Декабрист Сергей Николаевич Кашкин
Губернский секретарь Сергей Николаевич Кашкин был отпрыском древнего русского рода. Он родился 17 апреля 1799 года в Москве в семье известного вельможи сенатора Николая Евгеньевича Кашкина. У отца была богатая библиотека, многочисленные и прочные столичные связи. Он часто устраивал приемы, балы, литературные и музыкальные вечера, в которых участвовали известные писатели, художники, актеры. Хорошо знал Н.Е. Кашкина и бывал в доме сенатора А.С. Пушкин. Мать Сергея, Анна Гавриловна Бахметева, была в приятельских отношениях с Н.М. Карамзиным.
Будущий декабрист получил в родительском доме блестящее образование. В Московском университете, в котором воспитывались в разное время И.А. Анненков, братья Николай и Павел Бобрищевы-Пушкины, И.Г. Бурцев, Николай Крюков, Артамон Муравьев, А.А. Тучков и многие другие декабристы, он слушал лекции по физике. Отец прочил сыну военную карьеру.
В 1812 году Сергея Кашкина зачислили урядником в Московское ополчение. В 1818 году он стал офицером. 20 сентября следующего года в чине подпоручика был переведен в лейб-гвардии Павловский полк, где служил тогда его двоюродный брат и друг князь Евгений Петрович Оболенский - будущий руководитель вооруженного восстания в Петербурге, сменивший на этом посту в конце дня 14 декабря «диктатора» С.П. Трубецкого, не явившегося на Сенатскую площадь.
Е.П. Оболенский как старший по возрасту (родился в апреле 1796 года), бесспорно, оказывал идейное влияние на младшего годами родственника. Он же принял Кашкина в 1823 году в тайное общество, с тем чтобы «заботиться о распространении просвещения, стараться освобождать от рабства дворовых людей и быть вообще полезным гражданином». Крепостное право было особенно ненавистно Кашкину, и борьба с ним влекла его в революционную организацию.
Не будем преувеличивать зависимость Кашкина от Оболенского. Известно, что еще в 1819 году члены Союза благоденствия Я. Толстой, А. Токарев, Ф. Глинка при участии С. Кашкина и Е. Оболенского создали общество «Добра и правды», которое хотело составить конституцию и утвердить в государстве справедливость. Хотя кружок распался, не успев оформиться, участие в нем Кашкина свидетельствовало о том, что он был подготовлен к вступлению в более действенную, декабристскую организацию. Оболенский помог Кашкину осуществить созревшую мечту.
Руководство Северного общества декабристов озабочено было положением дел в Москве. В начале 1825 года приезжавший в первопрестольную Е.П. Оболенский созвал организационное совещание местных декабристов, на котором присутствовали Иван Пущин, Сергей Кашкин, Алексей Тучков, Михаил Нарышкин, Павел Колошин, Алексей Семенов и Константин Оболенский. Совещание единогласно выбрало И.И. Пущина председателем, или презусом, Московской управы тайного общества, подчинявшейся руководству Северного союза.
Деятельным членом филиала был С.Н. Кашкин. Е.П. Оболенский, приезжая в Москву, всякий раз навещал Кашкина, переписывался с братом, информировал его о делах и планах конспиративной организации. С каких идейных позиций освещал Оболенский внутреннюю жизнь Северного союза, можно предполагать, если учесть, что он принадлежал к рылеевскому центру и одно время солидаризировался с основными положениями республиканской программы П.И. Пестеля. По признанию самого Кашкина, он слышал от Оболенского еще в 1823 году «изъявление преступных мыслей». С.Н. Кашкин постоянно находился в сфере действия пропаганды Е.П. Оболенского, был в курсе планов, дел и программно-тактических требований Северного общества.
