свирепствовавшая в этом городе болезнь заставила жителей запереться в домах, больше из боязни распространить эпидемию, чем из страха заразы. И, таким образом, вот уже два месяца я лишена возможности посещать приятные собрания, но если бы меня не мучило беспокойство за тех, кто меня любит, и опасность, им угрожающая, эти однообразные дни, проведенные с любимой матерью, были бы для меня много привлекательнее так называемых развлечений.
Так как бог меня сохранил посреди всех опасностей, будьте добры, сударыня, употребить Вашу дружескую убедительность, чтобы отвлечь г. Ивашева от мрачных мыслей. Пусть он положится на провидение, никогда не покидающее мужественных людей; пусть надеется на него и отложит всякую тревогу о причинах, замедляющих мой приезд; здоровье мое отлично, и не оно помешало бы мне предпринять путешествие в это время года; скорее я опасалась бы причинить этим беспокойство ему. Он не может также упрекнуть меня, если я подарю любимым мною людям, с которыми расстаюсь, несколько дней из жизни, целиком ему посвящаемой.
Примите, сударыня, мои горячие пожелания сохранения всех близких Ваших и поверьте, что их подсказывает неизменная привязанность той, которая имеет честь быть Вашей преданной и покорной Камиллой Ле-Дантю».
(Перевод приписки М. П. Ле-Дантю):
«Я так тронута, сударыня, чувствами, выраженными мне г. Ивашевым, что буду просить Вас передать ему о чувстве матери, данной ему провидением. В ту минуту, когда рука моя подписывала согласие, мое сердце усыновило его, и с тех пор я не перестаю думать о нравственных качествах того, кому вверяю судьбу дочери. Пусть Базиль судит о моем расположении по той степени доверия, которое я питаю к нему; будущее моей дочери должно утешить меня в разлуке с ней, и я крепко надеюсь на это...
Будьте добры, сударыня, передать ему дружеское поздравление с днем рождения от любящего его семейства, которое встает и ложится с мыслью о нем, и примите, сударыня, пожелания той, которая имеет честь быть Вашей покорной и преданной вдовой Ле-Дантю».
В то самое время, как летом 1830 г. родители Ивашева, семья Ле-Дантю и сам Василий Петрович волновались по поводу неожиданного предложения Камиллы, в жизни декабристов в Сибири произошло немаловажное для них всех событие. Строившаяся давно специальная тюрьма в Петровском заводе была наконец готова и декабристов перевели из Читы туда. Произошло это вскоре после получения Ивашевым писем с родины, так во-время помешавших его намерению бежать, а именно в конце июля, а по Розену 4 августа.
Басаргин так описывает это переселение: «В июле, не помню которого числа, мы выступили из Читы. Я находился в первой партии, мы с сожалением простились навсегда с местом, где прожили более трех лет и которое оставило в памяти моей много приятных воспоминаний. Небольшое число жителей Читы так полюбили нас, что плакали, расставаясь с нами, и провожали до перевоза, более трех верст от селения.
Поход наш, продолжавшийся слишком месяц, в самую прекрасную летнюю погоду, был для пас скорее приятной прогулкой, нежели утомительным путешествием. Мы сами помирали со смеха, глядя на костюмы наши и на наше комическое шествие. Оно открывалось почти всегда Завалишиным в круглой шляпе с величайшими полями и в каком-то платье черного цвета своего собственного изобретения, похожем на квакерский кафтан.
За ним Якушкин в курточке à l'enfant, Волконский в женской кацавейке; некоторые в долгополых пономарских сюртуках, другие в испанских мантиях, иные в блузах; словом, такое разнообразие комического, что если бы мы встретили какого-нибудь европейца, выехавшего только из столицы, то он непременно подумал бы, что тут есть заведение для сумасшедших и их вывели гулять.
Выходя с места очень рано, часа в три утра, мы часам к девяти оканчивали наш переход и располагались на отдых в степи, где заранее приготовлялись юрты. Место выбирали около речки или источника на лугу и всегда почти с живописным местоположением. Природа за Байкалом так великолепна, так богата флорой и изумительными ландшафтами, что бывало с восхищенным удивлением простаивали несколько времени, глядя на окружающие окрестности. Воздух же так благотворен и так напитан ароматами душистых трав и цветов, что, дыша им, чувствуешь какое-то особенное наслаждение.
