«Не считать прикосновенными...»

Обоснованные свидетельства о лицах, которые подозревались в участии в декабристской конспирации, а затем были оправданы, обнаруживаются среди показаний членов Славянского общества. В связи с такого рода показаниями в поле зрения петербургского Следственного комитета и военно-судной комиссии, созданной при Главной квартире 1-й армии в Могилёве, попали ротные командиры Троицкого пехотного полка капитан Киселевич и поручик Ярошевич. Вопрос о принятии в тайное общество этих офицеров оказался тесно связанным с одним из самых опасных, с точки зрения обвинения, событий, происходивших одновременно с выступлением Черниговского полка: попытками членов Славянского общества поднять другие полки 1-й армии.

Впервые офицеров Троицкого полка назвал на следствии М.М. Спиридов. На устном допросе в Комитете, состоявшемся 8 февраля, он засвидетельствовал принадлежность к Славянскому обществу Киселевича и Ярошевича, однако их формальное членство утверждал лишь «гадательно»; иными словами, он ничем не мог удостоверить своё показание, ссылаясь на других членов. В письменных показаниях от 11 февраля Спиридов был более осторожен. Он утверждал, что слышал от П.Ф. Громницкого о том, что А.И. Борисов заезжал в Троицкий пехотный полк к этим офицерам, которых считал готовыми принять участие в восстании, «но суть ли они члены или нет» - не знал, «на совещаниях же никогда их нигде не видал».

Одновременно в ответах на вопросные пункты от 9 февраля о причастности к Славянскому обществу двух офицеров показал А.И. Тютчев. По его словам, А. Борисов, приехавший в Пензенский пехотный полк во время событий в Черниговском полку в начале января 1826 г., привёз письмо от И.И. Иванова, из которого стало известно, «что в Троицком пехотном полку приняты были... Киселевич и... Ярошевич». Иванов просил сообщить этим офицерам о принятом решении начать открытое восстание и привлечь их для совместного действия с другими полками, в которых служили офицеры-«славяне». Но этого сделано не было, так как офицеры Пензенского полка никаких действий не предприняли. Тютчев безоговорочно считал Киселевича и Ярошевича членами.

Комитет решил иметь в виду вновь названных лиц при допросах П.И. Борисова и других главных членов Славянского общества, по мере их прибытия в Петербург. Действительно, 13 февраля П. Борисов получил запрос об офицерах Троицкого полка. В ответ он показал, что не знает об этом обстоятельстве, ничего не слышал о намерении своего брата посетить Троицкий полк и, более того, сообщал: Бестужев-Рюмин говорил, что в этом полку нет офицеров, «которые могли быть членами тайного общества».

Отдельное расследование о членстве в Славянском обществе Киселевича и Ярошевича было проведено в феврале 1826 г. Комитет обратился с запросом об участии в Славянском обществе ряда лиц к А.С. Пестову, Я.М. Андреевичу, А.К. Берстелю, В.А. Бечаснову. Полученные ответы были заслушаны на заседании 15 февраля. Оказалось, в частности, что Киселевич и Ярошевич никому из них неизвестны; так ответили и спрошенные позднее Ю.К. Люблинский и П.Ф. Выгодовский. Следователи решили вновь обратиться к Спиридову для «определительного» показания и подтверждения его первоначального свидетельства.

Отметим, что в рамках расследования Комитет обращался с запросами о Киселевиче и Ярошевиче главным образом к офицерам, служившим в артиллерии, и к гражданским чиновникам, - не было ни одного запроса, обращённого к офицерам пехотных полков, которые на этот момент в большинстве своём ещё только доставлялись в Петербург. Доказательство того, что Комитет пошёл по неправильному пути, не заставило себя ждать: показания об участии в тайном обществе указанных офицеров сделали другие подследственные.

Н.Ф. Лисовский, в ответах на первые вопросные пункты от 14 февраля, передавал слова А. Борисова, с которыми тот обратился к офицерам Пензенского полка: «Я имею письмо в Троицкий пехотный полк к двум ротным командирам... Они приняты в тайное общество комиссионером Ивановым. Соединятся с вами на дороге к Новоград-Волынскому». По словам Лисовского, он вместе с Громницким отговорил Борисова ехать в расположение Троицкого пехотного полка для вовлечения его в мятеж, взял письмо Иванова и обещал передать его Киселевичу и Ярошевичу при встрече с Троицким полком; письмо затем они сожгли.

Другой участник переговоров с Борисовым, Громницкий, в ответах на вопросные пункты, помеченные той же датой - 14 февраля, показал, что план, представленный Борисовым, заключался в поднятии подчинённых заговорщикам частей и их движении в сторону Новограда-Волынского, Житомира и Киева, с попутным присоединением артиллерийских частей и пехотных полков, ближайшим из которых был Троицкий. Громницкий удостоверял: данные о том, что Киселевич и Ярошевич принадлежат к тайному обществу, содержала записка от Иванова, которую доставил Борисов.