С.Н. Кашкин играл заметную роль во многих ответственных начинаниях декабристов. Он знал о намерении Якубовича совершить покушение на жизнь Александра I. От Пущина получил конституцию Никиты Муравьева, привезенную последним в Москву в сентябре 1825 года. Едва ли следует пояснять, что не каждому члену Московской управы доверяли хранение такого ответственного политического документа, каким являлась конституция Н. Муравьева. Для этого нужно было принадлежать к руководящему ядру организации. Документ был передан не просто на хранение, но и для снятия с него копии, на что Сергей Николаевич дал свое согласие.
За неделю до вооруженного выступления дворянских революционеров на Сенатской площади в Петербург приехал И.И. Пущин. Он моментально окунулся в водоворот событий, связанных с подготовкой к восстанию. Презус Московской управы участвовал в восстании 14 декабря и был одним из его руководителей.
Двумя днями ранее восстания декабристов И.И. Пущин написал письмо в Москву члену местного отделения тайного общества титулярному советнику Степану Михайловичу Семенову, служившему в канцелярии военного генерал-губернатора. «16 декабря повечеру» С.М. Семенов познакомил с содержанием письма С.Н. Кашкина. И.И. Пущин уведомлял своих товарищей по борьбе, «что уже несколько ночей проводит одетым, что войска вскоре выйдут на площадь, что будут требовать законного государя…».
Нужно полагать, что эта важная новость сообщалась С.Н. Кашкину, доверенному лицу И. Пущина и Е. Оболенского, не только с ведома, но и по совету автора письма. Делалось это с той целью, чтобы подтолкнуть москвичей к выступлению. Предполагалось, что в случае нерешительности москвичей и поражения восстания в Петербурге у получивших это письмо будет возможность уничтожить все улики и тем самым спрятать концы в воду, как, впрочем, и поступил С.Н. Кашкин.
Утром 16 декабря, еще до ознакомления с письмом И.И. Пущина, С.Н. Кашкин узнал «об ужасном происшествии» в Петербурге. Он тотчас сжег текст конституции в камине, а следователям позднее объявил, что «по недосугу» даже не читал ее.
С.Н. Кашкин принимал участие в собрании декабристов у А.А. Тучкова, на котором «было положено стараться уничтожить рабство крестьян» и обсуждалась поэма К.Ф. Рылеева «Войнаровский». На очной ставке с Пущиным, который сделал это признание, Кашкин выбрал из двух зол меньшее: отрицая участие в обсуждении политических вопросов, удостоверил литературные рассуждения о поэме «Войнаровский». Было еще одно собрание декабристов-москвичей с участием С.Н. Кашкина на квартире титулярного советника И.Н. Горсткина. На нем порешили выпустить на волю в течение пяти лет всех дворовых людей.
Прослужив год в Павловском полку, 24 сентября 1820 года Кашкин вышел в отставку в звании поручика. 3 ноября 1824 года поступил заседателем в первый департамент Московского надворного суда, получив вскоре гражданский чин губернского секретаря. Переход на гражданскую службу был вызван стремлением личным примером честной службы облагородить само учреждение и «внушить молодым людям желание служить в местах судебных, распространять добрые чувства и понятия и такой жизнью и примером сеять плоды для потомства», - пояснял следователям Кашкин.
Объяснение согласуется с уставными положениями Союза благоденствия, требовавшими от своих членов не чуждаться выборных и административных постов с тем, чтобы искоренять зло, лихоимство, на практике осуществлять провозглашенные программой организации («Зеленой книгой») принципы человеколюбия, правосудия и нравственности.
Почти на год раньше Сергея Николаевича, в декабре 1823 года, руководствуясь теми же побуждениями, сбросил мундир конно-гвардейского полка и перешел в Московский надворный суд судьей И.И. Пущин. Это делалось в пику привилегированному высшему обществу, предпочитавшему блестящие офицерские эполеты скромной деятельности на гражданском поприще. Передовые люди дворянского класса жадно искали новые эффективные формы служения Отечеству, надеялись и стремились бескорыстной службой в судебных органах принести больше пользы своему народу.
С.Н. Кашкин и И.И. Пущин служили вместе, часто встречались, обдумывали, как поставить преграды злоупотреблениям и произволу в судопроизводстве, о котором народ сложил поговорку: закон что дышло, куда повернешь, туда и вышло.