При каждой партии находился избранный нами из товарищей хозяин, который отправлялся обыкновенно со служителями вперед и к прибытию партии приготовлял самовары и обед. По прибытии на место мы выбирали себе юрты и располагались по четыре или по пять человек в каждой. Употребив с полчаса времени на приведение в порядок необходимых вещей и постелей наших, мы отправлялись обыкновенно купаться, потом садились или, лучше сказать, ложились пить чай и беседовали до самого обеда. Ивашев, Муханов, двое братьев Беляевых и я располагались всегда вместе в одной юрте. К нам обыкновенно собирались многие товарищи из других юрт. Один из пятерых дежурил по очереди, т. е. разливал чай, приносил обед, убирал посуду.
После обеда часа два-три отдыхали, а с уменьшением жары выходили гулять и любоваться местоположением. Потом пили чай, купались и опять беседовали до вечера. Вечером маленький лагерь наш представлял прекрасную для глаз картину, достойную кисти художника. Вокруг становилась цепь часовых, которые беспрестанно перекликались между собой; в разных местах зажигались костры дров, около которых сидели в разнообразных положениях проводники наши - буряты, со своими азиатскими лицами и странными костюмами. Почти всегда в это время большая часть из нас ходили кучками внутри цепи, толковали с бурятами и между собой.
Особенно приятен для нас был день отдыха. Тогда мы оставались на месте почти два дня и, следовательно, имели время и отдохнуть, и полюбоваться природой, и побеседовать между собой. Лишь только начинало светать, нас обыкновенно будили, и в полчаса мы были уже готовы к походу. Пройдя верст 12 или 15, мы на час останавливались у какого-нибудь источника и завтракали. Рюмка водки, кусок холодной телятины или жареной курицы всегда был в запасе у кого-нибудь из женатых и радушно предлагался всем. Во время похода многие отходили на некоторое расстояние в стороны и занимались ботаническим исследованием тамошней флоры или сбором коллекции насекомых.
Последним предметом особенно любили заниматься братья Борисовы. Они составили за Байкалом и в Сибири огромную и очень любопытную коллекцию насекомых, которую послали, кажется, знаменитому московскому профессору Фишеру. Ботаником нашим был Якушкин.
В партии нашей находился Лунин, человек по своему оригинальному характеру, уму и образованию очень замечательный. Он, князь Волконский и Никита Муравьев очень занимали нас своими любопытными разговорами.
Верст за сто от Петровского завода дамы наши уехали вперед для приготовления себе; квартир. Каждая из них, живши еще в Чите, построила себе или купила и отделала собственный домик, поручив это, с согласия коменданта, кому-то из знакомых им чиновников.
На последнем ночлеге мы прочли в газетах об июльской революции в Париже. Это сильно взволновало юные умы наши, и мы с восторгом перечитывали все, что писалось о баррикадах и о народном восстании.
Вечером мы все собрались вместе, достали где-то бутылки две-три шипучего, выпили по бокалу за июльскую революцию и пропели хором марсельезу. Веселые, с надеждою на лучшую будущность Европы входили мы в Петровское».
Как мы видим, переселение декабристов было так заботливо обставлено, что кроме пользы ничего не могло сделать людям, так долго пробывшим в заключении. М.Н. Волконская говорила, что в день делали по 30 верст, а на другой день отдыхали. Она, Нарышкина и Фонвизина ехали следом в нескольких часах расстояния. Вблизи Верхнеудинска присоединились к ним баронесса Розен и Юшневская.
Тюрьма в Петровском заводе представляла обширное четырехугольное здание, окруженное высоким тыном. Внутри оно состояло из двенадцати изолированных отделений с особыми входами со двора. В каждом отделении был теплый коридор с выходящими в него пятью отдельными комнатами - одиночными казематами. Впрочем, в некоторых комнатах поместили и по двое людей.
Казематы были просторны и высоки, но имели одно важное неудобство: окон не было, свет проходил в дверь, которая была прямо против коридорного окошка, так что для занятий приходилось ставить столы у самой двери, целый день поэтому остававшейся открытою. От недостаточного освещения стало страдать зрение заключенных, родные забили тревогу, и в мае следующего года было сделано распоряжение пробить окна в самых камерах.
