«Не считать прикосновенным...»

В числе оправданных следствием лиц, которые уличались прямыми показаниями о принадлежности к тайному обществу, были офицеры, связанные с конкретными эпизодами выступления Черниговского полка. Подпоручик 17-го егерского полка Дмитрий Александрович Молчанов подозревался не только в принадлежности к тайному обществу, но и в причастности к выступлению черниговцев.

Непосредственный участник событий прапорщик Черниговского полка А.Е. Мозалевский, на допросе у дежурного генерала 1-й армии К.Ф. Ольдекопа 9 января 1826 г. показал, что 30 декабря, на второй день восстания, в Васильков приезжали офицеры 17-го егерского полка А.Ф. Вадковский и Молчанов, которых он видел лично; эти два офицера находились вместе с С.И. Муравьёвым-Апостолом у полковой гауптвахты, при этом последний говорил солдатам: «вот и 17 егерский полк готов и с нами же пойдёт в поход».

Полученные сведения стали исходным пунктом для допросов руководителей восстания. На допросе 9 января, снятом в штабе 1-й армии, Бестужев-Рюмин заверял, что другого офицера 17-го егерского полка, кроме Вадковского, он не видел. На снятом 10 и 11 января допросе в штабе 1-й армии С. Муравьёв-Апостол тоже отрицал присутствие Молчанова в Василькове, утверждая, что этого офицера он к себе не приглашал, а «приезжал в Васильков подпоручик Вадковский без Молчанова». Письмо к Вадковскому С. Муравьёв-Апостол отправил из села Трилесы при самом начале мятежа, 29 декабря.

Стоит отметить в этой связи, что согласно позднему источнику, воспоминаниям И.И. Горбачевского, С. Муравьёв-Апостол обращался с запиской к двум офицерам 17-го егерского полка - Вадковскому и Молчанову; источником данных мемуариста могли послужить как тот же Мозалевский, так и другие бывшие офицеры-черниговцы, отбывавшие наказание в Петровском заводе.

Из этих показаний вытекало, что руководитель мятежа письменно вызывал к себе офицера 17-го егерского полка (согласно его утверждению, сделанному при допросах - одного Вадковского): появление офицера (офицеров?) в Василькове становится одним из элементов организационной деятельности инициаторов выступления. Таким образом, показания Мозалевского в отношении Молчанова вошли в противоречие с показаниями лидеров мятежа, но очная ставка между ними не проводилась. Муравьёв-Апостол и Бестужев-Рюмин были спешно отправлены в Петербург.

Тогда же решилась судьба и Дмитрия Молчанова. Арестованный сразу же после возвращения от мятежников 30 декабря, А. Вадковский был впервые допрошен 12 января в присутствии корпусного командира Л.О. Рота. Вадковский утверждал, что подпоручика Молчанова в Василькове не было; других членов тайного общества, кроме него самого, в 17-м егерском полку не имелось.

Но 16 января на допросе у Ольдекопа Вадковский признал, что говорил Молчанову о своей поездке к Муравьёву «по записке, писанной ко мне... Муравьёвым-Апостолом о том, что наше общество открыто, которую записку я тут же и прочитал ему (Молчанову. - П.И.)... но так как Молчанов был уже известен о существовании оного общества, то и не расспрашивал меня об оном».

Вадковский свидетельствовал, что «известность» Молчанова о тайном обшестве считал достоверной: Муравьёв-Апостол «...назад тому с год, говорил мне, что он узнал о известности Молчанова о существовании тайного общества, почему и спрашивал меня, не я ли сказал о том Молчанову, но когда я отвечал, что я Молчанову ничего не говорил, тогда Муравьёв просил меня, чтоб я был поосторожнее...». Вадковский отрицал факт совместной поездки с Молчановым в Васильков, как и своё участие в приёме Молчанова в тайное общество.

В эти же дни, по всей видимости, состоялся и первый допрос Молчанова, который был арестован 31 декабря, а затем вместе с Вадковским «взят» в главную квартиру 1-й армии. Особое подозрение вызвал тот факт, что оба офицера раньше служили в расформированном Семёновском полку.

Первоначально ситуация вокруг Молчанова не отличалась от положения других арестованных в связи с открытием тайного общества в 1-й армии и событиями мятежа черниговцев. Так, 12 января датировано отношение начальника Главного штаба И.И. Дибича к командующему 1-й армией Ф.В. Остен-Сакену, в котором содержалось требование «взять и прислать в Санкт-Петербург» Молчанова, как подозреваемого в соучастии в мятеже. Но уже 19 января корпусной командир Рот сообщал Остен-Сакену, что Молчанов отрицает своё участие в выступлении черниговцев, арестованные же мятежники отрицают его причастность к событиям. Рот предлагал начать особое расследование по этому вопросу.