С.Н. Кашкин прослужил в суде год. 8 января 1826 года его арестовали и доставили в Петербург. 11 января «в 4 часа пополудни» декабрист поступил в Петропавловскую крепость с личной запиской царя: «Присылаемого Кашкина содержать строго по усмотрению». Он был внесен в реестр под номером 71.
Из дел управления коменданта Петропавловской крепости видно, что Кашкину было предоставлено право переписки с родственниками, которым он пользовался.
Сколько времени провел Сергей Николаевич в крепости? В ответах на этот вопрос есть разнобой. Путаницу вносит «Алфавит декабристов», в котором сообщается, что 15 июля 1826 года постановлено продержать губернского секретаря в крепости еще четыре месяца, а затем выслать на службу в Архангельск.
Внесем ясность, поставим все точки над i. 11 января 1826 года Кашкина посадили в крепость. Пять месяцев длилось следствие. «Высочайшее повеление» о наказании декабриста дополнительным четырехмесячным заключением последовало не 15 июля, а месяцем раньше.
Наши расчеты подтверждает запись от 31 октября 1826 года, сделанная в журнале дежурного генерала по секретной части. В ней помечено, что 16 октября, по истечении четырехмесячного заключения, С.Н. Кашкин этапирован в Архангельск. Этому не противоречит распоряжение начальника главного штаба коменданту Петропавловской крепости от 30 октября 1826 года прислать к нему Кашкина, ежели он еще не выбыл к месту ссылки. Оговорка в упомянутом распоряжении - свидетельство бездушного отношения царских сатрапов к жертвам деспотизма. Попросту говоря, замуровали человека в каземат - и из головы вон. Когда сочинялось это письмо, Кашкин был уже в Архангельске.
Итак, С.Н. Кашкин маялся в каземате столичной крепости в общей сложности свыше 9 месяцев - с 11 января по 15 октября 1826 года, после чего выбыл в бессрочную ссылку в Архангельск. Наказание строгое, точнее сказать - относительно строгое. Можно было ожидать худшего. Некоторой снисходительностью властей Кашкин обязан своим друзьям - Е. Оболенскому и И. Пущину, которые всячески выгораживали его на следствии, в ряде случаев принимали вину на себя, а иногда отказывались от своих первичных показаний, если они могли повредить Кашкину (так было с И.И. Пущиным на очной ставке).
Да и сам Кашкин, нужно отдать ему справедливость, держался на следствии уверенно, решительно отрицал свое участие в тайном обществе. Он много раз повторял, что «никого в общество не принял и не пожертвовал ни копейки», а о своих взглядах и деятельности предпочитал не распространяться. Между прочим Кашкин напомнил обвинителям, что «и прежде существовали подобные общества, кои не причиняли никакого вреда». «Притом имею причины полагать, - добавил он, - что оные доходили до сведения правительства».
Таким ловким приемом декабрист пытался убедить судей, что он не видел в своем поведении ничего предосудительного. Царизму так и не удалось собрать достаточных улик против Кашкина и полностью выявить степень его «виновности». Знай николаевские сатрапы, что С.Н. Кашкин вовсе не заурядный декабрист, не избежать бы ему Верховного уголовного суда и Сибири.
В конце октября 1826 года С.Н Кашкин прибыл под охраной в Архангельск. В сопроводительном письме военного министерства архангельскому губернатору предписывалось «секретным образом доносить, какого он, Кашкин, ныне образа мыслей и каково себя ведет, наблюдать впредь за всеми действиями и поступками Кашкина, равно и за поведением так, чтобы он отнюдь не мог чувствовать над собой такого наблюдения, подробно извещать о сем с истечением каждого месяца для донесения государю императору».
Да-да, самому императору. Николай I распорядился, чтобы о поведении членов «злоумышленных обществ», которые не были преданы Верховному уголовному суду, но «понесли исправительное наказание» и служат в различных учреждениях, гражданские губернаторы доносили ежемесячно лично ему через начальника главного штаба в специальных конвертах с надписью «в собственные руки».