Ивашев был помещен в одном отделении с Мухановым, Пестовым и женатыми - Волконским и Анненковым. 28 марта 1831 г. Лиза Языкова в письме к Волконской упоминает о радости Камиллы при мысли, что она будет в одном отделении с Волконской.
По прибытии в Петровский завод декабристам дали отдохнуть от похода и некоторое время не посылали на работы. Мужьям разрешили прожить несколько дней с женами в их домах, а затем жены перешли в казематы своих мужей.
Родители Ивашева беспокоились о путешествии сына: в письме от 19 сентября Вера Александровна спрашивает, как он его перенес, и каково его новое жилище, а 27 сентября выражает надежду, что оно будет приятнее прежнего. Желая ответить на вопрос Лизы, где находится этот Петровский завод, мать была в III Отделении (de la chancellerie) и, - «можешь себе представить, - писала она, - что я там ничего не могла узнать; наши несчастные дети так позабыты, что там не могли даже приблизительно указать эту местность», и лишь после больших хлопот Вере Александровне удалось узнать, что «Петровский завод лежит в Верхнеудинском округе несколько ближе к Иркутску, чем Чита». В. А. добавляет, что при свидании расскажет дочери, что именно ей удалось узнать.
21 сентября первая партия декабристов, в которой был и Ивашев, прибыла на место назначения, и Мария Николаевна уведомила об этом стариков Ивашевых своим письмом от 27 сентября, где нашли отражение и ее собственные переживания в связи с переселением в новую тюрьму (перевод):
Петровский завод, 27 сентября 30 г.
«Вот я наконец и в Петровском заводе. Наконец достигла я цели последних четырех лет моей жизни, а именно - соединиться в остроге с моим мужем. Я испытываю душевное удовлетворение, спокойствие и благосостояние, которым давно не наслаждалась.
Первая моя забота, написав своим родителям, это успокоить Вас относительно Вашего доброго и милого сына. Муж мне говорил, что он прекрасно перенес свое переселение из Читы в Петровский завод; после двухмесячного перехода он чувствует себя как нельзя лучше. Чистый горный воздух должен был даже восстановить его силы и подкрепить его для перенесения томительной тюремной жизни.
Ваши последние письма, сударыня, принесли ему приятную новость о выходе замуж его сестры Екатерины. Он ее поздравляет от глубины сердца, как и всех Вас; он в восторге, так как из письма своего зятя, которого уже любит сердцем и душой, он видит, что спутник ее жизни умеет достойно ценить счастливые качества ее характера.
Прибытие Лизы и ее присутствие среди Вас должно было завершить счастье княгини Екатерины, нежная привязанность которой к ней ему известна, а похвалы, расточаемые нашей дорогой Лизой молодому супругу сестры, увеличили хорошее мнение, каковое Ваш сын о нем себе составил. Он поручает мне уверить Вас, сударыня, что он счастлив Вашим счастьем и что, думая о Вас, старается отвлечься от черных мыслей, приходящих ему в голову и которые он обходит молчанием, чтобы не омрачать содержания этого письма.
Скажите m-me Языковой, что я прощаю на этот раз ее долгое молчание в виду приводимых ею причин, но скоро у нее не будет других, столь основательных, и я ожидаю длинного письма с ее стороны, чтобы загладить вину. Я прошу ее, как милости, сообщить мне известия о m-lle Камилле, которая внушает мне действительное восхищение и симпатию. Я не знаю ничего о состоянии ее здоровья, так как последние новости, дошедшие до нас, были мало утешительны...
Кончаю, сударыня, снова выражая Вам сердечное уважение, которое навсегда к. Вам питаю, и прося Вас верить в совершенную преданность Вашей Марии Волконской».
Черные мысли, о которых говорит Волконская, происходили у Василия Петровича благодаря тому, что после отправленного им ответа с согласием на предложение Камиллы он не имел никаких известий от родных, не знал, осталась ли Камилла при своем великодушном решении, не знал и, последует ли соизволение вступить ему с нею в брак. Родители же ничего не писали за это время, ожидая его ответа, чтобы уведомить Камиллу и начать хлопотать.