Согласно рапорту начальника штаба 1-й армии К.Ф. Толя Дибичу от 25 января, Молчанов не сознался в принадлежности к тайному обществу, а Вадковский не изобличил его в этом. Но, как считает Толь, «невзирая на то, он имеет быть отправлен в Санкт-Петербург тотчас, как скоро будет сделано окончательное исследование, не был ли он у Муравьёва во время мятежа, ибо он сознался, что знал об отъезде Вадковского к мятежникам».

Вскоре, однако, позиция военного начальства 1-й армии изменилась: верх взяло мнение Рота. По докладу следственной комиссии 1-й армии Ф.В. Остен-Сакен счёл возможным оставить Молчанова под арестом при штабе армии в Могилёве, как причастного к событиям в Черниговском полку, а его отправка в Петербург была отменена.

В ходе петербургского следствия прозвучали важные показания о принадлежности Молчанова к числу членов тайного общества. О надеждах руководителей мятежа на 17-й егерский полк свидетельствовал очевидец и участник событий М. Муравьёв-Апостол в ответах на вопросные пункты от 29 января. Он показал, что «брат надеялс[я], что он (17-й егерский полк. - П.И.) к нему пристанет, потому что в нём были два члена Южного общества Молчанов и Александр Вадковский... брат имел намерения соединиться с 8-ю дивизиею». М. Муравьёв-Апостол вместе с тем утверждал, что в Васильков приезжал один Вадковский, который «обещал приготовить 17-й егерский полк», а затем уехал на полковую квартиру в Белую Церковь.

Таким образом, на первом своём допросе М. Муравьёв-Апостол назвал Молчанова среди известных ему участников тайного общества. Впоследствие он сделал дополнительное показание: Молчанова считал он членом ещё и потому, что тот подал в отставку в 1824 г. вследствие неприятностей с корпусным командиром Ротом, при этом Молчанов тайно сообщил С. Муравьёву-Апостолу о своём намерении убить Рота за нанесённое оскорбление.

Данное обстоятельство было подтверждено в показаниях С. Муравьёва-Апостола от 16 апреля 1826 г. 3 мая эти данные были сообщены Дибичу, который переслал их руководству 1-й армии для сведения комиссии  в Могилёве. Молчанов на допросе признал свой конфликт с Ротом, но отказался признаться в намерении покуситься на его жизнь.

Наиболее тесно связанный с Молчановым подследственный, А. Вадковский, отвечая на допросные пункты от 5 февраля, продолжал держаться прежних показаний, данных в Могилёве: «В 17-м егерском полку никто даже не знал о существовании тайного общества, исключая Молчанова...», но вместе с тем отрицал его формальное членство в тайном обществе.

На вопрос, почему он решил показать Молчанову записку С. Муравьёва-Апостола, в которой говорилось о тайном обществе и его открытии правительством, Вадковский отвечал: «Живучи с лишком пять лет с Молчановым, мудрено мне было скрыть от него, что я получил записку от Муравьёва... Я ему говорил, что я членом общества, но не открывал ему никогда цели оного... До сей поры знает он только, что есть какое-то общество, но ни цель, ни в чём оно состоит, ему неизвестно. Насчёт того, что он не состоял в обществе, я готов присягнуть».

Другие руководящие участники Васильковской управы либо ничего не знали о Молчанове, либо отрицали его формальное членство в тайном обществе.

17 марта на заседании Комитета решался вопрос о привлечении Молчанова к петербургскому следствию. Было заслушано отношение начальника Главного штаба Дибича на имя председателя Комитета Татищева, к которому присоединялось отношение главнокомандующего 1-й армией от 5 марта 1826 г. В нём содержался запрос: может ли быть представлен решению военно-судной комиссии при штабе 1-й армии Молчанов, который оказался «виновным в том только, что знал об отъезде... Вадковского к мятежникам Черниговского пехотного полка, о чём он начальству не донёс».

Комитет положил, что Молчанов к делу о тайном обществе не причастен, и его участь можно передать в ведение комиссии в Могилёве. Решение Комитета было согласовано заранее, о чём говорит помета В.Ф. Адлерберга: «Уведомить, что можно предоставить суду тамошнему, ибо к делу, Комитету производимому, не причастен». 17 марта председатель Комитета Татищев адресовался Дибичу, сообщая, что Молчанов «по изысканию... к тайному обществу не причастен», поэтому его следует предать военному суду для расследования его причастности к мятежу Черниговского полка.