7 февраля 1827 года Кашкина зачислили в штат канцелярии архангельского, вологодского и олонецкого генерал-губернатора Миницкого. Почему именно сюда, Миницкий прямодушно объяснил министру внутренних дел Ланскому: «Я решился Кашкина определить в мою канцелярию наиболее потому, чтобы он не оставался в праздности и чтобы иметь его ближе под глазами». Яснее не скажешь. Судя по цитируемому письму, генерал-губернатор отдавал себе отчет в том, с каким опасным «преступником» он имеет дело. Декабриста вынудили дать клятву, что он «верно и нелицемерно служить будет и во всем повиноваться…»
Выполняя «высочайшую волю», архангельский гражданский губернатор с помощью тайных агентов внимательно следил за поведением, образом мыслей и за связями нового чиновника канцелярии Миницкого, но так и не сумел заметить в его поведении ничего, заслуживающего порицания. В первой докладной, от 4 марта 1827 года, как и в последующих донесениях, Ланской уведомлялся, что «Кашкин ведет себя скромно, равно образ мыслей и все поступки и действия его ни в чем противном не усмотрены».
Вместе с тем гражданский губернатор, боясь ответственности за возможные промахи в наблюдении за ссыльным, просил министра возложить обременительные для него обязанности на генерал-губернатора, которому якобы сподручнее заниматься этим, поскольку Кашкин находился в его канцелярии и под его началом. Насколько позволяют судить документы, просьба не удостоилась внимания, так как этот вопрос был ранее решен самим императором.
Сообщая о беспорочной службе и высоконравственном поведении Кашкина, архангельский гражданский губернатор говорил сущую правду. На самом деле, С.Н. Кашкин вел себя сдержанно, не выставлял напоказ своих родословных и личных связей, не заводил знакомств, если не считать деловых отношений с комендантом города Шульцем, лекарем адмиралтейства Рихтером и дружбы с товарищами по несчастью - И.П. Жуковым и А.М. Иванчиным-Писаревым.
С.Н. Кашкин, бесспорно, догадывался, что за ним шпионят, и не желал подводить тех из числа местных интеллигентов и сослуживцев по канцелярии, кто сочувствовал ему и не прочь был завести близкое знакомство. Он понимал, что дружеские связи с северянами принесут лишь неприятности обеим сторонам и усугубят его и без того бесправное политическое и незавидное материальное положение.
Следует признать, что губернский секретарь оказался предусмотрительным человеком. Когда, уже после выезда из Архангельска, в 1833 году Кашкин установил приятельские отношения с калужским гражданским губернатором Бибиковым, в столицу мгновенно полетел анонимный донос. Тайный агент сообщал, что Кашкин и Бибиков часто посещают друг друга, несмотря на расстояние между их домами в 70 верст, и знакомство «превратилось между ними в некоторую связь».
Донос послужил сигналом для проверки взаимоотношений между Кашкиным и Бибиковым. Факты подтвердились. Декабрист имел неприятности. На подозрение попал и губернатор. Нечто подобное, только с более неприятными последствиями, могло иметь место и в Архангельске, где Кашкин находился на «перевоспитании». Ссыльный понимал это и не давал повода для доноса.
8 июня 1827 года С.Н Кашкин обратился к Миницкому с письмом. Приведем отрывок из него: «Я лишился моего родителя, единственной опоры семейства. Имея сестру и оставшись старшим в семействе, я обязан пещись о ее состоянии. Наше имение состоит в деревнях, на коих лежат огромные казенные и частные долги; при деревнях есть заведения, кои требуют присмотра».
Поместье декабриста действительно находилось в расстроенном экономическом положении и было заложено в опекунском совете. Но обращает на себя внимание другое: Кашкин выдвигает только хозяйственные мотивы для перевода в Тульскую губернию. В заявлении нет и тени раскаяния в том, за что был выслан на далекий Север. Это дает основание думать, что взгляды и убеждения Кашкина оставались неизменными; он сохранял верность декабристским идеалам.