Автор показания далее утверждал: «Намерение Борисова ехать в Троицкий пехотный полк к Киселевичу и Ярошевичу мы отклонили тем, что он разъездами своими может навлечь подозрения, что нас откроют, и намерения наши останутся без исполнения». Борисов затем уехал к третьему офицеру Пензенского полка, Тютчеву, и вскоре вернулся вместе с ним.

Громницкий, вопреки Лисовскому, свидетельствовал, что отдельного письма в Троицкий полк Борисов не привозил, а было только письмо от Иванова к офицерам-пензенцам и другое письмо к ним от члена Славянского общества И.В. Киреева. О содержании письма Иванова он утверждал: в нём говорилось, что Иванов «открыл Киселевичу и Ярошевичу об обществе и принял их - до того времени я не знал о сём... Письма эти сожгли».

На основании сведений, имевшихся в письме, Громницкий показал: «Троицкого пехотного полка капитан Киселевич и поручик Ярошевич по окончании уже [Лещинского] лагеря, во время содержания Троицким полком караула в г. Житомире, были приняты Ивановым в Общество славян, к которому Иванов принадлежал уже давно».

Показания Громницкого и Лисовского зачитывались на заседании 20 февраля. Имена Киселевича и Ярошевича обратили на себя внимание Комитета, о чём свидетельствуют пометы чиновников аппарата: было решено расспросить об этих событиях Иванова, когда он будет доставлен в Петербург, а также А. Борисова. 25 февраля Спиридов в ответ на запрос о том, какие полки были охвачены влиянием тайного общества, дополнительно показал, что в Троицком полку ему неизвестны офицеры, кто «точно был принят членами, исключая Киселевича и Ярошевича, и сие по словам... Громницкого о заезде к ним Борисова...»

В показаниях, записанных на первом допросе у Левашова 11 апреля, А. Борисов был вынужден подтвердить всё показанное офицерами-пензенцами. Он утверждал, что прибыв 3 января 1826 г. в Пензенский пехотный полк к Громницкому и Лисовскому, привёз с собой два письма - от Иванова и неизвестного ему артиллерийского офицера (И.В. Киреева). Записка Иванова, по словам Борисова, содержала сведения о том, что ротные командиры Троицкого полка Киселевич и Ярошевич приняты им в тайное общество, и возглавляемые ими роты нужно присоединить при начале выступления. Но Громницкий и Лисовский отговорили Борисова ехать в Троицкий полк к Киселевичу и Ярошевичу, уверяя, что «роты их присоединят к себе» при начале восстания, которое обещали организовать «по смене с караула их рот».

В собственноручном ответе на вопросные пункты Борисов показал, что особую записку к Киселевичу и Ярошевичу Иванов не писал, - информацию о них содержала приписка к его письму, адресованному офицерам-пензенцам. Борисов показал безоговорочно, что цель его поездки в Троицкий полк, от которой его отговорили офицеры Пензенского полка, была недвусмысленной: он ехал к офицерам этого полка «с предложением восстать».

И.И. Иванов - давний участник Славянского общества, избранный его секретарём ещё до присоединения к Южному обществу. Будучи рядовым чиновником (бухгалтером) провиантского комиссариата 1-й армии, он развил бурную деятельность по вербовке в тайное общество новых членов и был весьма активен в пополнении рядов конспиративного союза.

В записке об Иванове, составленной по итогам следствия, особо выделялось его поведение во время следствия. Оно характеризовалось как «упорство в запирательстве»: «На допросах он оказывал до конца упорство в запирательстве... Он не признаётся в важнейших показаниях, как то: в умысле цареубийства и в намерении защищаться оружием».

По данным следствия, на собрании участников Славянского общества у Киреева Иванов первым предложил при известии об аресте С. Муравьёва-Апостола «возмутить» 8-ю артиллерийскую бригаду. Именно после этого собрания в полки 1-й армии отправился А. Борисов, снабжённый письмами Иванова и Киреева. Комментаторы следственного дела Борисова в целом согласны с выводами следствия: «Вопреки уликам, Иванов продолжал отрицать, что принял в Общество... Мозгана, Киселевича и Ярошевича...». Он также отрицал ряд существенных для обвинения обстоятельств, в частности своё присутствие на одном из собраний в Лещинском лагере.

Что же показал Иванов в связи с полученными данными о содержании написанной им записки к офицерам-пензенцам, в которой говорилось о принятых им в тайное общество Киселевиче и Ярошевиче? В ответ на первые вопросные пункты от 8 марта он признал, что летом 1825 г. в Житомире принял в тайное общество лишь двух лиц: Я.А. Драгоманова и П.Ф. Выгодовского. Приём в общество двух офицеров Троицкого пехотного полка он отверг категорически: «капитана же Киселевича и поручика Ярошевича я никогда не принимал, да и состоят ли они в каком-либо обществе, я вовсе неизвестен. Более никого не принимал».