Несмотря на то, что расследование и в Петербурге, и в Могилёве не выявило достоверных данных об участии Молчанова в мятеже Черниговского полка, Молчанов был предан военному суду по делу восстания на юге. Во всеподданнейшем докладе от 10 июля 1826 г. по результатам следствия Молчанову отводился особый раздел. Показания Мозалевского о том, что он «видел... 17 егерского полка подпоручиков Вадковского и Молчанова, кои были у гауптвахты в Василькове», судебная комиссия признала недоказательными. Для их проверки были спрошены ещё в начале расследования Вадковский и Молчанов, которые отвергли это показание.

Молчанов «при всех убеждениях суда» не сознался в своей поездке в Васильков во время мятежа. Из этих показаний следовало, что в рождественские дни 1825 г. он жил уединённо в месте расположения роты, в которой служил, но несколько раз ходил на охоту, отлучаясь от места своего проживания; к Муравьёву-Апостолу не ездил и никаких связей с ним не имел, как и с Бестужевым-Рюминым.

Молчанов признал факт знакомства с письмом Муравьёва-Апостола к Вадковскому, но отрицал свою осведомлённость о политическом характере тайного общества, его цели и конкретных планах восстания; более того, как уверял Молчанов, до 30 декабря он не знал, что Вадковский и Муравьёв-Апостол принадлежали к тайному обществу.

На очной ставке с А.Е. Мозалевским Молчанов настаивал на том, что не приезжал в Васильков. Мозалевский же в целом подтвердил своё показание, заявив, что видел двух офицеров егерского полка в Василькове, «с коими Муравьёв, разговаривая, называя Вадковским и Молчановым, но сам он, Мозалевский, в лицо их тогда не заметил; почему и не признаёт Молчанова за одного из тех бывших в Василькове офицеров».

Опрос слуг Молчанова и хозяина дома, в котором он жил в декабре 1825 г., а также нижних чинов и офицеров 17-го егерского и Черниговского полков дал следующие результаты. Хозяин дома в селении Трушки, где жил Молчанов, показал, что последний по возвращении из Белой Церкви «...опять куда-то ездил и возвратился на ночь с борзою своею собакою и в третий раз ездил на охоту». Также стало известно, что Молчанов «неизвестно куда» ездил 28 декабря, для чего взял сани и своего слугу, но в тот же день возвратился. Один из нижних чинов подтвердил, что Вадковский ездил 30 декабря один, без Молчанова, то же показал унтер-офицер Черниговского полка.

Поскольку петербургский Комитет признал привлечение Молчанова к ответственности по проводимому им расследованию излишним, главнокомандующий 1-й армией Остен-Сакен предал Молчанова военному суду по делу мятежа Черниговского полка «за обнаруженное преступление». Он подозревался в соучастии в мятеже. Над Молчановым нависла угроза обвинения в том, что он не донёс о ставшей ему известной тайне существования заговора с антиправительственной целью.

В суде Молчанов вновь подтвердил, что он в тайном обществе не состоял, но знал о его существовании и в мятеже не участвовал. Свои отношения с Вадковским он объяснил родственной связью. Она же, по его уверению, способствовала тому, что Вадковский не говорил ему ничего о тайном обществе, и только 30 декабря сообщил о записке Муравьёва-Апостола.

Зная о подписке, отобранной правительством в 1822 г., Молчанов счёл тайное общество противозаконным, но не донёс. В связи с тем, что он узнал о цели тайного общества, Молчанов вынужден был пояснить, что «хотя и находил её противозаконной, но по убеждению Вадковского, чтобы сие держать в секрете, и по близкому с ним родству, решился о том молчать». Кроме того, он узнал о тайном обществе тогда, когда оно уже было открыто правительством, как следовало из зачитанной ему записки.

По рассмотрении обстоятельств судная комиссия признала обвиняющие Молчанова показания недостоверными. Доказанным считалось только то, что Молчанов не был в Василькове и не участвовал в планах заговорщиков. Хотя следствие выявило тот факт, что он знал о тайном обществе, судом было принято во внимание, что он получил сведения о нём уже после открытия общества и счёл его противозаконным. Следствие не выявило доказательств его участия в мятеже. Поэтому было предложено освободить его как невинного из-под ареста.

Признавалось, что за недонесение начальству о записке С. Муравьёва-Апостола Молчанову следовало назначить наказание, но судная комиссия сочла возможным вменить в качестве последнего «долговременный арест», под которым Молчанов находился с начала следствия. Окончательно решение о Молчанове передавалось на усмотрение императора.