11 июня Миницкий пересказал Ланскому содержание письма Кашкина. Со своей стороны, генерал-губернатор робко осведомлялся, нет ли возможности исходатайствовать Кашкину позволение съездить на некоторое время в деревни Тульской губернии для устройства хозяйственных дел или разрешить ему вовсе переехать в Тульскую губернию. Опасаясь, как бы за такое ходатайство не упрекнули в снисходительном отношении к участнику «происшествия 14-го декабря», Миницкий кончал письмо верноподданнической фразой: «Впрочем, если Вы изволите встретить в сем какое-либо препятствие, то я покорнейше прошу просьбу мою оставить без последствий».
26 июня Ланской сообщил о просьбе Миницкого начальнику главного штаба Дибичу, а тот - Николаю I. 5 июля Дибич дал знать Бенкендорфу и Ланскому, что царь разрешил Кашкину «отправиться на жительство в Тульскую губернию с тем, чтоб он никуда из оной не отлучался, состоял бы под секретным надзором полиции». При этом царь пожелал, «чтоб гражданский губернатор о поведении и образе жизни его, Кашкина, уведомлял меня ежемесячно».
21 июля 1827 года Кашкин уволился из канцелярии Миницкого и выехал в Тульскую губернию. В ноябре того же года по просьбе сестры, Варвары Николаевны Кашкиной, декабристу разрешили проживать и в Калужской губернии, где находилась значительная часть его хозяйства, обремененного долгами. 9 декабря 1827 года Сергей Николаевич выехал в Калужскую губернию и поселился в родовом имении, в деревне Нижние Прыски Козельского уезда. В Калужской и Тульской губерниях С. Н. Кашкин занялся сельским хозяйством и увлекся практической агрономией.
В литературе на основании официальных документов и с легкой руки внука декабриста, Николая Николаевича, родослова Кашкиных, распространилось мнение, что Сергей Николаевич «был всемилостивейше прощен» царем, получив право на жительство в родном поместье, а позднее и в других местах. Это недоразумение. О каком «помиловании» можно говорить, если тульский и калужский губернаторы должны были установить за С.Н. Кашкиным негласное бдительное наблюдение и ежемесячно доносить в два учреждения - в главный штаб и в 3-е отделение - о взглядах, поведении и связях декабриста. Каждый шаг Кашкина становился известным царю и его прислужникам. Петербург постоянно напоминал местным блюстителям «законного порядка», чтобы надзор за ссыльным не ослабевал.
В деле С.Н. Кашкина по 3-му отделению сохранились месячные рапорты калужского гражданского губернатора князя Оболенского, предшественника Бибикова, о поведении Кашкина за 1828 год. Все они стереотипны. Приведем докладную за октябрь: «Губернский секретарь Кашкин в течение минувшего месяца вел себя скромно и благопристойно».
Выезжать из Тульской и Калужской губерний С.Н. Кашкин не имел права. Когда же его сестра попросила разрешить брату съездить в Москву по хозяйственным делам, на докладе шефа жандармов появилась 28 марта 1830 года выразительная царская резолюция: «Таким образом из одного снисхождения к другому, меры не будет». Въезд в Москву решительно воспрещался.
Вовсе нетерпимо отнеслось правительство к просьбе Кашкина от сентября 1832 года позволить ему участвовать в дворянских выборах с целью получить должность и средства для безбедного существования. Бенкендорф бесцеремонно ответил просителю, что он не считает возможным разрешить бывшему члену «злоумышленного общества службу по дворянским выборам и даже не будет спрашивать на это всемилостивейшего повеления».
Как видим, ссылка для С.Н. Кашкина после выезда из Архангельска не прекратилась. Изменилось лишь место ссылки. Поэтому нелепо говорить о милосердии коронованного деспота по отношению к С.Н. Кашкину.