Тревога и мучительная неизвестность Василия Петровича отразились в ряде писем Волконской к родителям его.
12 октября она сообщает им, что Ивашев получил их письмо от 15 августа с известием, что ответ Лопарского дошел до них и что этого ответа он ждал с величайшей тревогой.
«Из этого письма Вы узнали о чувствах Вашего сына, из него же его великодушная подруга узнает, что никогда не покидала его сердца, что ее неизменно обожают и ждут как ангела-хранителя. Сын Ваш сознается, что молчание, хранимое Вами в письмах касательно дорогого ему существа, казалось ему вызванным неизвестными ему обстоятельствами и, в ожидании какого-то печального известия, он погрузился в мрачные и грустные мысли.
Сергей, видя такое его состояние, настойчиво советовал ему поручить мне написать, открыть Вам его сердце, но Ваш достойный сын постоянно повторял, что если бы у Вас было что-нибудь определенное и приятное, Вы не замедлили бы ему это сообщить, и что повторные вопросы его могли бы иметь вид упрека со стороны сына, всей жизни которого не хватит, чтобы доказать его преклонение и благодарность к Вам.
Письмо Ваше положило конец этим печальным химерам, которые он считал предчувствиями. Видите, как он стал суеверен. Теперь надежда поможет ему ожидать развязки. Муж говорил мне, что при получении этого письма он был вне себя от радости и, придя в себя, рассказал ему, как тысячи тревог отравляли его радость. Как он ждет следующей почты! В своем нетерпении он считает дни и часы, и дорогие его родители могут удостоверить m-llе Камиллу, насколько велико его обожание и любовь к ней. Он еще не решается писать через меня ей прямо и просит своих родителей передать ей его чувства. Он с тем большим доверием просит Вас об этом, что в Ваших письмах он видит те же чувства, продиктованные Вашей безграничной нежностью к нему.
Он поручает мне передать княгине Екатерине, что он завидует ее Жоржу, который может говорить своей подруге о любви; он обнимает молодую чету, на чьем безоблачном счастье любит мысленно отдыхать их брат.
Я с нетерпением жду положительных сведений о судьбе Вашего сына, чтобы написать Вам о всем том, что в здешних краях нужно иметь для его будущей жены, у самого него голова слишком не на месте. Сергей говорит, что он стал неузнаваем и от него нельзя добиться двух связных слов. Мне хочется скорее вступить в непосредственную переписку с моей будущей дорогой подругой, хочется скорей ее видеть и заранее обещать ей свою дружбу. Я так живо представляю себе ее положение и могу ее уверить, что во мне она встретит настоящую сестру».
Вероятно, вследствие этого письма старуха Ивашева посоветовала Камилле написать самой к Волконской, что, как мы видим, та и исполнила.
2 ноября Волконская извещает о получении писем от 29 августа и 5 сентября, из которых Ивашев узнал о мудрой предосторожности г-жи Ле-Дантю скрыть от выздоравливающей дочери предпринятые шаги: «Так и следовало поступить, и ему остается вооружиться терпением и покорно ждать решения своей участи, но, по словам моего мужа, сын Ваш не может похвалиться ни тем, ни другим. Он принялся строить себе разные химеры, и его неосновательное беспокойство улеглось лишь с получением письма от 5 сентября, его несравненная Камилла не колеблется»...
В письме от 16 ноября Волконская, извещая опять, что комендант сообщил Ивашеву о полученном дозволении вступить в брак, описывает его радость и благодарность государю. Волконская говорит, что с нетерпением ждет свою будущую подругу, надеясь, что она уже в дороге. Хотя она уверена, что нежные родители уже обо всем позаботились, но считает своим долгом «предупредить, что дороговизна предметов первой необходимости вызывает довольно значительный ежегодный расход, и так как иметь свое собственное жилище вне тюрьмы совершенно необходимо как для хозяйства, так и на случай заболевания, каждая из нас выстроила себе домик, а это вызывает новые расходы.