В показаниях от 20 апреля Иванов вынужден был объясняться по поводу письма, привезённого Борисовым: «Я особо отставному Борисову никакого письма не давал, а только приписал внизу... засвидетельствование почтения Борисову 2-му и Громнитскому, последнего же просил кланяться знакомым мне Троицкого полка офицерам Киселевичу и Ярошевичу».

К 27 марта была составлена сводная записка, объединившая собранные следствием показания о Киселевиче и Ярошевиче в числе других показаний о названных членами тайного общества лицах, которые ещё не привлекались к петербургскому следствию. Из этой записки выясняется, что показания Громницкого о членстве ротных командиров Троицкого полка в тайном обществе были оценены следствием как мало достоверные: как отмечалось в ней, несмотря на сделанные им показания о членстве в тайном обществе Киселевича и Ярошевича, последние «к оному вовсе не принадлежат».

Характерно, что из всех обвиняющих свидетельств упоминалось одно лишь показание Громницкого. По мнению составителя документа, оно было «основано на словах одного только комиссионера Иванова, который оные не подтверждает; впрочем, все их решительно членами не признают».

Последнее утверждение разительно противоречило действительному положению вещей: помимо показаний Громницкого, в распоряжении следствия имелись показания Спиридова, Тютчева, Лисовского и А. Борисова, которые единодушно свидетельствовали о принадлежности Киселевича и Ярошевича к Славянскому обществу, опираясь на недвусмысленное сообщение Иванова, содержавшееся в его собственноручной записке. Тогда же, на заседании 27 марта, Комитет положил не считать обоих офицеров прикосновенными к тайному обществу, как «очищенных сим исследованием». Император одобрил это решение.

Однако обстоятельства, связанные с предполагаемым участием обоих офицеров в тайном обществе, продолжали исследоваться. В ответ на запрос Комитета от 20 апреля П. Борисов сообщил, что от своего брата Андрея ничего не слышал о Киселевиче и Ярошевиче. Наконец, 25 апреля Комитет вновь запросил Иванова о записке с упоминанием Киселевича и Ярошевича.

В сопровождающем вопрос обращении следователи констатировали, что ответы Иванова показывают «ту же неискренность, которая замечена и в начальных... ответах», и приводили многочисленные улики против отрицаний Иванова - в частности, выдержки из показаний Громницкого и Тютчева. В запросе утверждалось, что Борисов доставил офицерам Пензенского полка записку, в которой Иванов «приглашал к выступлению» и сообщал о принятии в тайное общество Киселевича и Ярошевича, просил «пригласить их к совместному действию».

В ответе от 26 апреля Иванов показал, что он «к Тютчеву... особо не писал», появление показаний об обратном он объяснял тем, что их авторам, вероятно, показали письмо от артиллерийского офицера (Киреева), «...по коему Киселевича и Ярошевича почли, верно, принятым мною в общество». Сам же Иванов, по его словам, только приписал к этому письму просьбу «кланяться» Киселевичу и Ярошевичу, но об их принятии в тайное общество ничего не сообщал. Всё это показание входило в разительное противоречие с приведёнными ранее свидетельствами целого ряда опрошенных.

Таким образом, Иванов продолжал отрицать факт приёма в тайное общество двух офицеров Троицкого полка, несмотря на показания других подследственных, выступавших авторитетными свидетелями по этому вопросу: ведь именно офицерам Пензенского полка была адресована его записка, которая содержала имена Киселевича и Ярошевича.

По разноречию в показаниях Иванову были даны очные ставки: 30 апреля с А. Борисовым, а 2 мая с Тютчевым и Громницким. На первой из них каждая из сторон осталась при своём мнении. Тютчев подтвердил своё показание «без малейшей отмены», Громницкий также подтвердил своё показание, ещё раз указав на то, что в записке, полученной от Иванова, автор «сообщал ему, что открылся Киселевичу и Ярошевичу, и просил их также пригласить к содействию».

Иванов на очных ставках пытался выдержать прежнюю линию, но полностью осуществить это не удалось. Весьма симптоматичным нужно признать изменение позиции Иванова по вопросу о принадлежности к тайному обществу офицеров Троицкого полка. На очной ставке было зафиксировано его «признание»: «...Киселевич и Ярошевич не приняты им в общество, и он им не объявлял об оном, а только приглашал Тютчева и Громнитского видеться с ними для переговоров о содействии обществу».