Лишь в 1834 году по ходатайству шурина декабриста, адъютанта великого князя Михаила, Грессера С.Н. Кашкину разрешили въезд в Москву и проживание в ней. Однако не успел Сергей Николаевич воспользоваться этой «милостью», как Бенкендорф в январе 1835 года поручил начальнику 2-го округа корпуса жандармов полковнику Шубинскому «за поведением в Москве Кашкина иметь секретное наблюдение». Только спустя полгода появился в Москве объект слежки.
В мае 1841 года Сергей Николаевич через Бенкендорфа обратился к императору с просьбой разрешить ему приехать в будущем году месяца на два в Петербург для подготовки сына к вступительным экзаменам в Царскосельский лицей.
5 июля 1841 года на докладе Бенкендорфа о дозволении Кашкину временного въезда в Петербург Николай I наложил резолюцию - «согласен», с тем, однако, условием, что гость столицы будет находиться под опекой полковника Грессера, который выдал ручательство за Кашкина. Так мстил царь декабристу, за которым Следственная комиссия не выявила слишком тяжкой вины.
Сергей Николаевич Кашкин скончался 7 ноября 1868 года.
Вольнолюбивый дух и декабристская атмосфера витали в семье Кашкиных. Старший сын декабриста, Николай, продолжил доброе дело отца. Он вступил в борьбу за переустройство крепостнической и самодержавной России в рядах петрашевцев - сторонников демократических и социалистических идей.
В ночь на 23 апреля 1849 года в квартире родителей, живших тогда в Петербурге, на Владимирской улице, Николая Сергеевича арестовали и препроводили в Петропавловскую крепость. Кашкина-младшего и многих его товарищей приговорили к расстрелу. Обреченного везли на казнь мимо родительского дома. Отец и братья видели его из окна квартиры…
После оскорбительной церемонии «казни», замененной лишением дворянства и ссылкой рядовым в войска Кавказского корпуса, Николай Кашкин отбыл к месту службы. Крайняя жестокость приговора по отношению к петрашевцу Кашкину объяснялась помимо всего прочего тем, что он был сыном «закоренелого» декабриста.
Отец не осуждал поведение сына и не отрекался от него. 23 декабря 1849 года в тюрьме состоялось свидание родителей с сыном.
Говоря о семье Кашкиных, нельзя обойти молчанием тетку декабриста Елизавету Евгеньевну Кашкину. Это была замечательная женщина, носительница мировоззрения декабристов и связующее звено между ними и их преемниками по революционной борьбе.
Елизавета Евгеньевна, почерпнувшая свои взгляды и мнения в кругу декабристов, распространяла их идеологию на близких к ней лиц, среди которых находилась мать Николая Платоновича Огарева. «Выученицей» Елизаветы Евгеньевны была и гувернантка Ника, Анна Егоровна, к которой мальчик был очень привязан.
Вследствие близости с Елизаветой Евгеньевной, в доме Огаревых часто повторялись имена Евгения Оболенского, Сергея Кашкина…
В «Моей исповеди» Н.П. Огарев писал, что «все движение декабристов отзывалось в образе мыслей Анны Егоровны и через нее отзывалось во мне…». Воспитательнице, осуществлявшей наставления Е.Е. Кашкиной, Огарев был обязан «первым чувством человеческого и гражданского благородства», начальным, еще смутным, проявлением симпатии к декабристам, возникшей в юной душе до событий на Сенатской площади.
После поражения восстания Огарев вместе со своими учителями разделял «любовь к людям 14 декабря», искренне уверовал в то, что они «не бунтовщики и не изменники, а истинные приверженцы отечества». На грани детства и отрочества Огарев и его друзья «перестали молиться на образа и молились только на людей, которые были казнены или сосланы».. В этом несомненная заслуга Е.Е. Кашкиной.
Имя Елизаветы Евгеньевны Кашкиной должно стоять в одном ряду с именами подруг жизни декабристов и их сподвижников. Пока историки и художники слова находятся в долгу перед этой необыкновенной женщиной.
Георгий Фруменков