Сын Ваш просил меня сообщить Вам некоторые подробности и сделать это до. приезда m-lle Камиллы, которой будет тяжело об этом писать. Отложив в сторону всякие стеснения, скажу Вам, что моя свекровь назначила мне ежегодно по десяти тысяч рублей, и уверяю Вас, что это далеко не слишком большая сумма, а на постройку я получила особо 5 тысяч. Эти данные должны служить Вам не указанием, а для того, чтобы знать приблизительно, что Вы сможете посылать сюда на первое время.
Еще нужно, сударыня, чтобы слуга, который будет сопровождать m-lle Камиллу,, умел готовить, а жена его была уже не молода и на нее можно было бы положиться, чтобы вести хозяйство, когда Камилла будет оставаться в остроге».
30 ноября Волконская пишет, что Ивашеву известно о том, что благодаря холере отъезд Камиллы задерживается, пишет о его счастье, нетерпении и т. д.
«Но не подумайте, сударыня, что мы здесь только занимаемся мечтами и надеждами, не приготовляя ничего к ее приезду. Г. комендант уже отвел место для ее жилища, а я со своей стороны купила прилегающий двор с маленьким домиком, к которому можно пристроить две комнаты. Так что, m-lle Камилла, если Вы еще не уехали, тот, кто любит Вас больше жизни, поручает мне сказать Вам: приезжайте. Правда, пристанищем у Вас будет лачуга, а жилищем тюрьма, но Вас будет радовать счастье, приносимое Вами, а здесь Вы встретите человека, который всю жизнь свою посвятит, чтобы доказать, что и он умеет любить.
Прежде, чем кончить, я хочу заверить Вас, сударыня, что Ваша будущая невестка встретит здесь, кроме того, подругу, уже теперь относящуюся к ней с живейшим интересом. Избранная сыном Вашим для выражения чувства его признательности, восхищения и любви, присутствуя при решении его судьбы вплоть до развязки, - я уже не чужая для нее, а товарищ и друг.
Я предвижу, что скоро перестану быть для Вас, сударыня, и для моей дорогой Лизы посредницей в сношениях с Вашим сыном, и не могу удержаться, чтобы не сказать Вам, что это будет для меня действительно душевным лишением. Я нашла не только доброе отношение, но чисто материнскую заботливость и еще раз благодарю Вас за имя друга, которым Вы меня удостоиваете, присоедините же к нему Ваше благословение, которым я так дорожу».
Не успел успокоиться Василий Петрович за благополучный исход ходатайства и за неизменность решений Камиллы, как на смену явилась новая тревога за ее жизнь. Известия о свирепствующей в Москве холере приводят его в такой ужас, что Волконская, намекая, что уже сама видит его и может судить о его состоянии, умоляет Веру Александровну чаще и подробнее писать о всех мерах предосторожности, принятых ими, и о том, когда можно надеяться на приезд Камиллы.
В письме от 21 декабря Василий Петрович продолжает тревожиться, хотя близкий отъезд родителей в Москву и соединение их с Камиллой до некоторой степени успокаивает его. Волконская передает от его имени, что уже перед выходом из Читы финансы его были в плачевном состоянии, и товарищи пришли ему на помощь. «Желание расквитаться с ними давно уже побуждало его написать Вам, но он живо представляет себе, что у Вас этот год тоже могут быть денежные затруднения, благодаря непредвиденным расходам. Все-таки он должен просить выслать ему на наступающий год сумму вдвое больше обычно ассигнуемой».
Действительно, затянувшееся пребывание в столице, выдача дочери замуж поглотили столько денег, что старик пишет Лизе 26 ноября, что не знает, «где взять денег, чтобы расплатиться и ехать».
Еще раньше, 16 октября, Лиза говорит, что в отсутствии отца дела идут из рук вон плохо, все хотят разыгрывать хозяев и ничего не делают; пора родителям вернуться домой.
Окончив свои хлопоты о браке сына, Ивашевы могли бы уже покинуть Петербург, но выжидали окончания эпидемии в Москве.
От преждевременного отъезда их отговаривал родственник их Тютчев (вероятно поэт Федор Иванович Тютчев, приходившийся по матери, Екатерине Львовне Толстой, двоюродным племянником Веры Александровны), тоже собиравшийся ехать в Москву, как только въезд туда будет свободен.