Таким образом, под напором показаний трёх лиц, которые согласно утверждали о принятых в Славянское общество Киселевиче и Ярошевиче, Иванов был вынужден в значительной степени согласиться с показаниями о содержании написанной им записки: в ней действительно говорилось о возможности привлечения к мятежу ротных командиров Троицкого полка.

Если раньше Иванов полностью отрицал упоминание в своей записке о причастности Киселевича и Ярошевича к тайному обществу и содержавшееся в ней предложение вовлечь их в мятеж, заявляя, что всё это могла содержать другая записка (от Киреева), то теперь он признавал, что его собственная записка не являлась простой просьбой «засвидетельствовать» свою дружбу знакомым офицерам.

Если раньше он настаивал на простом «знакомстве» с Киселевичем и Ярошевичем, то теперь утверждал, что указывал другим членам тайного общества на этих офицеров как на способных содействовать членам общества и принять участие в выступлении. Но тем самым он косвенно признавал факт причастности Киселевича и Ярошевича к тайному обществу: возможность привлечения офицеров к восстанию не могла проистекать из обыкновенного «знакомства» с Ивановым.

Почему Иванов считал их готовыми поддержать заговорщиков, почему просил товарищей-заговорщиков обратиться к ним за содействием? Уверенность в том, что офицеры Троицкого полка поддержат выступление членов тайного общества, могла опираться на известный Иванову «образ мыслей» Киселевича и Ярошевича. В свою очередь офицеры должны были получить от Иванова хотя бы первоначальные сведения о тайном обществе, его цели, конкретных намерениях. В обоих случаях следует предполагать наличие определённых контактов между Ивановым и офицерами Троицкого полка, способствовавших выяснению их «образа мыслей», получению ими сведений о тайном обществе.

Таким образом, Иванов, формально отрицая факт принятия им в тайное общество Киселевича и Ярошевича, признавал возможность их вовлечения в восстание и обнаруживал тем самым свою причастность к установлению связей этих офицеров со Славянским обществом. В этом случае доверие к полному отрицанию членства Киселевича и Ярошевича в тайном обществе, которое содержат показания Иванова, существенно снижается. Между тем, показания Иванова сыграли главную роль в официальном признании Киселевича и Ярошевича неприкосновенными к делу.

В итоговой справке «Алфавита» Боровкова из всех показаний, обвиняющих Киселевича и Ярошевича, сохранилось лишь упоминание о свидетельстве Громницкого («один Громницкий показал, что Киселевич принят Ивановым в октябре или ноябре 1825 года»). Вместе с тем утверждалось, что другие спрошенные участники Славянского общества «и не слыхали», что эти офицеры принадлежат к обществу. Тем самым полностью игнорировались показания Лисовского, Тютчева, Спиридова, Борисова. Тому факту, что Иванов, на которого как на лицо, принявшее Киселевича и Ярошевича, показывал Громницкий, отверг его свидетельство, придавалось решающее значение.

Окончательный вердикт следствия относительно предполагаемого участия этих офицеров в Славянском обществе отразился в документах следственных дел основных свидетелей этого эпизода. Например, в итоговой записке о Тютчеве говорилось, что письмо Иванова содержало лишь обращение к «знакомым» автора записки - Киселевичу и Ярошевичу. Однако предмет записки нельзя не принять во внимание: Иванов приглашал их принять участие в возмущении и следовать вместе с другими полками, которые должны были поднять члены тайного общества.

Несмотря на то что на следствии обвиняющие показания против Киселевича и Ярошевича были сочтены недостаточными для обвинения, руководящие участники Славянского общества были хорошо осведомлены о попытке привлечения ротных командиров Троицкого полка к мятежу, о чём наглядно свидетельствует упоминание о приглашении их «участвовать в восстании» в записках И.И. Горбачевского.

Итак, формальное участие в Славянском обществе Киселевича и Ярошевича не было подтверждено официальным следствием, несмотря на достаточно весомые уличающие показания основных свидетелей. Отрицание Ивановым многочисленных показаний о содержании его записки, обращённой к офицерам Пензенского полка, вызывает серьёзные подозрения, учитывая в особенности существенное изменение его показаний по этому вопросу.

Многочисленные показания главных свидетелей, ознакомившихся с содержанием записки Иванова, убеждают в том, что сообщённую в ней степень причастности Киселевича и Ярошевича к тайному обществу следует квалифицировать как полноценное членство (согласно показаниям откровенного Громницкого, принятие этих лиц Ивановым состоялось после Лещинского лагеря, то есть не ранее сентября 1825 г.).

Во всяком случае, уверенные расчёты активных членов Славянского общества на этих двух офицеров подразумевают достаточно серьёзную осведомлённость последних о существовании, цели и планах декабристской конспирации, согласие с основными намерениями тайного общества. Цель и контекст обращения Иванова к двум офицерам Троицкого полка должны были стать предметом особого расследования на процессе.

П. Ильин