По мнению Остен-Сакена, Молчанов, подозревавшийся в «соучастии», оказался неприкосновенным к мятежу и заговору. За недонесение о записке главнокомандующий счёл необходимым назначить Молчанову наказание: «сверх нынешнего содержания под арестом выдержать ещё в Бобруйской крепости два месяца на гауптвахте».

В итоге суд счёл, что по его делу нет никаких доказательств виновности в знании о тайном обществе и участии в мятеже. Поэтому в результате конфирмации военного суда по делу восстания Черниговского полка он был оправдан и освобождён (12 июля 1826 г.).

В справке о Молчанове в «Алфавите» Боровкова зафиксирована только информация о знании им факта поездки А. Вадковского, а также о его желании покуситься на жизнь Рота. Помимо этого, в распоряжении следствия имелись и другие уличающие Молчанова показания.

Так, Вадковский настаивал на том, что перед своим отъездом в Васильков утром 30 декабря он сообщил Молчанову о записке Муравьёва-Апостола, познакомил с содержанием этой записки («их тайное общество открыто»), объявил ему о своём намерении ехать в Васильков. Тем самым Вадковский фактически признавал осведомлённость Молчанова о существовании тайного общества - именно этим он объяснил своё намерение ознакомить Молчанова с запиской Муравьёва-Апостола, а также отсутствие пояснений по содержанию этой записки.

Тот факт, что Молчанов знал о заговоре, Вадковский основывал на своём разговоре с Муравьёвым-Апостолом. В ходе этого разговора Муравьёв-Апостол, получивший сведения о том, что Молчанов узнал о тайном обществе, спрашивал Вадковского, не он ли принял Молчанова, и просил быть осторожнее. Вадковский утверждал, что сам он якобы никогда с Молчановым о тайном обществе не говорил.

Таким образом, петербургское следствие не обратило внимания не только на показание М. Муравьёва-Апостола о принадлежности Молчанова к Южному обществу, но и на свидетельство Вадковского о словах С. Муравьёва-Апостола, из которых следовало, что Молчанову стало известно о существовании тайного общества задолго до конца 1825 г.

Следствие в Белой Церкви также располагало показаниями о членстве Молчанова в тайном обществе, сделанными разжалованными из офицеров рядовыми Черниговского полка Д. Грохольским - человеком, близким к С. Муравьёву-Апостолу и введённым в курс дел заговора офицерами Черниговского полка.

8 апреля Грохольский показал, что среди известных ему участников тайного общества находились офицеры 17-го егерского полка Вадковский и Молчанов (остальные названные им члены тайных обществ в своём большинстве были признаны на следствии участниками декабристской конспирации). Показания Грохольского не были учтены в ходе расследования при штабе 1-й армии.

К этому следует прибавить другие немаловажные обстоятельства. Вадковский и Молчанов (так же как Бестужев-Рюмин и С. Муравьёв-Апостол) являлись бывшими офицерами Семёновского полка, раскассированными после известного «возмущения» по полкам 1-й армии; первоначально они служили в одном полку - Кременчугском пехотном; в том же полку ротным командиром в это время был И.П. Жуков, который вскоре вступил в Южное общество. Наконец, Молчанов был родственником членов тайного общества братьев Вадковских. Васильковская управа в процессе расширения своих рядов в значительной степени опиралась на бывших офицеров Семёновского полка, в среде которых явным образом зрело недовольство.

Итак, на следствии в Петербурге и Могилёве прозвучали показания о принадлежности Молчанова к тайному обществу, не ставшие предметом расследования. Откровенное обсуждение содержания записки С. Муравьёва-Апостола, адресованной Вадковскому, в полной мере демонстрирует факт осведомлённости Молчанова о существовании тайного общества ещё до начала восстания черниговцев.

Взятые в своей совокупности, показания авторитетных свидетелей заставляют усомниться в правдивости полного отрицания участия в декабристском обществе Молчанова со стороны бывших его товарищей по Семёновскому полку С. Муравьёва-Апостола, Бестужева-Рюмина и его родственника Вадковского.

Кроме того, не могут быть сброшены со счетов настойчивые утверждения очевидца событий Мозалевского о прибытии в Васильков двух офицеров 17-го егерского полка, хотя они и были сочтены недоказанными.

В любом случае, Молчанов, несомненно, пользовался особой доверенностью участников тайного общества и, по всему вероятию, входил в разряд «полупринятых» членов.

П. Ильин